Тьма на кончиках пальцев

Глава 1

Истошный, полный раздражения и злости, девичий крик разорвал тишину и скуку тихого домашнего вечера. Я вздрогнул. От неожиданности взмахнул руками и выронил газету. Та зашелестела, расправилась, обдав ароматом типографской краски, и свернулась у ног.

Я заскрипел зубами. Я мог делать с газетой всё что угодно. Мог спать с ней в руках, мог катать из неё шарики или складывать лебедей. Я мог порвать газету на мелкие клочки и сжечь прямо тут, на столе. Мог читать её вслух, обсуждая или осуждая очередные царские указы. Я мог сотворить с газетой всё, что только взбредёт в голову. Но уронить её означало привлечь к себе ненужное внимание Анастасии Павловны.

И чего мне, спрашивается, в комнате не сиделось. Чего там-то не спалось? Три месяца не видел никого из родных и слуг, мог бы потерпеть до вечера. А там уже, когда в гостиной накроют стол, и вся семья рассядется за ним, поедая исходящие паром овощи, вгрызаясь зубами в тушёные рёбрышки, запивая шикарным, свежезаваренным чаем с ягодками клюквы. Вот там и насмотрелся бы на всех.

Я покосился на гувернантку. Анастасия Павловна оторвалась от книги, но убирать не спешила, проложив страницу пальцем и держа открытой. Взгляд женщины, поверх очков направлен в прихожую. По мне он лишь скользнул, мимолётом стегнув осуждающей плёткой.

Хотелось сгореть, провалиться сквозь землю, исчезнуть. Крикнуть Ильяса, приказать заложить бричку и укатить назад, в гимназию. Там гувернантка меня не найдёт. Но ни того ни другого сделать я не мог. Провалиться сквозь землю не может никто, а вернуться в гимназию не дают каникулы. Там, кроме старого, седого, подслеповатого солдата, и его тысячи историй больше нет никого. А нам, гимназистам, строго запрещено заходить на кухню. Под страхом смерти. Две недели на сухарях, я не протяну.

Вновь заскрипели мои зубы, на этот раз сдерживая рвущиеся изо рта ругательства. Да, в гимназиях учат не только наукам, но и знаниям реально полезным, но Анастасии Павловне знать об этом совсем необязательно. Как и моим родителям. Но родители, что? Родители стерпят и смирятся. Пожурят немного, слово возьмут, что я ни в их присутствии, ни в присутствии сестёр или гостей, такие слова говорить вслух не стану, и на этом всё закончится. С родителями. Но вечно осуждающий взгляд Анастасии Павловны может отравить жизнь кому угодно.

Я травить свою жизнь не хотел. Лишь вчера вернулся в отчий дом, проведя три месяца в гимназии, на полностью оплачиваемом моим отцом пансионе. И вернулся лишь на рождественские каникулы. И провести шестнадцать дней под тяжёлым взглядом и аккомпанементом из ещё более тяжёлых вздохов гувернантки, совсем не хотелось.

Я поднял газету, копируя отца, с деланным равнодушием, встряхнул её, расправляя страницы, и сделал вид, что мне безумно интересна статья об убийстве какой-то знатной семьи, где-то на юге.

Полное злости и разочарования рычание, перешедшее в новый, яростный вопль заставили меня отложить газету и взглянуть на гувернантку. Интересно, она собирается проверять, что заставляет её подопечную так вопить? Так ведь и до перевоплощения недалеко. Представляю, каким Наташка станет оборотнем. Жуть!

Анастасия Павловна, поправила очки, вернув их с кончика носа на глаза, прикрыла книгу, подалась вперёд. Взгляд её напряжён и заинтересован. Она ждёт. Она могла бы пойти сама и посмотреть, чего так голосит воспитанница, но не в правилах старой гувернантки проявлять слишком большой интерес.

— Юная леди, должна быть холодна и ничем и никогда не показывать своего излишнего интереса. Только лёгкую заинтересованность, — любила она поучать Наташку.

И обо мне тоже не забывала:

— Хозяин дома должен проявлять больше заботы о домочадцах, интересоваться ими, и быть в курсе всех их дел, но всегда, при любых обстоятельствах, сохранять максимальное спокойствие. Особенно в присутствии тех, за кого вы несёте ответственность, молодой человек. Если что-то произошло, не сто́ит нестись сломя голову, тем самым показывая свой излишнюю обеспокоенность или же тревогу. Это может пагубно повлиять на настроение вашего окружения. Ваша неуместная паника может передаться и им.

Тревоги я не испытывал, особой обеспокоенности тоже. Я знал, почему так голосит Наташка, а потому даже головы не повернул. Наташка моя сестра, младшая сестра, и я, как брат, обязательно помогу ей, когда опасность будет реальной. Сейчас же она может на ярость хоть вся изойти, я не пошевелюсь. Но то я, в мои прямые обязанности не входит денная и ночная забота о жизни и здоровье Натальи Сергеевны.

Крик из прихожей раздался в третий раз, и на сейчас злобы было в нём столько, что она ощущалась физически, пройдя волной по комнате, и отразилась от стены и пошла обратно. Оба раза вызвав неприятное покалывание на спине. Волосы, что ли, дыбом встали? Пренеприятное чувство.

Анастасия Павловна раскрыла книгу, проложила страницы закладкой, закрыла книгу, отодвинула томик вглубь стола, готовая вскочить, пересела на самый край кресла. В позе напряжённость, в глазах страх и непонимание. Нет, не страх. Раздражение. Она почти в бешенстве, она готова сорваться, и я прекрасная для этого мишень. И пытаться скрыться поздно.

Она моргает, раздражение исчезает, сменяется интересом. И это уже не просто интерес, это беспокойство. Она практически готова нарушить собственное правило, встать и лично отправиться смотреть, что происходит с её воспитанницей.

Я тоже проявил заинтересованность. Я повернул голову к прихожей. Хотя мне было не слишком любопытно, я и так знал, что виновник ярости сестры сейчас лежит на полу под открытой форточкой и моет языком передние лапы.

Никто не знает почему, но здоровенный серый котяра, едва появившись в доме, с первого дня невзлюбил Наташку. Точнее, очень полюбил её обувь, используя её в качестве лотка, с такой завидной регулярностью, что обувщики на Соломенной улице мозоли натёрли, отмывая Наташкины туфельки.

— Ты! — злобный, пышущий жаром и праведным гневом ураган в тёмном синем платье ворвался в гостиную, замер на пороге.

— Ты! — руки её опущены и трясутся, ладони сжаты в плотные кулаки, такие, что костяшки пальцев готовы прорвать кожу. Волосы её растрепались, выбились из заколок и теперь торчат в разные стороны. Брови бешено танцуют, то забираясь на самый верх лба, то падая едва не к подбородку. Лицо её красно, словно у варёного рака, ноздри раздуты, как у раздражённого быка. Синие глаза её полны слез, и одна из них течёт вдоль носа, а по виску стекает крупная капля пота.

Наташка в бешенстве, как она есть. Я не слишком люблю свою младшую сестру. Именно эту, именно Наталью. С Оленькой, что мирно спит сейчас наверху у меня прекрасные отношения. Она милейшее на земле создание. Но Наташка...

Не знаю, возможно потому, что между нами всего два года и я никак не могу забыть, что мама была занята ей, а нужна была мне. А может, потому, что мне всё детство приходилось её опекать. Или потому что она маленький, но очень сильный ураган, способный разрушить всё вокруг и так и не получить того, что хотела изначально. Попросту забыв об этом в процессе и увлёкшись другим. Я не люблю Наташку, но она моя сестра, и я убью за неё.

Например, вот это наглое серое существо, что чувствует себя в полной безопасности, морозя один бок под форточкой и грея второй у батареи.

— Ты! — Наташка метнула в меня такой взгляд, что зашевелились волосы на спине и вспотели ладони. Я-то что сделал? Я лишь вчера вечером домой приехал, и пока ещё я гость в собственном доме.

Но увидев меня, сестрёнка немного успокоилась, кулаки её слегка разжались, брови перестали танцевать. В глазах не стало меньше ни злобы, ни ярости, но мелькнуло ещё и смущение. И, пока оно не захватило её целиком, Наташка решила действовать.

— Ты! — она рванула прямиком к коту, начисто проигнорировав его хозяйку. — Я говорила, что выброшу тебя на мороз, если ты...

Что сотворил кот, я так и не узнал. Хозяйке кота, Анастасии Павловне было глубоко плевать, что испортил её любимый котик, портить его бархатную, покрытую жирком шкурку, она не позволит никому.

— Наталья Сергеевна! — Анастасия Павловна поднялась, но из-за стола не вышла. — Наталья Сергеевна, извольте объясниться, чем вам на сей раз не угодил Вольдемар.

— Он, — зло развернувшись к гувернантке, начала Наташка, но слова застряли у неё на языке. Лицо пошло белыми пятнами, ладони беспомощно сжимались в кулаки. И разжимались снова, и снова сжимались. — Он вновь на..., — она замолчала, явно подбирая слова. Решившись, вскинула голову, кивком откинула волосы назад, и, задрав подбородок, глядя на Анастасию Павловну не как на учителя, а как на прислугу, произнесла: — ваш любимый котик, вновь использовал мои сапоги в качестве уборной.

— Вольдемар, — в голосе Анастасии Павловны не прозвучало ни единой осуждающей или возмущённой нотки. — Вольдемар, вам пора перестать использовать ботинки Натальи Сергеевны не по назначению, — услышав своё имя, серый кот приподнял голову, взглянул на хозяйку, но, поняв, что ничего вкусного ему сейчас получить не удастся, вновь улёгся. Сладко мяукнув, он перевернулся на спину и обвил хвостом батарею.

— И всё? — Наташка вновь закипела. — Это всё, как вы накажите своего кота? Анастасия Павловна, не хотите ли оплатить мне чистку сапог?

— Не хочу, Наталья Сергеевна. Не хочу, — гувернантка вернулась в кресло, взяла книгу, но пока не открыла, значит, разговор ещё не кончен. — Мы с вами не раз, и не два обсуждали поведение Вольдемара. Не могу сказать, что оно меня радует. Это не так. Меня, безусловно, огорчает, что он считает вашу, — последнее слово она особо выделила голосом, — обувь за уборную. Именно вашу, Наталья Сергеевна, и ничью больше. И мне, безусловно, жаль, что ваши визиты на Соломенную улицу стали настолько регулярными. Однако, Наталья Сергеевна, разве же мы с вами не договаривались о том, что обувь ваша должна быть всегда убрана. И убирать её должна не Алина, а вы. Разве же мы не говорили о том, что это будет вашим заданием? — Анастасия Павловна села глубже в кресло, придвинула книгу, показывая, что разговор почти закончен.

— Говорили, — зло буркнула Наташка. — Но я убирала её вчера!

— Тогда как Вольдемар смог до неё добраться? — книга придвинулась к самому краю стола, закладку сменил палец, гувернантка готовилась вернуться к чтению.

— Не знаю! — Наташка вспыхнула, и это не предвещало ничего хорошего. Для всех нас. — Это ваш кот! Ваш, Анастасия Павловна! И вы несёте ответственность за его действия. Вы пытаетесь воспитывать нас, но не можете воспитать своего кота?

— Наташа, — я вскочил, довольно грубо схватил сестру за плечи, развернул её к себе. Я лучше направлю её злость на себя, пока она не наговорила лишнего и окончательно всё не испортила.

Глаза сестры были полны злобы и отчаянья, но встретившись со моим взглядом, потеплели. Её напряжённые руки расслабились, она оплыла, словно свеча, и повиснув у меня на груди, заплакала.

— В чём дело, Глеб?

Голос мамы, строгий и вместе с тем мягкий, чарующий, приятный, волшебный, он подействовал на меня, словно бальзам, облив сердце сладким, как патока, чувством любви.

— Вольдемар опять испортил Наташкины туфли.

— Сапоги, — всхлипнув, поправила Наташка и глубже зарылась лицом в рубашку у меня на груди. — Любимые. Самые тёплые.

— Те, коричневые, с бляшкой? — мама подошла к нам, встала рядом, улыбаясь, посмотрела сперва на Наташку, потом на меня, кивнула мне, одобряя и обняла нас.

Господи, как же это приятно! Я три месяца не видел её, она три месяца не обнимала меня. Я потянулся к ней, стремясь забрать все её тепло, всю её ласку, но на руках моих висела младшая сестра, что прямо сейчас мешала мне насладиться обществом мамы. Снова она мне мешает.

Я вздохнул. Ни злобы, ни раздражения, я к Наташке не испытывал. В конце концов, она же не виновата, что родилась вообще, и что родилась девочкой тем более. И всё же провести время с мамой один на один мне бы хотелось.

— Что произошло, Анастасия Павловна? — не выпуская нас из объятий, спросила мама. Она со мной одного роста, но сейчас мне казалось, что она выше. Значительно выше, и нависает над нами с Наташкой, словно прочная и мощная скала.

— Елизавета Фёдоровна, Вольдемар вновь использовал сапоги Натальи Сергеевны как уборную.

— Понятно, — не выпуская нас, мама чуть отстранилась, провела рукой по голове Натальи, заставив её поднять взгляд. — Ты опять не убрала обувь, — мама вздохнула. — Наташа, у нас есть слуги, и мы можем поручить это им, но, если ты сама не будешь иметь представление о порядке, ты не сможешь объяснить слуге, как именно, и что именно стоит ему убирать. Вольдемар рано или поздно этому тебя научит. Жаль лишь, что образование твоё обходится нам слишком дорого. И это не то образование, что тебе нужно. Оно тебе пригодится, когда ты с подружками по комнате будешь жить в институте, но сейчас тебе бы лучше усвоить науку.

— А может, я не хочу в институт? — в глазах Наташки вспыхнула надежда.

— Ты можешь не хотеть, — мягко, но настойчиво мама убила эту надежду, — но сделаешь так, как скажет отец. Хочешь замуж? Можно устроить и это. Но будучи замужем, девушка должна быть образована. Иначе мужу её не о чём будет с ней говорить. Как дела в гимназии, Глеб?

— Замечательно, — я пожал плечами, невольно вытолкнув Наташку из маминых объятий.

— Расскажешь, когда мы вернёмся, — сказала мама и, как в детстве, погладила меня по голове. — Наталья, поехали, купим тебе новые сапоги. Но если ты снова их не уберёшь, и Вольдемар снова их испортит, ходить будешь босиком. Глеб, прошу тебя, не уходи, дождись нас. Мы скоро вернёмся, а с друзьями проказничать вы сможете и завтра.

Я улыбнулся и кивнул. Приятно выполнить просьбу мамы, тем более что всё равно никуда не собирался. Да и дело у меня появилось. Наташка, конечно, та ещё заноза, но оставить без внимания того, кто её обидел, я не могу. Всё же я её старший брат.

Глава 2

Крохотный, чёрный паучок по тонкой, почти невидимой паутине, спустился с гардины на открытую форточку. Яростно треплющий тюль ветер едва не сорвал кроху, но тонкие лапки вцепились в крашенное в белое дерево, удержали тело, выровняли, засеменили по неровной, чуть вздувшейся, но ещё блестящей краске, донеся паучка до самого края.

Паучок замер, разглядывая сидящую под окном женщину. Он смотрел вниз, не решаясь ни остаться на порывистом холодном ветру, ни спуститься, на собранные в тугой, высокий пучок, начавшие седеть волосы. Паучок боялся: слишком он маленький, слишком тонкие у него ножки, слишком хрупкое тело. И паутина хоть надёжна, но так тонка. И ветер так силён. Но паучку надо вниз. Надо! Как бы ни было ему страшно.

Словно почувствовав его взгляд, женщина оторвалась от книги, проложив страницы пальцем, закрыла её. Глубоко и печально вздохнула, немного сдвинулась назад. Ловко вытащила из-под кресла шаль, прищурилась, хитро-хитро, словно замышляла какую-то шалость. Набросила шаль на колени, села ещё глубже, поёрзала, устроилась, приняла удобную позу. Зачем-то провела рукой по обитой зелёным бархатом спинке кресла, по подлокотнику. На мгновение закрыла глаза, кивнула. Книга легла на колени, палец женщины скользнул по странице, осторожно зацепил край, перевернул. Она вздохнула и вновь погрузилась в чтение.

Теперь паучку не надо было спускаться на волосы, он мог опуститься ей на плечо и скрыться в чуть посеревших от времени, но целых и ухоженных кружевах её платья. Если бы она накинула шаль на плечи, он бы смог спуститься только ей на волосы. Слишком лохматая шаль, слишком маленькое у него тело, слишком тонкие ножки. Да, шаль ещё может доставить неприятности, но это позже, когда он доберётся до её ног, сейчас же главное — спуститься. И теперь, когда она пересела, он мог не бояться ни быть пойманным, ни даже замеченным, кружева спрячут его.

Паучок решился. Он прикрепил паутину, осторожно спустился по форточке. Прикрепил паутину, зацепив нить за обломившийся кусочек краски и наложив сверху несколько слоёв, создал надёжный, липкий кокон. Теперь нить не оборвётся. Паучок спустился, до края форточки, не обращая внимания на злобно воющий ветер, зацепился лапками, повис на двух, выбирая момент. И, словно прыгун в воду, оторвался от форточки.

Мгновение и он сел женщине на плечо, нырнул в кружева на плече, затерялся в платье. Ветер не успел. Он беспомощно хлестнул, сорвал с форточки паутину, бросил в тёмный угол и затих. Женщина поправила очки, подняла взгляд на горящую над головой керосиновую лампу, глубоко и печально вздохнула и перевернула ещё одну страницу.

Паучок скатился по рукаву вниз, добрался до манжеты, выбрался на её кружевной край, нырнул в складку, чтобы в следующий момент, домчаться до лежащей на коленях женщины книги и спрятаться под коркой.

Анастасия Павловна вновь тяжело вздохнула и взглянула на меня.

- Глеб Сергеевич, — в её голосе было столько печали, столько усталости и разочарования, что мне невольно стало стыдно за небольшие шалости с паучками. Но месть за сестру — это святое! И стоило подумать о мотивах, как стыд ушёл.

Паучок перебрался к краю книги, зацепился лапками за обложку, но вылезать не спешил. Он смотрел крохотными чёрными глазками на женщину и ждал.

- Да, Анастасия Павловна, — напустив в голос скучающей усталости, отозвался я, прекрасно понимая, о чём пойдёт разговор. – Вы что-то хотели? – Я свернул газету, положил её на стол, зевнул и повернулся гувернантке.

Старая ведьма всегда знала, когда я развлекаюсь с магией. Как и откуда, я не знал. За все десять лет службы у нас она ни разу не проявила дара. Хотя ванильные булочки, которые она изредка готовила, были такими вкусными, что можно было язык проглотить. Не иначе гувернантка колдовала в них что-то, или магический порошок подсыпала. Но на моей памяти она готовила их не больше пяти раз. И это за десять — то лет.

- Мне бы хотелось чем-нибудь порадовать вас, в честь вашего приезда.

Я округлил глаза, немного потерял контроль над паучком и тот, воспользовавшись случаем, попытался удрать. Я не позволил, вернул самообладание, взял паучка под лапки, проводил, заставил его вновь спрятаться под книгой. Ты мне ещё нужен, несчастный сгусток тьмы.

- Думаю, не приготовить ли мне ванильные булочки, что вы так любите, — голос Анастасии Павловны, странно мягок, я бы даже сказал нежен, тон заискивающий.

- Вы же терпеть не можете готовить, — она снова меня удивила, но уже не настолько сильно, и паучок хоть и дёрнулся, но больше потому, что так надо, чем в надежде убежать. И я его, конечно, не выпустил.

Да даже если бы и выпустил, это было бы не страшно, поймал бы снова. Мелочи. Анастасия же Павловна, гувернантка моих сестёр, незамужняя женщина лет пятидесяти, без таланта к магии, но с талантом к воспитанию детей, и самым разным наукам от языков до химии, пугала меня по-настоящему.

Обычно злобная, но не злая, она была поборником традиций и хранителем моральных ценностей. Она обожала правила и всё, что с ними связано. Любое нарушение каралось наказанием. В моём случае в том числе, и физическим. Это девочек наказывать нельзя, разве что по ладошкам прутиком. Мне же, как мужчине, досталась дублёная кожа на заду, меня наказывать можно. Чем Анастасия Павловна и пользовалась, с радостью карая меня розгами, даже за малюсенькие провинности. Про большие я и вспоминать не хочу.

И отец мой знал об этом. Все мои попытки пожаловаться натыкались на жёсткий взгляд его и молчаливое поощрение экзекуций. Впрочем, не совсем молчаливое, он всегда внимательно выслушивал меня, но наказание отменял редко, всегда объясняя мне, почему. Да и смысла отменять уже полученное не было. Вот если бы можно было сказать, что наказание не справедливо и рубцы на коже тут же затянутся, а боль и обида уйдут.

Не могу сказать, что гувернантка не наказывала и моих сестёр. Наказывала. Ещё как! Доставалось даже четырёхлетней Оленьке. И на вопросы мои, что мог сотворить милейший ребёнок, Анастасия Павловна неизменно отвечала.

- Дети графа Сонина рано или поздно выйдут в общество. Рано или поздно они начнут самостоятельную жизнь. Невозможно подготовить ко всему в этой жизни, но я постараюсь. Я сделаю всё для того, чтобы вы трое как можно меньше страдали от ваших самостоятельных решений. Особенно ты, Глеб.

На вопрос же об Оленьке она не отвечала, даже на прямой, хотя и не наказывала за него. Что уже неплохо. Не отвечала она и почему особенно мне. Чем это я из детей графа Сергея Сонина выделяюсь? Впрочем, у неё ко мне особая любовь, видимо, потому, что я мужчина и старший из детей. Гувернантка, хотя формально я и не был её воспитанником, пользовалась любой возможностью поучить меня жизни.

- Я, — Анастасия Павловна прикрыла книгу. – Я, Глеб Сергеевич, много чего не люблю.

Она, чуть прищурившись, смотрела на меня поверх очков и, казалось, чего-то ждала. Я улыбнулся ей и кивнул, мол, понимаю, я тоже.

Говоря по чести, нет, не понимаю. Проще перечислить, что Анастасия Павловна любит. Но для этого хватит и пальцев одной руки. Ещё останутся.

- Но несмотря на то что не люблю, вынуждена это делать. А то, что мне нравится делать, то, что доставляет мне удовольствие и радость, вынуждена откладывать, делать редко, или же вообще не делать. Даже если очень хочется. Есть вещи, которые мне очень нравятся, но они либо не очень законны, либо сильно осуждаются обществом. И я, как воспитатель ваших сестёр, попросту не могу себе этого позволить. Это будет ударом не только по моей репутации, но и по репутации вашей семьи. И если моя репутация не имеет в моём возрасте большого значения, то рушить жизнь семьи Сониных я не имею права. Вы мне очень все дороги. Я прожила с вами десять лет, и мне бы не хотелось, чтобы из-за одного моего увлечения страдали многие.

Она замолчала, давая мне осмыслить сказанное. Я осмыслил. Только не понял, о чём она. Что значит не очень законно? Чем эта чопорная, холодная, злая, равнодушная женщина может увлекаться? Чем таким незаконным или осуждаемым?

Подменили её, не иначе! Когда такое было, чтобы от её «Глеб Сергеевич» меня не бросало в дрожь, и спина не покрывалась холодным потом? Да никогда! Когда к имени моему Анастасия Павловна добавляла ещё и отчество, становилось понятно, что лучше бежать из дома. И подальше. На полюс. Говорят, юнгой на корабль в пятнадцать уже можно поступить. Можно и без документов.

Но сегодня в обращение Анастасии Павловны не было никакой угрозы. Напротив, оно было миролюбивым, и, я бы сказал, ласковым. Ох, чувствую, выпустит ещё гувернантка дракона.

И всё же чем таким она увлекается, что это может пагубно сказаться на отношении в обществе даже к нам. Я встретился с гувернанткой взглядом и тяжело сглотнул. Очки её сползли на кончик носа, глаза прищурены, смотрят на меня с каким-то странным интересом, губы непривычно улыбаются и не той сухой, скупой, почти незаметной улыбкой, что иногда проступала на них. Тут улыбка другая, открытая, незнакомая, а слегка закушенный правый уголок нижней губы делал её… привлекательной?

Я сглотнул, начав подозревать, что именно может бросить тень на честь нашей семьи.

- Я говорю об игре в карты. На деньги. Понимаете, меня, Глеб Сергеевич? Я люблю карты, люблю ставки и до моего переезда сюда, в этот город, я играла. И я играла не ради выигрыша, я играла ради ощущения, ради азарта. Ради чувства, триумфа от победы или паники скорого поражения, от которого захватывает дух. Не скажу, что это совсем незаконно, но игорные дома посещают в основном мужчины. Да, женщинам это не возбраняется, но обществом осуждается. Ставки же, скажем, на бои, даже на бокс, они незаконны. Да, меня бы не посадили в тюрьму, но работы бы я лишилась, а вашему батюшке пришлось бы держать ответ, как он допустил к детям такую, как я. Это могло бы вызвать сомнения в его профессионализме, отвернуть от него даже лучших и преданных друзей. В конце концов, его могли просто начать считать глупцом. Человеком, которого легко можно обвести вокруг пальца. А с таким отношением, от подчинённых и начальства новых назначений ему не видать. Поэтому, перебравшись сюда и устроившись к вам на работу, я больше ни разу не играла. Даже в дурака.

Я кивнул. О да, теперь я прекрасно её понимал. Она ничего не сказала прямо, завуалировала, спрятала, но я всё понял. Она говорит о моём паучке, что спрятался в складках её платья, под её книгой, рядом с её пальцем. И она о нём знает. Откуда? Увидеть она его не могла, я был очень осторожен. Почувствовала? Да ну что вы, если бы она такое могла, то давно уже служила бы на государевой службе. Так откуда? Я внимательно следил, чтобы лапки его не касались её кожи.

- Я просила, — продолжала гувернантка. – Я много раз просила вас не делать этого. И я думала, что вы, как умный молодой человек, перестали это делать. И вот я снова вынуждена просить вас, не делать таких вещей.

- Не делать чего? – я решил разыгрывать удивление, хотя и прекрасно понимал, что она меня поймала, загнала в угол. И ни выкрутиться, ни сбежать не выйдет.

- Не играть с тёмными стихиями, — она подалась вперёд, очки её сползли на самый кончик носа, взгляд стал колючим. – Подобное поведение неизменно приводит к катастрофе. Вы слышите, Глеб? — ого! «Сергеевич» пропал. Плохо моё дело. - К катастрофе! Наши с вами предки заигрывали со стихиями. Особенно с тёмными. И к чему это привело? К катастрофе. Как я и сказала.

- Так я и не...

Она с силой захлопнула книгу. Крохотный чёрный паучок, только что забравшийся на разворот, был безжалостно раздавлен тяжёлыми страницами. Уши уловили его тонкий предсмертный писк. В воздух поднялось почти прозрачное серое облачко. Мой собранный из тьмы паучок погиб, оставив после себя видимый всеми след. Но переживать я не буду. Однако и отпираться дальше бесполезно.

- Вольдемар сам напросился, — криво усмехнулся я. – Не сто́ит обижать мою сестру.

- Согласна с вами, — очередной раз удивив меня сегодня, кивнула Анастасия Павловна. – И в той части, что Вольдемар сам виноват, — здоровенный серый кот поднял круглую голову, осуждающе взглянул на только что сдавшую его хозяйку, и мяукнув, перевернулся на спину, поставив холодному ветру белый пушистый живот. – И особенно в той части, где вы защищаете свою сестру. Неужто гимназия вас изменила? Раньше меж вами с Натальей Сергеевной не было особой любви.

- А с чего вы взяли, что сейчас есть? Наташка по-прежнему такая же заноза в одном, всём известном, месте.

Анастасия Павловна широко улыбнулась, покачала головой. Я прикрыл глаза. Да, за время моего отсутствия кое-что в наших отношениях изменилось. Не припомню, чтобы мы вот так хоть раз в жизни обнимались. Только когда мама или отец нас прижимали к себе. Как мама сегодня. Но Наташка-то обняла меня раньше.

- Однако, — тем временем продолжала Анастасия Павловна, — ни ваша любовь к сестре, ни ваше умение, ни то, что вы наследник этого дома, а значит, будущий его хозяин, не даёт вам права, рисковать. Заметьте, всеми нами. Вы же прекрасно знаете, что власти не любят тех, кто заигрывает с тьмой.

- Я не… — начал было я громко и осёкся, понизив голос до шёпота. – Я не заигрываю, эти паучки, это всё, что я умею. Я пробовал, но ничего больше не смог. Да и меня тестировали в гимназии. Нет во мне тёмного огня. Ни грамма тёмной стихии не нашли. Как эти-то получаются, ума не приложу. Просто получаются и все.

- Хорошо, если так, — кивнула она, тоже наклонившись и понизив голос. – И всё же я за вас боюсь. Вы молоды, и значит, не слишком осмотрительны. Вы можете показать это ни тем людям, или попасться забавляясь. Хотя в вашем возрасте наиболее вероятно попасть на глаза охранке, пытаясь покорить девушку. У меня к вам предложение, Глеб.

Я заинтересованно подался вперёд, слегка потерял контроль и… серый, толстый котяра, отчаянно мяукая, не взобрался, он взлетел по шторе. Вцепившись когтями в гардину, он пищал и всё время смотрел вниз. А за ним медленно поднимался паук. Чёрный, лохматый, страшный, ненамного больше погибшего в книжке. Однако Вольдемара не волновал размер паука, его волновало то, что от паука исходило. Собранный мною из чистейшей тёмной стихии, паук источал ужас. Люди не могли почувствовать его, слишком уж мал был паук, но животным его вполне достаточно.

Вот и Вольдемар, вцепившись в гардину всеми четырьмя лапами, выгнув спину, подняв дыбом шерсть, с паникой в глазах, смотрел, как к нему медленно поднимается страшный, размером булавочную головку паук. Большего размера я сделать и не мог. Не удержал бы двоих, будь они чуть больше. Но и этого хватило.

- Браво, Глеб, — Анастасия Павловна пару раз хлопнула в ладоши. – Браво! Вы провели меня. Я думала тот, которого я раздавила ваш единственный, а вы можете уже двоих призвать.

- Я их и контролировать могу. Полностью.

- Боюсь, вы ошибаетесь. Никто не может контролировать Тьму. И игры с ней опасны. Глеб, вы наказали Вольдемара, я думаю, он всё понял, позвольте ему спуститься. Развейте ваше создание. И выслушайте моё предложение.

- Оно всё ещё в силе? – я утратил концентрацию, и паук резво рванул к коту. Вольдемар жалобно замяукал, шерсть его улеглась, он вжался в гардину, бросил на меня полный отчаянья взгляд. Я был готов поклясться, что он приготовился к смерти.

Я не люблю этого кота, но и смерти ему не желаю. Где там паук? Я накинул сеть и ничего, паук словно проскочил через невидимые путы. Он бежал вверх по шторе, семеня лапками, и становился больше с каждым шагом. Тело его менялось, лапки утолщались, на суставах появились наросты, на кончиках лап шипы. Тело удлинилось, вытянулось, обзавелось вторым брюшком наподобие осиного.

Я видел, как паук поглощал тьму. Он тянул её из пыльных углов, из открытой форточки, вытягивал из-за штор. И она вливалась в него, делая его всё сильнее, всё страшнее.

Наконец, мне удалось его поймать. Он жалобно завыл, впитанная им тьма рассы́палась и растворилась в воздухе. И паука я жалеть не стал, отправил следом за стихией.

Только повернувшись к Анастасии Павловне, только взглянув в её глаза, я понял, как мне самому было страшно. Я почувствовал, как бешено колотится сердце, как прилипла рубашка к вспотевшей спине. Я не мог объяснить и сам себе, что произошло. Как так случилось, что паук не просто вырвался у меня, а стал обретать силу? Почему он стал впитывать энергию в себя. Я ведь отпускал их и раньше. Я наблюдал, как они забавно бегают по стенам, как тычутся в преграды. Я даже драться их между собой заставлял. И никогда прежде такого не происходило.

- Ваши пауки — полезное умение, — кивнула Анастасия Павловна. – Особенно когда вы встретите в тёмном лесу рысь, но не думаю, что оно будет очень полезно в городе. Вам удалось напугать Вольдемара,

Она не заметила, что мы были на ноготь от катастрофы. Насколько была бы она масштабной, я не знаю, но вырвавшийся, начавший набирать силу сгусток тёмной энергии, мог натворить дел. Не самых приятных дел. Меня вновь бросило в пот.

- Вы что-то хотели предложить, — пересохшим от пережитых эмоций горлом, спросил я. – Мне интересно.

Глава 3

— Карты, — произнесла Анастасия Павловна, откладывая книгу в сторону. — Я говорю о картах, — она подалась вперёд, шаль соскользнула с её колен, упала на пол, но обычно фанатичная по отношению к порядку гувернантка не обратила на неё внимания. — Я могу и хочу научить вас карточным играм.

— Я умею, — поморщился я. Ожидания чего-то грандиозного рухнули, не оставив после себя даже пыли.

Я был не против научиться играм, это открывало определённые перспективы и в гимназии, и дома. А затем и по службе. Карты могли открыть двери, могли принести богатство и уважение. Могли помочь с полезными знакомствами. Но в целом я был разочарован.

К тому же слухов о том, что кто-то выиграл за карточным столом миллионы, я не слышал. Новости же, что тут и там проигрывали не только деньги и имения, но и собственные жизни были регулярно. Даже в газетах про особо выдающихся печатали. Вот в этой, например. Я нашёл очерк, раскрыл нужную страницу и, пробежав статью глазами, положил газету на стол и развернул её к Анастасии Павловне.

Сам же задумался. Это странно. В самом деле, странно. В статейке красочно описывалось, как поручик какого-то там лейб-гвардии полка, Сизов, проиграл в карточном доме месячное жалование. Захотел отыграться, но не смог, проиграл полугодовое. На этом не остановился и проиграл годовое. После пошли скаковая лошадь, борзые, драгоценности недавно покинувшей этот мир матери, коллекция оружия отца. Как итог, поручик Сизов проиграл всё. Всё до копейки, включая родовое имение и городскую квартиру.

Оставшись же, в прямом смысле слова без штанов, он вернулся домой, естественно, напился, пристрелил лошадь, поджог псарню. Из благородных побуждений, чтобы сестра его не жила в нищете и не опустилась до панели, застрелил и её. После чего пустил себе пулю в лоб.

И таких историй огромное количество. Каждую пятницу кто-то стреляется или прыгает из окна из-за карточных долгов. Но вот что странно: Если бы поручик Сизов, напротив, выиграл бы миллионы, где была бы статья об этом? Почему нет тех, кто выиграл. Почему мы знаем только неудачников. Притом в основном мёртвых неудачников.

— Что вас волнует? — Анастасия Павловна отложила газету. — Глеб Сергеевич, это все слабые люди. Да, есть, всегда были и всегда будут люди, что не могут остановиться, даже тогда, когда все знаки показывают, что остановиться надо. Даже тогда, когда ангел-хранитель кричит им в ухо. Успокойтесь, Глеб Сергеевич, вы не из их числа. Вы куда более сдержанный и более думающий молодой человек. Вам не грозит проиграть всё и убить свою сестру. Вы остановитесь. Вы почувствуете, когда стоит это сделать. И это работает не только в картах. Это пригодится вам и в жизни. Но придёт понимание, как это работает только через карты. Я научу вас. Научу всему, чему успею, за ваши каникулы.

— А взамен?

Она вздохнула, посмотрела на меня, подалась вперёд, не замечая, что рука её мнёт газету.

— Взамен? — переспросила Анастасия Павловна. — Взамен вы прекратите обращаться к тёмной стихии без особой необходимости.

— А разве месть за сестру не особая необходимость.

— Вольдемар лишь справил нужду в сапожки Натальи. Я признаю, что он был не прав и, что вся ответственность на мне, ведь это мой кот. Но он лишь кот и привлекать внимание к себе из-за глупого желания наказать неразумное, живущее инстинктами и странными привычками, животное, несколько неправильно. Комитет бдит.

— То есть вы научите меня играть в карты, научите блефовать, научите сдерживаться и чувствовать, когда стоит остановиться, а я обещаю вам не использовать тёмные стихии? — я прикинул варианты, что же по всему выходил не самый плохой расклад. О, я уже и карточными терминами сыплю. Я отказываюсь от того, что и так мне никакой особой радости не даёт. И отказываюсь только дома, ни одна гувернантка не сможет узнать, что я делаю в гимназии.

— Без особой необходимости, — произнесла Анастасия Павловна и разрушила мои хрустальные замки. Я-то уже представлял, как обыгрываю друзей и одноклассников.

— Вы, Глеб, не будете пользоваться тёмными стихиями и без особой необходимости. Это моё первое условие, примите его, и я буду вас учить.

— А второе? — подобного я не ожидал. Какие ещё условия? — И давайте сразу, третье есть?

— Нет, их только два.

— А узнать, прежде чем я дам ответ, что это за условие, можно?

— Конечно, — Анастасия Павловна улыбнулась. — Постарайтесь, чтобы о нашей учёбе не узнали ваши родители. Особенно ваш отец.

— Отец не должен узнать, что? — громыхнул от камина голос отца.

Спина моя моментально покрылась потом. Отец в гневе был страшён. Не в смысле непривлекателен, здесь другое. Каждое слово его падало камнем, придавливая грудь, сжимая сердце, говорил он в такие минуты мало, словно боялся раздавить собеседника. В такие минуты от отца исходила такая мощь, такая сила, что подламывались ноги.

Я поднял на него глаза, встретился взглядом. Несколько секунд он, нахмурившись, смотрел на меня, затем вздохнул и сдержанно улыбнулся.

— Так, о чём я не должен узнать? Анастасия Павловна, Глеб, решайте, кто из вас проболтается.

— Мы готовим вам сюрприз на Рождество. Я только что рассказала о нём Глебу. Согласитесь, Сергей Сергеевич, вы не должны знать о сюрпризе на Рождество.

— Сюрприз на Рождество, — глухим эхом повторил отец. — Хорошо. Глеб, я от тебя такого не ожидал. Я привык к женским секретам, постоянным шептанием по углам, бесконечным тайнам. И я совсем не ожидал, что, не успев переступить порог дома, ты окажешься, втянут во всё это.

Отец широко улыбнулся, погрозил мне пальцем. Но тут же посерьёзнел и погрустнел.

— Глеб, нам надо поговорить. Сейчас.

Он развернулся и направился к себе в кабинет. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Отец пропустил меня в кабинет, сказал, чтобы я его ждал и ушёл. Я остался. Один в кабинете отца. Мне пятнадцать, и я никогда не был в кабинете отца один. Я медленно пошёл по кругу, разглядывая диковинные вещи, прикасаясь к ним, пока мой взгляд упал на двенадцать скоморохов, расположившихся на полке над креслом отца.

Я знал, что прикасаться к ним нельзя, но рассмотреть их я могу. Я обошёл стол, приблизился к ним, протянул руку и задел спинку кресла. Больше я о скоморохах не думал. Все мои мысли заняло кресло. Его кожа так приятно шуршит под пальцами, его подлокотники так заманчиво блестят, а исходящий от него запах замши и деревянного лака одурманивает, чарует. Я медленно опустился в кресло. Что это за ощущения! Просто фантастика. Я понимаю, почему отец проводит здесь почти всё время, что он дома. Нам достаётся лишь краткий ужин, да пара слов после ужина. Но теперь я хотя бы знаю, почему он здесь.

Дверь распахнулась, вошёл отец, бросил на меня убийственно злой взгляд, тяжело вздохнул, поморщился. Он прошёл к крохотному столику в углу, поставил на него какую-то посудину с высокими краями, разжёг в ней огонь, потушил, бросил щепотку чего-то дымного и поманил меня пальцем.

— Ты злишься, что я сел в твоё кресло? — спросил я, присаживаясь за столик в низкое и не столь удобное кресло.

— Мне это неприятно, — не стал скрывать отец. — Но лишь потому, что никто и никогда не сидел в нём кроме меня. Даже твоя мама, — он улыбнулся. — Злюсь ли я, что ты сел? Нет. Не злюсь! Когда-нибудь это действительно произойдёт и ты, именно ты, Глеб, станешь во главе нашей семьи. Именно ты займёшь это кресло и, как знать, может, именно ты, приведёшь наш род к благоденствию.

Я подавился воздухом. Это ещё что за разговоры. Пятнадцатилетний мальчишка во главе семьи? Ладно, допустим, хорошо, такое бывает, но, чтобы во главе всего рода. Это-то с чего? Сонины — зависимая фамилия, и мы никогда не были сюзеренами, мы всегда имели на себе вассальные обязательства. Может, я как-то не так понял, отца.

— А ты? Куда денешься ты?

— Состарюсь! — невесело засмеялся отец. — И как только пойму, что достаточно стар, отойду от дел и взвалю их на тебя, а сам буду советовать. В письменном виде, попивая вино где-нибудь на Чёрном Море.

— Странные речи, — усмехнулся я. — Отец, признай, ты тянешь время, потому что не хочешь начинать разговор? Мы кого-то ждём?

— Ждём? — Переспросил отец. — Честно говоря, да, ждём, но не сегодня. Я буду очень рад, если он приедет до Рождества. Но это иное. Это не имеет отношения к нашему сегодняшнему разговору. И да, ты прав, я не хочу даже начинать этот разговор. Я не хочу, чтобы мои дети взрослели. Ты вырос, а я почти не знаю тебя, я тебя почти не видел. Я слишком мало уделял тебе внимания. И вот ты вырос и скоро уедешь. Ты уже и сейчас учишься в гимназии, откуда не выходишь полгода. Но ты её закончишь, и у тебя появятся новые интересы, новые друзья, новые увлечения. Балы. Барышни. Ты полюбишь одну из них, женишься, заведёшь детей и совсем забудешь, про престарелого отца и бедную, несчастную, лишившуюся сына, мать, — отец говорил вполне серьёзно, и лишь глаза с каждым словом его становились все более печальными.

— Я знаю, о чём говорю, — сжав кулак, сказал он. — Я сам был молод, и я мужчина. Мы всё через это проходим. Всё ведём себя одинаково.

Он замолчал, наморщил лоб, сжал губы.

— А поедемте, Глеб, этим летом всей семьёй в имение к бабушке, — он прищурился и озорно улыбнулся.

— В Зайцево? – я представил, чем там смогу заняться и не нашёл ничего интересней прогулок. С другой стороны, свежий воздух, не отравленный городской пылью и сажей. Речка опять же. Я представил запруду, где рыбу с локоть размером можно было ловить руками, и улыбнулся. Я хочу этого, хочу в Зайцево, к бабушке.

- Но у тебя же работа? — я понимал, что об неё скорей всего наша поездка, и разобьётся.

— Иногда, Глеб, надо послать работу к чёрту! — мне казалось, ему нравится произносить моё имя. Он катал его на языке, словно сладкую карамельку. — Решено! Едем! — он решительно хлопнул себя кулаком по колену. — Как только ты и Наташа закончите учёбу, так сразу и поедем.

— Хорошо! — я не стал скрывать радости.

Путешествовать я не слишком люблю, но у бабушки красиво, там речка с подвесным мостиком, озеро с огромными карпами, лес с белками, которые больше на кошек походят. Там хорошо. Там можно отоспаться. А ещё у бабушки потрясающий повар, точнее, повариха. Господь всемогущий, какие блинчики она готовит!

— Поживём там месяц и поедем к деду Фёдору.

Я слюной подавился. Блинные фантазии растаяли. Я серьёзно посмотрел на отца, думая о том, не заболел ли он.

— К деду Фёдору? — осторожно переспросил я. — Ты ничего не перепутал, отец. Ты сказал к деду Федору? Ты же на дух его не переносишь! И терпишь лишь потому, что он твой тесть.

— И твой дед.

— Это понятно, но не переносишь его ты! Мне дед Фёдор нравится. Что происходит, Отец?

— Иногда надо послать свои пристрастия, свои неприятия к чёрту.

— Я не о том. У нас неприятности?

Отец в жизни бы добровольно не стал встречаться со своим тестем. Это происходило редко, всегда у нас дома или на званом вечере, и каждый раз мне казалось, что мама держит под платьем направленный на отца пистолет. Он был предельно вежлив с её родителем, но лишь до той поры, пока они находились рядом. Однако, как только предоставлялась возможность или же находился повод, отец быстренько уходил, предпочитая находиться где угодно, только не возле тестя. И каждый раз они с мамой обменивались взглядами.

Она:

«Опять бежишь?»

Он:

«Чего ты от меня хочешь? Я выполнил обязательства и нормы приличия».

Как вообще отец осмелился просить маминой руки, ума не приложу. Притом что отношение деда к нему было совершенно нейтральное. По крайней мере, мне так казалось. Истинных его чувств я не знал, и знать не мог. Дед любил говорить о прошлом, о войнах, в которых участвовал, но о том, что он чувствует, и о чём думает, он не говорил никогда.

И вот отец добровольно, сам, без пистолета у виска и угроз и мамы говорит, что мы поедем к нему, к деду. Здесь что-то не так, не знаю, что, но чувствую. Вон как сидит, насупился, нервно вертит в руках пустую кружку и не замечает этого. И на вопрос мой не отвечает.

— Отец! — я напустил в голос требовательных ноток. — Ответь мне, у нас неприятности?

— У нас нет, — он поднял на меня взгляд, но кружку из рук не выпустил, так и продолжил крутить её. — У нас нет, — повторил он. — Но, к сожалению, наша семья зависима. Мы лишь вассалы более сильной семьи. А потому, даже несмотря на то, что у нас непосредственно неприятностей нет, они есть у наших покровителей. А потому да, у нас неприятности. И серьёзные. К гибели они нас не приведут, но потерять мы можем многое из того немногого, что имеем.

— Именно поэтому ты к деду Фёдору собрался? Защиты просить?

— Именно поэтому мы с тобой сегодня здесь. Именно поэтому мы ждём человека и не начинаем тот разговор, что должен у нас состояться. Именно потому, что если оставить всё как есть, то спасения нам не будет. Но ты, может быть, я не уверен, но может быть, ты можешь нас спасти. К деду же мы поедем по иной причине.

Я? Спасти? Я? Чего-то не понимаю. Это, каким образом? Читал я когда-то, что в старые времена деревни, да и города приносили в жертву одного, чтобы спасти многих. И это была честь. Странно, но быть жертвой я не хочу, даже ради спасения собственной семьи. Я их люблю. Сильно! И если им потребуется реальная защита, сделаю всё, что смогу, хоть жизнь отдам, но сейчас, когда неприятности не напрямую у нас.

Я открыл рот, но спросить ничего не успел. Дверь скрипнула, открылась без стука, в щель просунулась голова младшего конюха.

— Барин, — ничуть не стесняясь и не смущаясь, заговорил он. — Там человек приехал странный, сам в сером во всём, а сумка и трость чёрные. Я подумал, что это тот, кого вы ждёте, на двор его пустил. Но в дом не разрешил заходить. За ним Алишка смотрит.

Я хмыкнул. Так себе защитница. Аля, пожалуй, самая боевая девушка, которую я только встречал, но она девушка, и что она сможет противопоставить странному мужику с чёрной тростью? Как она ему помешает, если он решит в дом проникнуть? Да никак!

А где, интересно, Прохор Петрович? Где этот ветеран трёх войн и двадцати конфликтов? Это же он обычно встречает гостей и, окинув опытным взглядом, решает, можно того пустить в дом или пусть помёрзнет маленько.

— Хорошо, спасибо, Ильяс, — кивнул конюху отец. — Будь добр, проводи его сюда. Нет, стой! Я сам его встречу.

И он повернулся ко мне, в глазах его светилось радость, а губы чуть заметно разошлись в хитрой улыбке. Мне же совершенно не нравилось происходящее. Даже и не знаю, чем и почему, но не нравилось. Я бы предпочёл быть как можно дальше отсюда, скажем у деда Фёдора идеальное место, туда и отец не захочет ехать.

— Извини, Глеб, дела, — отец пожал плечами. По-настоящему! — Мы не закончили разговор. Нам нужно и очень важно решить несколько принципиальных вопросов. Мы поговорим завтра, если у тебя нет планов.

— А если есть, — пробормотал я, шагая за отцом к двери.

— Значит, тебе придётся их отменить.

— Тогда зачем ты спрашивал про них?

Отец сжёг меня взглядом, когда я проходил мимо него.

Глава 4

Два дня прошли незаметно. Я вдоволь наговорился с мамой, оттянув на себя все её внимание, чем вызвал немаленькую ревность Наташки. Я наигрался с Оленькой, напоив всех её кукол и плюшевых зверей чаем, и сводив их в театр и школу.

Отца я видел лишь мельком. Он был слишком озабочен свалившимися на него проблемами, в которые не посвящал никого. Даже маму. Я задал ей вопрос, но она лишь отмахнулась, сказав, что отец взрослый, умный и очень надёжный мужчина, и он со всем разберётся.

Вечера же я проводил в обществе Анастасии Павловны, стола и колоды карт. Она учила меня быстро и чётко, как никогда не учила наукам. И надо сказать, она оказалась отличным учителем. А я, с её слов, прекрасным учеником, что схватывает всё налету и понимает быстрее, чем математику.

И она научила меня не только играть. Она научила, читать людей, их реакции, их эмоции. Научила небольшим фокусам, осторожному, порицаемому в обществе игроков, шулерству. И взяла с меня слово, что я никогда и ни при каких обстоятельствах не буду играть на большие деньги.

— Это развлечение, не более того. С его помощью, вы, Глеб Сергеевич, можете войти в общество, не быть там белой вороной. Но вам необязательно проигрывать всё, как тот поручик. Помните, карты открывают двери, но азарт запирает их. Поддадитесь азарту, и рано или поздно, он вас убьёт. Запомните: азарт убивает всё! Каждый раз, садясь за стол, помните для чего, или для кого вы это делаете. Всегда преследуйте цель, и это никогда не должен быть выигрыш. Если хотите просто поиграть у вас всегда будут друзья, проиграть которым десяток рублей не стыдно и не накладно. Но серьёзные игроки обыграют вас. Всегда обыграют. Карты не решат ваших проблем, они не дадут ни еду, ни кров. Отобрать могут все, что-то принести нет. Я не смогу и не хочу делать из вас профессионального игрока за две недели. Я хочу, чтобы вы понимали, что делаете.

Мы играли с ней оба вечера, пряча карты всякий раз, когда кто-то входил в гостиную. Как мы не заметили отца, я так и не понял.

Он вошёл с кипой исписанных бумаг в руках, встал возле камина, глянул на нас, кивнул мне, кисло улыбнулся. Сел на корточки, положил перед собой бумаги. Он брал их по одной. Пробегал глазами, качал головой, морщился, или хмыкал и кидал в огонь. Дождавшись, когда бумага прогорит, брал следующую.

Спалив последнюю бумагу, он поднялся, отряхнул колени, повернулся к нам:

— Анастасия Павловна, будьте так добры, попросите Ильяса вычистить камин.

— Хорошо, — кивнула гувернантка. — Но он чистил его вчера.

— Скажите ему, что это моя личная просьба.

Анастасия Павловна кивнула, поднялась. Отец развернулся, ушёл к себе в кабинет, где и проводил все последние дни.

— Не уходите, Глеб, мы не закончили партию, — сказала она.

Я лишь кивнул, глядя, как закрывается дверь кабинета за сгорбленной спиной отца. Мне хотелось броситься к нему, ворваться в кабинет, обнять, заставить поделиться со мной его неприятностями. Но я ничего не сделал. Я так и продолжал сидеть с веером карт в руках и смотреть на закрывшуюся дверь.

Анастасия Павловна вернулась быстро, за ней тихо ругаясь, пришёл Ильяс. Молодой, смуглый, с мощным торсом и огромными ладонями, в которых моя рука тонула без остатка.

— Глеб Сергеевич, — заскулил он, — но хоть вы скажите вашему батюшке, что нельзя так над людями издеваться.

— Людьми, — поправила Анастасия Павловна.

— Чего? — Ильяс взглянул на неё. — А, ну да, людьми. Глеб Сергеевич, — он снова повернулся ко мне. — Ну, нельзя же так. То запряги бричку, то распряги. То сбегай до бакалеи, купи вина, то не беги. То бумага ему потребуется, то чернила. А через минуту их и не надо вовсе. Нельзя же так с людями. Да и не дворецкий я какой, не мальчишка посыльный. Конюх я. Конюх!

Я покосился на гувернантку. Она поморщилась, махнула рукой и села за стол. А Ильяс продолжал:

— Вот камин теперь. Чего его чистить-то, а? Вчерась же чистил.

Я услышал, как скрипнули зубы Анастасии Павловны, взглянул на неё. Внешне она была спокойна, только глаза закатила.

— Я скажу, Ильяс! — пообещал я. — Обязательно скажу.

— Благодарствуйте! — поклонился он и опустился на колени перед камином.

— Так, выдохнула Анастасия Павловна, — и на чём мы с вами остановились. Три четвёрки это..., — она подняла обеспокоенный взгляд куда-то поверх меня.

С лестницы послышались шлёпающие шажки маленьких ножек, детский жалобный всхлип и заспанный девичий голос просипел:

— Насия Пална, мне опять космалы снились, — Оля села на ступеньку и, выронив плюшевого мишку, заплакала.

Бедная Оленька, ей всего четыре года, а кошмары уже стали её постоянными спутниками. Что поделаешь, она родилась не в той семье. Она могла бы быть прекрасным, счастливым ребёнком, могла бы смеяться с утра до ночи, радуясь игрушкам и радуя родителей. Но она родилась здесь, среди нас.

Она радуется сама и радует родителей и нас, её родственников, но кошмары пришли к ней раньше, чем ко всем нам, и они сильнее. Они злее. Ей придётся свыкаться с ними, приспосабливаться. Как и всем нам. Но мы старше, мы уже что-то умеем, что-то можем. Мы знаем, как противостоять кошмарам. Мы не можем их победить, не можем их игнорировать, но мы умеем не поддаваться им.

Она не знает ничего. Она слишком мала, чтобы понимать, что на них можно просто не обращать внимания. И всё же, она моя сестра, маленькая, беззащитная, безобидная. Добрая, ласковая, весёлая днём, вечером она превращалась в мрачную, замкнутую, ничего не хотящую. Пока ещё не злобную, но это тоже придёт. К Наташке же пришло, хотя таких кошмаров, как у Оли, у неё не было.

Недосып скажется на ней. Обязательно. Она уже сейчас сопротивляется сну, занимает себя, чем сможет, пока не засыпает среди игрушек, что должны её защищать. Но кошмары всё равно находят её. Обычно Оленьку спасали амулеты, и новый, только что заряженный не позволял кошмарам проникать в её разум, но каждый следующий заканчивался быстрее и требовал всё больше. И стоил всё дороже. Видимо, сегодня и купленный на прошлой неделе кончился. Всего шесть дней назад. Шесть дней. Эдак артефактор к нам домой переедет.

— Я сам! — я встал, жестом остановив бросившую карты на стол и начавшую подниматься гувернантку. — Я сам.

Оля подняла круглое бледное личико, улыбнулась мне, протянула маленькие ручки, обняла меня за шею, прижалась всем телом. Я ощутил, как по плечу потекли её горячие слёзы. Прижал её к себе, поднялся.

— Тебе со мной не страшно? — спросил я, поцеловав её в щеку.

— Нет! — радостно улыбнулась она. — С тобой мне никогда, никогда не стлашно!

— Тогда пойдём! — я шагнул на лестницу. — Сегодня я буду спать с тобой!

Она ничего не ответила, лишь сильнее прижалась ко мне. Я пригладил её русые волосы и, перехватив маленькое и такое родное тело поудобней, поднялся по лестнице. В спину мне полетело одобрительное бурчание гувернантки.

— Я всё слышу! — усмехнулся я, ступая в коридор второго этажа.

Дверь скрипнула. Узкая полоска света ворвалась в комнату, прорезала темноту, подсветив запрокинутую голову Оли. Сестренка спала беспокойно, часто вздрагивала, ворочалась, бормотала во сне. Её маленькие ручки впивались в простыни и одеяла, она лягалась и выгибалась. Но она спала. Спала спокойно, насколько может спать спокойно столь деятельная натура. Она спала, и разум её отдыхал. Сейчас ей кошмары не снятся. Я вижу. Я знаю. Кошмары снятся иначе.

Я повернулся. В дверях, облокотившись на косяк плечом, стоял отец. Вид у него был довольный, но вместе с тем напуганный и уставший донельзя. Он всегда говорил, что мы, благородные господа, не имеем никакого морального права показывать свои слабости на публике. И неважно, сколько вокруг народу, неважно, кто они, их доход, происхождение. Если ты благороден, ты должен оставаться таким до самого своего конца. Единственное место, где можно показать слабость, — это дом. Единственные люди, кто может видеть твою слабость, это родные, самые близкие твои люди. Те, кому ты всецело доверяешь. Отец всегда был строг и собран. Я никогда не видел его ни слишком печальным, ни излишне радостным. Иногда мне казалось, что он не испытывает никаких эмоций. И вот сейчас он смотрит на меня, и во взгляде его нежность смешивается с напряжением. Он позволил мне видеть свой страх, свою усталость. Неужто он, наконец, понял, что я вырос, понял, что может мне доверять.

Я начал вставать, но он остановил меня, подняв ладонь. Ещё минуту отец стоял в дверном проёме, подсвеченный снаружи, отчего казался не человеком, а забавной тенью. Его взгляд скользил по комнате, словно в поисках чего-то, но, видимо, не нашёл.

Отец покачал головой, вошёл внутрь, плотно прикрыл дверь, чиркнул спичкой, подпалил свечу.

— Не спишь? — спросил он, присаживаясь на самый край кровати, прикрыв широкой ладонью свечу так, чтобы свет не попадал на спящую дочь. Он и в комнату не попадал, лишь ладонь просвечивал, да от пуговиц на камзоле отражался.

Зачем отец вообще зажёг свечу? Кто знает, иногда он совершает очень странные поступки. Как, например, его вопрос. Сплю ли я? Конечно, сплю! Конечно! Разве не видно?

— Нет, — шёпотом ответил я.

Оля застонала, задёргалась, глаза её забегали под веками, лоб наморщился, в складках появились капельки пота. А вот и кошмар. Она всхлипнула, хихикнула, приподнялась и ухватила меня за палец. Тело её тут же обмякло, на губах появилась улыбка, глазки перестали бегать, складка на лбу разгладилась. Оленька упала, разметав на подушке копну светлых волос.

Отец наклонился над ней, отбросил пряди с лица, позволяя ей дышать. Его пальцы пробежали по лбу дочери, стёрли пот. Он улыбнулся, глядя на неё с теплотой и нежностью, приложил ладонь к её щеке. Прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как крохотное личико тонет в его огромной ладони. И вдруг резко, не отнимая ладони от лица Оли, повернулся ко мне. Он смотрел на меня, словно видел впервые, словно изучал меня.

— Нужно поговорить, — сказал отец, не умея и не желая откладывать. Взгляд его не был ни злым, ни расстроенным, ни даже колючим. Скорее требовательным, но нежным. — Спускайся вниз, — он протянул мне ключ от своего кабинета. — Жди меня там, — кивнул он. — Ничего не трогай на моём столе, остальное можешь рассматривать как угодно. Разрешаю тебе взять фигурки с полки, — его бровь едва заметно приподнялась, а губы дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. Он знал, как я хочу дотронуться до глиняных фигурок скоморохов. И вот, впервые давал мне разрешение. — Прошу быть аккуратным и не разбить их. Но взять их ты можешь.

От удивления я рот открыл. Я и раньше мог заходить в кабинет отца без него самого, но с его ведома и разрешения, и с единственным условием: ничего не трогать. Ничего и никогда. Я нарушил это условие два дня назад, и ничего не произошло. Теперь же мне позволялось трогать всё что угодно. Я могу залезть на лестницу и достать книгу с самого высокого яруса полок. Я могу покрутить глобус, тот самый обшарпанный, старинный, которому уже лет триста. Я могу сесть в любимое кресло отца, где он читает газеты.

Но всё это меркнет перед фигурками скоморохов.

Двенадцать глиняных, раскрашенных скоморохов, в разных позах застыли на полке над самым изголовьем рабочего кресла отца за столом. Он никогда не разрешал к ним прикасаться. На них и смотреть можно было лишь в его присутствии и с почтительного расстояния. И вот он разрешает мне дотронуться до них. И непросто дотронуться, он разрешает мне их взять. Да, не унести к себе, что жаль, но подержать в руках, ощутить их неровности, погладить выцветшую, но такую гладкую и блестящую краску. Мне всегда казалось, что она глянцевая, как фарфоровая кружка. Теперь у меня есть разрешение проверить это.

Я заподозрил подвох. Не знаю в чём, и отец никогда ни зачем подобным замечен не был, но раньше он и фигурки трогать не разрешал. Проверяет меня? На что? На осторожность? На аккуратность, на любопытство? Зачем? Любопытство я и без проверок признаю! Два остальных гарантировать не могу, но я буду стараться.

Что он задумал? В том, что это так я не сомневался. Но что? Я прищурился, посмотрел на него с хитринкой, надеясь, что он увидит взгляд и раскроется. Не увидел и не раскрылся. Отец попросту взгляд мой проигнорировал.

— Ты голоден? — не глядя в мою сторону, спросил он, и я немного растерялся.

Отец никогда не спрашивал меня, голоден ли я. Для него было само собой разумеющееся, что я всегда сыт, одет, обут. Я не мёрзну, не развожу на себе вшей. Для этого он и работал сутками напролёт, потому и редко бывал дома, но неплохо платил людям, которые должны были позаботиться о нас. И они справлялись. Отец же видел свою задачу, как мужчины и отца семейства, в обеспечении нас всем необходимым. А то, что мы нуждались и в нём самом, было для него вторично.

— Я ел, — промямлил я, не найдя ничего лучшего.

— Я не спрашивал, ел ли ты, — нахмурившись, недовольно проворчал он. — Я спросил, голоден ли ты, — лицо его разгладилось, на губах появилась улыбка. — Я принесу бутерброды, — кивнул отец и подмигнул мне и, протянув руку, сжал мне плечо. — И компот. Или, пожалуй, лучше какао? Ты же любишь какао? Все мальчишки любят какао! — он усмехнулся. — Даже когда вырастают. Я, например. Я настолько люблю какао, что мне пришлось научиться его готовить. Я слишком часто возвращаюсь домой, когда даже слуги уже спят.

Я удивлённо смотрел на отца. Таким я его не видел никогда. Он всегда был добр, заботлив, внимателен, готов выслушать, если не был занят или вообще, если был дома. Только он редко бывал дома, а когда бывал, всегда был чем-то занят. Последние же дни он не выходил из своего кабинета и был непривычно мрачен и грустен. Особенно пару часов назад, когда жёг бумаги в камине.

Теперь же он улыбался, шутил и казался довольным жизнью. Его словно подменили. Я закусил губу. И его тоже? Сперва Анастасия Павловна, которая предложила мне интересную сделку и ни разу за два дня не повысила на меня голос. Чёрт возьми, а ведь и её я никогда не видел такой довольной и так часто улыбающейся. Теперь отец. Мне нравится то, что я вижу, но это меня немного пугает.

— Ты ведь никогда прежде не ел в моём кабинете? И какао точно там не пил.

Я покачал головой. Ел ли я в его кабинете? Я и был там раза три за жизнь. И два из них я простоял у дверей, не в силах сделать шаг без разрешения. Только в последний раз позволил себе проявить немного любопытства. И то лишь потому, что я вырос и осмелел. А теперь отец сам даёт мне ключ. Неужели он собирается отойти от дел прямо сейчас и передать их мне. Мальчишке в пятнадцать лет. Я управлюсь. Я так управлюсь, что никто потом не разберётся.

Оля зашевелилась, заёрзала. Крепко сдавила мой палец и тут же отбросила его, словно он был или горячим, или заразным. Она перевернулась набок, забормотала. Быстро, часто, неразборчиво. Скомканные слова перемежались со всхлипами и смешками. Однако стонов не было. Она спала. И мне даже удалось уловить что-то про Жозефину — её любимую куклу. Оленька спала. Спала и не видела кошмаров.

Я покосился на отца. Он кивнул, поставил свечу на пол, накрыл дочку одеялом, подоткнул края, наклонился, поцеловал её в лоб. Несколько мгновений он смотрел на нее и на его губых играла счастливая улыбка.

— Ступай, Глеб, - тихо, продолжая смотреть на Оленьку, прошептал он. - Иди в мой кабинет и жди меня там. За Олю не волнуйся, я знаю, что амулет её истощился. Я привёз новый. Прикреплю его, потом спущусь к тебе. Нам очень нужно поговорить, — он замолчал. Я смотрел на него, ожидая продолжения и, поймав мой взгляд, он продолжил: — О твоём будущем.

Тон отца мне не нравился, но и воле его я противиться не мог. Чувствую, опять будет говорить или о военном училище, или об инженерном университете. И то и другое для меня хуже каторги. Вон, говорят, всех не согласных с политикой правительства ссылают куда-то в Сибирь, так я тоже готов туда отправиться, лишь бы не в военные и не в инженеры. И если скучные чертежи и руки в масле по локоть я ещё готов вытерпеть, то жизнь в форме и по уставу никогда. Ни тебе поспать сколько хочется, ни тебе поесть когда хочется. Даже по нужде, и то по расписанию ходить. Жить в одной комнате не с тремя, как сейчас, а с тридцатью мужиками.

Жаль, что от моего желания мало что зависит. Отец уже принял решение. Мне он может лишь позволить выбрать насколько глубоко и сильно руки мои погрузятся в мазут. Или каким погонам придется украсить мои плечи. И с этим не поспоришь. Воля отца, есть воля отца, и противиться ей можно сколько угодно, но принять придётся.

О чём я? Я день назад в юнги на север собирался, а уж там распорядок так распорядок. По сравнению с моряками пехота или артиллерия не самый плохой вариант.

Я спустился. Под пристальным, напряжённым взглядом Анастасии Павловны миновал гостиную, остановился на самом краю плохо освещённого коридора, ведущего в кабинет отца. Идти туда не хотелось. Но зажатый в кулаке ключ, жёг пальцы. Я понимал, что этот разговор многое изменит, понимал, что не хочу его, что хочу ещё немного побыть ребёнком. Не отроком пятнадцати лет, вынужденном думать о своём будущем, а ребёнком, вроде Оли, или хотя бы Наташи.

Но мне уже никогда не быть таким. Время безжалостно, оно не спрашивает нас, оно бежит вперёд и мне уже пятнадцать. И мне надо думать о будущем. Не хочется, но придётся. И от этого разговора с отцом не убежишь. Его можно лишь оттянуть ценой серьёзного наказания, но избежать не выйдет. Остаётся его лишь принять.

Но кто сказал, что я не могу пошалить? Я знал, что Анастасия Павловна смотрит на меня, волнуется, нервничает, подозревает, что я замыслил что-то недоброе. Очередную шалость, которая вполне может стоить ей работы. Вот и славно. Вот и пусть переживает.

Я усмехнулся, разжал кулак, посмотрел на ключ, а затем высоко подкинул его. Металл отразил огонь горящих свечей и скрылся в моей ладони. Анастасия Павловна вскрикнула. Я слышал, как упала на пол книга.

— Глеб! — взвизгнула она. — Немедленно отойдите оттуда! И отдайте мне ключ! Иначе я буду вынуждена рассказать об этом вашему отцу, — спокойно, но требовательно сказала она. — Где вы взяли его? — она поднялась, в глазах её горел злой огонь.

— Расскажите, — я, пожал плечами, отвернулся, но решил не доводить гувернантку до удара. — Расскажите, Анастасия Павловна. Расскажите. Только отец сам дал мне ключ. Или вы думаете, я его украл?

Я повернулся, встретился с ней взглядом, и, видимо, она что-то увидела в моих глазах. Что-то, что убедило её. Она опустилась в кресло, подняла книгу и кивнула мне. Её губы исказила странная, несчастливая, неумелая, неуместная и оттого пугающая улыбка. Я улыбнулся в ответ и шагнул к дверям кабинета.

Глава 5

Их двенадцать. Крохотные глиняные скоморохи рядком расположились на полке над рабочим местом отца, прямо за его головой. Они поблёскивали выцветшей краской и манили их пугающие, крашеные улыбки завораживали, а взгляды глаз-бусинок звали. Ещё будучи в возрасте Оли, я первый раз оказался в кабинете отца и увидел их. Я простоял тогда возле двери, наверное, час, как заворожённый, глядя на двенадцать фигурок на полке. Страшных, пугающих, но странным образом очаровавших меня.

Они привлекли меня настолько, что я пытался пробраться в кабинет тайком. За что вполне резонно и заслуженно получил наказание. Я даже пытался выкрасть у отца ключ, только для того, чтобы взглянуть на них. И мне тогда повезло, что поймала меня за этим Анастасия Павловна, а не хозяин ключа. И вот теперь отец разрешил мне не просто посмотреть на фигурки, он разрешил к ним прикоснуться, взять их. Он сам дал мне ключ! От предвкушения этого события у меня сосало под ложечкой и начала странно кружится голова.

Я вложил ключ в скважину, закрыл глаза, упёрся рукой в дверь, пытаясь унять приступ и восстановить сбившееся дыхание. Чего это я как барышня волнуюсь? Ждут меня на балу двенадцать кавалеров, на которых я из окошечка на чердачке уже несколько лет поглядываю. Тьфу! Аж противно от самого себя стало. Переволновался от встречи с глиняными фигурками.

И это граф Сонин, наследник титула и фамилии. Ежели кто узнает, об этом греха не оберёшься.

Я взялся за ключ, и голова вновь закружилась. Нет, тут что-то другое, дело не в скоморохах. Хотя, наверное, и в них тоже. Осознание того, что отец считает меня взрослым, что он доверяет мне секреты, было приятным, но лишь до того момента, как потребовало от меня каких-либо действий. От понимания, что он считает меня взрослым настолько, что готов доверить вещи, к которым даже горничной прикасаться запрещено, становилось страшно и сосало под ложечкой.

В этом всё дело. Я взрослый. И я не очень-то хочу быть взрослым. Нет, я совсем не хочу! Можно, я ещё побуду ребёнком. Мы так мило играли в куклы с Оленькой.

Передо мной дверь. В руках у меня ключ. Повернуть ключ, толкнуть дверь, и жизнь изменится, она не будет больше прежней. Я стану взрослым, полностью самостоятельным человеком. При этом всё ещё останусь ребёнком и полностью зависимым от родителей. Это забавно. Это странно. Это...

— Глеб! — обеспокоенный голос Анастасии Павловны заставил меня перестать придумывать поводы потянуть время. — Глеб, с тобой всё в порядке? Ты стоишь так уже минут десять.

Десять минут? Ого! Вот это нерешительность.

Не отрывая головы от двери, я повернулся в сторону гувернантки, кивнул ей, подмигнул.

— Всё отлично, Анастасия Павловна. Всё великолепно, спасибо за беспокойство. Задумался, как завтра взять у вас нашу недоигранную партию.

— Никак, Глеб Сергеевич, завтра сочельник.

— Ах да! Карты под запретом. Спасибо! Вы разрешили все мои сомнения, — я сжал ключ, оторвался от двери, выпрямился. Повернувшись, широко улыбнулся гувернантке, кивнул ей. Поймал ответный кивок, ответную улыбку и, вздохнув, отпер дверь.

Их двенадцать. Они расположились над рабочим местом отца, они привыкли к его и только к его обществу и теперь смотрели на меня с неприязнью.

Меня это не остановило. И не могло. Теперь ничто не могло меня остановить. Я перешёл границу, и мне больше нечего терять.

Я прикрыл дверь, вставил в скважину ключ, так я точно буду знать, где он, и вдруг отец решит запереться. Медленно, разглядывая скоморохов издали, решая, кто из них попадёт ко мне в руки. Я точно знал, что по меньшей мере один станет моей игрушкой, пока не придёт отец. И, кажется, они это понимали, мне показалось, что они стали меньше, словно сжались в ожидании.

Я остановился перед ними, но прежнюю ошибку не повторил, к креслу не прикоснулся, хотя его кожа, исходящий от подлокотников запах древесного лака и манили. Но больше них меня манили двенадцать скоморохов.

Вот один опёрся на руку, выгнул тело, задрал ноги кверху, а на крохотном лице его, застыло издевательски весёлое выражение, словно не он, может переломиться пополам. Вот другой согнув ноги, навис над лежащим на земле страусиным пером, он силится его поднять, но, судя по выражению лица, не слишком в том преуспевает. Вот третий, сидит, закинув ногу на ногу, обхватив гитару, развернув её струнами к себе, и, чуть склонив голову, смотрит на меня. И во взгляде его столько пренебрежения, столько превосходства и издёвки, что хочется его схватить и со всей силы приложить об пол. Да так, чтоб на мелкие осколки.

Но я не схватил и не разбил его, я протянул руку и взял фигурку. Другую. В моих руках оказался скоморох, сидящий на камне и держащий на открытой ладони крохотный синий огонёк. Я знал, как делается подобный фокус. Ничего сложного. Я мог получить такой огонь двумя способами. Магическим, спасибо происхождению, и химическим, спасибо Анастасии Павловне, но я вряд ли бы смог добиться такого тёмного и насыщенного синего. Крохотные, не больше игольного ушка, сполохи пламени на ладони скомороха зачаровывали. И страшная мысль, что раскрашивавший его художник мог и чёрный огонь сделать, не испортила впечатления.

Глина тёплая, словно живая, краска гладкая, глянцевая, блестящая. Я провёл пальцем по серой рубахе, скользнул по колпаку, дотронулся до бубенчика на шапке. Мне показалось, что тот зазвенел, хотя я и знал, что это не так, но всё же поднёс скомороха к уху, прислушался. Как и ожидал, ничего не услышал.

Держать в руках фигурку приятно само по себе, гладить её краску приятней вдвойне. Это расслабляло, неприятности отступали, становились незначительными. Словно фигурка и правда имела магическую силу.

Отец вошёл с подносом в руках, едва я успел сесть в его рабочее кресло и поставить фигурку скомороха на письменную доску. Сам же, сложив руки на столе, положив на них голову, разглядывал его. Услышав, как хлопнула дверь, я встрепенулся, подскочил, испуганно уставился на отца.

— Я ничего не трогал на столе, — быстро выпалил я.

— Я вижу, — отец поставил поднос на журнальный столик, перед тем просто смахнув ещё не читанные газеты на пол.

— Я только сел в кресло. И фигурку взял посмотреть только одну.

— Я знаю, Глеб, я вижу, — он тепло улыбнулся. — Кстати, а какую фигурку ты взял?

Я поднял скомороха. Отец тепло и широко улыбнулся, но желваки его нервно вздулись, а в глазах мелькнула печаль. Видеть на, обычно мало что выражающем лице отца, две противоположные эмоции одновременно, и непривычно, и как-то неприятно.

— Будь добр, оставь его на столе и подходи сюда.

Я погладил скомороха по спине, ощутил каждую мышцу его глиняного тела и, вздохнув, поднялся. Мне не хотелось расставаться со глинянным человечком. Не хотелось оставлять его на столе. Хотелось, чтобы он был со мной. Всегда со мной. Я чувствовал, что и он не хочет расставаться, однако и братьев своих он бросать тоже не хочет. А всех двенадцать отец мне не отдаст, как бы я не умолял и не выпрашивал.

Я провел пальцем по гляняной спине, погладил скомороха словно кошку, только за ушком ему не почесал, прикоснулся к бубенчику на его голове и поставил на стол и резко, не оглядываясь вышел из-за стола.

Отец сервировал стол. Грубо, некрасиво, по-мужски. Мужчине на столе нужно что? Хлеб, сыр, масло, и инструмент, чем нарезать и намазать. Немного мяса, много выпивки, в нашем случае полный чайник горячего какао. Ну, пожалуй, и всё. Всякие салфеточки, тарелочки, цветочки, мы, мужчины, считаем излишними. Мы за столом едим.

Мой отец точно. На столе кофейник для него и чайник с какао для меня, тарелка с мясом и сыром, доска с криво обрубленным куском масла, хлеб, нарезанный на кусочки разного размера и толщины. И это мой вечно педантичный отец. Наверное, он слишком торопился поговорить со мной.

Это на столе, но на полочке за спиной отца стоит ещё одна кружка на блюдце. Значит, мы будем втроём и судя по размеру кружки, это будет не мама. Анастасия Павловна? Возможно, хотя посуду она тоже предпочитает поменьше.

Я улыбнулся, кивнул отцу, взял кружку с горячим какао, запихал в рот бутерброд с толстым куском мяса и, откинувшись на спинку кресла, принялся жевать.

— Он приезжает сегодня? — спросил я дожевав.

— Кто? — отец перестал лить какао в кружку и взглянул на меня.

— Тот человек, о котором ты говорил на днях.

— Да, — кивнул отец, и губы его тронула нервная улыбка.

— Ты этому рад?

— Он сумел до Рождества. Успел. И это хорошо.

— Это как-то связано с проблемами, свалившимися на нас?

— Имей терпение, Глеб, — отец хмыкнул. — Он приедет, и ты всё узнаешь. Лучше расскажи, как у тебя дела в гимназии. А то скоро твои каникулы кончатся, а мы так и не поговорили.

Я поморщился, но перечить отцу не стал, приготовившись рассказывать. Но нам вновь не дали поговорить. В дверь постучали, внутрь просунулась лохматая голова Ильяса. Заспанные глаза его, скользнули по кабинету, нашли нас, моргнули.

— Там это, — Ильяс запнулся. — К вашей светлости их светлость пожаловала. Вот, — он протянул визитку.

— М-да, — вздохнул отец. — Надо бы тебя обучить манерам.

— Не надо, барин, — Ильяс тут же плюхнулся на колени. — Прошу, не надо. Не порти конюху жизнь, а то лошади покусают.

— Ну, смотри сам, как хочешь. А то бы в дом переехал, здесь бы прислуживать стал.

— Да на сеновале-то оно ж легче. Сподручней. Да и тише.

Продолжая о чём-то говорить со слугой, отец вышел и через три минуты вернулся в сопровождении неизвестного мне господина. И господин этот был весьма странным.

Он казался. Он не был ни высоким, ни толстым, ни широкоплечим, его костюм не оттопыривали ни мышцы, ни кости, ни жиры. Стоя рядом с ним, отец не был меньше его, но казался.

Господин был обычным, встретишь такого человека на улице и пройдёшь мимо, даже не взглянув. Обычное коричневое пальто, с модными, в обществе, но такими неудобными накладными плечами. Обычный дорожный костюм под пальто. Просто коричневый пиджак, коричневая жилетка, белая рубашка, коричневый галстук и простые коричневые брюки. Ничего, что подчёркивало бы статусность этого человека. Ничего, что говорило бы о его значимости в империи или отдельно взятом её кусочке. Он был обычным. Самым что ни на есть, и внешность его это подчёркивала.

Простое, выбритое до синевы, чуть бледное лицо человека, большую часть жизни проведшего за столом в конторе. Нос прямой, подбородок не слишком выделяется, но имеется, губы не тонкие, не толстые, улыбаются странно, чуть больше смещаясь влево. И улыбка самая что ни на есть обычная, приветливая, ласковая, как улыбаются портье в гостинице, рассчитывая на дополнительный рубль чаевых. Смотришь на такого человека и начинаешь гадать, в какой именно конторе он работает. Зерном торгует, или сукном. А может, где-то в министерстве, отвечает за строительство дорог в далёких губерниях. В том, что он клерк сомнений уже нет. А всё потому, что, увидев его, никто не станет смотреть ему в глаза. А зря!

Он был обычным, самым обычным человеком из плоти и крови. Быть может, даже клерком. Хотя в этом я сильно сомневался.

Но он обычным не был. Достаточно взглянуть ему в глаза, чтобы увидеть в них, что он не так прост и всё это лишь наносное, лишь инструменты, чтобы спрятать то, кто он есть. А в его оценивающих всё вокруг глазах отражается уверенность, сила, превосходство над окружающим миром и власть. Много власти. Очень много власти. В его глазах так много власти, что, кажется, она сейчас начнёт оттуда течь и затопит всё вокруг.

Я понимал, что он мог бы скрыть и глаза, скажем, надев очки или же немного изменив взгляд, разбавив власть интересом, или же безразличием. Но он этого не сделал. И не сделал специально. Для меня. Он оставил всё в глазах, так как есть, для меня. И пришёл он не к отцу, пришёл он ко мне.

По отцу взгляд его лишь скользнул. Отцу гость лишь коротко кивнул. На меня же он смотрел долго, пристально, внимательно. Мне не нравился его взгляд, слишком тяжёлый, слишком колючий, он как игла проникал под кожу. Мне хотелось спрятаться, убежать, но я не мог, и потому что взгляд гостя притягивал меня, и потому, что сбежать было бы невежливо, и потому, что мне было интересно. Неприятно, но интересно. И с каждой секундой интерес угасал, а неприязнь росла.

Гость это понял.

— Арсений Антонович Аксаков, — он перекинул саквояж в левую руку, шагнул к столу и протянул мне правую.

Я, как и подобает воспитанному молодому человеку, встал навстречу, судорожно дожёвывая остатки сэндвича. Хлеб впитал всю влагу во рту, в мясе попалась жила, и я, как ни старался работать челюстями, проглотить сухую нижущуюся массу не мог.

— Не торопитесь, молодой человек, прожуйте спокойно, — он пожал протянутую мной руку. — Лучше нарушить нормы приличия, чем подавиться и умереть. Достаточно того, что сейчас вы пожмёте мне руку. Представитесь позже, когда прожуёте. Тем более что я и так знаю кто вы такой. Садитесь, Глеб Сергеевич, и не слишком торопитесь жевать, лучше сделайте это тщательно.

В его голосе не было ни раздражения, ни издёвки. Ровный, мягкий голос уверенного в себе человека, которому пусть и не плевать на нормы приличия, но он готов от них немного отступить. Например, позволив дожевать чёртов бутерброд.

Я так и сделал. Под пронзающим меня взглядом, никак не сочетающимся с расслабленной, доброй улыбкой, я сел. Аксаков улыбнулся и повернулся к отцу.

— Хороший мальчик, — он последовал собственному совету и наплевал на приличия и нормы, беззастенчиво говоря обо мне в моём присутствии в третьем лице. — Я это чувствую. Ты правильно сделал, что пригласил меня, — он кивнул и улыбнулся отцу и тут же сменил тон. — Скажи, Сергей, а куда я могу это повесить и положить? — он кивнул на саквояж в руке и потянул пальто за полу.

Отец молча принял пальто, взял саквояж из его рук, отнёс их к диванчику для отдыха. Бережно поставил саквояж, аккуратно сложил пальто, отряхнул пылинки и лишь потом уложил его так, чтобы оно, не дай-то Господь, не помялось т тем более не упало.

Я следил за ним. Я перестал жевать, удивлённо наблюдая, как отец прислуживает кому-то. Этот сильный, властный человек, не терпящий ни возражений, ни даже сомнений в его словах. Привыкший, чтобы ему подчинялись, и лишь по его взгляду выполняли все его прихоти. Этот человек мгновенно растерял всякую спесь и с лёгкостью, и я бы даже сказал гордостью, прислуживал расположившемуся в кресле странному гостю. И при этом они совершенно точно знакомы. Возможно, и скорей всего, не слишком близко, но всё же достаточно неплохо.

— Да, — кивнул Аксаков. — Да! Иногда следует задавить собственную гордость, забыть о своём происхождении, забыть об успехах, о власти, о том, кто ты есть. Иногда следует прислуживать человеку, иногда стоит даже унизиться перед ним, чтобы достичь того, что тебе нужно. И я мог бы сейчас заставить твоего отца встать на четвереньки и лаять или выть на луну. А знаешь почему? Потому что я нужен ему. И пока я нужен, я могу творить с ним всё, что захочу. Главное, в моей ситуации, не перейти определённых границ, к которым нормы порядочности, приличия, поведения не имеют никакого отношения. Это вопрос его личного восприятия. Мне главное — не унизить его слишком сильно, хотя бы потому, что наша ситуация может измениться буквально через пять минут, — он достал из кармана часы на длинной серебряной цепочке. Со щелчком, демонстративно дёрнув рукой, открыл их, посмотрел на циферблат. — Пятнадцать. Через пятнадцать минут наша ситуация может стать зеркальной. И весь вопрос в том, хочу ли я рискнуть или нет, — он покосился на отца.

Тот, ничуть не смущаясь, наклонился над столом, взял чайник и разлил по кружкам тёмный, густо пахнущий весенней травой напиток.

— Хочешь попробовать? — спросил он, заглянув гостю в глаза.

— Честно — нет! Сколько раз мы были в обратной ситуации, и ты ни разу не перешёл границ, хотя и был к ним очень близок, — Аксаков усмехнулся. — Не думал, что когда-нибудь буду говорить с тобой в приказном тоне. Но время идёт, давай перейдём к тому, зачем я здесь.

— Глеб, — рыкнул отец, понизив голос до злого шёпота. — Не можешь прожевать, выплюни! Для кого салфетки на столе лежат?

Я так и сделал. Аккуратно, отвернувшись от, благородно разглядывающего старинные пистолеты на стене, гостя, выплюнул кусок мяса в тряпочку и отправил тряпочку в мусорное ведро. Посмотрел на отца. Он что, знал, что мне понадобится ведро? Зачем и почему он поставил его рядом со столом. Отец не реагировал, он сидел рядом, намазывая масло на тонкий, слишком тонкий кусок хлеба. Окончив, он вытер нож о кружевную салфетку, выбросил её в ведро и положил кусок хлеба на тарелку перед гостем.

— Благодарю, Сергей, — кивнул Аксаков и повернулся ко мне. — Я знаю, кто вы, Глеб, но всё же не хотите представиться. Как и подобает благородному, воспитанному человеку?

Я не хотел. Взглянул на отца, в надежде, что он даст знак не делать этого, но лишь встретился с его заинтересованным взглядом. Отец даже правый глаз немного сощурил, ожидая, что я буду делать, как реагировать. Я словно проходил одну проверку за другой, не понимая, в чём именно участвую и для чего всё это. Хотелось послать их обоих к чёрту и убежать. Спрятаться под кроватью, или же забраться в конюшню и зарыться там под кучу сена. Но первый вариант выглядел слишком по-детски, а второй слишком глупым. Но какой выбор у ребёнка в присутствии двух взрослых? Пусть даже ребёнок и шагнул одной ногой во взрослую жизнь, но ребёнком-то он остался. Так какой у него выбор? Верно, никакого.

Я встал.

— Сонин Глеб Сергеевич! — я поклонился и со всей силы щёлкнул каблуками.

Дождавшись одобрительного, но едва заметного кивка отца, я сел.

— Прекрасно! — радостно заулыбался Аксаков. — Теперь, когда мы оба знакомы, друг с другом, я могу перейти к делам, — он вновь достал часы, щёлкнул замком крышки, бросил на циферблат быстрый взгляд, недовольно дёрнул губой. — Итак, скажите, Глеб, где вы планируете продолжить своё обучение?

Я удивлённо уставился на гостя. Ты, господин Аксаков, купить меня сюда приехал? Ты хочешь мне предложить образование в лучшем университете столицы? Для этого отец три дня не вылезал из дома? Для этого он напряг все связи? Да такие, что к нам домой приехал человек, о котором я ни разу не слышал, но которому с готовностью прислуживает мой родитель.

Я покосился на отца. Но тот сидел спокойно, потягивая чай из старинной фарфоровой кружки и глядя на меня поверх её края.

— Вижу, это больной вопрос, для подрастающего поколения, — усмехнулся Аксаков. — В то время, когда мы были молодыми, не было такого разнообразия. Ты либо шёл в медицину, либо в военные, либо в чиновники. Если же не хотел никуда, тот мог пойти учить науки о мироздании, химия, физика, биология.

— Ты забыл о юристах.

— Об этих не забудешь, — усмехнулся Аксаков. — Попробуй только, враз засудят. Так, — он повернулся ко мне, — в какой сфере вы, молодой человек, планируете посвятить свою жизнь? Медицина? Юриспруденция? Чиновничество?

— А почему вы думаете, что я не выберу военную сферу? — нахмурился я.

Нет, я её сам не рассматривал, и быть военным совершенно не входило в мои планы, но почему кто-то, кого я вижу в первый раз, считает, что я в военные не гожусь?

— Это не ваше, — скривился Аксаков.

— А что моё? — я испытал облегчение, что мне не придётся отвечать на его вопрос. Он сам ответит за меня.

Арсений Антонович улыбнулся. Посмотрел на отца, кивнул. Отпил из чашки, поставил её на стол и наклонился ко мне.

— А вы молодец, Глеб. Я оценил ваш ход. Да, я прибыл сюда к вам. Именно к вам. Для того чтобы сделать вам предложение, которое определит всю вашу дальнейшую жизнь.

Я взял чашку, отпил крепкого и сладкого какао, вальяжно развалился к кресле, прищурился. Вот интересно, что будет, если я сейчас скажу, что мне неинтересно, встану и уйду. Я улыбнулся, получил ответную улыбку от Аксакова, который всё прекрасно понимал. Мы все понимали, что я могу так сделать, но все понимали, что не сделаю. Теперь я понял, что имел в виду наш гость, когда говорил, что у человека появляется власть, когда в нём кто-то заинтересован. Главное, не перегнуть палку.

— Я слушаю вас, господин Аксаков, — кивнул я.

Глава 6

Арсений Антонович допил чай. От какао он наотрез отказался, чем, как мне показалось, несколько расстроил и удивил отца. А я порадовался, отец какао почти не пьёт, налив себе чашку ещё до прихода гостя, изредка поднимает её, но или не доносит до рта, или прикладывает к губам, но не пьёт. А значит, весь чудесный напиток достанется мне. И отец это понимает, он даже кофейник ближе ко мне переставил. И я уже на половину его опустошил.

Отец нервничает и скрывать этого не думает. Самообладание пока справляется с эмоциями, но долго оно не продержится. Ему бы не помешала помощь, например, если бы господин Аксаков перешёл к тому, зачем приехал, это бы серьёзно отвлекло отца и озадачило меня. Но гость наш никуда не торопится.

Аксаков поставил на стол пустую кружку, красноречиво взглянул на отца, и тот встал, поднял чайник и, заложив свободную руку за спину, на манер старающегося угодить официанта, налил гостю чая. Потянулся было к сахарнице, но гость поднял руку и его остановил. Отец коротко кивнул и отступил спиной вперёд, окончательно став похожим на обслугу, что готова ноги клиенту целовать за мелкую монету.

Я смотрел на отца и не верил своим глазам. На губах его даже улыбочка появилась. Та самая, которая бывает у половых, что немного напортачили, но всё ещё надеются, что пьяный посетитель не обделит ассигнацией. Я смотрел на отца и не мог поверить, что передо мной тот самый человек, который пытался привить мне привычку уважать себя и свои интересы. Он же сейчас попросту растоптал всё, чему сам же учил. Мне стало противно, к горлу подступил горький ком.

Я сглотнул.

Звякнула цепочка карманных часов, мелодично щёлкнул замочек. От распахнувшейся крышки отразилась свеча, и блик её на мгновение ослепил меня. Я взглянул на гостя, тот с задумчивым видом не то торопил, не то пытался притормозить стрелку в собственных часах. Он закрыл часы, зажал их в кулаке, прищурившись, покосился на меня, кивнул, словно принял невесёлое решение. Вновь глянул на часы, отпил чаю, ещё раз кивнул сам себе, убрал часы и наклонился ко мне.

— Скажи, Глеб, тебе ведь снятся кошмары? Можешь не отвечать, я знаю, что снятся. И не только тебе, всей твоей семье. Прямо сейчас твоя маленькая сестрёнка спит, лишь потому, что на груди её приколота брошь с заклинанием. Это хорошее заклинание, сильное. Твой отец потратил на него много времени, ещё больше нервов и денег. Но чары стоят того. Они не подпустят к Оле ни одного кошмара, ни принесённого извне, ни порождённого ей самой. Беда лишь в том, что рано или поздно и это заклинание истощится и перестанет работать. И кошмары вернутся. Но не буду долго говорить о том, что тебе и так известно. Скажи, Глеб, а замечал ли ты, что в твоём присутствии Оля спит гораздо крепче и кошмары у неё бывают реже.

Я хмыкнул, он замолчал. Замечал ли я? Ну было пару раз, когда я садился к ней, она прижималась ко мне и спала тихо, мирно, глубоко. Не так, как под защитой амулета, там сон совершенен, чист. Уткнувшись в мой бок, Оленька, возможно, даже продолжала видеть кошмары, но то, что я рядом, позволяло ей чувствовать себя более защищённой. Жаль, что я не могу быть рядом с ней всё время, она чудесный ребёнок, и то, что тьма терзает её разум несправедливо.

Я снова хмыкнул.

— Зря ты так, — улыбнулся Аксаков. — Хотя понимаю, пятнадцать лет, все мысли о барышнях, будущего нет, существует только сегодня. Сейчас ты как рыба, выброшенная на берег, мир изменился раз и навсегда, и чтобы выжить придётся отрастить нос и лапки. А это не просто. Отрочество — прекрасное время, столько нового, неизвестного, запретного, — на последнем слове гость сделал особое ударение, и взгляд его впился в меня. - И как жаль, что не у всех получается пережить взросление, — он подавил улыбку, наверное, что-то увидел, хотя я старался оставаться максимально спокойным. Я даже губу закусил. - Обойтись же без последствий не удаётся никому. Или почти никому.

— К чему вы это? — не выдержал я.

— К тому, что внимание твоё рассеяно. Ты не видишь того, что происходит под самым твоим носом. С другой стороны, ты и не пытаешься видеть. Ты не способен сопоставить некоторые факты, просто потому, что для тебя этих фактов не существует. Ты не отказываешься их принять, ты их просто не замечаешь. Но у твоего батюшки, — он посмотрел на отца и улыбнулся ему, — внимание сосредоточено на вас. Он слишком любит своих детей, он заботится о вас, он следит за вами. Даже тогда, когда вы этого не замечаете. И в том, в чём вы не замечаете. Но твой батюшка очень внимателен. И он заметил, что его сын последнее время стал странным. Не таким, каким был раньше. Он заметил изменения и позвал меня.

— Заметил, что? Какие изменения? На что вы, господин Аксаков, намекаете? — сквозь зубы проворчал я, понимая, что меня только что оскорбили, но не понимая, как и чем. Я чувствовал, что должен обидеться, должен взорваться, начать рвать и метать, но не мог найти за что зацепиться. — Отец, что всё это значит? Кто он? Кто этот человек? Что он делает в нашем доме? И почему позволяет себе так разговаривать?

Невежливо говорить о присутствующих в третьем лице, ещё более невежливо тыкать в кого-либо пальцем. Такое поведение осуждается и совершенно недопустимо для дворянина. Пусть даже и из младшей семьи. И я только что нарушил оба эти правила. Нарушил и не подумал об этом жалеть. Напротив, я с вызовом посмотрел сперва на отца, затем на гостя.

Ни тот ни другой вызова не приняли. Во взгляде отца скользнуло лёгкое сожаление, но тут же пропало, сменившись на сосредоточенный интерес. Арсений Антонович Аксаков не отреагировал никак. Совсем. Он посмотрел на меня с абсолютным равнодушием, и на лице его не мелькнуло даже тени эмоции. Не лицо, маска гипсовая. Так смотрят на половых и кучеров, а ещё на тараканов и мокриц, но это уже политика. Вроде. С гораздо большим интересом он опустил взгляд к вновь извлечёнными из кармана, часам.

— Пора! — Аксаков встал, с громким щелчком захлопнул часы, улыбнулся мне и, развернувшись на каблуках, прошёл к дивану. Там наклонился, достал что-то из пальто, раскрыл саквояж, покопался в нём. Зажал что-то в кулаке, что-то спрятал во внутренний карман сюртука. И вновь развернувшись на каблуках, вернулся к столу.

Положил перед отцом потёртый спичечный коробок. Родитель мой улыбнулся, благодарно кивнул и, взяв коробок, поднялся. Аксаков покосился на всё ещё стоящую подле меня глиняную фигурку, отец проследил его взгляд, кивнул и фигурку тоже забрал.

— Твой отец заметил, что кошмары снятся тебе гораздо реже, чем всем остальным в вашей семье. Больше всех страдает Оля, твоя младшая сестра. Матери твоей иногда приходится настолько туго, что она потом не встаёт до полудня. Наталья мучается головными болями и почти ничего не ест. Но ты, ты другое дело. Как только ты оказываешься дома, головные боли Натальи прекращаются, твоя мама встаёт с рассветом, а Оля не отходит от тебя и просит, чтобы ты ей почитал на ночь. Как думаешь, почему?

— Потому что ей нравится, как я читаю. Я изображаю всё по ролям, если медведь, то он рычит, — теряя уверенность с каждым словом, сказал я, — если ёжик, то сопит... — я замолчал. Почему вообще я отвечаю на его вопросы? Он только что меня оскорбил, и пусть я и не понял чем, но отвечать на вопросы после этого я не буду.

— Согласен, возможно, ей и нравится это, но скажи, как часто она засыпала, не положив на тебя руку или не уткнувшись лицом в твоё плечо?

Я задумался, скривился и почувствовал, что промолчать не смогу. Меня распирало от желания ответить, обида после оскорбления ушла куда-то вглубь, появилась злость. Я зацепился, за Оленьку. Пусть только попробует тронуть её, хоть намёком, тут же на части разорву.

Меня распирало от эмоций, то кидая в ярость, то окутывая страхом. Прокатывались и хандра, и тоска, и печаль. Каждая эмоция решила посетить меня сейчас. Только радость прошла стороной, так и не заглянув.

Стараясь сохранять внешнее спокойствие, я произнёс:

— Мне тоже снятся кошмары. Везде, не только дома. В гимназии тоже. Даже чаще, чем дома, — я задумался, — и страшнее. Такова наша судьба, мы аристократы, мы все им подвержены. И, Арсений Антонович, кошмары ведь не наша семейная привилегия. Это участь всех аристократов. Всех, до единого. Вы аристократ? Вам ведь тоже снятся кошмары?

— Снятся, — кивнул он, — однако речь сейчас не обо мне. Речь идёт о тебе. Ты помнишь их? Свои кошмары, особенно те, что снятся тебе не здесь.

— Нет, — я запнулся. — Не помню. И что в этом такого? Я никогда не помнил снов.

— Это не так, — подал голос от стола отец. — Когда ты был маленьким, ты мог во всех подробностях рассказать каждый свой сон. Но после того, как ты провёл лето у деда Фёдора, ты перестал запоминать сны.

— Ты считаешь, что он со мной что-то сделал? — я засмеялся и подавился смехом. — Ты потому его не любишь?

— Отчасти. И я не считаю, я точно знаю. Не знаю, что произошло там, не знаю, что именно он с тобой сделал, но после того лета ты не помнишь снов. А ещё, — отец замялся, но Аксаков кивнул, и он продолжил: — Ещё после того лета у деда Фёдора ты стал..., — он замолчал, подбирая слова. Закусив губу, он отвернулся и, тяжело вздохнув, не глядя на меня, выпалил. — Ты неосознанно стал обращаться к тёмным стихиям.

— Я? — я подскочил. — Отец, ты с ума сошёл? Я к тёмным стихиям? Это же преступление!

— А ты думаешь, только Анастасия Павловна видит твои шалости, — усмехнулся отец, повернувшись и встретившись со мной взглядом.

Я похолодел и медленно опустился на место. Не было во взгляде отца ничего хорошего. Ни любви, ни теплоты, лишь пустота и сожаление. Сожаление, что его сын я.

— Глеб, — тяжело произнёс Аксаков, не позволив мне возразить. Он подался вперёд, навис над столом, криво усмехнулся. — Отрицать очевидное бесполезно. Ты владеешь тёмными стихиями. Ты обращаешься к тьме. И делаешь это всё чаще, всё глубже погружаясь в неё. Ты тёмный. Точка. Это факт! Я это вижу.

— Вы в своём уме, господин Аксаков? — произнёс я, придвигаясь к столу и повторяя его движение. — Я владею тёмными стихиями? Неприятная глупость, но я готов её простить. Но я тёмный? Это обвинение — повод для вызова на дуэль! И я бы так и сделал, но жаль, что кодекс запрещает драться до шестнадцати лет.

— Сокрытие важной для государства информации — повод для отправки в Сибирь. Использование тёмных стихий — повод для вызова расстрельной команды, или палачей Комитета, без суда. И я могу разрешить тебе вызвать меня на дуэль, так как тебе уже есть пятнадцать. Да, мне придётся просить разрешения убить тебя у твоего батюшки, и этот барьер я преодолеть не смогу. Если он откажет, то я смогу лишь покалечить тебя. В остальном не вижу причин для отказа от дуэли.

Я нахмурился. Мужчины заулыбались, переглянулись, сдержанно засмеялись. Я бессильно сжал зубы и кулаки. Что здесь вообще происходит? Откуда отец мог узнать о том, чем я владею, а чем нет? Анастасия Павловна сдать меня не могла. Да, она в курсе моих экспериментов, и она от них не в восторге, а по тому, как может, сдерживает меня. Но она прекрасно знает, что как только она откроет рот, в тот же момент в дверь её постучится палач. И если я отправлюсь в Сибирь, то она на плаху. А ей этого очень не хочется. Что поделаешь, сокрытие информации о тёмном, большее преступление, чем этим тёмным быть.

Кто ещё? Оленька? Нет, она слишком мала и слишком погружена в ночные кошмары. Наташка, слишком взбалмошна, слишком много думает о нарядах и женских посиделках. Мама? Не замечал за Елизаветой Фёдоровной особого внимания к моей скромной персоне. Последние три года она больше занята Оленькой, но я не в обиде. Разве что в лёгкой. Но сейчас не время переживать об отсутствии в моей жизни внимания родителей.

— В таком случае, — я улыбнулся. — Я готов бросить вам вызов, если мой отец разрешит мне. Отец? — я повернулся к нему и вскрикнул. — Отец!

Я перестал дышать. С отцом всё было хорошо, он стоял возле стола, облокотившись, или точнее, чуть присев на него, и держал в руках мятую бумагу. Он старательно делал вид, что она ему интересна, хотя, быть может, так оно и было. В любом случае он не видел, как за его спиной медленно поднимается, становясь всё более плотной, огромная чёрная призрачная змея.

Её чёрная чешуя блестит в свете ламп и свечей. Свет отражается от острых зубов, от пляшущего языка, от кожи дрожащего капюшона. И лишь в тёмных глазах её свет тонет. Глаза её пусты, словно провалы в земле, словно брошенные колодцы, словно двери в саму преисподнюю.

Я лишь сейчас обратил внимание, что отец зажёг всё, что могло гореть и давать свет. Однако это не помогло, и туманная змея становилась всё более плотной. Блеск её чешуи слепил, чёрные, словно обсидиановые, глаза наливались ненавистью и кровью, рот её открыт. Она нависла над отцом, раскрыла капюшон, зашипела. Я вжался в кресло, пальцы впились в подлокотник, так что рукам стало больно.

Язык змеи едва не касался головы отца. Он дрожал, прямо над человеком, ловя его запах, ощущая вкус на краях раздвоенных кончиков. Чудовищные зубы были готовы впиться в голову человеку, и яд уже скопился на острых, словно шило их концах. Ещё мгновение и тёмная тварь вцепится в человека.

Змея прищурилась, облизала губы, нависла над отцом, раскрыла капюшон шире, вытянувшись под самый потолок, запрокинув голову, зашипела.

Кресло со стуком ударилось об пол, стол заскрипел по паркету. Я вскочил. Бросился к отцу, споткнулся и растянулся на полу.

— Отец! — я протянул к нему руку, на глазах навернулись слёзы.

— Достаточно, Сергей! — резко, но не раздражённо, произнёс Аксаков.

Отец демонстративно захлопнул коробок, и змея тут же исчезла.

Аксаков присел воле меня, подбросил и поймал трость, и я понял, обо что споткнулся.

— Ну, что, молодой человек, ты по-прежнему будешь отрицать, что владеешь тьмой?

Попался! Юлить и прятаться дальше бессмысленно. Двое хитрых, опытных взрослых провели мальчишку. Какая славная победа папочки и господина Аксакова, над ребёнком.

— Не владею, — я перекатился на спину и, улыбаясь, смотрел в глаза Аксакову. — Даже и не представляю, какой силой надо обладать, чтобы ей владеть. Отличная, кстати, иллюзия, — я поднял вверх большой палец. — Во!

— Это не иллюзия, — усмехнулся Аксаков. — Это пленённая тварь. Ты прав лишь в том, что отцу твоему ничего не угрожало. Она бы не атаковала. Не смогла бы. Но спроси ты отца, кто там был, и Сергей не ответит, не сможет, он не видит, не чувствует, не знает. А ты, ты видишь. А видеть тьму — значит встать на первую ступень, чтобы в будущем ей овладеть. Так ты будешь и дальше утверждать, что даже не видел её?

Я закрыл глаза и растянулся на полу. Будь что будет.

Глава 7

— И что теперь? — спросил я отца, присаживаясь на краешек поднятого и поставленного к столу кресла.

Я был готов бежать, хоть через дверь, втоптав по пути в паркет лицо Аксакова, хоть через окно, оставив на фигурной решётке своё. И я готов ужом ввернуться в узкие щели, меж перекрученных прутьев. Готов вырвать решетку из толстых каменных стен и унести куда-нибудь, где не будет ни отца, ни господина Аксакова.

К последнему у меня претензий нет, он выполняет свою работу, какой бы она ни была. И кем бы сам господин Аксаков ни являлся. Я готов простить и змею, и ужас, который испытал, когда тварь едва не напала на отца. Готов простить и то, что со мной будет дальше. Мне, дворянину, не нужно объяснять, что такое честь и долг перед царём и государством. Аксаков может меня сейчас, хоть на плаху отвезти, я на него злиться не стану, он лишь орудие. И сейчас оно в руках моего отца.

Отец! Как он мог? За что так поступил со мной? Почему? Как смог продать меня полиции. Даже не полиции. Комитету? Службе охранения? В том, что господин Аксаков имеет прямое отношение к одному из этих ведомств, я не сомневался. Отец сдал меня тем, кто выслеживает и уничтожает тёмных и поражённых тьмой во всех проявлениях.

Но ведь я не тёмный. Нет. Я всего-то и умею собирать из тьмы крохотных чёрных паучков. Они безобидны, они лишь неприятны на вид, и живут они меньше десяти минут. Я пробовал. Я засекал.

Да, паучков я создаю из тьмы. Из той самой, которую все так боятся. И я не знаю, как я это делаю. Просто делаю, и всё. Хочу, и паук появляется передо мной. Никто другой, ни разу, не получался, хотя я и старался. Я пробовал. Ничего не вышло. Да что там, я и тёмную тварь видел первый раз в жизни. Я и не догадывался, что могу видеть что-то кроме своих пауков.

И только из-за этих мелких паучков отец продал меня? Нет. Не из-за них. Они лишь повод, отправная точка, которая позволила ему обратиться к Аксакову. Не зря же он говорил о спасении семьи и о том, что я могу это сделать. Именно я. Он меня точно сдал. Пожертвовал мною, как шахматной фигурой на доске в почти проигранной партии. Я ведь взрослый, я мужчина, я должен понимать, должен жертвовать собой, ради спасения семьи.

Но почему я? Почему не он сам? Он ведь отец! Я же еще ребенок! Да, взрослый, да едва ли не с него ростом. Но я еще отрок, я несовершеннолетний. Я маленький еще. Это он должен меня защищать. Он должен жертвовать собой, ради моего спасения. Потому что я сын, а он отец. Он отец! Так почему я?

А потому что он не умеет делать из тьмы крохотных чёрных паучков. Это я. Я умею. Интересно, а если бы пауков могла делать Оленька, он бы тоже её продал? Комитету, за собственное спокойствие. Не думаю. Наташку бы наверняка отправил, слишком уж она вредная. Но Оленьку он бы не тронул.

А меня, вот так просто, как разменную монету!

Я почувствовал, как на глазах от обиды наворачиваются слёзы. Не на то, что отец меня продал, а Оленьку и даже Наташку он бы защищал до последнего. И не на то, что я скорей всего уже мёртв, только ещё дышу. И даже не на сам факт поступка отца. А на то, что он мне не сказал. Мог бы поговорить со мной, рассказать всё, объяснить, а не жечь бумаги в камине. Он никогда со мной не говорил, никогда ничем не делился, мог бы хотя б в последний мой день поговорить со мной.

Я закрыл глаза. Сжал зубы так, что заломило в висках, но это не помогло. Тогда я втянул нижнюю губу и впился в неё зубами. Помогло, слёзы обиды замерли где-то внутри, зато слёзы боли рванули наружу.

— Так что дальше? — не обращая внимания на текущие по щекам горячие ручейки, на бешено стучащее сердце, на ладони, которые сошли с ума и трястись словно пьяный эпилептик, я старался оставаться спокойным. Спокойным и злым. О, да! Я напустил в голос столько злости, что они в ней смогу утонуть. Оба!

Я мельком глянул на Аксакова. Власти в его глазах больше не было. Был интерес. Самый настоящий. И интерес этот был ко мне. А ещё нетерпение. Не в глазах, в позе. Он подался вперёд, навис над столиком, его пальцы нервно перебирают по кружке. Левая рука раскручивает её, не снимая с блюдца, пальцы же правой скользят по фарфоровому краю. Он старается не показывать волнения, даёт время прийти в себя, но ему явно не терпится продолжить разговор.

А может, он как раз и не скрывает интерес. Может, и пальцы его по кружке скользят, чтобы я это видел. Чтобы я понимал, что интересен ему. Он смотрит на меня и только на меня, взгляда не отводит. Ждёт. Потому и крутит кружку, заставляя и меня нервничать и торопиться.

Но я торопиться не стану.

— Так, отец, что дальше? Что будет теперь?

Не скажу, что мне хотелось продолжения, но и тянуть я не видел смысла. Если решат меня отдать Комитету, значит, так надо. Хоть семье помогу. Не знаю, чем может помочь мёртвый пятнадцатилетний юнец, но раз отец сказал, значит, может. Например, преданность империи показать. И Церкви. Или Вере.

— Отец, ты не уснул?

— Нет, Глеб, — отец улыбнулся мне, по-доброму, как в те редкие дни, когда мы проводили с ним время, — Оленька ещё не родилась, а Наташка только научилась ходить. Он дёрнулся ко мне, но остановился и, улыбнувшись шире, молча ткнул пальцем в Аксакова.

Я взглянул на гостя. Признаться, он мне понравился, спокойный, вежливый, сильный и властный. Я бы тоже хотел таким быть. Но больше этого, мне понравился эффект, который производил Арсений Антонович. Он был рядом, достаточно протянуть руку и прикоснуться к нему. Я видел изгибы его лица, мог разглядеть шрам, скрытый бровью, седые волосинки в густых усах, но предложи мне его описать или нарисовать, я не возьмусь, не вспомню ни единой детали.

Арсения Антонович благодарно кивнул отцу, набрал полную грудь воздуха и, глядя мне в глаза, шумно выдохнул. Затем поставил на колени саквояж, открыл его. Требовательно протянул руку к отцу, сделал пальцами движение, как будто подзывал его. Отец молча вложил в открытую ладонь Аксакова спичечный коробок, и Арсений Антонович его убрал в саквояж. Мне послышался щелчок замка, почудился ветерок, показался лёгкий запах, но я не уловил, что за аромат, что-то едкое, химическое.

Аксаков извлёк пистолет и небрежно положил его на стол, едва заметно довернув пальцем так, чтобы ствол указывал мне в грудь.

— Прямо здесь? — я кивнул на пистолет.

— Ну зачем же здесь, — отозвался копающийся в саквояже Аксаков. — Здесь ковры. Паркет дорогой. Запачкаем. А мозг весьма неприятно отмывать, — он вздрогнул, поморщился. — Не хочу, мороки много. Во двор выйдем! — он оторвался от поисков и совершенно серьёзно на меня посмотрел. — Не говорите ерунды, Глеб! Помните, я говорил вам, что ситуация может зеркально измениться через пятнадцать минут. И она, чёрт возьми, изменилась. Теперь я завишу от вас. И вы мне нужны. Именно вы, Глеб!

Он широко и как-то смущённо улыбнулся.

Я, ничего не понимая, посмотрел на отца, тот лишь приложил палец к губам, не то, приказывая мне молчать, не то показывая, что не может говорить сам. Я вздохнул и говорить ничего не стал, хотя и слова рвались с языка и среди них не было ни одного, что можно было бы употребить в приличном обществе.

— Ах вот он, — Аксаков вынырнул из саквояжа. — Вот, — на его пальце висела небольшая, витая серебряная цепочка с серебряным круглым, выполненным в виде хитро переплетённых рун кулоном, с крохотным красным камушком в центре. Камушек был настолько мал, что мне пришлось прищуриться и напрячь глаза, чтобы разглядеть, что он выполнен в виде сердечка. Маленькое красное сердечко, внутри которого переливалось что-то яркое, ещё более красное.

— Возьми его, — он протянул кулон мне. — Возьми! Отнеси Оле, скажи, что давно мечтал подарить ей что-то подобное. Пусть повесит на шею и никогда не снимает. Скажи ей, что он её защитит, что там в камне частичка тебя и она никогда и ни за что не даст её в обиду.

— Что это? Для чего? Прощальный подарок от меня? Зачем? Пусть уж лучше не запомнит, что у неё был брат, чем будет помнить меня по чужой вещи.

— Это, — терпеливо, как учитель нерадивому ученику сказал Аксаков, — кулон, украшение, защита. Подарок. Что именно тебя интересует?

— Почему? И почему именно Оле? И почему от меня? Почему его не может подарить светлый? Скажем вон он, — я кивнул на отца. — Он не запятнал себя тьмой. И что за камень?

— Не самое своевременное любопытство. Время нынче весьма дорого, однако я отвечу, но лишь на последний вопрос. Глупости ответа не заслуживают. Итак, камень. Это очень дорогой камень. Очень редкий. Он впитывает в себя энергию. Разную энергию. От молитвы, от волшбы, от ворожбы. Даже банальное электричество может впитать. Ну и, конечно, тёмную энергию.

Он замолчал, как будто всё объяснил, но мне было многое непонятно и пришлось подтолкнуть его новым вопросом.

— Туманные твари, те самые, что терзают разум Оли, побоятся к ней приближаться. Пока он на ней, кошмаров не будет. Этот камень будет действовать как ты, Глеб. Иным способом, но результат один — твоей сестре не будут сниться кошмары. А если кто-то из сумеречных тварей решит приблизиться к ней, камень может впитать и его.

Я нахмурился. О подобных камнях я никогда не слышал. Идеальное оружие против сумеречных тварей, но почему-то не используемое. Ежегодно сотни и тысячи людей умирают, пытаясь сопротивляться им, а достаточно было бы всего лишь обложиться этими камнями, вмуровать их в стены.

— Недостаточно! — Аксаков покачал головой. Я прикусил язык. Я это вслух сказал? — Но об этом после. И нет, вслух ты ничего не говорил. Но я знаю ход мыслей человека, когда он впервые видит или слышит о подобных камнях. Я же сказал, что это безумно дорогой камень. Насколько мне известно, в мире таких всего двадцать семь килограмм. Во всём мире. У нашем же отечестве не наберётся и килограмма. И полтора грамма из них в этом кулоне.

— Если он настолько редок, то почему ты не отдашь его императору?

— А чей ты думаешь это кулон? — Аксаков приподнял бровь и криво усмехнулся, глядя, как медленно ползёт вниз моя челюсть. Его явно радовало это зрелище, но мне было совершенно наплевать.

Император. Передо мной, рядовым дворянином, семьи, что даже среди вассальных считается не слишком значимой. И вот, прямо перед моим носом, висит вещь, к которой прикасался сам император. Сам! Сам...

Погодите-ка, но ведь кулон откровенно женский! Конечно, наш славный император, может носить его под одеждой, рядом с крестиком, там никто не узнает о нём. Да и узнаёт? Кто осудит императора, который ради собственной и государственной безопасности носит женский кулон? Никто в здравом уме! Лишь совершенно лишённые разума идиоты будут смеяться над тем, что даёт не мнимую безопасность, а настоящую.

И всё же. Я прищурился, чуть улыбнулся, посмотрел на Аксакова. Тот покачал головой и отпираться вновь не стал:

— Хорошо, — сказал он. — Этот кулон никогда не принадлежал императору, но получил я его именно из его рук, и именно для вашей сестры.

Отец выдохнул. Шумно, расслабленно. По телу его пробежала дрожь, крупная, он словно сбрасывал с себя сковывавшие оцепенение и холод. Он замотал головой, как вылезшая из воды собака, и, счастливо улыбаясь, закатил глаза.

— Простите, Арсений Антонович, — без какой-либо извиняющейся интонации, продолжая быть самым счастливым человеком на Земле, не открывая глаз, проговорил отец. — Продолжайте!

Аксаков покачал головой, прищурился, поднял руку. Я думал, он сейчас отцу леща влепит. А почему нет? Знакомы, я так понимаю, они давно, дела какие-то общие имеют. Да, это дом моего отца, и господин Аксаков здесь лишь гость, но именно господин Аксаков вхож к императору и даже принимает подарки из монарших рук. Правда, подарок для нас, точнее, для моей маленькой сестрёнки. А меня только что объявили тёмным и собираются принести в жертву во благо семьи. Только непонятно как, для чего и что даст эта жертва. Впрочем, самой жертве всегда всё равно, она ведь жертва.

Вот ведь пропасть, чего-то так всё сложно, что я аж сам запутался. Говоря по-простому, на месте Аксакова я бы отцу залепил. А уж потом разбирались бы кто прав, а кто нет.

— Проще говоря, — не сводя напряжённого взгляда с отца, проговорил Аксаков, словно эхо, повторив мои мысли. — Этот кулон для вашей сестры. Он пригодится ей сейчас, а она позже, когда вырастет, послужит империи. Может быть, послужит. Вы же, Глеб, можете послужить империи прямо сейчас.

— Это каким образом? — не отводя взгляда от радостно улыбающегося отца, спросил я.

— Это своего рода обмен, — также глядя на отца, ответил Аксаков. — Император подарил вашей семье редчайший камень. Ваша семья подарит ему человека с редчайшим талантом. Вас, Глеб!

Я медленно повернулся к Арсению Антоновичу. Он отвлёкся от отца, кивнул мне, взял со стола чашку с глотком остывшего чая, откинулся на спинку стула и выжидающе смотрел на меня. Он ждал вопроса. Я понимал, что, если продолжу молчать, он не скажет ничего. Но и спросить я не мог. Точнее, мог, но не знал как. Как можно задать вопрос, только что озвученный собеседником, и не казаться при этом деревенским увальнем, или грубияном. Хотя какая разница, если грубить я буду не ему, а отцу. Своему отцу.

— Любимый мой папа, — начал я, сделав ударение на последний слог и постаравшись изобразить интонации Наташки. — Я понимаю, что вас так веселит. Нет, правда. Правда, понимаю. Защитить младшую, самую уязвимую дочь и избавиться от почти неуправляемого отрока-сына — это удача. А в один день, да ещё и получив что-то от императора, так вообще мечта. Господин Аксаков, — я резко повернулся к гостю — скажите, господин Аксаков, а мне на шею ошейник наденут? А поводок длинный будет? Кормить регулярно будут? Миску во дворе поставят, или за столом сидеть дозволят? А гавкать разрешат?

— Глеб!

Не дожидаясь ответа, вновь повернулся к нахмурившемуся отцу.

— Не ожидал, что моя ценность для тебя всего лишь железка с камушком, — я смял подхваченную со стола бумажку и, швырнув её в стену, отвернулся.

— Глеб!

Окрик отца словно кнутом по спине полоснул, я повернулся к нему, ненавидя всем сердцем. Он встретил мой взгляд твёрдо, но растеряно. Он не понимал, почему я так реагирую. Ещё бы, он всегда говорил, что мужчина должен думать на несколько ходов вперёд. Размышлять стратегически, просчитывать возможные выгоды и убытки от действий и принятых решений. И стратегически он всё делал правильно. Он избавлялся от меня, получал благосклонность императора, а может, и не только благосклонность. Может, ему за такого ценного человека, как я, золота по весу насыпят.

Но это позже. Сейчас же цена немного ниже. Один Глеб — один камень!

Я отвернулся от отца, откинулся на спинку, скрестил руки на груди, нахмурился, сжал губы, обиженно надул желваки и уставился на сломанную дощечку паркета под столом. Интересно, а этот педант, что называет себя моим отцом, тот самый, что любит, когда стрелки на брюках определённой длины и глубины, тот, что не выходит из дома без пары запасных перчаток, знает об этой дыре в паркете? Спрашивать не буду. Меня только что продали как какого-то крепостного, за жалкий кулон. Да он получен из рук самого императора, да, он поможет Оленьке нормально взрослеть и спокойно спать, но я живой человек. Живой! И благородный! А меня вот так как пса какого-то, на кулон обменял. На чёртов кулон!

Да лучше бы он меня охранке для опытов подарил. Там бы умер хоть как человек.

Я сжал кулаки и в бессильной злобе толкнул ногой ножку стола.

— Ну, — услышал я, сквозь набатом стучащее в ушах сердце, голос Аксакова. — Сергей, а в чём-то твой сын прав.

Глава 8

Две пары глаз уставились на Аксакова. Я, ожидая поддержки от неожиданного союзника, отец же, удивлённо округлив глаза и, не менее удивлённо, приоткрыв рот. Это выглядело забавно и глупо. Таким мне видеть отца ещё не доводилось. Смешок пробился сам собой, и, даже помня о нормах приличия, я не попытался его сдержать.

Отец бросил на меня короткий, напоминающий о том, кто я есть, взгляд. Я встретил его гордо, высоко подняв подбородок, с наглой улыбкой на устах и пренебрежением в глазах. Отец поморщился, покачал головой и повернулся к Аксакову. Я же почувствовал, что за эту наглость мне ещё придётся ответить. Ну и пусть. Пусть! Я ведь тоже в долгу не останусь, особенно после того, как он меня продал.

Однако буравить щеку отца не то же самое, что его глаза и я последовал его примеру, тоже повернувшись к Аксакову.

Объяснений ждали мы оба, а потому во все глаза смотрели на странного человека в поношенном коричневом костюме.

Арсений Антонович взглянул сперва на меня, затем перевёл взгляд на отца, поморщился, словно сказал что-то лишнее, почесал за ухом и поднялся.

— По сути, с его, — он пальцем ткнул мне в грудь, — точки зрения отрока, всё ещё зависящего от воли родителей, но считающего себя уже взрослым, — он прав. Подумай сам, Сергей Сергеевич, как то, что здесь происходит, выглядит для него. Как выглядит всё это для подростка пятнадцати лет. Ну, и повторюсь, по сути, он прав, как бы это ни звучало. Ты предложил товар. Его, — он снова указало пальцем на меня. — Ты и смотрины устроил, чтобы я проверил не бракованный ли. Я посмотрел и готов его купить. За это, — он кивнул на стол, где свернувшейся змейкой лежало серебряное сердце, с красным камушком в искусно выполненной оправе.

— Не за это, — взгляд отца скользнул по кулону, по мне, на мгновение задержался на пистолете, все ещё лежащем на столе, и вернулся к Аксакову. — Ты же знаешь, что всё не так, — вяло попытался воспротивиться мой отец, но взгляд от Аксакова отвёл, но и ко мне не повернулся, уставился в пол, словно виноватый школяр.

— Знаю, — кивнул Аксаков, шаря глазами по комнате. — Я знаю. А ему это откуда знать?

— Так объясни, теперь он твой человек, — вспыхнул отец.

— И ты продолжаешь делать только хуже, — печально вздохнул Аксаков, глядя в моё налившееся кровью лицо. — Вам, мальчики, поговорить бы, а то и до беды недалеко. Но твой отец прав. Теперь ты мой человек.

Он взял кулон, поднял его, перехватил за цепочку и уронил. Серебряное сердце повисло в воздухе ровно напротив моих глаз. Я вздрогнул, опасаясь, что Аксаков меня загипнотизирует, заставит пойти с ним, заставит поверить ему, подчиняться ему.

Цепочка исчезла в кулаке Арсения Антоновича, он осуждающе на меня посмотрел и тихо произнёс:

— Фу, Глеб, гипноз? Это низко! Неужели ты думаешь, что я опущусь до такого. Впрочем, откуда тебе знать, до чего я готов опуститься. Но гипноз, — он покачал головой и шагнул ко мне. — Дай руку, — я молча протянул раскрытую ладонь. — Я, надеюсь, отец объяснит тебе, что здесь сейчас было, и отдаст этот кулон, тому, кому он и предназначен — твоей сестре, Оле.

Я сжал кулон в ладони. Металл был холодным, но пульсирующий красный камушек тёплым. Тепло его согревало, успокаивало, оно волнами разливалось по телу. Я чувствовал, как остывает мой разум, как уходит гнев, как мысли начинают течь легче и мягче.

Нет! Я не хочу! Не сейчас, мне ещё предстоит поговорить с отцом. Я бросил кулон в кресло и даже не посмотрел, куда он упал. О паркет не звякнуло, уже хорошо.

Аксаков, казалось, был доволен, он смотрел на меня с широкой улыбкой и одобрительно кивал. Но в глазах его светилось что-то непонятное, тёмное. Я бы сказал, смешанное с алчностью торжество.

— Сергей, — он поклонился отцу, едва склонив голову, — я видел и слышал достаточно. И мне пора. А вам необходимо поговорить.

— Подождите, — выдохнул я, делая шаг к двери.

— Чего? — удивился Аксаков.

— Я оденусь, на улице нежарко, канун Рождества всё же.

— Для чего, Глеб? — прищурился Аксаков. — Для чего ты оденешься?

— С вами поеду, — я удивлённо пожал плечами. — Я ведь теперь полностью принадлежу вам. Я ваш человек.

— Не говори ерунды, Глеб, — Аксаков сморщился так, словно у него заболели все зубы разом. — Сейчас я поеду один. Ты, — он снова ткнул указательным пальцем мне в грудь, и я с трудом сдержался, чтобы не воспринять это как оскорбление, — действительно поедешь со мной, но не сейчас. Сперва тебе нужно окончить гимназию, потом хорошенько отдохнуть летом, набраться сил, погулять, порыбачить. Девочки опять же. Здесь всё понятно, возраст. М-да, — на губах промелькнула мечтательная улыбка. — И только после этого, я за тобой приеду. Где-то в середине августа. Ближе к его концу, пожалуй. И да, Глеб, не стоит портить себе жизнь, и ломать будущее, стараясь испортить оценки и наплевав на учёбу. Меня оценки не заботят. Ты сделаешь хуже только себе. Поверь, забросив учёбу, ты серьёзно осложнишь своё будущее. И я тебе этого не советую. Я всё равно приеду. И заберу тебя. И здесь у тебя никакого выбора нет, это верно. А почему и как, и кто я такой, тебе объяснит твой отец, раз уж раньше не удосужился этого сделать.

Взгляд Аксакова должен был испепелить отца, но судя по улыбке последнего не опалил и волосинки.

— Я провожу вас, — не убирая с лица улыбки, отец двинулся к двери.

— Не утруждайтесь, Сергей, я найду выход. Или вы настолько не хотите разговаривать с собственным сыном, что готовы найти себе любое дело, только чтобы не говорить с ним?

— Ну что вы, Арсений Антонович, что вы, — отец был нарочито вежлив, — Я всегда рад уделить своему единственному, — последнее слово он выделил голосом, — сыну. И вы правы, нам есть, о чем с ним поговорить, однако у меня и к вам разговор имеется. Потому я вас провожу, а Глеб подождет меня здесь, и мы поговорим, обязательно поговорим, — мне почудилась в его словах угроза, или же обречённость, — когда я вернусь.

— Я бы не стал..., — начал было Аксаков, но осёкся и махнул рукой. — Впрочем, Сергей Сергеевич, поступай как знаешь. Это твоя семья и это твой сын.

— Глеб, — он накинул пальто на плечи и повернулся ко мне. — Увидимся с тобой в августе.

— Жди меня, — не оборачиваясь бросил мне через плечо отец.

Я вяло кивнул им обоим разом. С одним я бы предпочёл не встречаться, с другим не разговаривать, но из кабинета не ушёл. Сел в кресло, придвинул к себе полупустой кофейник с остывшим какао и, не стесняясь, налил полную кружку.

Вкус шоколада приятно разлился по языку, окутал нёбо, прокатился по горлу и исчез в желудке. За ним пришло послевкусие: горькое, отвратительное, с привкусом не самого свежего молока. Я поморщился, отхлебнул воды прямо из чайника, прополоскал рот и, не найдя лучшей посуды, выплюнул себе в кружку. Всё равно больше какао не хочется.

Я встал, дошёл до стола отца, нашёл на нём скомороха. Глина была слишком сухой, необработанной, колючей. Краска цеплялась за кожу пальцев, неприятно бороздя её. Да и сам скоморох не казался таким привлекательным. Обычная глиняная игрушка, каких на каждой ярмарке сотнями продают.

Я вернул его на стол. И всё же он не обычный, за этими двенадцатью фигурками стоит какая-то история и общая, и у каждого своя. И я хочу их узнать, но не хочу, чтобы мне их рассказывал тот человек, что продал меня за медальон.

Кстати, надо бы внимательней его рассмотреть, ведь именно столько я стою.

Захватив с отцовского стола карандаш, я вернулся к креслу, нашёл глазами медальон и замер. Кулаки сжались сами собой. Ярость заполнила меня. Как? Как он мог? Какие мотивы могут оправдать продажу собственного сына.

Я понимал, что и продажи-то никакой не было. Отец что-то пообещал взамен того, что пообещали. И раз я не сижу в тюремной камере, раз не растянут на пыточном столе, или на столе для препарирования, то всё не так страшно.

Надо мной не ставят опытов, мне дают спокойно доучиться и только потом заберут. Куда и зачем? Видимо, мне сейчас знать этого не нужно. И Аксакову зачем-то понадобились мои знания. Он ведь настаивал на том, чтобы учёбу я не бросал. Настаивал на том, чтобы я не просто окончил гимназию, а окончил её как можно лучше. И чтобы оценки мои не были фальшивкой, чтобы я знал, то, что мы проходили, а не просто имел пятёрку в бумагах. А значит, я нужен ему не как мясо. Не на убой меня повезёт. Свиной котлете плевать знала ли свинья математику.

Да он даже с девушками общаться не запрещал, а вроде как, напротив, благословил на это благое дело.

И я не знал, и не понимал, как к этому относиться. Меня охватывала злость, когда я думал, как поступил отец, я полностью успокаивался, когда думал о том, что говорил Аксаков.

В конце концов, я устал и решил дождаться отца, поговорить с ним, прежде чем делать выводы и принимать какие-то решения.

Зацепив карандашом цепочку, я поднял кулон до уровня глаз и попытался разглядеть, что там внутри него пульсирует. Кулон крутился, свет от сотен свечей, пятёрки газовых ламп и пары керосинок, отражался от граней его, слепил глаза, то и дело, отражаясь от витков серебряного сердца или самого красного, цвета крови, кулона.

Кулон кружился, цепочка закручивалась то в одну сторону, то в другую. Красная пульсирующая сердцевина сливалась в сплошной круг усыпляя. Зевнув, доплёлся до дивана, сел, а чуть позже и лёг, сжимая в кулаке кулон.

Мыслей в голове не было совсем.

Отец приставил стул к дивану, но взглянув в мои заспанные, ничего не понимающие глаза, вновь попытался отложить разговор, ограничившись одним вопросом:

— Ты что-нибудь ощущаешь? — он кивнул на сжатую в кулак мою руку.

Голос его был мягок и нежен. Он так говорил, глядя на Оленьку, я помнил такой его голос, ещё до того, как родилась Наташка. Первые годы жизни такой голос и был для меня отцом. Полный абсолютной любви, полный силы и нежности, он обволакивал, успокаивал, уносил далеко, туда, где нет ни бед, ни неприятностей. Туда, где даже животик не болит. Я вздохнул, интересно, чего он сейчас пытается добиться? Растопить моё сердце? Не выйдет. У товара нет сердца! И нет возможности торга!

— Злость, — буркнул я, моргая и отчаянно стараясь прогнать остатки сна. — На тебя злость.

— Я понимаю, — кивнул он, и голос его не изменился, так и остался мягок и полон нежности. — Но я про амулет, — он улыбнулся, печальной и доброй улыбкой, как старик с соседней улицы, частенько приходивший посмотреть, как мы с мальчишками кидаемся сшитыми остатками бурдюка. И ещё я подумал, что с Наташкой отец никогда не говорил подобным тоном. Вообще никогда, даже когда она ещё маленькой девочкой обдирала коленки, пытаясь угнаться за своим не слишком умным и очень противным старшим братом. Даже утешая её отец отстранялся, говорил спокойно, нежно, но как-то холодно. Хотя раньше я этого не замечал.

Я смотрел на отца. Он ждал. Не скажу, что терпение было ему присуще, но иногда он его проявлял. Вот и в этот раз он терпеливо ждал, позволяя мне проснуться и понять свои ощущения, его ошибка была в том, что вместе с ощущениями ко мне возвращались и чувства. Обида всё больше захватывала мой разум, а злость на отца становилась едва ли не единственным, что я чувствовал.

И всё же, как бы я на отца ни злился, но об амулете я должен был ему рассказать. Всё полностью, что думал о нём, что чувствовал, сжимая его в руке. И надо это сделать не для него, не для себя, для Оленьки. Никто, даже отец не должны лишний раз дёргать и пугать её. Она слишком милый ребёнок. И это признаю даже я, что и по возрасту, и по полу не должен и не может ещё пока любить детей. Но Оленька, Оленька, это другое дело.

— Знаешь, — начал я и закашлялся, горло словно высохло, мгновенно и так, что даже воздух разрушал его, осыпая песком плоть.

Отец наклонился, поднял высокий стеклянный бокал и протянул мне. Я схватил и жадно выпил всё до последней капли, ощутив на дне какую-то неприятную горечь.

— Побочный эффект, — усмехнулся отец. — Арсений о нём предупреждал. Правда сказал, что со временем он будет слабеть, но пока Оле придётся иметь в комнате бочку с водой. Так что я знаю?

— Кто он? — вместо ответа спросил я.

— Кто он, кто? — отец приподнял брови.

— Аксаков.

— Об этом мы поговорим с тобой утром, — поморщился отец. — Хочешь здесь, а хочешь, поедем куда-нибудь.

— С тобой? — удивился я. — Ты в самом деле думаешь, что я поеду куда-то с тобой, после того как ты променял меня на кулон. Признайся, отец, ты проиграл меня Аксакову в карты? И если это так, расскажи мне о нём. А я в ответ расскажу тебе о кулоне и так и быть не стану выплёскивать на тебя свою ненависть.

— Ты ненавидишь меня? — удивился отец.

— Аксаков, Сергей Сергеевич. Прежде всего Аксаков! Ответь, он очень влиятелен?

— Совсем не влиятелен, — усмехнулся отец. — Но от него много что зависит. Я расскажу завтра, сегодня ты слишком устал. Так как амулет?

Я вздохнул. Если отец решил, что не будет сегодня о чём-то говорить, значит, не будет. А жаль. Мне не терпелось узнать, кто же этот Аксаков, и почему мой родитель перед ним лебезил, если он совсем не влиятелен.

— Почему не сейчас?

— Ты устал.

— Я выспался!

— Я еле тебя добудился.

— Но я не сплю. Отец, я не сплю, ты не спишь, здесь есть бутерброды, чай, у нас вся ночь впереди. Почему ты не хочешь поговорить о нём сейчас? Я ведь понимаю, что именно он займётся моим дальнейшим воспитанием после того, как я закончу год в гимназии.

Отец кивнул.

— И я достаточно взрослый, чтобы понимать, что увильнуть мне не удастся, даже если я буду кричать, что хочу стать кадровым военным и ради этого готов на всё. Отец, я всё понимаю. Я не умею управлять тьмой, я не знаю, почему Оленька спит спокойно в моём присутствии, я лишь могу создавать паучков. Вот таких.

Я поднял руку, вобрал в себя энергию тьмы, придал ей форму, плоть, и через минуту по моим пальцам вскарабкался крохотный чёрный паучок. Он влез на самый кончик указательного пальца, уставился на отца и угрожающе поднял передние лапки.

— Ты им управляешь? — спросил отец, не отводя взгляда от паучка.

— Полностью.

— А что он делает? Лапками?

— Приветствует тебя! — усмехнулся я. — Хотя ты этого и не заслуживаешь. Если бы я мог, я бы заставил его снять перед тобой шляпу, если бы умел её создать и мог заставить паучка надеть её.

Отец погрустнел, отвернулся, резко встал, отошёл на несколько шагов. Стараясь не опускать головы, скрестил руки на груди, тяжело вздохнул.

— Так ты не знаешь, как ты их создаёшь? — спустя три минуты спросил он.

— Нет! Я лишь могу собрать тьму в эту форму и только в эту. И буду честен с тобой, хотя ты этого и не заслуживаешь, я вообще не уверен, что это тьма. Видишь, отец, я честен с тобой, давай, прояви и в мой адрес честность, расскажи мне об Аксакове.

— Я ты будешь требовать объяснений моего поведения, — не поворачиваясь, хмыкнул отец.

— Как ты мог? Ты этого ждёшь? Этого хочешь? Хорошо, — я, поднял взгляд, посмотрел на круглые часы на стене, вздохнул, увидев четвёртый час, усмехнулся, решив не дать отцу, спать. — Как ты мог так меня продать? Ты мой отец? Как ты мог продать меня за какой-то кулон, что и мне-то принадлежать не будет. Как? — я сорвался на крик, — Как? Почему?

— Ты не понимаешь, — спокойно, находясь полностью в своей тарелке, произнёс отец. — Это всё для твоего блага.

— А меня ты о моих мечтах мог спросить? Для моего блага? Не для блага тебя и фамилии? Нет? Для моего личного? А дочерей своих ты тоже продашь? Хотя о чём я, они же девочки ты удачно и выгодно выдашь их замуж. За стариков. Ха, вонючих стариков, к которым и прикасаться-то противно, даже смотреть на них неприятно, а ты спокойно положишь свою дочь в постель с таким.

Я почувствовал, как завожусь, как распаляюсь. Только что бывшее у меня спокойствие растаяло, не оставив и следа. Теперь бал во мне правили гнев и злость. Я был готов порвать отца на мелкие клочки. Я ждал, что он что-нибудь скажет в свою защиту. Что-нибудь, что позволит мне, если не ударить его, то выместить на нём словесную ненависть.

Но он молчал. Словно чувствуя, что я готов убить его, он молчал. Он даже не повернулся, голова его не дёрнулась, плечи не опустились. Он смотрел в одну точку на стене, где на краске отчётливо проступала невыгоревшая тень старинного пистолета.

— Застрелиться думаешь? — я подошёл к нему. — Правильно, застрелись! Сына ты уже продал, теперь давай, ещё жену и дочерей по миру пусти. Я ведь теперь человек Аксакова, я не могу им помочь ничем, даже если очень захочу.

Отец развернулся слишком резко и крепко обнял меня. Злость, ненависть, ярость, всё исчезло, растворилось в нём. Я прижался к нему, ощущая себя как в далёком детстве, в полной безопасности, в полном счастье. Отец, такой большой и сильный, такой бесстрашный, такой мудрый. Он защитит, он спасёт, он не даст меня в обиду. И он точно знает, как поступить, чтобы всем нам было лучше. Чтобы всем нам стало лучше.

Но мне-то лучше не будет. Но и ненависти к нему я больше не испытывал. Наверное, он действительно знает, что делает.

Но и простить ему то, что он сделал, я не мог.

— Кулон утром отдам Оленьке сам, — я вывернулся из его объятий. — В конце концов, это же меня за него купили.

Отец не отреагировал на колкость. Он опустился в кресло, отодвинул кружку недопитого какао и молча кивнул, соглашаясь со мной.

Я подкинул кулон, поймал его в кулак и направился к двери. Уже взявшись за ручку, я не выдержал, оглянулся. Отец так и сидел, уронив голову на грудь. Словно почувствовав на себе мой взгляд, он поднял голову, улыбнулся и кивнул. Я не мог не заметить, как он постарел за эту ночь.

Внезапно захотелось броситься к нему, ещё раз его обнять, но я сдержался. Торжество оттого, что я подросток поставил на место взрослого и опытного было сильнее, чем какое-то желание. А осознание того, что этот взрослый мой отец, и вовсе делало меня почти богом в собственных глазах.

Я ещё раз подкинул амулет, ловко его поймал.

— Сам. Отдам, — отчеканил я и в третий раз подкинув и, поймав серебряное сердце, вышел, не забыв при этом хлопнуть дверью кабинета.

Глава 9

Оленька не спала. Она всегда вставала еще до рассвета, словно стремясь насладится днем, успеть сделать больше, успеть наиграться, успеть насладиться жизнью. Пока не пришла ночь, пока не настало время спать. Пока не вернулись кошмары.

И все же, открывая дверь, я боялся ее разбудить. Петли не скрипнули, дверь отворилась легко. Запора на ней никогда не было, глупо запирать маленьких детей, особенно тех, кому снятся кошмары. Когда амулеты не справлялись, она просыпалась, плакала, а затем подхватив любимого мишку, шла в спальню мамы, реже к отцу, но чаше ко мне. И теперь я понимал почему.

Приоткрыв дверь, я осторожно заглянул внутрь и на несколько мгновений погрузился в воспоминания. Когда я был в таком же возрасте как Оля сейчас, мне пришлось покинуть эту комнату, потому что в доме нашем появилось кричащее, вечно плачущее существо, вокруг которого все бегали и шикали на меня если я пытался играть. Я невзлюбил это существо, которое назвали Наташей, не люблю ее и по сей день, даже понимая, что она моя сестра. Но она отняла мою комнату, и тогда я боялся, что она отнимет и игрушки. Особенно меч и качающегося коня.

Даже интересно, где они сейчас. В подвале? На чердаке? Или ими уже давно растопили печь? Как же много изменилось с тех пор. Игрушки в моей комнате исчезли, их заменили книги, Наташку из этой комнаты выгнала Оленька, да и сама комната преобразилась, достроилась, обзавелась стеной, которой раньше не было.

Я встряхнул головой, сбрасывая воспоминания и лишние сейчас ностальгические мысли. Шагнул внутрь, прикрыл дверь, проверил плотно ли она закрылась и улыбаясь застыл.

Оля стояла ко мне спиной, глядя в окно и что-то рисуя пальчиком на стекле. В левой ее руке привычно сжата лапа косматого медвежонка, чья голова безобразно вывернута и смотрит на меня черными деревянными пуговицами-глазами. Я вздрогнул. Не люблю этого медведя, он отвратителен, но моя маленькая сестренка не выпускает его из рук. Ей обязательно надо что-то держать в руках и если это не плюшевая медвежья лапа, то моя рука. Пусть уж лучше медведь.

Я люблю эту маленькую придумщицу и болтушку. Люблю проводить с ней время, люблю устраивать чаепитие с ней и ее куклами, только для того, чтобы побыть рядом с ней. Но иногда у меня есть и свои дела. Учебы никто не отменял, да и есть удобней правой. А Оленька ни за что не хочет держаться за левую. Только за правую.

Странно, медведя то она держит именно за левую лапу. Да не важно все это. Я усмехнулся. Какая же ерунда в голову лезет. Ей-богу, ерунда какая.

Она приподняла ножку, почесала стопой голень. Я поморщился. Она стоит босиком, на полу, под окном. Ее пушистые розовые носочки брошены возле кровати, ее домашние туфельки, которым она так радовалась всего пару дней назад, смяты, словно по ним медвежонок пробежал и лежат, нет, не лежат валяются у стула, где висит ее выглаженное платье.

Я вздохнул. Она ведь кроха совсем, ей только недавно исполнилось четыре. И вот уже год она страдает от кошмаров. Первый пришел к ней рано, слишком рано, и прямо в ее день рожденья, навсегда испортив трехлетие. Но она молодец, она не плачет, не хнычет, она лишь не хочет отправляться спать и поднимается часто до рассвета. Это я точно знаю. Когда я дома, она приходит ко мне в комнату, забирается ко мне на кровать, будит меня. Я ее обнимаю, и мы лежим до самого рассвета, разговаривая обо всем. Да, я не высыпаюсь, но это стоит того.

Она любит рассуждать и иногда ее рассуждения заводят ее так далеко, что я там ни разу не был. И тогда я обнимаю ее крепче, прижимаю к себе и целую в лоб. Она перестает рассуждать, морщится, с осуждением произносит мое имя, вытирает ручкой лобик, сжимает крохотные кулачки, надувает губки. Я давлю улыбку, спрашиваю не обиделась ли она. Она садится, складывает ручки на груди, чтобы в следующее мгновение звонко рассмеяться, от моих щекочущих ее пальцев. Игра стихает быстро, слишком громкий смех, может разбудить родителей. Мы улыбаемся, я обнимаю ее, ее и медведя, мы ложимся и засыпаем.

Я не хочу, чтобы Оленьке снились кошмары. Не хочу, чтобы хоть что-то причиняло ей боль. Хочу ее защитить. Хочу чаще видеть ее улыбку, особенно вечером. Но я так люблю те ночи, когда ее маленькие стопы шлепают по полу моей комнаты. Это самые радостные ночи. Но об этом не знает никто. Это наш секрет. Наш и Анастасии Павловны.

Сейчас же Оля не спит. Она стоит босыми ногами на промерзших за ночь досках, и смотрит в окно. Она спокойна и заинтересована, каким и должен быть ребенок в четыре года.

— Оля, — тихонько позвал я. — Оленька.

Она вздрогнула, плечи ее на мгновение поднялись, словно старались скрыть голову, спина напряглась. Голова медведя шевельнулась, глаза уставились на меня со смесью злости и интереса. Господи боже, мне уже в крашенных деревянных пуговицах выражения мерещатся.

— Оля, — вновь позвал я и сделал шаг внутрь комнаты.

Она не повернулась, но расслабилась, плечи опустились, пальцы сжимающие медвежью лапу ослабли. Медведь уперся когтями в пол, хищно осклабился, готовясь откусить мне половину ноги. Он тоже меня не любит. Терпит, как любимого и единственного брата хозяйки, но совершенно точно не любит.

— Снежка прошла, — вдруг сказала Оля, ловким движением перехватила медведя словно мать, держащая ребенка и показала ему что-то в окне.

— Кто? — не понял я.

— Иди сюда, Глеб! — Оля так и не повернулась. — Иди, посмотли, вон там внизу, на свежем снегу, видишь?

Я подскочил, навис над Оленькой, едва не пробил лбом стекло, и уставился на совершено гладкий, совершено белый снег внизу.

— Кто прошел? — спросил я. — И где?

— Снежка! — весело улыбнулась Оля и отвернулась, пряча улыбку. — А ты лазве не видишь ее?

— Девочку? — напрягся я, неужели кошмары пробрались так глубоко, что повредили ее разум?

— Какую девочку? Снежку? Нет, глупый, следы ее. Ее саму я тоже ни лазу не видела. Только следы. Вон там на снегу около белезы, хорошо видно. Видишь? Нет? Стланно. Я вижу, Михал Михалыч видит. А ты нет. Стланно.

Я всмотрелся в снег под березой, туда, куда тыкал маленький пальчик Оленьки. И увидел на снегу крохотные спаренные следы, с явным хвостиком. Мышь. Здесь пробежала мышь. Но Оленьке об этом знать не надо, пусть у нее в жизни побудет еще немного сказки.

— Да, Оля, я вижу, — я обнял ее за плечи, она прижалась ко мне, деревянные глаза медведя смотрели на меня с ревностью. С той тихой спокойной неприязнью, в которую огромной поварешкой подмешали благодарность.

— Я хочу ее когда-нибудь увидеть, — она прижалась лбом к стеклу. — Хочу увидеть Снежку. Хоть лазок. Хоть издали.

— А ты попроси ее показаться, — я продолжал всматриваться в снег, но ничего, кроме мышиных следов не видел.

— Как? Как я ее поплошу, — Оля повернулась ко мне и два больших небесно-голубых глаза с ожиданием смотрели на меня. — Как, Глеб?

— Давай после завтрака, мы с тобой оденемся и пойдем в сад. Вот к этому дереву. Там прямо на снегу напишем ей послание. Попросим показаться. Давай?

— Давай! — Оленька смотрела на меня как завороженная, словно я сейчас, предложив ей написать на снегу совершил огромный подвиг. — А ты думаешь она читать умеет? Мне вот уже четыле, а я еще не умею.

— Не знаю, - честно признался я. — Я никогда Снежек не встречал. Может умеет, а может и нет. давай проверим! Напишем и попробуем.

— Давай!

Оля подпрыгнула, ее тоненькие ручки оплели мою шею, я подхватил ее и закружил по комнате. Она смеялась. Весело, радостно, счастливо. Мы кружились, пока я притворно не споткнулся, и мы не упали на кровать.

Я тут же вскочил, завел руки за спину и опустил голову.

— Простите, миледи, я не имел права вести себя подобным образом и прикасаться к вашей кровати, — пусть она и моя сестра, пусть она и еще мала, чтобы понимать, о чем я говорю, но есть этикет.

— Ах, благолодный лыцаль, вы так благолодны, — она приложила тыльную сторону ладони ко лбу и запрокинув голову, закатила глаза.

Я не удержался от смешка. Девочки всегда такие девочки и не важно сколько им лет. Откуда это милое, в отличии от Наташки, существо может знать, как ведут себя напыщенные девушки на балах? Анастасия Павловна могла рассказать, не понятно зачем, но могла. И Наташке могла подсказать, как меня изводить. Я прищурился и, давя улыбку, взглянул на Олю. Неужели у каждой из них есть своя Анастасия Павловна, что передает знания, накопленные сотнями поколений женщин.

— Вы так благолодны, — повторила Оленька и вывела меня из транса. — Но я лазлешаю вам присесть на клаешек кловати. Только на клаешек!

— На самый!

— На самый!

Но я разрешением не воспользовался. Я опустился на колено рядом с кроватью и желая продолжать играть в благородного рыцаря полез в карман. Оля посмотрела на меня, ее русые с легкой рыженой волосы, слегка кудрявясь спадали на плечи, ее вздернутый носик к чему-то принюхивался, ее глаза смотрели на меня с восторгом и обожанием. Она еще не благородная леди. Когда-нибудь станет ей, но не сейчас. Сейчас она всего лишь маленькая девочка. Моя маленькая сестренка.

— Оля, — я сел на краешек кровати, она снисходительно кивнула и гордо задрала подбородок. Я засмеялся. — Оля, — подавив смех, сказал я, — послушай, это очень серьезно. У меня для тебя кое-что есть.

— Что? — Оленька подалась вперед, с интересом глядя на мне в глаза.

— Вот, — я достал кулон и красное каменное сердце в серебряной оправе закачалось перед ее носиком.

Взгляд Оли прикипел к кулону. Ни форма цепочки, ни ее длина ее не интересовали, лишь камень в форме сердца с чем-то красным, пульсирующим внутри.

— Что это, — Оленька протянула руку, но отдернула не коснувшись. — Что это такое красивое? — она так засмотрелась, что впервые в жизни произнесла «р». Пусть едва рыча, но все же.

— Это амулет, — стараясь оставаться спокойным ответил я. — Он поможет тебе спать всю ночь. Мне обещали, что он не пустит к тебе кошмары.

— Кто? — Оля отодвинулась, сжалась, как перепуганный котенок. — Кто обещал?

— Один не самый приятный господин, но тебе нечего бояться...

— Глеб, я не хочу, чтобы ты во что-то влезал, — став совершенно серьезной, сложив руки на груди, она сейчас очень сильно походила на мать в состоянии медленно закипающего гнева. — Особенно из-за меня. Если тебе плидется делать что-то неплиятное, или не холошее, или плотивное целкви, или тебе самому, пожалуйста не надо! Лади меня! Пожалуйста, если задумаешь куда-то влезать, подумай обо мне. Вспомни, что у тебя есть я.

Я сглотнул. Попытался улыбнуться, но лишь скривился. Проклятые кошмары лишили детства и сказки мою маленькую сестренку! Ей всего четыре, а она уже рассуждает как взрослая, и манера ведения дел у нее, как у взрослой: чуть что шантаж, удар по совести, слезки в глазах. Такому невозможно противостоять, от такого невозможно отмахнуться, ты согласишься на все, лишь бы не видеть слезы в глазах небезразличной тебе женщины.

— Не беспокойся, мне ничего делать не придется, ни сейчас, ни потом. Это подарок. Более того, это подарок даже не того человека, что мне его дал. Он лишь передал его мне, чтобы я передал одной очень милой, умной и красивой девочке. Это подарок императора нашего, специально для тебя. Думаю, он принадлежал его старшей дочери.

Оленька минуту с недоверием смотрела на меня, изредка бросая на камень настороженные взгляды. Взгляды эти становились все длиннее, на меня она смотрела все реже, и взгляд ее все больше тускнел, на камень же она смотрела со все большим, все растущим интересом.

— Самой плинцессе, — прищурившись, наконец, спросила она. Я кивнул. — Ладно, махнула она ручкой, — так и быть, благолодный лыцаль, лазлешаю вам повесить мне импелатолский подалок. Но только, если вы его не уклали.

Она развернулась ко мне спиной, ловко, будто делала это каждый день, отбросила с шеи волосы и слегка наклонила голову. Я застегнул застежку, кулон скользнул под сорочку, но был пойман и зажат в кулачок.

— Теплый! — восхищенно сглотнув прошептала Оля. — Спасибо, Глеб! Спасибо! — она обняла меня, прижавшись всем телом.

Я улыбался, я прижимал ее к себе, я вдыхал ее запах. Раньше, еще совсем недавно и мама пахла так же. Я помню. Это ее запах. Тепло, добро, нежность, счастье, вот что было в этом запахе. Только сейчас он ушел. Мама больше не пахнет ничем таким. Она пахнет спокойствием, пожалуй, но счастья в ее запахе нет. Хотя, откуда мне знать, как пахнет счастье!

Я улыбнулся шире и крепче прижал Оленьку.

— Пожалуйста! — я погладил ее по голове. — И пусть тебе снятся только светлые сны. Пусть темные твари держатся от тебя подальше. Пусть..., — договорить я не успел, дверь Оленькиной комнаты распахнулась и внутрь влетела растрепанная Наташка.

Непричёсанная, в, сбившейся на бок, ночной сорочке, босая, без украшений, косметики, подчеркивающей ее фигуру одежды, и превосходства во взгляде, она выглядела как-то слишком обыкновенно. Не деревенская девка, конечно, но небогатая горожанка, что сейчас, накинет юбку, прямо поверх ночнушки, подпоясается и пойдет белье, стиранное на веревках развешивать.

Образ был настолько крепким, что я не удержался от улыбки, да и сам вид Наташки был забавным.

— Глеб, — выдохнула она, рухнув на колени. Несколько раз тяжело вздохнула, словно воздух не желал проходить в ее легкие. — Глеб, — начала она и я подхватил ее беспокойство, отодвинул Олю, поднялся.

— Что случилось, Наташа?

— Там, — все еще не в силах отдышаться она кивнула на дверь, — внизу, люди. Они сейчас арестуют отца.

Глава 10

Их было двое. Низенький небритый мужичонка, в грязных высоких армейских сапогах, толстых ватных штанах, кожаной куртке, с не застегнутыми верхними пуговицами из-под которой виднелась застиранная полосатая рубаха. Старую, уродливую кожаную кепку, с затертым едва не до дыр козырьком, он снять не потрудился, лишь немного сдвинув ее на затылок. Мужичонка нервно оглядывал гостиную, поминутно опуская руку к висящему в кобуре на поясе пистолету, и скалился, обнажая пожелтевшие от табака зубы.

И его полная противоположность. Высокий, в таких же армейских, но начищенных до блеска сапогах, в офицерской шинели без погон и прочих знаков отличия, в широких кавалерийских штанах, кителе, застегнутом под самый подбородок, чисто, до синевы, выбритый, причесанный. Без оружия и головного убора.

И если от первого за версту несло страхом и ощущением собственной значимости, то от второго исходила сила. Настоящая, какая идет от людей, четко знающих цену не только себе, но и всем окружающим. Его пронзительные зеленые, глаза впивались в человека, считывали его, словно обложку книги и за мгновение решали, что человек из себя представляет.

Именно второй и говорил с отцом. Точнее, разговоры уже кончились и еще не начались. Он стоял возле отца, позволяя тому ознакомиться с бумагами.

Отец читал никуда не спеша. Он успел переодеться, в свежую белую, выглаженную рубаху с накрахмаленным хрустящим воротником, атласную жилетку с крохотными карманами, из правого торчал уголок платочка, из левого золотая цепочка часов.

Я остановился на верхней ступеньке, поймал недовольный взгляд стоящей у стола и теребящей разложенные для пасьянса карты, Анастасии Павловны. Она смотрела на меня, опустив голову, сдвинув брови, словно говорила, что в происходящем виноват я.

— Господа! — я спустился на ступеньку ниже. — Что здесь происходит, господа?

— Глеб! — отец оторвался от бумаг, поднял на меня взгляд и едва заметно покачал головой. — Не вмешивайся, Глеб.

— Я лишь хочу понять, что происходит. Кто эти люди? И почему они пришли сюда с вооруженным конвоем? — я кивнул за окно, где с ноги на ногу переминались два замерзших солдата с винтовками за плечами.

— Что происходит? — передразнил меня небритый коротышка. — Батьку твоего срестовываем, — осклабился он. — Вот что происходит.

— Пахомов! — выдохнул военный и закрыл глаза, словно фамилия напарника вызывала у него сильнейшую головную боль.

— Да, Ваше Благородие!

— Заткнитесь, пожалуйста! — не открывая глаз, произнес военный.

— Так точно, Ваше Благородие! — кожаная куртка заскрипела, когда небритый вытянулся в струнку.

— А вы, — военный поднял на меня взгляд, тонкие губы его изобразили короткую улыбку и тут же сжались, — должно быть, Глеб Сергеевич? Сын Сергей Сергеевича?

— Именно так, — кивнул я. — С кем имею честь?

Военный открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку и тот, кивнув, не произнес и звука. Медленно сложив бумаги и опустив, их отец повернулся ко мне.

— Глеб, прошу тебя, не встревай, — серьезно произнес отец, не сводя с меня взгляда. — Ты помнишь, о чем мы говорили вчера? — я кивнул. — Тогда прошу тебя, не вмешивайся во все это. Пусть все будет так, как должно быть. Они люди опытные разберутся, что к чему, и кто и в чем виноват. Главное помни, я не виноват ни в чем.

— Это правильно, — кивнул военный. — Послушайте вашего батюшку. Не стоит во все это вмешиваться. Мы разберемся. Поверьте, мы умеем разбираться. И вполне может статься, что батюшка ваш прав и в том, что он лично ни в чем не виноват и все обвинения с него будут сняты.

— А насколько серьезны обвинения? — не сдержался я.

— Лет на двадцать каторги, — прыснул человек в кожаной куртке и неприятно хохотнул.

— Пахомов! — устало прикрыл глаза военный.

— Молчу, Ваше Благородие! — отчеканил его напарник и двинулся к камину, оставляя на чистом пакетном полу следы грязных сапог.

— Не беспокойтесь, Глеб, у Пахомова странное чувство юмора. Ни о каких двадцати годах каторги речи, конечно же, не идет. Скрывать не стану, Сергей Сергеевич, пока обвиняемый, но мы разберемся, и как знать, возможно, он станет свидетелем.

— Или не станет, — вновь подал голос Пахомов, словно прочитав мои мысли.

— Пахомов, твою мать! — военный заскрипел зубами, вот теперь он был раздражен.

— Уже заткнулся, Ваше Благородие. Насовсем, Ваше Благородие, заткнулся.

— Еще раз услышу от тебя звук, и ты пойдешь веселиться к конвою.

Угроза возымела действие. Пахомов сник, молча, дошел до камина, присел на корточки, стал ковырять еще не остывшие угли.

Военный же посмотрел на меня, вновь выдал слабую улыбку, покачал головой и виновато пожал плечами, словно извинившись за своего напарника.

Я присел на ступеньку. Отец вновь развернул бумаги, полностью погрузившись в них. За спиной моей раздались тихие шаги. Я оглянулся. Наташка оделась в домашнее платье, кое-как причесала непослушные волосы и встала наверху, положив руки на перила.

— Наталья Сергеевна, — просиял военный. — Рад вас видеть в добром здравии! — он поклонился.

— Ты знаешь его? — нахмурился я.

— Нет, - испуганно замотала головой Наташка.

— Тогда откуда он знает тебя? — я нахмурился сильнее.

— Работа такая, — вместо Наташки ответил военный. — Мы знаем все, обо всех, кто живет в этом доме. Работа обязывает знать кто может представлять опасность, а кто нет. люди всякие бывают, кто-то не так терпелив и понятлив, как Сергей Сергеевич, могут и в драку кинуться. Потому и Пахомов здесь. На всякий случай, - военный говорил, повернувшись к отцу, но говорил он для меня, на отца он почти не смотрел, зато на меня косился регулярно. – Мы собираем информацию обо всех. И о слугах, и прежде всего о семьях обвиняемых в преступлениях. Поэтому даже не будучи знаком с вами лично, я представляю кто вы есть. Наталья Сергеевна же так быстро пробежала, что я не успел даже поздороваться с ней, – он повернулся к сжавшейся в комок Наташке и чуть улыбнувшись поклонился. - Не думаю, что причастность вашего отца подтвердится, - вновь заговорил он, - но информацией мы владеть обязаны. Такая у нас работа. И поскольку мы должны знать все и всех, нам отчаянно не хватает еще двух дам. Елизаветы Федоровны — вашей матушки и Ольги Сергеевны, вашей сестры.

Он говорил со мной, не сводя с меня взгляда и все время странно улыбаясь. От улыбки его у меня внутри все холодело. Становилось не по себе, хотелось убежать подальше, спрятаться под кроватью, или хотя бы зарыться под одеяло. Но я сидел и смотрел в его глаза. Пронзительные зеленые, словно читающие мысли, глаза.

Рядом со мной кто-то сел. Кто-то маленький прижался ко мне, крохотные ручки вцепились в мое предплечье, взлохмаченная головка уперлась в плечо.

— Не бойся, Глеб, — проговорила Оленька, прижимаясь ко мне. — Они не плохие люди. Они защищают нас. Обычно. И сейчас они не хотят нам вреда. Он не хочет, — она кивнула на военного. — А он хочет, — она взглянула на разглядывающего кочергу Пахомова. — Он никому не хочет добра. Он злой человек. Он завидует нам, завидует всем, у кого есть больше, чем у него. То есть почти всем.

Военный поднял бровь, улыбнулся Оленьке и сделал это не так как мне, он улыбнулся открыто, широко, по-доброму.

— Слушайте вашу сестренку, Глеб Сергеевич. Маленькие дети иногда бывают умнее нас, взрослых.

Он замолчал, улыбка сползла с его лица, растерянный и вместе с тем злой взгляд прикипел к висящему на груди Оленьки амулету.

— Неожиданно, — прошептал он, обошел отца, поднялся на две ступеньки и замер. — На счет Пахомова, Ольга Сергеевна, вы совершенно правы, — он наклонился, лицо его оказалось напротив кулона, взгляд впился в пульсирующий камень. — Откуда у вас это? — он протянул руку к кулону, но тут же ее отдернул.

— Глеб подарил, — ответила Оля, пряча кулон в кулачке.

— Да? — военный перевел взгляд на меня. — А вы, Глеб Сергеевич, где его взяли?

— На рынке купил, — буркнул я, сдвигаясь и закрывая Оленьку собой. — У бродячего цыгана.

— Хорошо, — кивнул военный, залез в карман, достал карточку. — Когда в следующий раз встретите этого торгующего подобными вещами цыгана, сообщите мне, будьте так добры, — он протянул мне карточку. – И прошу вас, как можно более оперативно. Мы покроем все ваши расходы.

Я машинально взял, взглянул на нее, цифры телефона и почтовый адрес, ни имени, ни других данных.

— Просто отставьте информацию тому, кто снимет трубку. Или отправьте сообщение телеграфом, — сказал он и ловко спрыгнул вниз через четыре ступеньки.

— Я готов, — сказал отец, протянув ему бумаги. — Позволите собраться и попрощаться с семьей?

— Собраться позволю, как без этого, — кивнул военный. — А прощаться не торопитесь. Рождество вы дома вряд ли отметите, но возможно к Новому Году и вернетесь.

Отец кивнул и ушел.

Наташка присела рядом с Олей, обняла ее. Так мы и сидели втроем на лесенке, не двинулись и не пошевелились, даже когда в гостиной появилась мама. Красивая, как никогда, гордая, в шикарном широком платье, на шее золотое колье, в ушах сверкают бриллианты, красная помада подчеркивает линию губ, на щеках румянец. Лишь тени вокруг глаз выдают ее переживания, но это видим лишь мы, те, кто ее давно знают.

Военный поклонился.

— Елизавета Федоровна, рад вас видеть, — приветствовал он ее.

— Не могу сказать того же о вас..., — мама сделал паузу, ожидая, когда он представится, но военный проигнорировал ее.

— Понимаю, — кивнул он, вместо имени. — Нам редко рады и поверьте, мы тоже не в восторге от работы, которую приходится выполнять и в Рождество.

— Вы могли бы дать нам отметить праздник в семейном кругу. В полном семейном кругу, — не то попросила, не то пожаловалась мама.

— К сожалению, не мог. У меня тоже есть начальство и ему все равно Рождество ли, Новый ли Год, или чей-то день рожденья, или похороны. Начальству подавай результаты.

— Я буду жаловаться, — пообещала мама.

— Буду только рад, если ваша жалоба будет услышана, — радостно заулыбался военный. — Вы представить себе не можете, как противно арестовывать людей в праздники. Но такова моя работа и не выполнять ее я не могу.

— Ваше Благородие, — подал голос Пахомов, не позволив военному продолжать. — Дом обыскивать будем, Ваше Благородие?

— Пахомов, — печально опустил плечи военный. — На каком основании, Пахомов? Для обыска санкция нужна. Понимаешь, бумага, понятые, следователи. Умерь свое рвение, Пахомов, не доведет оно тебя до добра.

— Но я подозреваю, что..., — он осекся, заметив маму.

Взгляд его посоловел, на губах засветилась улыбка. Он тяжело сглотнул, подобрался, двинулся к ней, на ходу поправляя куртку и пистолет.

— Пахомов! — рявкнул военный, но это не остановило человека в кожаной куртке. Он продолжал приближаться к маме, приглаживая ежик русых немытых волос.

Я аккуратно снял руку Оли со своей. Наташка, уловив мое движение, прижала к себе сестренку. Я встал, шагнул вниз, не сводя взгляда от застывшей статуей мамы. Я не понимал, почему она ничего не делает, но что собирается сделать Пахомов, догадывался.

Еще ступенька вниз, еще одна. Мама продолжает равнодушно смотреть на приближающегося, ухмыляющегося, чувствующего свою власть Пахомова. Она словно загипнотизирована им. Стоит и смотрит ему в глаза.

Военный перекрыл Пахомову путь, схватил за плечи, зашипел:

— Вася, ты охренел совсем? Уймись!

— Отойди-ка, Твое Благородие, не вмешивайся. У одних все есть, у других нет ничего. Ты посмотри на этот домик, посмотри, чего тут у них красивого, яркого. Живут аки сороки, все, что блестит, к себе в гнездо тянут. И жены то у них какие, не чета нашим девкам. Глянь на нее, Ваше Благородие, глянь какая красивая! Ажно дух сводит! Ажно ноги подкашиваются! Это же не женщина, это же чистейший восторг. И в ушках у нее твои с моей годовые зарплаты вместе. И то, должно не хватит, чтобы даже одну сережку купить. Да бог с ними, с сережками, ты, Твое Благородие, видишь какая она. Да за такую женщину и жизнь отдать не жалко, только бы пальчики ее раз поцеловать.

— В патруле сгною! — зашипел военный в лицо напарника. — Будешь вечно по борделям неверных мужей ловить.

Пахомов открыл рот, но ответить ему не дал мой отец. Он вышел из кабинета, в дорожном костюме с кожаным саквояжем в руках. Не говоря ни слова, прошел мимо пришедших за ним людей, подошел к маме, уронил саквояж и никого не стесняясь, поцеловал маму в губы.

Пахомов тихо выругался и, отвернувшись, отошел. Я бы и не слышал его слов, если бы не стоял так близко. Я бы не видел, как рука его сжала рукоять пистолета, как сгорбились его плечи, как злоба исказила его лицо.

Отец что-то сказал маме, развернулся, поманил нас. Крепко обнял, поцеловал каждого, улыбнулся и, развернувшись, протянул руки военному.

— Я готов, поехали!

— Ну, зачем же такие формальности, Сергей Сергеевич, — лишь взглянул на протянутые руки поморщился военный, и вновь напряженно уставился в спину напарника. — Вы ведь никуда бежать не собираетесь. Поедем без оков.

Они ушли. На пороге Пахомов остановился, нашел взглядом маму, облизал губы, хищно улыбнулся и вышел следом.

Несколько минут мы стояли молча, глядя на закрывшуюся за отцом дверь. Не знаю, что испытывали другие, но мне казалось, что видел я его последний раз.

Анастасия Павловна тяжело вздохнула и опустилась на стул. Мама закрыла глаза, сорвала с шеи ожерелье, сняла сережки и, обняв дочерей, заплакала. Я же не знал куда деть себя. Внутри было пусто, словно только что мне вырвали сердце. Еще несколько часов назад я ненавидел отца и вот теперь, когда его арестовали, я жалел, что не сказал ему, как на самом деле его люблю.

Анастасия Павловна подошла неслышно. Встал подле меня, тяжело вздохнула.

— Я же говорила, что игры с темными стихиями не доводят до добра, — шепотом сказала она. — Вы, Глеб, знаете, кто это был? — я поднял на нее взгляд. — Вы не видели татуировку на запястье того в шинели? Особый отдел? Охранка? Комитет? Нет? не видели? Я предупреждала, что любое заигрывание с тьмой ведет к катастрофе. Вот оно и привело.

Я тихо опустился на ступеньку. Неужели отца арестовали из-за меня? Только из-за того, что я умею вызывать паучков, созданных из тьмы, которую все так боятся. Но тогда почему арестовали его, а не меня, ведь не он их создает. Я вскочил, рванул к двери, но на плечо мне легла рука Анастасии Павловны.

— Я понимаю ваши чувства, Глеб, — прошептала она, развернув меня и прижав к себе. — Но подумайте о тех, кто остался здесь. Подумайте о своих сестрах. О матери. Не глупите. Ваш отец взрослый умный мужчина, он выберется. Вы же позаботьтесь о них. Сейчас вы нужны им, как никогда.

Я обмяк. Уткнулся в ее плечо и как не пытался, не смог сдержать слез.

К обеду накрыли стол. Рождественский гусь был сух и пресен. Компот не вкусен, а овощи пересолены. Мы ели в полной тишине. И не ели, ковыряли еду, вздрагивая от каждого стука открытого окна, от скрипа половиц, от шагов Ильяса на улице.

— С Рождеством, — тихо сказала Анастасия Павловна, когда заплаканная Алина подала пунш и какао. — Даст Бог, следующий год будет лучше, чем этот. Власти во всем разберутся. Сергей Сергеевич вернется, и мы все заживем лучше, чем раньше. А в этом году больше ничего не случится.

Мы стукнулись кружками, и это был лучший тост из всех возможных. Мы заговорили, понемногу отходя от шока и страха, но разговоры наши были только об отце и надежде на лучший исход. Наташка предложила помолиться. Мы помолились. Полегчало. Мы даже улыбаться начали.

Не помогло. Ни тост, ни молитва, ни наши надежды. Ничего не помогло.

Маму арестовали тем же вечером.

Меня следующим утром.

Глава 11

В крохотной комнате без окон воняло потом и кровью. Страх пропитавший серые каменные стены, и серый, в темных пятнах пол, сочился ото всюду, въедаясь в кожу, обволакивая, мешая дышать, лишая разума.

Я сидел на железном, привинченном, к полу стуле и, стараясь глубоко не дышать, смотрел в одну точку. Туда, где в узкую щель пробивался снаружи едва заметный свет.

Сидеть неудобно, спина затекает, ноги дрожат, от пережатых в бедрах нервах. Мне страшно, руки трясутся, разум цепляется за любую возможность не свалиться в панику. Мерзко. Противно.

Противно находиться здесь, противно вдыхать тяжелые ароматы. Они давят, они не дают сосредоточиться, не дают понять, что происходит. Хочется выломать дверь и броситься куда угодно, хоть под пули охранников, только бы не быть в этом темном, пропитанном чужой болью и чужими страхами месте.

К чужим примешивались и мои, создавая неповторимый коктейль ужаса и непонимания происходящего. Если бы кто-то, что-то объяснил, если бы сказал почему я оказался здесь. Даже, если бы мне предъявили обвинение, пусть самое нелепое, все равно стало бы легче, а так, сижу, гадаю. В голову лезет всякая ерунда и каждая следующая мысль страшнее предыдущей.

Я потерял счет времени. Я чувствовал, что проваливаюсь в некое подобие безумия. И я не нашел ничего лучше, как вытянуться на стуле и закрыть глаза. Сам не заметив того, я задремал. Возможно, сказалась бессонная ночь, а возможно, разум больше не мог выносить идущего изнутри ужаса.

Я в тюрьме. Наравне с ворами, убийцами, насильниками, бунтовщиками, подстрекателями, поджигателями и разжигателями. Пособниками темных. Я один из них, без имени, без фамилии, без будущего. Я лишь номер на папке для бумаг. И останусь таким, до тех пор, пока не придет следователь. Тогда я вновь обрету имя, ненадолго, только на то время, пока мы разговариваем. А потом снова стану безликими цифрами на папке для бумаг.

И следователь пришел. Он остановился, в дверях, заполнив собой весь проем. Взглянул на меня, поднял папку, прочитал вслух мое имя, дождался моего кивка, поморщился. Расстегнул верхнюю пуговицу кителя, размял шею, снова поморщился, небрежно швырнул папку на стол. Вошел в камеру, вздохнул. Сокрушенно покачал головой, прошептал что-то о профессионализме.

Уперев руки в стол, он наклонился над ним и спросил:

— Так значит это ты у нас Глеб Сергеевич Сонин?

— Да, — кивнул я.

Он скривился так, словно зубы болели даже у его любимой лошади, и я подумал, что он и в третий раз, задаст вопрос о моем имени, рассчитывая услышать иной ответ. Но он кивнул и отвернулся. И это был последний раз, когда он услышал от меня ответ, что его устроил.

Толстый, лысый мужик навис надо мной, стремясь лишить меня пространства для маневра, отрезать пути к бегству, подавить, подчинить себе. Погоны капитана на плечах лысого, то и дело напоминали об его значимости. Да и сам он при каждом удобном, и не слишком, случае не забывал ввернуть, что дело, коим он занимается, весьма важное для империи и государя лично. Иначе бы им занимался кто-то другой, а не толстый, лысый капитан. И именно толстый, лысый капитан раскроет это дело. Именно он сможет справиться там, где спасовали другие, иначе бы его не поставили.

Я молчал. У меня не было секретов, просто мне нечего было ему сказать. Больше нечего. На все простые вопросы об имени моем, родителей, сестер, кузенов, слуг, соседей и даже соседской собаки я уже ответил. А на вопрос каким образом наша семья связана с темными, сказать мне было нечего.

Услышав этот вопрос первый раз, я расхохотался. Мы связаны с темными? Не глупите, господин капитан. Мой отец не самый крупный чиновник, отчаянно пытающийся усидеть на двух стульях, а именно не вылететь со службы и обеспечить троих детей и жену всем необходимым. Да, мой отец пару раз принимал участие и личное, и финансовое в сомнительных операциях, но судьба сама его наказала. Операции те не были незаконными. Рискованными, с финансовой точки зрения, и все риски оправдались, как нельзя лучше. Отец терял на них все, кроме надежды, и нас - его семьи.

Мама? Это даже не смешно! Тихая, домашняя, выросшая в отдаленном поместье своего отца, и там же получившая образование, а потому не слишком любящая большие сборища и разного рода балы. Не набунтовавшись в юности, она бросала вызов обществу, часто появляясь на балах одетой не по случаю. Она могла выпить лишнего, не рассчитав свои силы случайно, или намеренно. Она могла, и часто была, несдержанна на язык, высказывая людям в лицо то, что иные опасались сказать в спину. Не любили ее и за красоту, что не покинула маму, даже после рождения троих детей. И более того, осталась с ней и после тридцати. За ее спиной шептались, называя ведьмой и были правы. Она и была ведьмой из очень древнего рода, однако секрета из этого не делала. Но связаться с темными? Мама? Когда? В тот момент, когда отвозила в ремонт и чистку очередные испорченные Вольдемаром Наташкины туфли? Или, когда возила Оленьку к врачу?

Самый темный из нашей семьи это я! Я умею делать паучков прямо из воздуха, прямо из той тьмы, что растворена в нем. Той самой, что прячется под столом, под кроватью, за портьерой, в темном углу. Она безопасна, она безобидна, она живет с нами рядом, и сама боится той тьмы, что снаружи. Той которая поглощает служащих ей темных, той которая пожирает их души. Эта же тьма, она безобидна, она...

Не так уж и безобидна. Мне вспомнился паук, что гнался за, сидящим на шторе, Вольдемаром. Я вспомнил как он рос, впитывая в себя тьму, как увеличивалось его тело, на лапах появлялись шипы, и я им не управлял. Я с трудом поймал его, с еще большим трудом подчинил себе и развеял.

Быть может именно тот всплеск, когда паук стал набирать силу и почувствовали бдительно следящие за всем подобным полицейские маги. И если так, то все, что происходит сейчас, все то, что произошло в рождество, арест отца и мамы, мой арест, это все моя вина.

А что с сестрами? Они с Анастасией Павловной и можно не беспокоиться, она позаботится о них. Только насколько хватит денег, оставленных отцом. В том, что мой родитель оставил что-то я не сомневался. А если нет? Если и их тоже арестовали?

Я сглотнул и нависший надо мной лысый истолковал это как проявление страха. Его глаза вспыхнули, его губы разошлись в довольной, кривой улыбке, даже его по-бульдожьи висящие щеки и те покраснели от удовольствия. Он оперся ладонями об стол и приблизился, едва не касаясь моего лба своим.

— Глеб, ты же не дурак, — завел песню, которую повторял по нескольку раз на дню. — Ты же понимаешь, ты же знаешь, что бывает с теми, кто помогает темным. И лучше тебе не знать, что бывает с теми, кто напрямую связан с ними. Твой отец связан, это уже доказано, — он махнул рукой на дверь, словно отмахивался от надоевшей мухи. Наверное, это должно было означать, что для моего отца уже все потерянно, но я видел в этом лишь нелепый жест. — Он не хочет признаваться, но Охранный Отдел свое дело знает, раз попал в их лапы они своего не упустят. Тебе повезло, ты попал к нам. Мы вовремя тебя арестовали, успели, так сказать. Твоему отцу не повезло. Так облегчи его душу, не доводи его до пыток. Люди из Охранки пытать умеют и любят. Ему будет больно. Очень больно! А раз он связан с темными и это доказано и нужно лишь признание от него самого, то они и стесняться не станут. Так его изувечат, что и хоронить в закрытом гробу будут. Или не будут. Темных можно и не хоронить, бросить где-нибудь тела и пусть собаки их сожрут. Но ведь до этого можно и не доводить. Достаточно просто сказать правду. Тебе достаточно лишь рассказать, как все было, и тогда у Охранки не станет смысла его пытать и тем более убивать. Ну же, Глеб, говори. Словами ты хуже не сделаешь, а молчанием очень даже!

Я поднял на него глаза. Ничего нового. За столько дней. Я предположил, что беседы проводятся трижды в день, сразу после приема пищи. И даже если ошибся, то ненамного. Первые пару дней он пытался меня умаслить, даже сладости какие-то носил, словно я мальчишка с рабочих окраин и сладостей не ел. Он все пытался ко мне в друзья напроситься, показывал, что понимает меня, что видит, как мне тяжело, что я вообще не создан для арестантской жизни.

С последним я был полностью согласен. Хотелось домой, хотелось позаботиться о сестрах, хотелось начать действовать, спасти маму. Хотелось помочь отцу.

Всякий же раз, когда я думал об отце, я проваливался во тьму сожаления. Чувство вины наполняло меня, делало мою жизнь невыносимой. Ни жесткая привинченная к стене кровать, ни клопы, ни шуршащие в стенах крысы, ни отвратительная еда, ни вонь из дыры в полу, служившей мне уборной, ни холод по ночам, ни отсутствие солнечного света и свежего воздуха не могли испортить мне жизнь больше, чем я делал это сам. Всякий раз вспоминая об отце, я сворачивался клубочком на кривых досках кровати и глотал слезы, вспоминая наш последний разговор. Я думал о словах, что сказал ему, о той ненависти, что тогда испытывал. Я сожалел о том, что не сказал ему, как его люблю, даже тогда, когда его забирали, я промолчал. Не сказал. Не смог. Дурак!

— Ну же Глеб, — глаза лысого капитана оказались напротив моих, слились в один огромный глаз, и я невольно улыбнулся.

Он ударил без замаха, заученно, отработанно, точно снизу в подбородок.

Я отлетел к стене, врезался в нее спиной, услышал хруст рвущейся ткани и не удержавшись на ногах рухнул на пол.

— Я хотел мирно, — произнес лысый, растирая ушибленные костяшки. — Хотел! Я пытался договориться, я старался чтобы ты ни в чем не нуждался, я даже яблок моченых тебе на Новый Год принес. А ты, — он закрыл глаза, тяжело вздохнул, покачал головой и снова вздохнул, еще тяжелее, чем раньше. — Ты смеешься надо мной, — он размял шею, отчаянно хрустя позвонками.

Он снова ударил. Снова без замаха. Видать, до того, как растолстеть, он был знатным бойцом. Я челюстью чувствовал расчетливость и четкость ударов.

Жир на теле не мешал бить. Он не позволяет бить долго, заставляя человека выдыхаться, но бить не мешал. И толстый капитан бил. Бил с упоением, вымещая злобу за все дни, что я провел здесь. За все то унижение, что он испытал, пытаясь добиться от меня правды. Той правды, что нужна была ему.

— Раз добиться не вышло, — он поднял меня за подбородок, заглянул в мои заплывшие от крови глаза, своими полностью счастливыми. — Значит будем выбивать, — и его кулак впился в мой живот. — Я принесу бумагу. Я сам все напишу, тебе останется поставить лишь свою закорючку. А для этого тебе нужны лишь два пальца. Но я буду щедр, я оставлю тебе три, — и его кулак вновь выбил воздух из горящих огнем легких моих. — Остальные тебе не нужны. Нет, я не стану их отрывать, пока не стану, я просто сломаю тебе семь пальцев. Ты меня слышишь, ублюдок? Ты меня понимаешь?

Но к тому моменту я уже ничего не чувствовал. После десяти минут избиения мой разум совершил побег, спрятавшись за горем и переживаниями, позволив телу страдать в одиночестве. Я чувствовал удары, чувствовал боль, слышал, как радостно кричит лысый капитан, как он задает вопросы, на которые я ответить не в состоянии. Я чувствовал все, и думал, что целиком и полностью заслужил это. Я боялся представить, что сейчас коллеги этого капитана проделывают с отцом. О маме лишь мелькнула мысль, но я ее отбросил. Две тяжелые фантазии мой мозг переварить будет не в состоянии. Да и перед мамой я не так виноват, к тому же она женщина, а женщин у нас бить и пытать не принято.

Ох!...

Он больше не стеснялся. Он орал мне в лицо вопросы, часто переходя на поросячий визг. Он плевался слюной, доводя себя до бешенства и срывался на мне, избивая до полусмерти. Он и не думал бояться отбить мне что-то внутри, или сломать конечности, мне иногда казалось, что он этого очень хотел. Только у него не выходило.

Он приказал морить меня голодом, разрешив давать лишь воду, и ту раз в день. Он всеми силами старался выбить признание и, когда собственных сил не хватило обратился к заключенным. К уголовникам, вся жизнь которых и состояла из бесконечных драк.

Трое, как ураган, влетели в камеру, стащили меня с нар, повалили на пол, и я не видел ничего, я чувствовал лишь, как взрывается боль на теле то здесь, то там. Иногда удавалось отличить кулак от ботинка, но на этом чувства заканчивались. Я словно наблюдал со стороны, за собственным истязанием и не испытывал ничего.

Ничего, кроме беспокойства за отца. разум цеплялся за его образ, за мысли о том, что пока капитан меня бьет, отец жив. Наверняка ему сейчас хуже, чем мне, но он жив.

— Ну что, Глеб, — наклонился надо мной лысый толстый капитан, после очередного избиения.

Я лежал на полу, свернувшись в позе младенца и старался дышать через раз. Ребрам досталось, не уверен, что сильно повредили, но прямо сейчас дышать было тяжело и больно.

— Не надумал папашку сдать? — капитан ткнул меня в грудь носком сапога и перевернул на спину. Я молчал. — Зря! Он-то тебя сдал! — толстяк торжествующе смотрел мне в глаза, он ждал реакции, я молчал. — Полностью. Смотри, вот бумаги, — он потряс какими-то бумажками у меня перед лицом. — Это те самые, где твой любимый папенька, перекидывает всю вину, всю ответственность на тебя. На тебя, Глеб! — я молчал. — И эти бумаги сейчас у меня. Пока у меня, — я молчал. — Ты не представляешь, что мне стоило, заполучить их. Мне пришлось пообещать то, что я ни в коем случае не хотел обещать. Но я пообещал, потому что ты симпатичен мне. Ты нравишься мне, твоя сила, твоя гордость, твоя вера, — я молчал. — Я хочу, чтобы ты остался на свободе. Я не хочу, чтобы ты отправился в Сибирь лишь потому, что твой папа не имеет воли и смелости. Той, которая есть у тебя, — я молчал. — Он сдал. Сдал тебя! Ты можешь опередить его. Ты можешь дать показания против него, — я молчал. — И тогда я буду решать какие именно отдать наверх. — я молчал. — И поверь, я отдам твои, потому что ты мне нравишься.

Я улыбнулся. Подумал о зубах, провел по ним языком. Странно, но не один не выбили. И кости мои ни разу не сломали. Ни ребра, ни ключицу. Да ребра сейчас болят, но вряд ли они сломаны. Но видимо, сейчас, после того, что я сделаю, и выбьют, и сломают.

— Вы лжец, капитан, — проговорил я разбитыми губами. — Я бы вызвал вас на дуэль, но боюсь вы откажитесь, сославшись на мое положение арестанта. Прикроетесь им, спрячетесь за него, потому что вы, капитан, трус. Вы трус и лжец! — я бы плюнул ему в лицо, но слюны во рту не набралось.

Капитан опустил налитые кровью глаза, криво улыбнулся, смял фальшивые бумаги. Я успел увидеть, как меняется его лицо, успел увидеть летящий мне в глаз кулак, прежде чем, полностью погрузиться в темноту.

Они никогда не били на полный желудок. Они всегда приходили в одно и тоже время. По ним можно было сверять часы, если бы они у меня были. Но ровно за час до раздачи еды открывалась дверь и трое ублюдков врывались в мою камеру, чтобы сделать из меня отбивную. Очередной раз. Целый час счастливого избиения.

Проще было бы меня к ним в камеру определить, но толи лысый капитан боялся, что они меня убьют, толи не мог, так как статья моя не уголовная. Хотя, кто станет его проверять. Вот убийство мое могло бы выйти ему боком, выговоры, потеря места, возможно понижение в звании. Наверное, он этого сильно боялся.

Вот и бегали ко мне три мордоворота. По расписанию. Три раза в день. Я привык к этому. Я научился распознавать время, научился слушать происходящее за дверью. Заслышав звон ключей, я сползал с нар на пол, ложился так, чтобы оставить как можно меньше открытого тела, прикрывал голову руками, а живот и грудную клетку коленями.

Я не сопротивлялся. Никогда не сопротивлялся. И не потому, что не хотел. Еще как хотел! Я хотел убить их, медленно, мучительно, чтобы умирая, они понимали за что и почему. И еще я хотел видеть их глаза в момент их смерти. Но я понимал, что стоит только оказать сопротивление, как оно раззадорит их. Они почувствуют кровь иначе. Адреналин ударив в мозг, затмит их разум. И тогда мне конец. Нет, меня не убьют, толстый капитан не позволит, но про покалечить, думаю, речи не шло и это они могут устроить. И я не сопротивлялся, оставаясь для них послушной куклой, или живой боксерской грушей.

Пора. Внутренние часы меня еще ни разу не подводили. С подсчетами совсем плохо, понятия не имею сколько дней я здесь, но время определяю точно. Пора! Я быстро сполз с нар, на четвереньках добрался до дальнего угла, и лег так, чтобы спина прижималась к стене.

Это слабая защита, в минуты ярости, они оттаскивали меня, и тогда били сильнее. Но иногда им банально было лень. На это я и рассчитывал.

Они не пришли. Я успел замерзнуть, чего раньше не случалось. Сел, растер себе плечи. Услышал, как звенит ключами охранник в коридоре, ползком вернулся в угол, лег, вжался в стену. Но дверь осталась закрытой, лишь окошко над самым полом приоткрылось, на пол плюхнулась миска, и окошко в двери закрылось снова.

Я осторожно выполз из угла. Напоминая себе мокрицу бочком добрался до тарелки. Теплая еще, ароматная, пахнет так волшебно. Почти, как чудесные булочки с ванилью, приготовленные собственноручно Анастасией Павловной.

Трое мордоворотов больше не приходили. Как не появлялся и капитан. И мне даже начало казаться, что в порцию мою добавляют чуть больше масла, и подкладывают мяса. Однако это не помогало. Ел я мало, не хотелось вообще, а съеденным тошнило.

Я сопротивлялся, сколько мог, но все равно проиграл. К очередной кормежке я не смог встать. А к вечеру даже открыть глаз. Я чувствовал, что кожа моя горит, словно адское пламя, или полено в нем. Сознание плыло, вместе с поднимающимся от меня расплавленным воздухом. Я цеплялся сколько мог, но и здесь оказался бессилен. Темнота накрыла меня с головой.

Глава 12

И вновь та же комната. И за это время в ней ничего не изменилось. Серые стены не расцвели красками, не покрылись детскими рисунками. Пол не стал ни ровнее, ни чище, а привинченный к нему стул, удобней. Ничего не изменилось, разве что запах крови стал не таким ярким, но запах страха усилился. Хотя, возможно это капитанские выродки мне нос отбили.

Возможно. А возможно и нет. Но после спокойствия лазарета, после его стерильной серости, после аромата трав, едких мазей и спирта, после царящего в лазарете запаха надежды, тяжелый дух страха и безысходности ощущается особо резко.

Интересно зачем меня сюда привели. Допрашивать будут понятно, на то она и допросная. Бить? Возможно. Хотя, и не логично, можно было не прерывать те избиения и позволить капитану и его людям превратить меня в послушный кусок отбивной. Им для того уже немного оставалось. Он всего-то хотел, чтобы я подписал бумаги, обличающие меня и отца, и я уже был готов взять перо в руки.

Про маму речи не было. Ни разу. Интересно почему? Я сам видел, как ее арестовали, да и толстый капитан, говорил что-то о ней. В первые наши встречи. Еще до того, как начал меня бить. Я попытался вспомнить, что именно, но ничего не вышло. Ни слов капитана, ни лица мамы, ни ее запаха я вспомнить не смог. Лишь ощущения, бесконечной любви, безраздельного счастья, граничащей с безумием радости.

Мне захотелось вновь ощутить прикосновение ее рук, прижаться к ней, насладиться ее теплом, раствориться в ее нежности, окунуться в ее запах.

А какой у мамы был запах? Я попытался его вспомнить, постарался ощутить, но не смог, вонь пролитой здесь крови и сочащегося из стен и пола страха, перебивали все. Стоило лишь подумать о страхе как он накатывал на меня, заставляя сердце замирать, а горло сжиматься.

Я постарался отвлечься, запрокинул голову, скользнул взглядом по стенам. В темноте не слишком что-то разглядишь, но и чем-то заниматься надо. Разглядывание едва видимых в темноте стен, не самое плохое занятие. Хотя и совершенно бесполезное. Впрочем, как и все в тюрьме.

Не знаю, может другие арестанты и заняты чем-то приличным, как те трое, что били меня, но я просто сидел. Или лежал. Или ходил из угла в угол. До того, как меня начали бить, после же, я только лежал. Лежал и ждал, когда придут те, кто вновь станет меня бить.

История повторяется. Все повторяется. Я снова в той самой комнате куда меня привели, сразу после ареста, я снова жду, снова неизвестно кого. Вообще с этой комнатой у меня многое связано. Именно здесь я впервые увидел толстого капитана. Именно здесь, протирая взмокшую лысину платочком и довольно скаля зубы он кормил меня кислыми мочеными яблоками, от вкуса которых на глазах выступали слезы. И это не были слезы счастья. Именно здесь попрекая теми же яблоками, толстый, лысый капитан первый раз ударил меня. Именно здесь он начал меня избивать. Именно здесь, он выдвигал все свои требования.

В камеру ко мне он пришел лишь однажды, в день последнего избиения. Больше я не видел ни его, ни бивших меня уголовников.

И вот я снова здесь. И снова не знаю, чего ожидать. Но в том, что что-то будет сейчас, я не сомневался.

Потеряв интерес к стенам, ощутив безумную усталость, испытав укол страха перед новыми избиениями, и отбросив его прочь, я лег на стол. Железный. Или обитый железом, не важно, его холод растекся по горящему огнем лбу, расслабил, отогнал страх. Я закрыл глаза. И задремал.

— Завидую вашей выдержке, молодой человек! — услышал я пробившийся сквозь неприятный сон голос.

Голос. Знакомый голос. Где-то я его уже слышал. Не помню где. Помню только, что обстоятельства были не самыми приятными, и я бы с радостью не слышал этот голос больше никогда. Он был мне неприятен, но и не вызывал той дрожи, что пробуждал голос любившего избивать меня капитана.

И все же, обладателя этого голоса я тоже не любил. Примерно, как школяр не любит учителя по предмету, который никак не дается. И вины учителя здесь нет, и двойка в ведомости не радует. Школяр. Хм. А я-то, кто, как не школяр? Мне еще год этот доучиться нужно. И не плохо было бы сдать экзамены и остаться еще на год. Вот только кто из директоров рискнет и возьмет к себе бывшего арестанта.

И никому нет никакого дела, что попал ты в тюрьму по совершенно ложному обвинению или, как в моем случае, и вовсе без обвинений. Ты даже косвенно замешан в деле, где всего лишь упоминаются темные и на тебе клеймо. Вечное клеймо неблагонадежности. Даже не сомневаюсь, что поскольку я не появился в гимназии в первый учебный день, то они отправили запрос и получив ответ уже исключили меня.

Я конечно, попробую восстановиться, но только вряд ли у меня что-то получится. Особенно пока я здесь. Из тюрьмы надо выходить и делать это быстро. Мне же не только с гимназией надо решать, но и что-то с сестрами делать.

Я бы мог выйти быстро, нужно только подписать бумаги. Подписать, не читая. Подписать, и забыть об отце. А потом, хоть Сибирь, хоть нищета, но на свободе. Однако я не уверен, что толстый лысый садист с погонами капитана, не врет мне. Скорей всего, подписав бумаги, я подпишу и себе и отцу смертный приговор.

Впрочем, говоривший со мной голос лысому толстому капитану не принадлежал. И более того, я знал этот голос и чем больше мы молчали, тем больше я уверялся в том, что знаю его обладателя, но не могу вспомнить. Да и бог с ним, кто бы он ни был, надо его выслушать, может он что полезное скажет.

Открыв глаза увидел стоящего передо мной человека в серой шинели. Того самого, что пришел арестовывать отца. Он выглядел так же, все та же военного покроя шинель, все те же стоптанные и похоже тоже военные сапоги, та же нелепая, растрепанная прическа. Только на этот раз шинель была расстегнута и под ней красовался черный военный китель с ярким золотым значком на правой стороне груди.

Я обомлел. В золотом круге, черный двуглавый орел, без скипетра и державы. Вокруг ног его оплелся змей, но он не угрожает орлу, он защищает его.

— Все верно, — кивнул он, глядя, как выкатываются из орбит мои глаза. — Я именно из того ведомства, с которым никто в здравом уме не решается связываться, — и он доброжелательно улыбнулся. Прямо так, как когда арестовывал моего отца.

— Я думал вы просто сказка, — лишь сумел выдавить я.

— Страшная сказка, — кивнул он, снял шинель, бросил ее на край стола, подкрутил ручку принесенной керосинки, добавляя света, сел на стул. — Для темных, конечно. Не для вас.

Я хмыкнул. Не для нас, как же. Отца арестовали, мать арестовали, меня арестовали. А девочки? Что с ними?

Я открыл рот, но он меня опередил.

— С ними все в порядке, — достав из кармана шинели сложенные в трубочку бумаги, он разложил их на столе, разгладил рукой. — Они слишком малы, чтобы что-то знать. И слишком девочки, чтобы интересоваться подобным. Потому несколько ночей они еще переночевали в доме, пока ваша гувернантка занималась выправлением бумаг и сборами в дорогу. Затем отправились к вашей бабушке в Зайцево. Шестого января, если уж быть совершенно точным. Под присмотром и в сопровождении все той же гувернантки вашей, Анастасии Павловны.

— В Зайцево? — уточнил я.

— В Зайцево, — раскладывая бумаги на столе, подтвердил человек в шинели.

— Зимой?

— Зимой, — кивнул он, но оторвался от бумаг и слегка напрягся.

— В январе?

— В январе, — он нахмурился, наклонил голову, напрочь забыв о бумагах. — Что не так, Глеб Сергеевич? — правый его глаз сощурился.

— Звучит это не слишком разумно.

— Почему? — он сложил руки, прямо поверх бумаг и с интересом посмотрел на меня.

— Три женщины, — пожал я плечами. — Снег. Метели. Шестьсот верст. Вы когда-нибудь ездили в Зайцево? Туда даже летом проехать целое приключение. Зимой же.... Мы никогда не ездили зимой. Кто их повезет? Точнее уже повез. Ильяс?

— Честно говоря не думал об этом. И нет, Ильяс остался приглядывать за домом. Я понимаю ваше беспокойство, Глеб Сергеевич, — кивнул человек в шинели. — И я отдам приказ проверить добрались ли они до места. Но на вашем месте, я бы больше беспокоился о себе.

— Бить будете? — невесело скривился я. — Опять?

— Бить мы вас не будем. Мы другое ведомство и методы у нас иные. Но вашим сестрам сейчас ничего не угрожает, в отличии от вас.

— Я своим сестрам тоже сейчас не угрожаю.

— Глеб Сергеевич, — он устало вздохнул, но проявил терпение. — Угроза исходит не от вас и не им. Сама ситуация угрожает вам. И силы, которые мы, к сожалению, не можем контролировать тоже угрожают вам.

— Силы? — я усмехнулся, губы, еще не до конца зажившие треснули, и я зажал кровоточащую рану рукой. — Угрожают мне? Господь всемогущий, да кому интересен пятнадцатилетний отрок? Неужто темные теперь за молодняком охотятся и его подчиняют?

— Это было всегда, — он вернулся к бумагам, перетасовал их на столе. — Тьме всегда были интересны молодые, просто потому, что вы, дети еще по сути, но тела у вас взрослые, однако ваша ментальная составляющая мягкая, как пластилин. С вами можно делать все, что только взбредет на ум. Не всегда. Не со всеми. Ласточкин обломал об вас зубы, — он хищно осклабился. — Он думал, что вы сдадитесь, но вы молодец. Я впечатлен.

— Вы наблюдали? Вы дали приказ бить меня, а потом отменили его? Мне порадоваться и поблагодарить вас? — спросил я, зажимая очередную открывшуюся на губе рану.

— Не стоит, - он поморщился. - И нет, такого приказа я не отдавал. И не только я, но и Комитет в целом. Я забрал вас у Ласточкина не ради благодарности, не из чувства вины, что арестовал вашего отца, не потому, что хотел спасти вас от несправедливого обвинения, или предъявить другое. Тут иное. Тьма и ее прислужники очень хотят наложить лапы на определённые вещи. Они пытаются управлять нашей жизнью. Они ищут тех, кто может им помочь в этом.

— Я ничего не сделал. Мой отец тоже ничего подобного не делал. Про маму я и вовсе молчу.

— Я знаю, — кивнул он. — Знаю! Поверьте, Глеб Сергеевич, мы, Комитет, внимательно следим за всеми проявлениями тьмы. Мы тщательно отслеживаем любое использование темных стихий, — он замолчал, пристально глядя на меня.

Я сглотнул. Любое! Он особенно подчеркнул это слово. Любое? Значит они могли узнать и о моем баловстве с темными стихиями. Но я лишь вызывал безобидных паучков. Всего лишь. Хотя, надо признать, и этого делать был не должен. Анастасия Павловна была права. И если бы я ее послушал, если бы не играл с тьмой, то отец был бы сейчас на свободе. И не только отец, но и я и мама.

— Но вы же, Глеб. Я могу называть вас просто Глебом? — я кивнул. — Вы ведь не владеете темными стихиями? Не умеете к ним обращаться. Не знаете, как управлять ими, — он смотрел мне в глаза, словно ожидая подтверждения своих слов. И вопросы он задал странно, словно и не вопросы это были вовсе. Словно он утверждал, а не спрашивал. А от меня требовалось лишь подтвердить его слова.

Зачем ему это? Моя спина покрылась потом, ладони стали влажными, сердце бешено застучало. Я не доверял ему, еще бы, как можно доверять человеку, который арестовал твоего отца. Я боялся его. Из того он ведомства, которое не без гордости называет, или из другого, какая разница, избиение заключенных в Российской Империи, мягко говоря, не приветствуется. Можно и самому арестантом стать. И, тем не менее, толстого лысого следователя это не остановило.

Ласточкин, ну надо же. Никогда бы не подумал, что у такого человека может быть такая элегантная фамилия.

Вот и этому, упорно не желающему представляться, типу в черном мундире и серой шинели никто и ничто не может помешать избить меня. И уж точно его не остановит такая мелочь как собственное слово.

Но надо что-то отвечать. Я снова сглотнул, поморщился от привкуса железа в слюне и сдавленно кивнул.

— Я так и думал. А точнее знал. И раз я не ошибся, то позвольте мне объяснить вам, что происходит. Но прежде: Глеб, вы пьете кофе?

— Нет, — я покачал головой и растерянно приподнял плечи при чем здесь чертов кофе. — Отец всегда говорил, что я еще слишком мал для этого, — осторожно подбирая слова сказал я.

— Он правильно говорил. Ваш батюшка, наверняка говорил вам много умных вещей, пока вы слушали его. Точнее до тех пор, пока вы его слушали. И про кофе он прав, это очень сильный стимулятор. И детям его нельзя. Но вы пробовали его? Вы ведь пробовали кофе, Глеб?

— Несколько лет назад. У дедушки. Он оставил на столе кружку, и я глотнул.

— Ну и как вам? — на губах его проступила улыбка.

— Отвратительно! — честно признался я. — Горько, язык вяжет, и от вкуса во рту потом не избавиться.

— Как и вино, — задумчиво произнес человек в шинели. — Пробуя первый раз, кажется, что оно противное, но потом втягиваешься. Как, собственно и со всем. Деньги, убийство, власть, любовь женщин. Все противно в первый раз, но потом либо привыкаешь, либо это начитает нравится. За исключением женщин. Тут скорее обратное. Но вам еще рано.

Он замолчал, продолжая сверлить меня взглядом. Я же сидел, подтянув ноги, сжав руки на коленях, и гадал к чему весь этот разговор.

— Как и темные стихии. Первый раз они пугают, может быть даже настолько, что захочется вырвать себе руки, только чтобы больше никогда не испытывать подобного. Но потом, потом это уже как дыхание, как умение плавать. Ты умеешь и все. И вода больше не пугает тебя. Она кажется мягкой, ласковой, готовой тебе помочь, поддержать тебя на плаву, унести куда ты ей скажешь. Вы умеете плавать, Глеб?

— Умею, — я прыснул.

Даже сейчас, даже в такой обстановке, даже на странном допросе, где вопрос задаются как-то слишком завуалировано, я не мог не усмехнуться, вспоминая, как именно научился плавать.

Это случилось, когда я гостил у деда Федора. Дед мой герой не трех войн и десятка мелких вооруженных конфликтов, жесткий, иногда до жестокости, человек. Он посадил меня в лодку, сказал, что мы покатаемся, вывез на середину озера, приказал раздеться и столкнул в воду, а сам погреб к берегу.

Я выплыл. Не помню, как доплыл, пару раз едва не захлебнулся, но на берег выбрался. Дед улыбаясь стоял надо мной, и совсем не ожидал услышать от меня то, что услышал. За это я был вознагражден крепкой затрещиной, сидением в чулане до полуночи и лишением ужина. Однако в честь того, что я теперь умел плавать, ужин я все же получил.

Не знаю зачем, но я рассказал эту историю незнакомцу в черном мундире.

— Вы часто ездите к деду?

— Тогда был последний раз. Они с отцом не слишком любят друг друга.

— И сколько вам было лет?

— Шесть.

— Сейчас четырнадцать. Вы не виделись с дедом восемь лет? — я кивнул. — А ваши родители?

— Последние три года точно нет. Он не хочет приезжать к нам. А родители не хотят ездить к нему. Он и Оленьку ни разу не видел.

— Оленька, это ваша сестра? Та кроха, что сидела рядом с вами на ступенях? — я кивнул.

Он кивнул в ответ, что-то черкнул на бумаге, расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

— Ну, что я вам скажу, Глеб. Все не так плохо, как мне казалось. Все очень даже не плохо. Не хорошо, но для вас не плохо. Жарковато здесь, не находите. Прямо-таки дышать нечем, — он расстегнул вторую пуговице ворота, потянул его на себя, обнажая белую рубаху под ним и черное пятно татуировки на шее.

Татуировка? У него есть татуировка на шее. Анастасия Павловна говорила, что видела на запястье, но рук его я сейчас не вижу. А на шее точно есть. Черная, как китель. Я нахмурился. Неужели этот странный человек из самой секретной из всех секретных служб сидел в тюрьме? Татуировки не принимались в обществе. Разве что в тюремном.

Татуировки осуждались церковью, даже тюремные или солдатские. Священник, что бывал у нас дома рассказывал, что эти бесовы картинки пришли к нам от дьявола и несут в себе только зло. И в качестве примера приводил все тех же заключенных. Он делил их на уголовников и политических и спрашивал отца видел ли он когда-нибудь хоть одну татуировку у политического? На что мой отец отвечал, что вообще их не видел. И священник заканчивал веской фразой о том, что уголовники творят зло на земле и дьявол отмечает их деяния картинками на коже. О том, что татуировки бьют такие же арестанты, священник словно забывал.

Мой взгляд прилип к едва заметной татуировке, разглядеть которую я не мог, как ни старался. Человек в шинели заметил это и широко улыбнулся, но воротник поправил так, что татуировка скрылась.

— Так все же, вы не видели вашего деда восемь лет?

— Немного меньше, — не отрывая взгляда от ворота кителя, надеясь, что татуировка вновь появится, ответил я. — Мы виделись еще раз, однажды на рождество, — я встрепенулся, татуировка потеряла значение, стала лишь слившимся с кителем черным пятном, под белоснежной рубахой. — Во всем этом замешан дед Федор?

— Дед Федор? - он вздрогнул. Клянусь, его плечи дернулись, спина выгнулась, мышцы напряглись, а сам он посмотрел на меня странно, чуть приопустив одну бровь. - Ваш дед? - мышцы его расслабились, бровь вернулась на место, по губам скользнула улыбка. - Нет. Я совершенно уверен, что он здесь совершенно не при чем. Однако об отце вашем, как и о вашей матери, я такого сказать не могу. Хотя лично я считаю, что ваш отец всего лишь был, не слишком осмотрителен в контактах. Он вел общие дела с человеком, который напрямую связан с темными. И пока идет следствие, это все, что я могу вас сказать. Не волнуйтесь, Глеб, мы со все этим разберемся. Обязательно разберемся.

— А мама? Что на счет мамы?

— А вот по вашей матушке все намного сложнее. Если ваш отец всего лишь вел дела не с тем человеком, и мог не знать, с кем именно их ведет. Мог и знать, и именно в этом нам и предстоит разобраться. Знал он, или нет. То ваша матушка действительно замешана в делах не слишком приятных. Я бы сказал политически вредных и опасных для империи. С ней, с вашей матушкой, все сложнее. Я плохо знаю, что там происходит. Мне лишь известна причина ее ареста. Подробности же дела мне не известны. И мое ведомство к ее аресту не имеет никакого отношения. Поэтому и детали узнать чрезвычайно тяжело. Однако скажу вам честно, я думаю, что и ее арест некая ошибка. Но с этим еще предстоит разобраться.

Он лукавил. Он недоговаривал. Он не врал, но точно не говорил всей правды, и я это чувствовал. Я знал это. Но ничего не мог с этим сделать. Мне оставалось только принять его слова на веру и ждать, что когда-нибудь в эту дверь войдут мои родители и мы все вместе поедем домой.

— Что же касается вас, — он поднялся, — то мы закончили.

Он подошел к двери, несколько раз ударив в нее кулаком и, услышав шаги и звон ключей, крикнул:

— Мы закончили!

Глава 13

— И что это значит? — спросил я, глядя на устало привалившегося к стене следователя.

Он головы не повернул, лишь скосил на меня глаза. Если бы он не обратил на мои слова внимания, если бы проигнорировал их целиком, или же еще раз постучал в дверь, я бы, наверное, промолчал. Но он посмотрел и это развязало мне язык.

— Что все это значит?

Я вытянулся на неудобном стуле, пытаясь хоть как-то размять затекшее тело. Я знал, что нельзя вставать без разрешения иначе можно получить пулю. Откровенно говоря, я в этом сомневался, но проверять не хотелось. Особенно? Учитывая то, как легко закипал Ласточкин.

— Вы, Глеб Сергеевич, о чем? — он повернулся ко мне, прислушался к звону ключей за дверью, и приподнял бровь, торопя меня продолжать.

— О вас. О том для чего вы приходили. Спросить меня пью ли я кофе? Умею ли плавать? Волочусь ли за юбками? Чего вы хотели, когда пришли? Зачем вы пришли? И что ваш визит значит для меня?

— Как минимум то, что Ласточкин вас больше бить не будет, — улыбнулся он.

— Отлично! Я этому рад! Нет, правда. Особенно же я рад, что теперь меня будет бить человек, так и не представившийся. Вы не дали ответа в моем доме, когда арестовывали отца. И ответа вы не дали ни мне, ни хозяйке дома. А ведь она вас прямо спросила. И здесь, сейчас, начиная разговор, вы тоже не представились. Должны были и просто как человек, и как дворянин, и как должностное лицо. Но вы этого не сделали. Но черт с вами и вашим именем. Вы пришли сюда зачем-то, и я очень сомневаюсь, что цель вашего визита узнать умею ли я плавать.

Ключ в замке проворачивался чудовищно медленно, со звуком от которого спина покрывалась потом, а тело начинало нервно дрожать. Секунда тишины и дверь скрипнула, приоткрылась на ладонь. В щели показалась усатое, раскрасневшееся со вчерашнего перепоя, лицо тюремщика. Измученный похмельем взгляд его уткнулся в человека в шинели. Тот мгновение думал, приняв решение, сделал знак рукой, тюремщик просиял, и дверь с лязгом захлопнулась. В замке заскрипел ключ. Так же резко, противно, наматывая нервы. Послышались тяжелые нечеткие шаркающие шаги охранника. И лишь когда они стихли человек в шинели повернулся ко мне.

— Глеб Сергеевич, — тяжело и вымученно вздохнул он. — Глеб Сергеевич, — вновь тяжелый вздох.

Он подошел к столу, взглянул на бумаги, протянул к ним руку, но брать не стал.

— Глеб Сергеевич, — опустившись на стул, проговорил он. — Все должно идти своим чередом. Мы можем ждать события, можем их торопить, или напротив, мешать им, но они произойдут ровно тогда, когда должны и не секундой раньше. Сейчас вы торопите события, и я понимаю почему. Нет, правда. Действительно понимаю. Я вас понимаю, хотя бы потому, что вы не понимаете ничего. За два дня в вашей семье арестовали троих. И всех троих разные ведомства. Я знаю, вы их не отличаете. Для людей, что никогда не сталкивались с нашей работой, мы все на одно лицо. И это верно. Все мы слуги правопорядка. Однако разница есть. Вашего отца арестовали мы, вас уголовная полиция, а вашу матушку политическая.

— Вы так прячете слово контрразведка?

— Если угодно, — кивнул он. — Но не совсем.

Он замолчал, сложил на столе руки лодочкой, прикрыл один глаз и посмотрел на меня.

— Это не важно, — устало произнес он. — Мы можем называть это ведомство как угодно, суть от этого не меняется. Вашу мать подозревают в связях с вооруженным подпольем. Но мы не станем сейчас говорит ни о ней, ни о причинах ее ареста, ни о том, кто ее арестовал или, кто отдал приказ.

Его слова резанули меня по сердцу. В каком смысле кто-то отдал приказ? Кто? Для чего? Я удивленно уставился на человека в шинели, а он, не обращая никакого внимания на мой открывшийся сам собой рот, продолжал:

— Вы правы, я пришел сюда не о сортах кофе с вами разговаривать. Я пришел сюда, посмотреть на вас еще раз. Вблизи и своими глазами. И я увидел все, что хотел.

Он замолчал и нахмурился, глядя, как меня покоробили его слова. Я словно вернулся в прошлое, в тот день когда к нам в гости приезжал некий господин в сером дорожном костюме, с коричневым кожаным саквояжем и призрачной темной змеей в коробке. Он тоже задал мне пару вопросов, а затем сказал, что видел достаточно. Но не слова заставили меня вздрогнуть, интонации. Интонации и голос, если бы я не смотрел на человека в шинели, если бы не видел, как шевелятся его губы, я бы решил, что сюда пробрался тот самый Аксаков.

— Рад за вас, — прохрипел я.

— На вашем месте, я бы и за себя порадовался, — усмехнулся он. — За этой дверью нас с вами ждет женщина. Зовут ее Светлана Юрьевна и вы поедете с ней.

— Что? Что за чушь вы несете, безымянный господин? — я нервно хохотнул. — Две чуши. Женщина в мужской тюрьме и арестант, что покидает с ней тюрьму, — я попытался засмеяться, но наткнулся на ледяной взгляд человека в шинели и лишь спросил:

— Куда?

— Я сейчас ничего не могу для вас сделать. Очень хочу, но пока не могу. Ваши сестры отправились к бабушке, так как еще малы. Вы же, почти совершеннолетний, а значит, вам придется уделить больше внимания. Мы не можем отправить вас к бабушке.

— Отправьте к дедушке, — пожал я плечами.

— Мы не можем. Это был бы слишком очевидный шаг. Я не могу, и не хочу так рисковать.

Он запнулся, словно сказал лишнего, взглянул на меня, как будто ждал моей реакции, но недожавшись кивнул, встал, отправил шинель. Неспешно застегнул пуговицы, оставив лишь две внизу и хулигански не застегнув ворот. Подошел к двери, постучал. Шаги раздались тут же.

Пока отпирали дверь, пока человек в шинели о чем-то шептался с тюремщиком, я размышлял. Я думал о том, зачем же я его остановил. Я рассчитывал, что человек в шинели расскажет мне хоть что-то, хоть что-то объяснит. Но как итог, он еще больше меня запутал. А теперь и вовсе заявил, что я куда-то еду. А я никуда не поеду! Мне и в тюрьме хорошо!

Дверь скрипнула, открылась. В комнату вошла женщина в сером. Нет, не вошла, вплыла словно огромная серая тень, которыми пугают детей. Серое платье длинное, в пол, с юбкой, что едва не касалась земли. Узкая талия подчеркнута перетягивающим ее тонким черным ремешком. Высокая грудь и не нуждалась в подчеркивании, но узкое платье очерчивало ее с совершенной беспощадностью к мужчинам. Миловидное личико, с легким румянцем на щеках, портят сдвинутые черные брови, и слишком пронзительный взгляд черных глаз.

Ведьма, не иначе. Ну ничего, меня таким не напугаешь, моя мать тоже ведьма и я представляю, как с ними бороться. Или дружить.

— Глеб Сергеевич, — произнесла она голосом, который должен был казаться строгим, но таким не был. — Вы поедете со мной.

— Нет! — я помотал головой.

— Не беспокойтесь, Глеб, вы будете в хороших руках, Светланы Юрьевны, — человек в шинели кивнул женщине, она коротко поклонилась, стараясь сохранять непроницаемое лицо, но глаза ее сверкнули на мужчину. — У нее прекрасное заведение, для детей лишившихся родительской опеки. Я думаю, там вы быстро освоитесь и обретете новых друзей. Таких же, как и вы.

— Что это значит? — не выдержал я. — Что значит таких же, как я? — в голове набатом стучали слова: «лишившийся родительской опеки».

— Мы все прекрасно знаем, что это значит. Не стоит отрицать очевидных вещей, Глеб. Или вы думаете, что никто ничего не знает о вас? Ошибаетесь. Как же вы ошибаетесь, — он покачал головой.

Резко вскинул руку, разжал пальцы, словно отправил вверх крохотный мячик. По ушам врезала тишина. Я упал на стол, зажимая разрываемые ей уши. Это больно, очень больно. Краем глаза я увидел застывшую со стеклянными глазами Светлану Юрьевну. Но видел лишь краем и мельком, перед глазами поплыли разноцветные круги.

Он подскочил, схватил меня за подбородок, поднял, заглянул в глаза.

— Кто у тебя? Кто? Пауки, змеи, сколопендры, жуки-навозники? Кто? Кого ты призываешь из тьмы?

— Никого, — почти заплакал я от обиды. — Никого не призываю! — я не должен говорить об этом, не могу проговориться, и потому, что обещал Анастасии Павловне и потому, что, если об этом хоть кто-то узнает, я умру. А умерев не помогу, ни матери, ни отцу. Но откуда он знает о моих паучках? — О чем вы? Из какой тьмы? Из тьмы..., — я широко раскрыл глаза, испуганно приоткрыл рот. Было бы здорово, если бы я побледнел, но бледнеть по заказу я не умел. Однако он поверил.

— Поверьте, Глеб, — говорил он, вернувшись на свое место, сняв заклинание тишины, — я не злой человек, совсем не злой, я лишь выполняю свою работу. Иногда бывает так, что работа моя требует жесткости, иногда жестокости, иногда беспощадности. Иногда приходится быть злым. Однако сейчас моя работа сделать так, чтобы с вами ничего не случилось. Именно с вами, Глеб. Поймите, Я не злой. Совсем не злой. Но сейчас мне плевать на ваших сестер, на ваших родителей, мне интересны вы. Быть может, когда ситуация изменится, я и смог бы ими заняться, или же позволил вам, но сейчас нет.

— Не вмешивайте моих родителей и сестер, — я вскочил, и тут же сел под его ледяным и очень злым взглядом.

— Я продолжу, — криво усмехнулся он. — Я не вмешиваю ваших родных. Это все время с успехом делаете вы, Глеб. Вы все время переживаете за них, волнуетесь, обвиняете себя. Как же, вы не смогли защитить сестер, а ваш отец арестован по вашей вине, что совсем недалеко от правды. Однако мне нет дела до вашей родни. Мне совершенно все равно, на ваши отношения, на то, что кто-то в чем-то виноват, кто-то что-то не сделал. Мне все равно. Мне жаль ваших сестер, и я действительно отдам распоряжение проверить, как они добрались до Зайцево, но помогать им не буду. Пока не буду. Есть вопрос приоритетов и ваши родные не попадают в число моих. Пока не попадают. Но это вы уже поняли. Мне нет дела до тех преступлений, что вменяют им, да и вам тоже. Мне нет дела, что вас держат в тюрьме. Но мне есть дело до вас. Мне нужны вы. Именно вы. Мне, и Российской Империи.

Я хмыкнул, ишь как загнул, ему, а уж потом империи. Но человека в шинели это ничуть не смутило.

— Нам нужны люди, которые помогут государству стать сильнее. Не тем, что сильны сами. Тем, что вы умеете собирать насекомых из тьмы…

- Я не уме…, - вскинулся я, но осекся, наткнувшись на его холодный, словно айсберг и острый, словно бритва взгляд.

-… не делает вас сильным магом, или чем-то сверх ценным для тьмы. Очередной послушник темных, не более. И то, только в том случае, если талант ваш закрепится. Но чем вы по-настоящему ценны, и ценны именно вы, это вашей фамилией. Сейчас, прямо в этот момент, вы, Глеб Сергеевич Сонин, очень важны для империи. Вы поможете стать государству сильнее. Однако есть силы, что не хотят нашего усиления. Они хотят, чтобы всех нас принесли в жертву темным. И я, как верный слуга империи, должен вас спрятать, чтобы такого не произошло. До поры до времени, но спрятать. И лучшего места, чем в заведении Светланы Юрьевны, нам не найти.

— Спрятать от кого? — прорычал я. – Что за байки вы мне здесь рассказываете? Темным обзываете, приписываете таланты, которых у меня нет, - при этих моих словах женщина прыснула, а мужчина сжал кулак. Сжал и разжал его снова. – говорите, что я ценен и собираетесь прятать. Вы сумасшедший? А, господин без имени?

— Светлана Юрьевна, будьте добры, подождите в коридоре еще несколько минут. Наш мальчик, наконец созрел для правильных вопросов.

Женщина поклонилась и вышла. Мужчина плотно закрыл двери, наклонился над столом и, глядя мне в глаза, прошипел.

— На вашу семью открыта охота. Кое-кто боится усиления вашего рода, пусть он и зависимый. Вашего отца устранили, вашу мать могут сгноить в Сибири, или даже расстрелять. И это будет хависеть от сговорчивости вашего отца, ваша мать инструмент давления на него. Вас обвинят в пособничестве темным, и отправят на плаху, или в Сибирь. И зависеть это будет от сговорчивости вашей матери. Вы, Глеб Сергеевич, инструмент давления на нее, а значит и на вашего отца. вы усомнились в моих умственных способностях, когда я вам рассказал, что сестры ваши отправились в Зайцево. Как вы правильно сказали за шесть сотен верст. Это риск, согласен, но я не хочу, чтобы они стали инструментом давления на вас. Я хочу спасти вас. Вас и ваш талант. Я знаю, что вы можете делать с тьмой. Вы еще пока не знаете, не понимаете его, не замечаете. Вы не осознаете этого, но ваш талант очень нужен Империи и Императору лично. И я хочу вас спасти.

— Да от кого спасти? — истерично хихикнул я. — Кто станет на меня охотится? Кому я сдался?

Вместо ответа, странный господин в шинели положил передо мной две бумаги и подвинул лампу так, чтобы я мог прочитать написанное на них. И я прочитал. А прочитав, медленно оплыл на стуле. Воздух стал колючим и горьким, в груди неприятно защемило, горло пересохло. Видимо, вся влага тела сейчас собралась в глазах и, как я ни старался, не смог ее удержать.

— Это сделка, — произнес человек в шинели. — Они лишь пытались спасти свою семью. Вы поступили бы так же, на их месте. И вы довели бы сделку до конца. И они ее доведут. Поверьте, Глеб, время уходит. Вас не зря засунули в такую дыру, что мне пришлось опуститься даже до угроз и обвинений, чтобы найти вас. И я не дам за вашу жизнь и сломанной копейки. Ни здесь, ни на свободе, у вас нет и возможности выжить. Вас устранят. Что будет с вашими сестрами? Не знаю, все будет зависеть от того, насколько ваши бывшие покровители на вас злы. Возможны разные варианты, но мне бы не хотелось тратить время на их перечисление. Шанс у вас один. И я вам его даю. Других возможностей нет. Либо вы едете со Светланой Юрьевной, либо вы не жилец. Решайте! Вы должны понимать, что они вас все равно достанут. Тюрьма это, каторга, или свобода, их влияния хватит, чтобы дотянуться до вас и в казематах императорского дворца.

— А если я поеду с вами их влияния не хватит, чтобы добраться до меня у Светланы, — я не произнес ее отчество умышлено и это никак не задело человека в шинели.

— Если они не будут знать, что это вы, то не хватит, — он хищно улыбнулся. — Я дам вам новое имя, новую жизнь. И я не буду скрывать, я хочу убить двух, а то и трех зайцев разом. Вы же получите возможность спасти свою семью, научиться кое-чему, чему в школах магов не учат. И если правильно всем распорядитесь, сможете уничтожить тех, кто хочет уничтожить вас. Так, что вы мне скажите? Они вас предали и уничтожили. Они заслуживают мести?

- Еремеевы заслуживают смерти! – прошипел я.

- Впредь обходитесь без имен. Особенно своих врагов, - расплылся в пугающей улыбке господин с шинели, сам так и оставшись без имени.

Глава 14

Это была лишь сделка.

Мою семью стерли в порошок всего лишь ради сделки. Точнее из-за сделки, которой никогда не должно было быть. И сделка та настолько секретна, что даже человек в серой шинели знал о ней всего две вещи: там напрямую замешаны темные, и мой отец был против. За что мы все и пострадали.

Даже интересно, что было бы не выступи отец против сделки, затеянной старшей семьей. Возможно, мы бы сейчас допивали переживший Новый Год, Рождественский пунш. Если бы он к этому времени не прокис.

Я вздрогнул. А сколько дней я собственно провел в тюрьме. По моим подсчетам бить меня начали на пятый день, то есть в первый год нового года и били дней еще дней пять, хотя может и больше. А, собственно, какая разница? Даже если сейчас конец зимы, что это меняет? Я никак не могу повлиять на то, что происходит. Я могу только доверится этому странному человеку и той женщине, которой он меня поручает.

Меня должны были успокоить слова человека в серой шинели, ведь получалось, что мои игры с темными стихиями не больше, чем баловство. Но то, как смотрел на меня человек, арестовавший моего отца, то, что я видел в его глазах, совсем не успокаивало. Мне казалось, что, не смотря на сделку, несмотря на то, что старшая семья бросила нас под поезд, вина за арест отца полностью на моих плечах

И все же человек в шинели прав, на месте сюзеренов я бы поступил точно так же. Выбрал бы семью победнее, потише, из тех, кто не слишком светится на балах и не замечен в близких связях с сильными мира сего. А выбрав, свалил бы на них все свои грехи, благо инструментов для этого достаточно. Да и вассалитет обязывает выполнять подчас не самые правильные, или же не совсем законные приказы старшей семьи. Ничего противозаконного, ничего такого, за что можно было бы угодить на каторгу. Ничего, что могло бы бросить тень на честь семьи. Большой семьи, той, что правит, не на нас. На нас плевать.

Но об этом я узнал только сейчас.

Переоборудованная в сани карета неспешно и плавно скользила по дороге. Возница мастер, или дорогу хорошо знает, или заклинание какое применил. Хотя последнее вряд ли, слишком дорого, а на благородного он не похож. Скорее уж он отшельник, только что вышедший к людям. Тулуп цвета какао, с лохматым белым воротником, в котором путалась такая же лохматая, и такая же белая борода. Густые брови, торчащие из-под высокой, меховой, надвинутой на глаза, шапки. Глаз не видно, они теряются где-то в хитросплетении волос лица и одежды. Как не видно и лица. Да и фигуру сидящего на облучке не разглядеть.

Возница повернулся к нам, когда мы вышли из здания, словно позволял себя рассмотреть, выставил вперед колено в полосатых ватных штанах. Выпятил грудь, гордо сверкнув расстегнутым воротом и белой нижней рубахой, мол, смотрите, мне не холодно совсем. Выставил напоказ ногу в лаптях, на шерстяной носок. Он даже хрюкнул, демонстрируя свое превосходство над нами и холодом. И вдруг сжался, словно уменьшился, медленно, все время, косясь в нашу сторону, отвернулся. Подхватил вожжи и сгорбился на облучке, все время, оглядываясь на человека в шинели.

Тот остановился у входа и недовольно смотрел на ссутулившегося возницу.

— Светлана, — произнес человек в шинели. — Это как понимать? — он кивнул на возницу.

— Холод. Три дня снегопада. Полное бездорожье. Степан лучший и, наверное, единственный, кто может проехать по такому.

— Степан? — криво усмехнулся человек в шинели. — Про его качества мне известно, но разве ж я тебя не предупреждал?

— Предупреждал, — ее плечи раздраженно дернулись. — Но иногда приходится игнорировать предупреждения. К тому же разве не ты торопил?

— Я, но... — начал он, но она улыбнулась и прикоснулась к его руке.

— Мы поедем, холодно. Да и темнеть уже скоро станет. Хочешь меня отругать, приезжай ко мне. Дорогу ты знаешь. Я даже Степана прислать могу.

— Нет спасибо! — человека в шинели заметно так передернуло. — Глеб, садись внутрь. Светлана, немного инструкций.

Я залез в карету, ткнулся лбом в стекло, даже не задумываясь о том, что невежливо подглядывать. Слышно все равно ничего не было, они и так говорили в полголоса, а еще стекло мешало, и еще куча мыслей.

Я не хотел ни о чем думать. Хотелось просто сидеть и наслаждаться тишиной и свежестью вечера, радуясь, что не дышу больше сдавленным, пропитанным страхом, кровью и человеческими пороками воздухом тюрьмы.

В карете тоже пахло. Старой кожей, бархатом, женскими духами и пылью. Пылью пахло сильно, словно внутри уже лет сто не делали никакой уборки. Я даже чихнул пару раз. Но все равно запахи, царящие здесь, лучше тех, чем пахла тюрьма. Взглянув на выкрашенную в бледно-зеленый цвет тяжелую, толстую железную дверь тюрьмы, я порадовался тому, что принял предложение человека в шинели.

И не важно, куда оно меня приведет. Если есть хоть малейший шанс помочь моим родным, я должен его использовать. Сидя в каменной клетке я этого сделать, точно не мог. Так что я все сделал правильно. Я надеюсь.

Я смотрел на разговаривающую у кареты пару и думал, какие дела могут объединять таких разных людей. Он высок, статен, по осанке, по начищенным до блеска сапогам, по манере держаться, и держать руки за спиной, видно военное прошлое. Сапоги в мороз и отсутствие намека на головной убор, лишь подчеркивали это. Он суровый, жестокий и должно быть, даже временами жестокий. Он привык, чтобы ему подчинялись. Но с ней он старается быть как можно мягче. Получается у него не плохо, он постоянно сжимает одну ладонь другой, сдерживая рвущийся наружу командный тон.

Она утонченная, мягкая, нежная, хотя и хочет казаться суровой и злой. Но тонкие бархатные перчатки, короткая серая, в тон его шинели, шубка, широкая, немного не достающая до земли, юбка и торчащие из-под нее носки кожаных сапожков кричат о том, что женщине не безразличен ее собеседник. Ей для полноты образа только зонтика не хватает. Или веера, чтобы за ним прятать улыбку и скрывать взгляды.

Однако он этого не видит. А если и видит, то старается не замечать и это я бы мог понять, наверное. Скажем, если бы я был женат, то не обратил бы на Светлану внимания. Никакого! А если он не видит? Если не замечает ее к нему отношения, и он не женат, тогда он слепец, слишком сильно ценящий свою работу. И ничего кроме работы. Такой же, как мой отец.

Отец! Горло сдавило, на глазах навернулись слезы. Из-за меня. Это все из-за меня! Я сжал зубы и в который раз дал себе клятву никогда не обращаться ни к тьме, ни к темным стихиям.

Светлана Юрьевна дослушала молча, кивнула, потянулась к мужчине, коснулась его руки, приподнялась. Губы ее прошептали:

— Я все поняла. Не волнуйся, все будет хорошо. Не в первый раз.

Она приблизилась, еще немного и губы ее коснуться его щеки, но он дергает головой, сбрасывает ее руку, смотрит на нее сверху вниз, отодвигается, но не отходит. Они смотрят друг другу в глаза. Я вижу их обоих. В ее глазах, если и не любовь, то интерес, если не обожание, то сочувствие. В его глазах лед. И, думаю, в душе и сердце его тоже.

Я прижался плечом к стене, ткнулся лбом в стекло окошка и делал вид, что смотрю на дорогу. Хотя смотреть откровенно не на что. День за городом сменился вечером, а январский вечер очень короток. Я не успел понять, что он пришел, как на нас обрушилась темнота. Тяжелая, но мягкая, она скрыла за собой весь окружающий мир. Кроме того, что попадал в свет раскачивающегося возле кучера фонарика. Но этот крохотный круг света был не способен ни повредить наступившей ночи, ни разогнать темноту.

Возница скорости не снизил, напротив, казалось, что он нашел и в лошади, и в себе, какие-то скрытые до поры ресурсы. Деревья мелькали, проносясь мимо. Верстовые столбы исчезали один за другим. Я пытался их считать, но они проносились слишком быстро, и я сбился на двенадцатом.

Темнота. Вокруг нас лишь темнота. Где-то далеко черным пятном, на черном фоне беззвездного неба проплывали перелески. Где-то высоко, отчаянно крича, широко расправив крылья, парили совы. Пару раз, я видел их тени, но мне они были не интересны. Сов я видел и раньше, у деда Федора жило на чердаке их целое семейство. Маленькие, глазастые они ловили мышей и выбирались с чердака только ночью. Меня они сперва боялись, прятались, но затем осмелели настолько, что одна маленькая совушка перебралась ко мне в комнату.

Днем она спала, нахохлившись, сидя на изголовье моей кровати, а едва начинало темнеть, перебиралась на подоконник и требовательно била в стекло клювом. Я вставал, открывал ей окно, и она вылетала в ночь. Она всегда возвращалась под утро, садилась на стол, чистила перышки, затем подлетала ко мне, просовывала голову мне под руку, требуя, чтобы я ее погладил. И я гладил, а она млела, закатив огромные желтые глаза. Затем перелетала на изголовье кровати и засыпала.

Светлана Юрьевна сидела напротив. Она не сводила с меня взгляда, зорко следя за каждым движением. Руки ее спрятаны в меховом манто, и я не могу поручиться, что там нет пистолета. Такого маленького, женского, кажущегося игрушкой, но вполне способного превратить грудную клетку в кашу, особенно с такого расстояния.

С каким удовольствием я бы превратил пару грудных клеток в кашу. Я представляю, как дробь рвет плоть, разбрызгивая кровь вокруг, смешивая ее с кожей, с мясом, с кусками сломанных костей. Я знаю, что в дамском пистолете пули, знаю, что калибр их не велик, и что в кашу они могут превратить только сами себя, но так приятно думать в каких мучениях будут умирать те, кто разрушил мою жизнь.

Это была лишь сделка. Сделка, разрушившая мою жизнь. И не только мою, но и жизни моих родных и близких. Из-за нее, мои родители сейчас в тюрьме, мои сестры, обливаясь слезами, направляются к бабушке, и не известно доберутся ли, а я мчусь по заснеженной дороге неизвестно куда.

На мгновение в памяти всплывает образ Ильяса и Алишки. А что с ними? Что будет с десятком слуг в нашем доме? Куда они пойдут? Кто им будет платить? А дом? Что с домом? Вещи? Двенадцать глиняных скоморохов, отец их так любил, так берег, а теперь. Что теперь?

Я взглянул в равнодушное лицо Светланы Юрьевны. Та лишь скосила на меня взгляд и, перехватив под манто пистолет, не двинулась с места. Вот это выдержка. Сапожки-то не для зимы, тонкие больно. В таких хорошо по городским улочкам бегать с одного приема на другой, а не по заснеженному бездорожью ездить. Да и шубка у нее так себе, даром, что меховая, но уж очень короткая. Модная, красивая, дорогая, но совершенно бесполезная в январе. Про шляпку я и говорить не хочу. От одного взгляда на сей предмет одежды становилось холодно самому. Шляпка прикрывала лишь макушку, уши Светланы Юрьевны раскраснелись, и в мигающем свете качающейся керосинки кое-где уже казались синими.

Но она сидела молча, глядя либо строго перед собой, либо на меня, когда я начинал возиться или громко скрипеть зубами. Смотрела и не говорила ни слова. За что я был ей очень благодарен. Она словно понимала, что мне нужно время подумать. Нужно время, чтобы принять предательство тех, с кем еще неделю назад сидел за одним столом, тех, кто улыбался тебе, кто желал тебе здоровья. Тех, кто одной рукой поднимал бокал в твою честь, другой подписывая документ, делающий тебя врагом империи.

И это лишь сделка. Всего лишь сделка.

— Какой сейчас день? — решил я нарушить молчание.

Светлана Юрьевна, и так не сводящая с меня взгляда, посмотрела на меня как на дурака, нахмурилась, отчего ее лицо стало забавно милым.

— А вы не знаете, Глеб Сергеевич? — голос ее был мягок, но говорила она тяжело, словно связки ее замерзли, а изо рта шел пар.

— Нет, — я выдохнул, проследил за тающим паром от моего дыхания, усмехнулся. — Я же сидел в тюрьме, а там не слишком понятно, взошло солнце или еще продолжается тот же день. Так какое сегодня число.

— Девятое, — она дернула плечом. — Девятое января.

— Девятое, — выдохнул я и растекся в улыбке.

Значит, занятия в гимназии уже начались и меня на них не будет. Интересно, как к отсутствию ученика отнесутся учителя. А одноклассники? Они будут переживать, интересоваться? Скорей всего нет. За те полтора года, что я отучился там, друзей особо не нажил. Пара соседей по комнате, и только. И то друзьями я бы их не назвал, так знакомые, что готовы терпеть друг друга только потому, что выбора нет.

Наташка тоже должна была пойти на учебу, но теперь ее учителем будет наша бабушка, и я сомневаюсь, что Наташка получит те знания, которые помогут ей в жизни. Нет, бабушка у нас хорошая, вот только порядки у нее старые. Она, как любой старый человек, не понимает, что мир изменился, стал другим. Что телеграф, позволяет отправить письмо быстро. Короткое, дорогое, не секретное, но быстро. чего уж говорить про телефон. По нему можно говорить с человеком, находящимся за сотню, а то и тысячу верст. А то и на другом континенте, скажем в Австралии. Главное, чтобы провода протянули.

Однако наша бабушка не принимает изменения мира, считая все новинки бесовыми. Она не слишком религиозна, когда речь не идет о меняющемся мире. Тогда бесовским становится все. Не завидую я Наташке, воспитание она получит какое подобает девушке из дворянской семьи, а все остальное вряд ли. Ну, хоть крестиком вышивать научится. Будет сидеть спокойненько в уголку, мужа домой ждать. Ей так и надо, ее это успокоит. Оленьку жалко.

Сани остановились слишком резко. Я едва не упал. Удержался, лишь вцепившись в портьеру, прикрывающую окна. Светлана Юрьевна же, как сидела, так и продолжала сидеть. Совершенно прямая спина ее лишь двинулась немного назад, повинуясь инерции, и вернулась в прежнее положение.

Возница соскочил с облучка, отстегнул фонарь и отпер дверь.

— Приехали, госпожа, — он низко поклонился, высоко подняв фонарь и подставив вторую руку, как опору для женщины.

Она кивнула, встала, едва заметно потянулась, разминая затекшее тело, оперлась на протянутую руку и спрыгнула в снег.

— Приехали! — сказала она мне. — Выходи!

Я открыл рот. Голос ее, изменился. Простуженный, сиплый, но полный силы, власти и еще чего-то, чего я понять не смог. Голос этот странным образом подавлял и расслаблял одновременно. Отступило на второй план, решительно все. И сделка, и арест, и новые документы, и странные люди. Не осталось ничего кроме голоса и приказа им озвученного.

Я поднялся, ощутил, как затекло тело, как замерзли ноги, даже не смотря на выданные в тюрьме валенки, сделал нерешительный шаг к дверце, остановился, вдохнул холодный воздух и тоже спрыгнул на снег. Но в отличие от Светланы Юрьевны на ногах не удержался и зарылся лицом в снег.

Возница тут же подскочил, подхватил меня под руку, легко поднял на ноги и даже стряхнул с моих коленок снег.

— Степан, проводи нашего нового воспитанника в дом. Передай Федору, он знает, что делать. Потом прикажи вскипятить воду и справить ванну с лавандой, а затем займись лошадью, — она обвела заснеженное поле взглядом. — Завтра к утру почисти дорожку от дома, до дома воспитанников. Нам часто придется ходить.

— Будет сделано, госпожа, — Степан низко поклонился, не разгибаясь, нырнул в карету, подхватил мой мешок и, закинув его за спину, повернулся ко мне. — Ну, чего застыл, твое благородие, идем.

— Подожди, — остановила его Светлана Юрьевна. — Глеб, твои занятия начнутся завтра после обеда. Совету тебе как следует отдохнуть, выспаться, поесть. Нам предстоит очень много сделать, а времени у нас очень мало. Три недели, это все, что у нас есть. Отдыхай, я распоряжусь на счет всего остального. Все, ступай. Степан!

— Будет исполнено, госпожа, — Степан поклонился еще ниже, едва не коснувшись лбом земли.

— Ну, твое благородие, идем! - он повернул ко мне голову, и мне показалось, что под лохматой шапкой сверкнули два красных глаза.

Глава 15

Клоповник. Меня засунули в самый, что ни на есть клоповник. Стоило ради этого половину ночи по снегу, да морозу лошадку гонять? Да и нас со Степаном никто не пожалел, я хоть в тепле, а Степа развернулся и назад в мороз и поднявшийся ветер. Даже не погрелся.

Федор же, оказался неразговорчивым стариком, что сильно напомнило его тезку — моего деда. Он деловито указал на вешалку, куда я и повесил пальто и шапку, недовольно глянул на валенки, покачал головой, приказал ждать и вернулся с неким подобием мягких домашних туфлей. Заставил меня переобуться, сунул в руку кружку крепкого горячего чаю.

— Пей, потом пойдем в нумера, — и странно хихикнул.

Когда же я допил, отвел в ванну, заставил вымыть руки, умыться, помыть шею.

— Сегодня воду греть не стану, поздно ужо, — он осклабился. — Спать охота. Завтра поутру помоешься полностью. Хозяйка приказала, чтобы ты спал. Вот и пойдешь спать. Белье только переодень.

И он бросил на тумбочку свежее, белое, пахнущее ромашками белье. Я расслабился, после грязной тюремной одежды, что не менялась ни разу за время моего заключения, мягкое, чистое белье было приятно коже. Вот если бы еще воды теплой, да мыла кусок я был бы вообще счастлив. Странно надевать чистое белье на грязное тело, но Федор заверил, что завтра, когда он нагреет воду и я стану мыться, он выдаст свежее.

Он дождался, когда я переоденусь, осмотрел меня, удовлетворенно хмыкнул, кивнул, сунул в руку мой мешок и, поклонившись, повел.

И все ради того, чтобы поместить меня в клоповник. Не стоило и везти никуда, можно было в тюрьме оставить. Там и пыль, и клопы, тоже есть, и места так же мало.

Я не ожидал палат царских, или хором боярских. Меня вполне бы устроили аскетическая строгость, что так любил и любит мой отец. Но это!

Узкая, тесная, темная, душная комнатенка с восемью двухэтажными железными, привинченными к полу кроватями, спаренными тумбочками напротив и крохотным, зарешеченным окном под самым потолком. Стены находятся так близко, что, раскинув руки, можно коснуться обеих. Пройти между кроватью и тумбочкой можно, но одному и бочком, двое не разойдутся. Разве что один из них гимнаст, и он перепрыгнет другого. Рыбкой прыгать придется и есть опасность спину о потолок ободрать.

Серые стены, серый пол, серое белье, на крашенных в серое пружинных кроватях. Не удивлюсь, если матрасы все в пятнах, а простыни не стираны полгода. По крайней мере, прикасаться к ним не хотелось. Вообще находиться здесь не хотелось, но выбора у меня не было. Клоповник, так клоповник.

Вообще очень похоже на камеру где я провел две недели. Только там я был один, а здесь меня ждала веселая компания из, как минимум, семи таких же воспитанников, как я.

Я вздохнул, нос защипало от разнообразия попавших в него запахов: пыль, ржавеющий металл, запеченная ваниль, давно нестиранные портянки, шоколад или какао, кофе, нечищеные зубы, духи с розовой ноткой, воск, вакса, гуталин, краска или растворитель, недавно распиленное дерево, ну и конечно пот. От последнего защипало в глазах.

Я выронил мешок на пол, тихо выругался и привлек к себе внимание клопов. Четверо парней, примерно моего возраста, отложили карты. Собственно, играть они перестали, когда я вошел, сейчас же они оформили конец игры, сбросив карты на тумбочку, и теперь смотрели на меня недобрыми взглядами. Оценивают. Решают, что дальше делать. Что ж, здесь мы с ними в одинаковом положении, я тоже оцениваю их. Разница лишь в том, что их четверо, и я вижу только их силуэты, ни лиц, ни фигур не разглядеть.

Только сейчас я понял, что комнату, или камеру освещает единственная слабо светящаяся керосиновая лампа и находится она у меня за спиной. Света ее хватало, чтобы осветить ближайшие ко мне кровати, но в дальний конец комнаты он не доставал. Я видел фигуры парней, точнее их силуэты, но на большее света не хватало.

Они ждут действия от меня, ждут моего первого шага, я же делать его не хочу потому, что понятия не имею какие здесь порядки. Военные, тюремные, армейские, или же института благородных девиц. Кто знает, может в этом клоповнике крестиком вышивать учат.

Да и толку с того, что я бы знал, что здесь тюремные порядки, я их не знаю, ни армейских, ни институтских. Никаких! Я знаком только с порядками, царящими в доме моего отца, и в гимназии. Сомнительно, что здесь собрались благопристойные гимназисты, немного поиграть в катры.

Ребра привычно заныли. Каждая ссадина на теле, каждый синяк на руках и коленях кричали о том, что сейчас случится, и избежать этого у меня возможности не было. Я слышал, как Федор запер за мной дверь. Я мог оттянуть неизбежное, но сбежать не было возможности, а бежать желания. И все же первый ход делать отчаянно не хотелось.

Молчание затягивалось. Словно удавка на шее, медленно и неотвратимо. И клопы явно не собирались его нарушать. Меня уже давно оценили, сделали выводы, решили, как со мной поступить. Я видел, как они обменялись взглядами и жестами.

Не скажу, что я куда-то спешил, но и стоять у входа под четырьмя взглядами мне надоело. Будь что будет. Плевать. Если человек в шинели меня обманул и привез сюда, чтобы меня убили не в тюрьме, значит, так тому и быть.

— Господа, — я подхватил мешок, и уверенно шагнул внутрь. — Добрый вечер, господа! Прошу прощения, что испортил вам игру, но это было сделано не по моей воле. Поверьте, я бы с большим удовольствием оказался в сотне других мест, чем здесь, и помешал вам играть. Подскажите, какое из этих великолепных спальных мест, я могу занять?

Они, молча, переглянулись. Один из них хрюкнул и поднялся. Поигрывая чем-то в ладони, вразвалочку направился ко мне. Длинный, как жердь и такой же тощий. Голова наклонена на бок, длинная челка свисает едва не до подбородка, скрывая лицо, не позволяя увидеть ничего. Но ему волосы не мешают, он прекрасно видит меня через них. Одно плечо его странно выше другого, на добрую ладонь выше, и дергается при каждом его шаркающем шаге. Похоже у клопа серьезные проблемы с позвоночником. Видать ломали. Видать попадал под тапок хозяйки сего заведения.

Наверное, его походка должна меня пугать. Я слышу, как он усмехается, как лениво шаркают его ноги по полу, и что-то стучит у него в руке. Однако то, как он ползет ко мне не то, что не пугает, оно смешит. Я сдерживаю смех, закусываю губу, едва не до крови, но смех сдерживаю.

Мне не было страшно ни, когда он шел, ни, когда остановился, и в руке его блеснуло, что-то железное, ни, когда из темноты выплыла его физиономия.

— Ти хто такий? — спросил он, нависая надо мной.

Он выше, намного, он старше, года на три или четыре, хотя вряд ли ему уже исполнилось восемнадцать, но на три точно. Он возможно сильнее. Трудно сказать. Его грудная клетка вмята внутрь, изгибаясь уродливым выступом ребер. Его позвоночник искривлен, отчего правая нога его почти не работает, и служит скорее столбом, простой опорой, чем инструментом для движения. Теперь я вижу его лицо. Оно изъедено оспой и это видно даже в темноте, глаза слишком большие, губы расплющены, зубов нет, передних и снизу, и сверху. Вообще парень производил впечатление, но совсем не такое, на какое он рассчитывал. Мне было скорее противно, чем страшно. В голове пульсировала мысль: он меня проверять пришел, будет провоцировать, возможно, ударит. А как его смогу ударить я?

— Хто такий, спрашиваю? — парень взвизгнул, чем вывел меня из ступора.

— Постоялец, — прорычал я, понимая, что незнание тюремных порядков, не освобождает от обязанности их соблюдать. Ну, а раз я их не знаю, и, следовательно, соблюдать не буду, то меня совершенно точно будут бить. Тем более, что трое остававшихся на месте клопов зашевелились. Двое приблизились, один пересел так, чтобы видеть все.

— Постоялец? — хрюкая разорванным носом, проговорил стоящий передо мной. — Постоишь, да уйдешь? — он развернулся к своим, осклабился, но смешок вызвал так себе. Он точно не лидер.

Из книг и того немного, что рассказывали нам учителя о жизни все семьи и школы, я знал, что прежде всего разбираться надо с лидером. А он подходить не спешил. Самому же мне до него не добраться, и далеко и еще два клопа между нами.

— Хотел, — кивнул я, вновь поднимая сумку. — Но, пожалуй, я останусь. Мне тут нравится. Такой шикарный клоповник. И, пожалуй, займу вот эту койку, — я закинул сумку на второй ярус, стоящей за спиной клопа койки.

Мои руки опускались после броска и, как следует, среагировать на удар я не успел. Да и стоит признать, что среагировал я не на движение стоящего рядом клопа, а на двоих его друзей, что синхронно рванули в мою сторону. Но на шаг я отступил, и удар задел мое плечо лишь по касательной. Клоп провалился, не удержался на ногах и полетел головой в стену.

Это была очень, ну очень, привлекательная цель. Нога сама собой врезалась в падающее тело, попав куда-то в район грудины. Он охнул, слух мой усладил хруст ребер, разум расплылся в счастливой мысли, что я сломал ему пару костей. И в следующее мгновение собрался, опасаясь, что остальные клопы, сломают что-то мне. Я успел поднять руки, успел встать в стойку.

Классический бокс, хорош для спорта, бескровной дуэли, или же дружеского спаринга. Но совершенное дерьмо в уличной драке. Первый добежавший до меня клоп, не стал вставать в стойку, поклона, или рукопожатия, я от него изначально не ждал, но то, что он сделал, выходило за все границы любых возможных дуэльных кодексов.

Он не добежал нескольких шагов, подпрыгнул, уперся рукой в тумбочку, оттолкнулся от нее, и ногами вперед полетел мне в грудь.

Я же просто стоял в боксерской стойке и смотрел, как вышарканные, изношенные подошвы кожаных тапок летят в меня. Я успел подумать, что это расплата, за то, что я пнул поверженного противника, прежде, чем ноги клопа врезались в меня, пройдя точно между поднятых рук.

Было больно. Грудь взорвалась огнем, спина ответила ей тем же, когда врезалась в шершавую стену. Я упал, успел сгруппироваться, подтянуть руки к голове, привычно прикрыть живот коленями. В голове вспыхнула и погасла мысль, что меня, серебряного призера гимназии по боксу, вот так легко размазали по стенке в прямом смысле слова. И кто? Уличные пацаны, что и читать-то, наверное, не умеют.

Все, чему нас учили, все дуэльные кодексы, все правила поединков, все законы боя, все ерунда! Бокс сущее дерьмо, а фехтование просто танцы с колючими палками. А вся жизнь на самом деле на улице.

Улица не пишет толстенных книг, диктуя тебе, как можно делать, а как нельзя. Улице не надо, чтобы все было красиво. Для Улицы важно, чтобы ты либо выжил, либо сдох. И ей плевать, ее устроит любой итог. Но она приветствует желание выжить, а потому не осудит, если сделать так!

Я вскочил. Тут же пропустил удар в лицо. Тяжело охнув, стек по стене, чем разжег в клопах азарт. Я не видел их глаз, но физически почувствовал, как у них закипела кровь. Азарт охотника, почувствовавшего беспомощность добычи в полной мере, выплеснулся на меня.

Проклиная себя за безрассудство, я жалел, что не оказался достаточно научен избиениями в тюрьме. Не стоило сопротивляться, не стоило показывать, что ты что-то можешь или умеешь. А еще не стоило недооценивать клопов. Там, в тюрьме меня мутузили матерые уголовники, что были старше меня и жили дракой. Здесь же видя своих сверстников, я решил, что сумею справиться. Глупец!

Били двое. Били профессионально. Били жестко, сильно, но не жестоко. У них не было цели убить меня или покалечить. Они лишь хотели продемонстрировать, кто здесь главный. Указать мне на мою ничтожность. Указали.

Но и я не мог себе позволить просто так поддаться панике. Там, в тюрьме я все понимал. Я знал, что меня не убьют. И здесь я тоже это понимал. Но там я знал, что бьют меня только для того, чтобы я подписал так нужные Ласточкину бумаги. Здесь же решалось мое будущее.

Кем стану я здесь, среди воспитанников клоповника. Буду ли я носить за ними вещи и отдавать скудную пайку, или встану на одну ступень хотя бы с тем, кто сейчас корчится на полу от боли. Быть мальчиком на побегушках я не хотел.

Я отмахивался, пинался. Кажется, кому-то куда-то попал, я слышал хруст и сдавленное «ой». Но это все что я смог. Их было двое, и они умели драться. Не по правилам, не на ринге, не для победы, а на улице и насмерть.

Минуты не прошло, как я, пропустив крепкий удар в живот, свернулся на полу, прикрывая голову руками и закрывая ребра коленями. А клопы радостно работали ножками. Над ухом треснула кожа. Во рту вкус крови. Еще не до конца зажившие губы разбиты снова. Как и десны. Я чувствую, как кровь наполняет рот. Нос свернут на бок, дышать им невозможно. Кровь стекала в глотку, мешала дышать, я захлебывался кашлем, и клопов это остановило.

Они прекратили избиение, словно по команде. Расступились, позволили мне вытянуться, встали рядом, довольно скаля зубы. Я бы дорого отдал, чтобы божественная воля, возмездие, кара, или что там еще, обрушились на их головы. И оно не заставило себя ждать. Залитые кровью уши уловили щелчок дверного замка затем скрип, и мрачный бас спросил:

— Так, и что здесь происходит?

Глава 16

Я растянулся на полу, глубоко вдохнул. Поднял руку, вытер выступившие от боли слезы, размазав по лицу кровь из разбитой брови. Было больно, но терпимо, лучше, чем в тюрьме. Те парни, что били в там, избивали с любовью, яростно и страстно. Они били так, чтобы не убить, но выбить все, что им было нужно. Эти парни нежно погладили, лишь указав мое место в местной иерархии, и показав, что жизнь здесь простой не будет.

Но ничего, справимся. Боль - это ерунда, боль пройдет. Унижение забыть сложнее, но ведь и не унизили меня. Я просто проиграл в драке.

Я — дворянин, проиграл в драке уличным мальчишкам, господи боже, позор-то какой!

— Жаров! — в густом басе мужчины проявилась угроза и требование.

— Так точно, ваше благородие! — откуда-то сбоку донесся, твердый и уверенный в себе мальчишеский голос, что-то хлопнуло, что-то стукнуло, словно мальчишка вскочил и уронил стул.

— Жаров, я, что сказал сделать?

— Встретить, как родного! — отрапортовал тот же молодой голос, и добавил: — Ваше благородие!

— А вы что устроили? — с разочарованием в голосе спросил мужчина, глядя в темноту под окном.

— Встретили, — удивленно отозвался невидимый мальчишка. — Как родного, встретили.

— Дурачье! — выдохнул мужчина. — Да чтоб родня тебя так встречала, Жаров!

— Дак встретили ужо, — невесело усмехнулся мальчишка в темноте и вновь добавил: — Ваше благородие! Вы же сами знаете, как меня родня встретила. Вот! Ну, и мы маленько.

— Маленько? — мужчина наклонился надо мной, осмотрел не прикасаясь. — Да на парне места живого нет!

— Ну, бывает, перестарались чуток, — в голосе Жарова не было сожаления. Немного страха, немного непонимания, много обиды, и ни капли сожаления. — Всех так встречаем. Надо же посмотреть, что к чему, на что человек способен, годится ли нам. Ну, бывает, ну, не рассчитали. Ну, перестарались. Но мы ж со всей любовью и уважением. Да и помяли тока слегка. Вон Волчок не даст соврать, он после нашего знакомства три дня в лазарете провел.

— Не рассчитали? Маленько перестарались? И ты его с Волчком не сравнивай. Волчок на улице вырос, в подворотне, да в лопухах спал, воровал, чтобы выжить, дрался через день. А он, — мужчина указал на меня рукой, — он только на ринге да по боксерским правилам бился. А вот скажи мне, Жаров, раз уж ты его с Волчком сравнил, что было бы, если бы я не пришел? Убили бы?

— Да зачем же? — в голоса Жарова сквозила обида. — Он же упал. А как упал, мы так еще чуток помяли его. Для острастки. Ваше Благородие, он хоть и знатный. Я же правильно понял, он знатный? Так даже знатный место свое должен знать.

— Тем более знатный, — просипел кто-то другой.

Мужчина ничего не сказал, лишь покачал головой. Он наклонился надо мной. Обхватил левой рукой мой подбородок, повернул голову, потрогал царапину за ухом, цокнул языком. Прошипел что-то об умственных способностях Жарова и компании, спросил:

— Все в порядке, кадет? Живой?

Я поднял голову, взглянул на него иначе, внимательно изучая, как учил отец. Лихой курчавый чуб падает на лоб, скрывая повязку на правом глазу. Левый глаз чуть прищурен, смотрит на меня внимательно, словно изучает. От правого краешка острого носа, через аккуратно постриженные, покрытые маслом усы до уголка тянется старый давно ставший фиолетовым шрам. Тонкие губы изломаны в кривой усмешке, но не понятно, он действительно смеется, или это шрам приподнимает губу. Подбородок острый, с крохотной ямочкой, чисто выбрит, как и щеки. Ни тебе бакенбард, ни пропущенных волосков. Воротник белой рубашки расстегнут. Кажется, что небрежно, по невнимательности, но чувствуется, что так и было задумано. Поверх рубахи жилетка простая, с атласными вставками спереди, и кожаными по бокам. Из левого кармана торчит цепочка часов из белого метала. В другом, тоже что-то лежит, но понять, что, я не смог. Что-то плоское, похожее на портсигар. Возможно, что и он.

— Отчитайся, кадет! — он смотрел на меня, я же продолжал лежать, понемногу приходя в себя. — Что здесь произошло? — он оглянулся, взглянул на с трудом поднимающегося кривого клопа. — Ты Прошку уговорил? — в голосе его появилось неподдельное удивление.

— Вы мне? – я нахмурился, отчего царапина над бровью треснула и по виску потекла струйка крови.

Мужчина резко повернул мне голову, взглянул на текущую кровь, достал платок, вытер с вновь наклонился, разглядывая рану.

- Жить будешь, - хмыкнул он, и повернувшись к темноте под окном, погрозил ей кулаком. – Так, что на счет Прохора? Ты его?

- Нет, — простонал я. — Не трогал я его. Если бы я его тронул, он бы не поднялся.

— Ну-ну, — вот теперь он усмехнулся, значит, все же шрам создает такой эффект. — Ты не заговаривайся. Прошку так просто не взять, не смотри, что он с виду такой неказистый, в драке он хорош. Чтобы его свалить тебе понадобится приличный дрын, или лом. Ни того, ни другого, я не вижу. А вижу на полу Прошу и тебя. Так почему вы оба на полу?

— Вы знаете, — выдохнул я, отвечать на глупые вопросы, ответ на которые очевиден, не хотелось.

— Я предполагаю, но хочу знать твою версию истории. Излагай, кадет.

— Я не кадет, — скривился я и тут же сморщился от резкой боли в разбитых губах.

— Возможно, — согласился он. — Все зависит от твоих ответов. Возможно, что кадетом и не станешь. Смотри с ответами не промахнись. Я слушаю, почему вы оба на полу?

- В приличном обществе принято представляться, прежде, чем задавать вопросы, - я застонал, попытавшись сесть, но не смог и лег поудобней.

- Слыхали обормоты? – мужчина погрозил пальцем в темноту, оттуда раздались не то смешки, не то всхлипы. – Расстрою вас юноша, - мужчина повернулся ко мне, - мы не в приличном обществе. И я, так скажем, местный комендант.

Он смотрел на меня, я на него. Я понимал, что имени своего он не скажет, особенно после того, как назвал свою должность. Его «так скажем», говорило о том, что никакой он не комендант, а то как боялись его клопы, заставляло относиться к нему серьезно.

- Так как вы оба оказались на полу?

— Поскользнулись, - проворчал я.

— Оба? — недоверчиво спросил он. — Как так?

— Оба, — уверенно подтвердил я. — Этот добрый юноша, хотел меня поприветствовать. Место, где я могу разместиться показать, но поскользнулся и упал. Я хотел ему помочь и тоже поскользнулся. Ребята бросились помогать, и тут вошли вы. Скользко тут у вас, грязно, вы хоть бы мыли тут иногда. Все же тут люди живут.

— Согласен, грязновато тут. Жаров, к утру привести здесь все в порядок. Хочу видеть на стенах свое отражение в полный рост.

— Слушаюсь, Ваше Благородие! — печально, без рвения, отозвался мальчишка.

— Но вернемся к вопросу, почему вы оба на полу. Ты точно все мне сказал так, как было? Точно? — он прищурил единственный глаз.

— Точно! — кивнул я, и сел.

С третьей попытки, но сел. Наверное, зря. В глазах потемнело, голова закружилась, но я уперся руками в пол, и упасть себе не позволил.

— А кровь на губах откуда у тебя? И бровь разбита.

— Разбил, когда упал.

— И за ухом?

— Так я ухом упал. А уж потом, когда встать попытался, нос об пол разбил. И бровь, — я размазал текущую из брови кровь по щеке. — А синяки на теле и шишки на голове еще до того, как поскользнулся получил. Я же только что из тюрьмы, а там такие порядки. Вам и не снилось.

Клопы загудели, зашептали что-то. Мужчина повернулся к ним, скорчил злобное лицо, и шепот стих.

— Хорошо, — кивнул он, вновь развернувшись ко мне. — Надеюсь, когда доктор будет тебя осматривать, он подтвердит твои слова.

— Доктор? — спросил я. — Доктор подтвердит. Если он хороший доктор.

Но мужчина уже не слушал меня. Встал, развернулся в темный угол, покачал головой, вздохнул.

— Ох, Жаров, допрыгаешься ты у меня.

— Да это не я, — взвизгнул кто-то в темноте. — Это Волчок!

Идиот! Я растянулся на полу. Вот так всегда, пытаешься выгородить тех, кто только что тебя чуть не убил, а они сами себя сдают. А зачем я вообще их выгораживаю? Надо сдать всех четверых, рассказать все, как было, и еще то, чего не было сказать.

Впрочем, мне кажется, что этот странный мужик с военной выправкой и так все знает. Да он точно знает, он же сам об этом сказал. Выходит, идиот тут я. Стараюсь, вру в первый же день, не желая наживать себе врагов в лице кусачих обитателей этого клоповника, а смысла во вранье нет никакого.

— Волчок, двое суток на кухне! — строго посмотрев на щупленького паренька, произнес мужчина.

— Так точно, ВашБродь! — довольно усмехнулся мальчишка, и мечтательно закатив глаза, сунул в рот папиросу.

— Волчок! — голос мужчины стал строгим и удивленным одновременно, кажется, даже в комнате похолодало. — Трое суток в карцере!

— За что ВашБродь? — мальчишка поник, папироска выпала изо рта, но он ее поймал и сжал в кулаке.

— За папиросы! — прорычал мужчина. — Увижу или унюхаю еще раз, в помойнике сгною.

— Да это только мундштук, ВашБродь, — парнишка разжал кулак, показав папиросу, протянул ее мужчине. — Мундштук, без табака. Привычка, просто. Столько лет с ней в обнимку, — он по-детски всхлипнул. — Зубы ломит без нее.

— Не куришь? — строго спросил мужчина.

— Нет, ВашБродь, уж две недели, как не курю. Вредно это, да и делу мешает. Запах от них уж очень силен, перебивает все. И от меня за версту несет. Потому и бросил.

— Но папироски достаешь?

— Достаю, — вздохнул мальчишка, обиженно пожав плечами. — Мундштуки мусолятся быстро, приходится менять. Знаете, как тяжко в гальюн их потрошить? Табак то не дешев нынче. Я чуть не плачу, Ваше Благородие, но держусь, не курю. У меня даже спичек нет.

— Кто папиросы провозит, не скажешь?

— Готов отправиться в карцер, Ваше благородие! — мальчишка вытянулся и щелкнул босыми пятками.

— Я так и думал, — усмехнулся мужчина. — Берите пример с Волчка, детки.

— Тоже курить начать? — спросили из темноты.

— Жаров! Трое суток чулана, — покачал головой мужчина. Затем взглянул на меня. — Отведешь новичка в лазарет, а затем трое суток в чулане.

— Угу, — обиженно всхлипнуло в темноте.

— Не понял? — нахмурился мужчина.

— Так точно, Ваше Благородие! — бодро выкрикнула темнота.

— Другое дело, — удовлетворенно кивнул мужчина и повернулся ко мне. — Кадет, жду тебя у себя в кабинете сразу после врача. Жаров, проводишь. Потом чулан.

— Слушаюсь, Ваше Благородие! А как же уборка?

— Хорошо. Спасибо, что напомнил. Приберетесь, дерьмо со стен отмоете и потом в чулан. На трое суток!

— Так точно, Ваше Благородие! — Жаров разочарованно вздохнул.

— Молодец, — кивнул он темноте и вновь повернулся к щуплому низкорослому мальчишке, что встретил меня двумя ногами в грудь. — Волчок, карцер отменяю, привычку разрешаю. После занятий подойдешь к Седому, скажешь, я приказал, он сделает тебе мундштуки, которые так быстро не мусолятся.

— Деревянные не то, — грустно вздохнул мальчишка.

— Седой из бумаги сделает, — усмехнулся мужчина. — Из лучшей папиросной. Я распоряжусь. Зайди к нему!

— Так точно, Ваше Благородие! — мальчишка вытянулся в струну, щелкнул пятками, и выпятил живот. — Спасибо, Ваше Благородие!

— Поймаю с папиросой, на гальюне сгною!

— Но ведь вы же сами курите, — не сдержался тот, кого называли Волчком.

— Курю. И жалею об этом. Но мне тридцать, а тебе двенадцать.

— Тринадцать.

— Через две недели. И даже тогда ты будешь слишком мал, чтобы курить. Про гальюн понял?

— Так точно, Ваше Благородие!

— Хорошо.

Мужчина повернулся ко мне, оправил жилетку и протянул руку. Я, было, потянулся, но замер, вместо среднего пальца у него культя, спрятанная под кожаный чехол, перехваченный кожаными же ремешками на запястье.

— Смелей, кадет, — усмехнулся он, проследив мой взгляд. — Смелей, мой палец давно уже не кусается.

— А кусался? — насмешливо спросил Жаров.

— У меня еще девять есть, — не поворачиваясь, ответил мужчина. — Хочешь испытать? — он покосился в темноту и недобро усмехнулся.

Темнота не ответила. Видимо, Жаров решил, что на сегодня с него наказаний достаточно.

— Давай, кадет, цепляйся! — мужчина дернул рукой, приглашая взяться за нее.

Я сжал его руку, он рывком поставил меня на ноги. Я охнул и поплыл. В глазах потемнело. Чье-то плечо, уперлось в мое тело, чьи-то руки подхватили меня.

— В лазарет! — жестко приказал мужчина.

— Доставлю в лучшем виде, — пообещал голос Жарова из темноты, над самым ухом.

Жаров бережно опустил меня на койку. Расстегнул ворот рубахи, протянул кружку с водой.

— Пей, — сказал он, наклоняя кружку. — Пей, это вода, легче станет.

Вода оказалась сладкой, с привкусом железа, но она была прекрасна. Я осушил кружку, взглянул на держащего мою голову Жарова, но лица его разглядеть не смог. Перед глазами все плыло.

— Сейчас оденемся и до доктора пойдем. Ты уж извини, мы немного перестарались. Думали так надо, приказ неправильно поняли. Извини.

Мне от этого легче не стало.

Легче стало от уколов и микстуры, что влил в меня доктор, милый, лысенький старичок лет эдак семидесяти. Он сочувственно вздыхал, и растеряно охал, оглядывая мои синяки, но колол и вливал жестко. Уколы были болючие, но боль от ударов отступила минут через десять. Микстура горькая, словно полынь, но сил от нее прибавилось, и я готов был к любым делам.

Так я и сказал доктору в ответ на его вопрос. Он усмехнулся и пообещал, что ближайшие пару дней из занятий и дел мне грозят лишь походы в туалет.

Он ошибался. Не в том, что я смогу что-то делать, а в том, что меня не заставят делать это. Но выспаться мне дали. Однако стоило лишь открыть глаза, как в лазарет явился мужчина в жилетке с деревянной болванкой вместо пальца. Он приставил стул к кровати, посмотрел на меня. Поморщился.

— Краше только в гроб кладут, — покачал он головой. — И что прикажите мне с вами делать, Глеб Сергеевич? У нас очень мало времени и очень много дел, а вы в таком состоянии.

— Какие дела? — мне сделалось дурно, тошнота подступила к горлу.

— Важные, — уверенно кивнул мужчина. — Мне необходимо за три недели привести вас в норму. Откормить, научить многому, сделать так, чтобы подобные вчерашней встрече эпизоды заканчивались иным исходом и на больничной койке оказывались другие.

— За три недели? — я засмеялся, и тут же скривился от резкой боли в ребрах.

— Большего времени у нас с вами нет. Светлана Юрьевна торопит больно. В этой связи вопрос: вы в состоянии одеться и пойти к ней? Или же ее лучше пригласить сюда?

— Не знаю, — я пожал плечами и застонал. — Я попробую.

Я дернулся встать, но он остановил меня, положив руку на плечо.

— Лежи пока, — он закрыл глаза, вжал их пальцами в глазницы, яростно потер. — Как я уже сказал, — он посмотрел на меня другим взглядом, веселым озорным, как смотрит мальчишка на открытую коробку шоколада, думая, что его никто не видит. — У нас очень мало времени. И мне нужно вас подготовить. Потому, прежде, чем мы отправимся к Светлане, я задам тебе несколько вопросов, кадет. Прости, пока не кадет, но уже вечером им станешь. Итак: пистолетом владеешь?

— У вас есть тир? — оживился я.

— Вопрос был задан про пистолет, кадет. Отвечать всегда по форме, и по существу. Форму готов простить, в связи с твоим здоровьем, существо никогда. Владеешь пистолетом, кадет?

— Владею, — пожал я плечами, сожалея, что добрый и озорной мужчина куда-то испарился. — У нас в доме был тир, пистолеты, винтовки. Владею всем. Умею ухаживать за оружием. Выбивал пятьдесят шесть из пистолета, сорок два из винтовки.

— Впечатляет, — он недоверчиво усмехнулся. — Сейчас поверим, чуть позже проверим. Значит, стрелять ты любишь. Колющее оружие?

— Рапиры, шпаги. Сабли хуже.

— Проверим. Кулачный бой?

— Второе место на курсе, — не без гордости ответил я.

— В гимназии? — с нескрываемым сарказмом в голосе, уточнил он.

Я насупился. В гимназии, на ринге, с судьей и правилами. То, как мне наваляли клопы, несколько взбодрило и понизило достижение. Улица. Все решает улица и умение жить на ней.

— Посмотрим, — примирительно сказал он. — Приступаем завтра. Вернусь за тобой через час, приведи себя в порядок, как сможешь, и пойдем к Светлане Юрьевне. Она расскажет тебе, что к чему.

Он поднялся, кивнул и ушел. Я же вздохнул. Ну и порядки здесь царят! Ну и люди меня окружают! Возница с красными глазами, странный дед-привратник, тезка моего деда, мальчишки, которые прежде, чем говорить избили, добродушный доктор, с замашками садиста, женщина, что заправляет всем здесь. С ней сложно, и даже проведя с ней несколько часов в одной карете, я не смог сформировать к ней отношение. И, наконец, мужик с протезом, вместо среднего пальца на правой руке. Вроде как дворянин, и говорит правильно, и держится слегка надменно, но замашки у него, как у тех мальчишек, которыми он командует. Странный тип, непонятный. Как и все здесь.

А вообще, они с человеком в шинели, похоже, в одном месте манерам учились. Ни тот, ни этот так и не представились. Ну, ничего, может быть женщина, чье имя я знаю, поможет мне узнать и их имена.

Глава 17

Вздох мой еще звучал, дверь за ушедшим мужчиной еще не успела закрыться, как в палату проскользнул доктор. Он осмотрел меня с ног до головы, заставил встать, раздеться, и пока не потрогал каждый мой синяк, одеться не позволил.

— Вшей нет, — озвучил он, то, что писал на бумаге. — Другой заразы тоже не наблюдаю. Синяки неприятные, но это лишь синяки. Не волнуйтесь за них, молодой человек. Внутренние органы не повреждены, это главное. Синяки, поболят и пройдут.

— Да я и не волнуюсь, — я пожал плечами, натянул сорочку и отчаянно крутил головой в поисках брюк, штанов или хотя бы исподнего.

— Одежду получите после, — не поворачиваясь произнес доктор. — Прежде всего ванна. Запомните, гигиена самая важная вещь, для сохранения здоровья, — он повернулся, снял очки, как-то странно на меня посмотрел и продолжил: — синяки ваши она не залечит, но позволит избежать огромное количество проблем. К чистому телу и зараза хуже пристает. Травмы дело другое, но проблем с кишечником чистые руки избежать помогут. Дед Федор вас проводит. Он же выдаст вам чистое белье и одежду вашего размера. Сколько раз ему говорил, сперва помыть новенького, затем ко мне и только потом к остальным воспитанникам. Так нет, все время по-своему делает, — он сокрушенно вздохнул, прикрыв глаза, покачал головой и вернул очки на нос. — Ко мне вы зайдете вечером, я выдам вам мазь от синяков. А теперь мыться, симулянт!

— Почему симулянт? — растерялся и удивился я.

— Простите, молодой человек, привычка. Дворяне в этом месте такая же редкость, как алмаз в груде угля. Вам, как мне, как и Петру честь не позволит притворяться. Мальчишки же, попавшие сюда, в большинстве своем жили там, где притворство является нормой. Не обижайтесь на старого доктора, идите мыться. Федор!

Старик-дворецкий заглянул в палату, сморщил нос и поманил меня пальцем.

Он шел впереди, странно ссутулившись, и чуть приволакивая ногу. Он не пытался со мой говорить, и я был тому рад. Но он постоянно оглядывался на меня, щурился, словно пытался что-то разглядеть в облаченном в одну сорочку, шлепающим босыми ногами по холодному полу мальчишке. Но я предпочел о нем не думать. В конце концов он только слуга.

Мысли мои занял некий упомянутый доктором Петр. Это новое имя обитателя сего дома интриговало, заставляло думать кто он. Ведь доктор явно дал понять, да что там, он открыто сказал, что дворян здесь только трое. Я, доктор и Петр. А Светлана Юрьевна? Она не дворянка? Или доктор ее не упомянул, потому что она женщина?

Интересно, кто такой Петр?

У меня была кандидатура. Тот самый мужик без пальца и глаза, в жилетке, с лихим чубом и шрамом на половину лица. Более того, я был практически уверен, что это он, но что-то внутри меня желало, чтобы Петром оказался кто-нибудь другой, а так и не представившийся мне господин.

Как интересно получается, я знаю слуг Степана и Федора, знаю хозяйку Светлану Юрьевну, знаю, как зовут троих из четырех клопов, правда одного только по фамилии, а второго по прозвищу. Получается, что Петром может быть один из клопов, тот, чье имя не прозвучало, но это почти исключено, или им может быть невоспитанный одноглазый господин. Имени доктора я тоже не помню, но в его защиту скажу, что он его называл, я не запомнил. В том состоянии, в котором Жаров дотащил меня до лазарета, и я как меня зовут не помнил.

Так, разминая мозг совершенно никому не нужными рассуждениями, я дошел до бани. Хотя в саму баню Федор меня не пустил, он молча указал рукой на стоящую в середине комнаты железную ванну, наполненную исходящей паром водой. Я поморщился. Не очень-то я жалую всякие ванны, куда проще кадка, полил себя, намылил, смыл. А тут лежишь в воде мокнешь, варишься. И мылиться неудобно и смывать потом мыло все в ту же ванну.

Федор, словно прочитав мои мысли, подвинул к ванне деревянный приступок, поставил на него ковш и ведро, на широкий край ванны положил кусок ароматного белого мыла, а в ванну насыпал порошка.

— Лаванда, — скрипнул он. — Светлана Юрьевна приказала-с. Говорит успокаивает. А то ты нервничаешь должно быть, — он не хорошо хохотнул, смерил меня взглядом и отошел к двери, где и замер, глядя на меня, приглаживая густые седые бакенбарды, явно являющиеся его гордостью.

— Я мыться буду, — сказал я, намекая на открытую дверь и кивком головы указывая Федору на выход.

— Именно так, Ваша Светлость, будете-с, — легко согласился он.

— Голый!

— Конечно, Ваша Светлость, — он шагнул к двери и плотно ее закрыл. — Кто ж здравом уме-с в одежде моется.

— При тебе? — мой голос сорвался на писк. — Выйди-ка отсюда вон!

— Никак нельзя-с, Ваша Светлость. Никак-с нельзя-с. Приказ-с Светланы Юрьевны.

— Пошел вон! — рыкнул я, не на шутку закипая.

— Не могу-с, — усмехнулся Федор. — Приказ, есть приказ. Бить станете, мыться откажитесь, только себе хужее сделаете. Она силой вас в тазик запихнет и помыть прикажет. Вы, Ваша Светлость, раздевайтесь, мойтесь, я отвернусь.

— Слушай, Федор, а с чего ты ко мне все ваша светлость, да ваша светлость, обращаешься?

— Дак, а как еще? Мы первый раз герцога в доме принимаем. Графьев много было, помещиков без счета, даже пара князей была, а чтобы цельный герцог такое первый раз.

— Ошибаешься, Федор, я — граф. Граф Сонин.

— Как скажите, Ваша Светлость, как скажите. Граф-с, значит, граф-с. Вы мойтесь, мойтесь, я отвернусь.

И он отвернулся. И повернулся снова, едва услышал восторженный стон погружаемого в пахнущую цветами, горячу, немного обжигающую воду. А повернувшись уставился на меня и больше взгляда не отводил, сохраняя при этом каменное выражение лица.

Приказ значит. Хорошо. Чего она боится? Что я через окно убегу? И верст тридцать по снегу пешком, ночью, чтобы только до города добраться. А там что? Родителей спасать? Как? Что я могу? Паучков на полицейских натравлю? Не серьезно. И силой оружия тут не взять. Ни оружия, ни патронов, у меня нет, да и толку даже если бы были. Стоит лишь выстрел сделать, как в меня будет сделан десяток. Тут сила бесполезна, тут дипломатия нужна! И на свободе от меня может статься больше пользы будет. И эти странные люди, может быть мне чем помогут. Обещал же мужик в черном мундире и серой шинели помощь.

Но все это потом. Я отбросил все мысли, сосредоточившись на блаженстве, что дарила горячая вода. Мышцы расслабились, мысли наполнились радостью и сами собой перенесли меня в гимназию, где на бал по случаю завершения первого курса пришли девушки из соседнего городка. С одной из них я танцевал весь вечер и вернувшись на учебу осенью, даже пару раз встречался с ней. Ангелина имела великолепную внешность, полностью соответствующую ее имени.

Фантазии понесли меня далеко-далеко, и я уже представлял себя с Ангелиной не просто парой на балу, а мужем и женой. Конечно же со всеми вытекающими для брака последствиями.

Дед Федор хмыкнул от двери. Я приоткрыл глаза, глянул на него и закинув руки за голову, улыбнулся. И не подумаю стесняться, я мужчина, это естественно, а ты сам хотел остаться.

Живот отчаянно заурчал, и я понял, что готов променять все свои фантазии на тарелку простого лукового супа и кусок черного хлеба.

- Вылезай, вода остыла, - Дед Федор снова хмыкнул от двери.

— Располагайся, — Светлана Юрьевна кивком головы указала на крошечную комнату, через открытую дверь в которой была видна кровать и стоящий на ней мой мешок с весьма скромными пожитками. — Сегодня ты ночуешь здесь. Завтра утром ты переедешь еще раз. Туда, где будешь жить ближайшие три недели.

— Далеко? — грустно спросил я, чувствуя, что не хочу никуда больше ехать. Мне здесь не нравится, но снова менять место жительства, даже не обосновавшись не хотелось.

— Отсюда вверх по лестнице, до конца коридора, — она и не думала улыбаться, говоря совершенно серьезно, хотя ее слова и звучали как издевательская шутка. — Комната будет готова завтра к утру. Вечером ты в нее въедешь. И проживешь в ней три недели.

— Почему только три? — спросил я.

— Это тебе Петр объяснит за ужином. Ужин через полчаса, отдохни, переоденься и жду тебя к ужину. Проголодался сильно?

— Я в тюрьме сидел, — я постарался сделать страшное лицо, но попытка вызвала на ее губах лишь улыбку.

— Я прикажу подать двойную порцию, — она закрыла дверь, оставив меня одного.

Одежду я нашел на кровати. Брюки, сорочка, носки, мягкие туфли из нежной кожи и крестик. Мой крестик! Цепочка новая, серебряная, но крестик мой. Я невольно хлопнул себя ладонью по груди и там его не нашел. Я и не знал, что потерял его. Не знаю где, не знаю как, но я рад. Рад, что он снова у меня. Хотя осознавать то, что его какое-то время не было, неприятно.

К ужину я опоздал. Даже не знаю, специально или нет, но Федор, и почему он, словно в доме других слуг нет, пришел за мной позже, чем должен был. Потому, оказавшись за столом, я застал уже остывшие блюда. Однако это меня не остановило и вскоре с тарелки исчезли и отбивная и овощи. И то и другое великолепно и то и другое очень сытно. И того и другого оказалось слишком мало.

— Я не хочу, не могу и не собираюсь кормить тебя до твоего сорокалетия, — глядя, как я кусочком хлеба собираю соус с тарелки поморщилась она. — Только до того момента, как тебе исполнится семнадцать. После, я выступлю твоим опекуном, чтобы ты смог оформить наследство...

— Что? — я встал, пропитанный жиром и сливочным соусом кусок хлеба выпал у меня изо рта. — Что ты сказала? Наследство? В каком это смысле наследство? Мои родители, мертвы? Уже мертвы и ты знаешь об этом?

— Я не верно выразилась, — ничуть не смутилась Светлана Юрьевна и даже слегка улыбнулась.

— Что с моими родителями? — стараясь оставаться спокойным спросил я. — Ты что-то знаешь, ответь мне!

— Прежде всего, — она встала, и я застонал, ее поза, выражение ее глаз, даже излом ее губ, как две капли воды, походили на Анастасию Павловну. Подол платья упал на пол, накрыв носки ее туфель и разгладился сам, не оставив на себе не единой складки. И снова как у Анастасии Павловны. Никогда не думал, что буду скучать по нашей гувернантке, но ведь скучаю.

— Прежде всего, — Светлана Юрьевна свела руки в замок, — не вежливо говорить «ты» женщине, тем более, которая старше тебя. Во-вторых, ты находишься в моем доме и ты, — она давила на это «ты», — мой гость на сегодняшнюю ночь. Завтра воспитанник. В-третьих..., — что было в третьих она не договорила.

Перед моими глазами замелькали разноцветные круги, потемнело, горло сдавило, воздух стал колючим и горьким. Лоб покрылся холодным потом, спина затряслась. Я пытался вцепиться руками в стол, пытался удержаться на ногах, но не смог ни того, ни другого. Последнее, что я видел побледневшее, обеспокоенное лицо Светланы Юрьевны. Последнее, что я слышал, ее отчаянный вопль, зовущий доктора и помощь.

Резкий отвратительный запах заставил меня замотать головой, задергаться и попытаться отбросить руку, что совала мне под нос, что-то очень вонючее. Не вышло. Рука немного двинулась и вернулась обратно. Я попытался вскочить, но вторая рука крепко держащая меня за запястье не позволила.

— Успокойтесь, Светлана, — произнес одноглазый человек, не сводя с меня единственного взгляда. — Это нервы. Мальчишка распереживался, и я его понимаю. Арест родителей, сам побывал в тюрьме. Тот человек, что арестовал его отца, освободил его самого, оправил непонятно куда и зачем. Ну, а здесь мои ребятки его встретили, как родного, — он передразнил интонацию Жарова. — И тут вы о наследстве. Я бы тоже в обморок упал.

— Вы? — Светлана Юрьевна оторвалась от стола и посмотрела на него. — Петр Андреевич, вы? В обморок?

— Да, Светлана Юрьевна, да. Я и в обморок. Поверьте, в пятнадцать лет я был гораздо впечатлительней, чем сейчас, — он вздохнул и посмотрел на меня. — Пришли в себя, Глеб Сергеевич? Хорошо себя чувствуете? Можем продолжать разговор?

Я косо посмотрел на кусок вонючей тряпки зажатый меж его пальцами, затем перевел взгляд на него и кивнул.

— Тогда прежде, позвольте исправить мой недочет и представиться, — он встал. — Граф Петр Андреевич Крестовский! — каблуки его громко щелкнули.

— Петр Андреевич, — болезненно сморщилась Светлана, но он не обратил никакого внимания на ее возглас.

— Прошу прощения за вчерашний прием, Ваша Светлость, — говорил он мне, продолжая держать меня за руку, и щупая пульс. — И простите, что я сижу, но вы ведь лежите, а значит, этикет я нарушаю лишь незначительно. Еще раз простите, мне не было передано сообщение от Светланы Юрьевны. Я получил лишь письмо от Данилина.

— Данилина? — я никогда прежде не слышал такой фамилии.

— Данилина, — кивнул мужчина. — Вы встречались с ним в..., — он пожевал губы. — В городе, во время ареста ваших прошлых родителей. Это тот самый человек в серой шинели, который позже приезжал к вам в тюрьму и благодаря которому вы оказались здесь.

— Прошлых? — я лишь краешком сознания зацепил информацию по Данилину, а вот по родителям еще как. — Что происходит? Я ничего не понимаю.

— Назовем это так. Они были, есть и будут вашими родителями, но на время вам придется о них забыть. Вашими нынешними родителями станут герцоги Ольга и Александр Волошины. К сожалению, безвременно покинувшие этот мир. Вы, Глеб, сирота. Круглый сирота, если не считать одну странную особу, живущую сейчас за границей. Но сомнительно, что ее заинтересуют ваши долги. Да, Глеб, поздравляю вас, вы наследник огромного состояния долгов.

— Я ничего не понимаю! — мой голос сорвался на визг. — Ничего. Прошлые родители, новые... Какого черта здесь происходит. Что значит новые родители? Объясните! Пожалуйста!

— Я так понимаю, что Данилин вам естественно ничего не рассказал. Это в его духе. Светлана Юрьевна, я готов объяснить Глебу, что здесь происходит, но не хотите ли вы ответить мне, посвятил ли вас в свои далеко идущие планы наш общий друг Данилин?

— Да, Петр Андреевич. И, Петр Андреевич, нет. Я знаю ненамного больше, чем вы. И я готова взять на себя объяснения.

— Прошу, — Петр Андреевич, встал, уступив стул женщине.

— Глеб, что говорил вам Данилин?

— Что сделает мне новые документы. Что меня будут чем-то учить. Что он спрячет меня от тех, кто хочет навредить мне лично и всей моей семье в общем. И еще он говорил, что не даст и ломанного гроша за мою жизнь, если я с вами не поеду.

— Про жизнь не знаю, это вы с Данилиным решите, что сколько стоит, и как будет оплачиваться. Во всем остальном он сдержал свои слова. Учить вас буду я, и учеба ваша начнется завтра. Вашей физической подготовкой займется Петр Андреевич, — она оглянулась, Крестовский печально отвел взгляд, но поклонился. — Вы больше не граф Сонин. Вы теперь Герцог Волошин.

Перед моими глазами вновь закрутилась карусель разноцветных колец. Крестовский подскочил и сунул мне под нос пропитанную отвратительной жидкостью тряпку.

Я сел, прищурившись уставился на людей передо мной. Потенциальное герцогство казалось мне весьма увлекательной затеей. И, пусть я мало что понимал в происходящем, а точнее не понимал ничего, но поиграть в эту игру мне отчаянно захотелось. Тем более, что выбора у меня все равно не было.

Сбежать можно, меня не привязывают, за мной не следят. Наверняка заклинания защитные по периметру висят, но они снаружи защищают. Тридцать верст по снегу и бездорожью, только для того, чтобы сгинуть без еды и теплых вещей на холодных улицах города, или вновь попасть в руки Ласточкина.

Печальная перспектива, осложняющаяся несколькими вещами, например, теплыми, я могу украсть валенки, да и красть не придется, могу их просто взять, и тулуп забрать могу, вон у входа висит и шапку. однако валенки на босу ногу, а тулуп на нижнюю рубаху вряд ли спасут от лютых холодов в лесу. А вот и вторая вещь. Я вышел из дома и пошел... куда? В какую сторону? Где город? Да и в городе, если я туда доберусь, из всех полезных связей у меня только Витька Лизунов, но польза от него сомнительная.

А тут титул герцогский! Власть, пусть и номинальная, пусть и лишь благодаря титулу, но появиться могла. А вместе с властью и возможности. Пока не ясно какие, но какие-то да будут. И я был намерен ими воспользоваться.

— Волошин? — спросил я, растирая нос, пытаясь выдавить оттуда отвратительный резкий запах тряпки Крестовского. — Никогда не слышал о герцогах Волошиных.

— А я вам, Ваша Светлость, сейчас расскажу, — улыбнулась моя новая учительница, но улыбка ее мне не понравилась. Она была горькой.

Глава 18

Светлана Юрьевна говорила медленно, подолгу задумываясь, словно подбирая слова. По-мужски широко расставив ноги, уперев локти в бедра, сцепив ладони в замок, наклонившись ко мне, и неотрывно глядя мне в глаза. Голос ее мягок, нежен, ласков, он мог бы звучать колыбелью, мог бы убаюкать, унести далеко в страну полного счастья. Но каждое произнесенное ею слово тяжелым молотом вколачивало гвозди в крышку моего гроба.

Это не нравилось ни мне, ни ей. Я видел, как дергалась ее рука, стремясь сжать мою, чтобы хоть как-то поддержать, показать, что я не один. Но Светлана Юрьевна не деревенская девка, она воспитанная женщина, владеющая домом и штатом слуг, она не могла позволить себе такого поведения. К тому же она старше меня, да и вообще она мой воспитатель, и какое-то понятие о субординации должно сохраняться. И каждый раз, дернувшись было ко мне, она отдергивала руку, отстранялась, и наклонившись чуть ниже, приняв еще более мужскую позу, продолжала говорить.

И с каждым словом ее я все больше понимал, что ошибся. Ошибся, в том, что у меня появятся возможности, ошибся в том, что герцогский титул сам по себе что-то может. Не может, да и не мог никогда.

Герцоги Волошины вели свой род от не то немцев, не то австрияков с непроизносимой и совершенно не запоминаемой и не воспринимаемой на слух фамилией. Двести лет назад их предок не то сбежал с родины, не то перебрался к нам в поисках лучшей жизни. Светлана Юрьевна не знала, но собиралась узнать, чем таким он приглянулся царю, но тот пожаловал предку Волошиных титул и не абы какой, а герцогский.

Но герцогом с немецкой фамилией он оставался не долго, женился и по личному дозволению государя взял фамилию жены. После смерти же царя-покровителя и вовсе перебрался в имение жены где-то под Астраханью.

Потомки его особой славы не снискали. Запомнился разве что Вольдемар Волошин, что попытался вернуться и осесть в Петербурге, но не преуспел, прославившись, как самый неудачливый картежник Российской Империи. Проигравшись в прах, набрав долгов, он вернулся в родное поместье через шесть лет и больше его не покидал, занявшись обустройством и раздачей долгов.

Услышав его имя, я не смог сдержать улыбки, представляя жирного серого и очень наглого кота, который так любил портить Наташкину обувь. Даже интересно, пережил ли он путешествие до Зайцево? Или Анастасия Павловна поручила его заботам Ильяса.

Воображение разыгралось настолько сильно, что я не мог перестать представлять себе кота за карточным столом и продолжал улыбаться, даже слушая не самую приятную историю о предке того, кем мне предстояло стать.

Вольдемар сумел не только остановиться в карточных играх, правда в этом ему помогло то, что он едва не заложил родительский дом. Он достиг не малых успехов в родном поместье, сделав его богатым, по местным меркам. К тому же он вступил в несколько деловых обществ и сумел заработать неплохое состояние, даже по меркам столичным.

Однако его сын не только не приумножил усилия родителя, но промотал все, что было. Он унаследовал не только имение, но и тягу родителя к азартным играм. Добавил к этому любовь к алкоголю, женщинам и полное отсутствие инстинкта самосохрания. Его застрелили на дуэли из-за чужой жены. Вот он то и заложил дом. В первый раз.

Теперь дом был перезаложен не только в банках и частных конторах, но и частным лицам. Многим частным лицам.

Этот дом и титул все, что осталось у Волошиных. И если дом они могли потерять, то титул не могли даже продать.

Светлана Юрьевна не стала утруждать себя перечислением всех долгов, и людей, которым Волошины должны. Она лишь назвала сумму.

— За такие деньги могут и убить, — присвистнул я.

— Так их и убили, — невесело усмехнулся Петр Андреевич.

Я почувствовал, что бледнею. Может это и не так, но лицо стало холодным, словно чужое, спина и ладони покрылись капельками пота. Расстегнутый ворот рубахи сдавил горло. Дыхание перехватило. Я, как выброшенная на берег рыба, пытался вдохнуть и не мог.

— Что? — прохрипел я, не своим голосом. — Как убили? Кто? Кого?

— Всех, — пожал плечами Крестовский. — Подробностей не знаю, — он поднялся, низко опустив голову направился к камину, на ходу вытаскивая что-то из кармана жилетки. — За подробностями, — он отодвинул кресло присел на корточки у камина, поковырялся в нем, достал тлеющую головешку и повернувшись к нам прикурил. — За подробностями к Данилину, — он вновь затянулся. — Но сомневаюсь, что там полуобнаженные нимфы танцевали.

— Петр Андреевич! — возмущенно приподнялась Светлана Юрьевна.

— Ему пятнадцать! — выпуская дым в камин ответил Крестовский. — У него все мысли лишь о девушках. И в мыслях этих пожар.

— Вот и не разжигайте! — тоном учителя, тем самым, которым они не оставляют выбора сказала женщина. — Достаточно того, что я разрешаю вам портить воздух в моем доме своими папиросками.

— Прошу прощения, — Крестовский поклонился ей. — Воспоминания-с! — и глубоко затянувшись повернулся ко мне. — Куришь? — сурово спросил он, я отрицательно мотнул головой. — Пробовал? — еще одна глубокая затяжка, еще один суровый взгляд, и я еще раз мотаю головой. — И не пробуй! Дрянь страшная, горькая, вонючая, пальцы и зубы с нее желтые, а усы отпустишь, так и они пожелтеют. А потом и ты весь. Даже не пробуй!

Я и не собирался, но кивнул обещая.

— Что с Волошиными? — пробормотал я. — Кто их убил? За долги? — говорить пересохшим горлом тяжело и поняв это, Светлана Юрьевна протянула мне стакан воды.

— Темные, — произнесла она едва я сделал глоток. — Перехватили на дороге. Вырезали всех, включая сопровождающих семью слуг и лошадей.

— Убили даже чижа в клетке, — Крестовский глубоко затянулся и со злостью швырнул недокуренную папиросу в камин. – Голову ему свернули.

Стакан выпал у меня из рук, вода разлилась по штанам, расплескалась по полу, по носкам туфель Светланы Юрьевны, но она не обратила на это никакого внимания. Она во все глаза смотрела на меня. Мне же стало дурно. Голова закружилась, перед глазами потемнело, и я не стал сопротивляться, предпочтя ужасной реальности, краткое забытье. Пусть даже пробуждение пройдет с ужасной тряпкой Петра Андреевича.

Крестовский тряпку использовать не стал. Ни он, ни Светлана Юрьевна и не подумали приводить меня в чувства. В себя я пришел сам, без из помощи.

— ...такое? — прорвался сквозь туман беспамятства восторженно-обеспокоенный голос Крестовского.

— Да-а, — задумчиво протянула Светлана Юрьевна. — Интересный эффект. Согласна с тобой полностью.

— Ты когда-нибудь видела такое?

— Ни разу!

— Но ты видела? Ты ощутила?

— Конечно! Я же не деревенская девочка.

Они замолчали. Я почувствовал, как затекает спина, отчаянно захотелось повернуться, но я лежал не шевелясь. Очень уж интересно было, о чем они говорили.

Вариантов у меня было несколько, от слабости моего характера, до страха за мою жизнь.

— Данилину повезло, — наконец сказала она.

— Думаешь? — недоверчиво пробасил Крестовский и я ощутил сильный табачный запах. — Будь проклят тот, кто придумал папиросы! — проворчал он. — Ты правда думаешь, что Данилину повезло? Ты серьезно полагаешь, что все это объясняется простым везением? Такие своевременные аресты. Гибель Волошиных, заметь, тоже своевременная. Ну и, конечно то, что у Волошиных был сынок его возраста.

— Не делай из Данилина чудовища. Он не лучший человек и способен на многое, но это слишком даже для него.

— Ты влюблена, — усмехнулся Крестовский.

— И не стесняюсь этого! — вскинулась она.

— Но знаю об этом только я. Не он, заметь, я. Только я. Но ты права, это было бы слишком даже для него, — он помолчал, затем добавил: — Если это совпадение, а все же очень на то похоже, то твой Данилин чертовски везучий сукин сын.

Я не выдержал. Застонал от боли в спине и повернулся к ним.

— О чем речь? — спросил я.

Они переглянулись, но ничего не сказали.

— О чем вы говорили сейчас? Почему Данилин везучий?

Мне хотелось повторить слова Крестовского, но я сдержался.

— О тебе, — не стал юлить Крестовский.

— О том, что ты очень похож на сына Волошиных.

Светлана протянула мне помятую фотокарточку, с которой на меня смотрел я. Я сидел в окружении людей в праздничных платьях, за праздничным столом и улыбался.

— Это фокус такой? — спросил я, возвращая карточку Светлане.

— Никаких фокусов, кадет. Это настоящий снимок. Различия меж вами видны, но, если присматриваться. Если же нет, то ты вполне пойдешь за юного герцога.

— К тому же перенесенные вами страданья не могли не оставить отпечаток на вашей внешности, Ваша Светлость, — Светлана Юрьевна встала, присела в книксен.

— Ваша Светлость, — Крестовский поклонился, приложив руку к груди.

— Очень смешно, — буркнул я. — Сейчас от смеха лопну.

— А никто и не шутит, — Светлана Юрьевна положила мне на колени увесистую бумажную папку. — Изучи. Это твоя жизнь. Все, что удалось собрать Данилину и все, что тебе нужно знать о себе и о своей семье.

— Список кредиторов там тоже есть?

— Там нет, — ухмыльнулся Крестовский. — Вот он, — он положил на стол папку ненамного меньше, той, что я держал в руках.

— Я что, половине Империи должен?

— Немногим меньше, — Крестовский улыбнулся, шрам поднял его губу и милая добрая по его замыслу улыбка, превратилась в пугающий оскал. — Сумму ты слышал, — еще одна улыбка, еще страшнее, в ней уже почти не осталось человеческого, лишь хищный, звериный оскал. — Но не бери в голову. Это не твои вопросы. Предоставь разбираться со всем этим Данилину. У него никогда не бывает простых планов, но большая часть из них работает.

— Большая часть? — я подавился воздухом. И думать не хотелось, что я могу оказаться в меньшей, то есть, среди неудавшихся планов.

— Я не вижу радости в твоих глазах, кадет! — рыкнул Крестовский, но злоба в голосе была насквозь фальшивая. Я это чувствовал, а он и не скрывал.

— А чему тут радоваться? Еще месяц назад я был гимназистом, что ждал Рождественских каникул, чтобы немного побыть дома, а теперь у меня и дома нет и семьи. Отец из-за меня сидит в тюрьме, что с матерью вообще не известно. Как и с сестрами, я не знаю, что с ними, добрались они до Зайцево или нет. Да, о чем я? Я не знаю даже кто я. А для того, чтобы узнать мне надо прочитать это, — я поднял папку с колен и потряс ею. — И вон то, — я кивнул на папку, лежащую на столе. - А вы, Петр Андреевич, про радости.

— Взгляни на это, с другой стороны.

— Да с какой не смотри, радостнее не становится.

— Не скажи, — Крестовский покачал головой. — Ты живой! Не знаю почему ты считаешь, что твой отец в тюрьме по твоей вине. И знать не хочу! — он поднял руку, заставив меня промолчать. — Не знаю, что с твоими сестрами, что с матерью и узнать и не могу, и не хочу. Но ты живой, и пока ты живой, пока ты не положил цветы на их могилы, ты еще можешь им помочь. Пусть не сейчас, пусть сильно позже, но еще можешь. Мы не знаем, что планирует Господь для каждого из нас, но мы должны заботиться о тех, кто нам близок. И, как бы сейчас это не прозвучало, но стать герцогом Волошиным единственный твой шанс помочь своим родным. Сейчас единственный, что будет дальше не знает никто.

— Я понимаю, — проворчал я. — Я знаю.

— И тебя это не радует?

— А чему тут радоваться. Я, как герцог Волошин, должен, наверное, половине империи. И суммы там больше, чем мои карманные деньги за всю жизнь, — я отвернулся.

— Это верно. Но во всем этом есть и хорошая сторона. Вы, Ваша Светлость, несовершеннолетний. Кредиторы не смогут предъявить вам расписки, пока вы не достигните восемнадцати лет и не вступите в полноценное владение вашей собственностью. Впрочем, это не мое дело. Мое дело подготовить тебя к этому. С этого момента ты мой кадет. Хочешь ты этого или нет, но с этого момента вы, Ваша Светлость, герцог Волошин. И ты, Глеб Сонин, должен полностью соответствовать его имени. Ты должен быть им, а не притворяться им. Ты должен интересоваться тем, чем интересовался он. Ты должен знать тех, кого знал он.

— Знаю. Человек в черном мундире мне все это уже говорил, — я поморщился.

— Данилин много темнит и много не договаривает. Профессия обязывает. Однако это не мое дело. Мое дело подготовить тебя к жизни герцога, так, чтобы ты смог себя защитить в случае чего. Ты не только должен уметь владеть оружием так же, как он. Ты должен быть лучше! Много лучше! Только став лучшим, ты получишь шанс сохранить себе жизнь.

Я поднял на него взгляд. Он вздохнул, кивнул, и тихо, словно сообщал мне великую тайну произнес:

— Темные вырезали всю семью Волошиных. Убили сопровождающих слуг, даже лошадей, и тех под нож пустили. Выжил только ты. Но об этом никто не знает. Но узнают, и тогда я гроша не дам за твою жизнь. Но если ты будешь меня слушаться, если ты будешь примерным учеником, то у тебя появится шанс не только выжить, но и как знать, возможно помочь своей семье. Своей настоящей семье.

— Возможно? — спросил я, он пожал плечами.

Его взгляд совершенно равнодушен, я лишь его очередной кадет, он должен меня обучить, а затем выкинуть в открытый мир. И поскольку жизнь моя, по его словам, не стоит и гроша, то и учить меня он не слишком хочет, просто выполняет приказ.

— Моя семья, тоже дело рук темных? — задал я вопрос, на который не очень хотел слышать ответ.

— Это вопрос к Данилину.

— Он молчит. Я спрашивал.

— Я тоже не отвечу. Я не знаю. Я и о тебе услышал первый раз три дня назад, и о твоем роде в целом. Но, возможно, темные замешаны в этом деле, иначе Данилина бы не было. С другой стороны, ты слишком похож на герцогского сынишку. В любом случае, мы поговорили, мне понравилось, теперь ты мой кадет, а я твой наставник. И ты будешь вынужден делать и поступать так, как я скажу ближайшие три недели. Большего времени у нас нет. И терять мы его не будем. Я вижу твое состояние, знаю, что ты не совсем здоров, но к тренировкам приступаем завтра. За три недели я из тебя богатыря не сделаю, но постоять за себя сможешь.

Я понимал, что сейчас не самое лучшее время задавать вопросы. Они вертелись на языке, они требовали, чтобы я их задал. Но понимая, что чопорная, как англичанка, любящая порядок, как немка, Светлана Юрьевна ничего не ответит, а Крестовский и вовсе пошлет меня куда подальше и говорить больше не станет, я задал тот единственный, что должен был, но задавать, который не хотел.

— И как меня зовут?

— Глеб.

— Что?

— Тебя зовут Глеб, - Светлана Юрьевна, грациозно, подняла десертную вилку, покрутила ей над тарелкой с яблоками и грушами, определилась. Зацепила самый большой кусок груши и отправила его в рот.

— Ну, да. Я — Глеб. Точнее был Глебом Сониным. А теперь, после моего внезапного исчезновения меня как зовут?

— Глеб, — кивнула она. — Тебя теперь снова зовут Глеб. Глеб Александрович Волошин.

Интересно, даже имя менять не придется. И это хорошо. Отчество другое, но с этим я смирюсь.

— Правильное решение! — кивнул Крестовский и подмигнул мне единственным глазом. Или просто моргнул.

Он встал, одобрительно похлопал меня по плечу, сжал его на прощанье и ушел.

Светлана осталась. Она стояла возле стола, спиной ко мне и что-то колдовала с испускающим пар чайником. По комнате пополз резкий запах трав, среди которых я распознал лишь лаванду.

— Пей — Светлана Юрьевна протянула мне кружку и лаванды я больше не чувствовал.

Запах был отвратительный, горький, вызывающий самые неприятные ассоциации и воспоминания.

— Что это? — я и не подумал взять кружку.

— Яд! — Светлана Юрьевна хищно улыбнулась, лицо ее потемнело, нос и подбородок вытянулись, скулы впали, кожа стала серой, волосы поседели и растрепались. Глаза стали огромными, круглыми, желтыми, заполнили собой все.

Это длилось лишь мгновенье. Я моргнул и наваждение исчезло. Передо мной все так же сидела красивая и молодая Светлана Юрьевна и мило улыбалась. И в руках ее по-прежнему было дурно пахнущая кружка.

— Глеб, — Светлана Юрьевна постаралась заглянуть мне в глаза, я не позволил, — неужели ты думаешь, что я приняла тебя в своем доме, кормлю тебя, собираюсь учить чему-то, только для того, чтобы отравить и забрать рубаху, которую сама же тебе и выдала?

Не логично, тут она права, но черт его знает, что в голову ведьме может прийти. Может она меня сейчас опоит и, как в детских сказках, на лопату и в печь. Эта мысль меня развеселила, страхи отступили.

— Что это? — спросил я, принимая горячую фарфоровую кружку с характерным узором дома купцов Иваницких. Дорогая кружечка, вот жаль будет, если после ответа мне придется ее разбить.

— Это, — Светлана небрежно поправила выпавшую из прически прядь. — Старый семейный рецепт, он позволяет быстрее заживать ранам, снимает усталость, помогает телу и разуму работать вместе и становиться сильнее и лучше. Пей, тебе сейчас он очень нужен. Пей и ложись спать, — она поднялась, посмотрела на меня, кивнула чему-то. — Ты можешь выпить его в своей комнате, — сказала она. — Но потом сразу спать! Петр Андреевич рассвета ждать не станет, поэтому выпей и ложись. И я разрешаю тебе сегодня не чистить зубы.

Она ушла. Я посидел еще несколько минут, разглядывая ветку плюща на кружке. Хотелось подумать обо всем, что произошло за последние дни. Об отце, о маме, о сестрах, о том, как я оказался здесь. О Данилине, и о том, что этот человек мог спланировать убийство одной семьи и арест другой, только чтобы... а для чего я не знал. Наткнувшись на это решил больше ни о чем не думать и последовать совету Крестовского.

Залпом осушив кружку, тоже отправился к себе. Не раздеваясь рухнул на не расправленную кровать, и оставшись один расслабился. Слезы хлынули потоком. Меня трясло, меня бросало то в жар, то в холод. Хотелось кричать, и я зажимал рот подушкой и орал в нее. Хотелось бросить все, выскочить на улицу, на мороз так, в чем есть, уйти в лес и там сгинуть. Настроение менялось быстрее, чем я успевал его осознать, пока я не стал думать о родителях и сестрах.

Странно, но эти мысли меня успокоили. Я не знал, что с моими близкими, но сама мысль о них вызывала тепло в теле. Так, думая о маме, сидя на полу, привалившись спиной к кровати, я и уснул.

Глава 19

Петр Андреевич Крестовский оказался садистом. Самым настоящим!

Он поднимал меня за два часа до рассвета, позволял набросить теплую рубаху, залезть в неудобные, слишком широкие, слишком жесткие, но очень теплые штаны, сунуть ноги в валенки, и выгонял на улицу. Ему не было дела, шел ли там снег или разыгрались морозы. Выли ли неподалеку волки, или же рысь оставила следы в пяти шагах от крыльца. Ему было все равно! Ему было надо, чтобы мы бежали.

Он пинками сгонял нас в снег и стоя на крыльце, завернувшись в полушубок, привалившись к перилам или сев на ступеньки покуривал, наблюдая за нами.

Клопы бегали со мной и, как я понял, это для них уже давно стало нормой. Никто не спорил, никто не ругал ни снег, ни холод, ни ветер, ни даже Крестовского. Они молча спускались с крыльца и молча исчезали в темноте леса с одержимостью людей, которые прекрасно понимают, что именно и для чего делают.

Я не понимал, но покорялся и бегал наравне со всеми. Точнее позади всех клопов. Еще на первом занятии Крестовский сказал, что никто никого ждать не будет. Они и не ждали. Вышли из дома и тут же исчезли в ночи.

Задерживался только Жаров. Высокий, выше меня на голову, тощий, жилистый, сильный и очень выносливый. Он ждал, пока я начну бег и только после этого исчезал из виду. Я догадывался, что никуда он не девался, скрылся в темноте и приглядывает за мной, но не понимал для чего. Пару раз, я даже слышал его сдавленное дыхание в кустах, но высокий снег и жуткий мороз усмирили соблазн задать пару вопросов.

Вообще мы не разговаривали. Хотя бы потому, что встречались крайне редко, да и то либо до пробежки, либо после нее. И если перед желания общаться хватало лишь на кивок головой, то после сил не оставалось даже на это. Пробежка была лишь началом тренировки.

После пробежки и легкой разминки из приседаний, отжиманий прямо от снега, и подтягиваний на сучковатой не очень круглой, закрепленной под углом палке с неснятой корой, следовали дружеские борцовские спарринги. Прямо тут, чуть в стороне от крыльца, на утоптанном снегу.

Я не выиграл ни одного. Ни разу. И если проигрыш Жарову, или Прошке, что, не смотря на ни раз сломанный позвоночник, мог кого угодно в драке победить, я воспринял как должное. Не расстроился и от проигрыша вечно молчащему Никанору, которого все называли просто Ник. То от проигрыша Волчку, мальчишке на три года младше меня, я чуть не плакал. В душе. Но то, с какой легкостью он окунул меня головой в снег и стоял потом рядом, беззлобно посмеиваясь, и пожевывая пустой папиросный мундштук.

Я старался, я бился, я вспомнил все, чему меня учили, вспомнил и подлости в том числе и тут же применил их, но так и не выиграл ни одного борцовского боя. Чего нельзя сказать о боксе. Все же вице-чемпионами курса просто так не становятся. И в ринге я всем показал, что умею и чего стою, когда бой идет по правилам и в перчатках. Однако стоило только снять перчатки, как мое лицо вновь оказывалось в снегу, и челюсть ныла, докладывая куда именно я пропустил удар.

Крестовский злился на меня, но не кричал, терпеливо пережевывая мундштук не зажженной папиросы, он раз за разом объяснял, что я не так делаю, и чем драка отличается от бокса. Я смотрел на него как преданный, все понимающий, но ничего не могущий ни сказать, ни сделать, щенок. Только что хвостиком не вилял.

Дальше клопы уходили, и мы оставались с Крестовским один на один. И начиналось то, чему простые люди учиться могут, но не должны. А мы, аристократы, и можем и должны. Вот только учимся мы обычно в иных условиях. Не на улице, не на морозе и не в снегопад. И если стрелять из револьвера или винтовки пусть и мерзнут пальцы, но можно, то попадать в мишень, очень, очень сложно. А фехтовать? Я никогда не делал этого на улице и на снегу. Честно говоря, я вообще не думал, что мне это пригодится. Сабля еще возможно, но шпага или рапира, зачем, когда есть пистолет?

Однако Крестовский думал иначе и гонял меня до обеда. Мы и стреляли, и фехтовали, и бегали. Я бегал, он стоял на крыльце и курил.

Ровно в полдень, полная кухарка Лиза выходила с кухни и половником била по висящему на крючке медному тазу. И все шли на кухню. Все слуги, это десяток человек, клопы — это четверо, еще десяток мальчишек, которых я не знал, но одеты они были не в пример клопам, чистенькие, причесанные, в форменных камзолах и одинаковых тулупах. Даже Крестовский шел туда. Только не я.

Я оправлялся прямиком на урок к Светлане Юрьевне. И как был, в грязной, мокрой одежде, воняя потом, с размазанной по лицу кровью из разбитого носа, я садился за стол и вел себя как джентльмен. Старательно соблюдал все манеры и правила поведения в приличном обществе и в присутствии дамы.

Мы ели, разговаривали об истории, музыке, картинах и художниках, поэтах. Я изучал короткий список родни Волошиных и длинный список их же кредиторов. Я проникался чувством прекрасного, слушая глупые стишки о любви, и танцуя со Светланой Юрьевной под аккомпанемент Крестовского, мастерски играющего девятью пальцами на фортепиано или гитаре.

После танцев Крестовский поднимался, кланялся, и манил меня рукой. Мы уходили, и утренняя тренировка повторялась вновь, только в обратном порядке.

Побитый, замерзший, уставший, я возвращался к себе в комнату, умывался, приводил себя в относительный порядок и садился за стол, изучать все то, что было интересно Глебу Волошину.

И все бы ничего, родственников нет, лишь дальняя семиюродная тетка где-то за границей. Да с десяток давно отколовшихся веток фамилии. В основном горожане, потерявшие связь с родом и всякие претензии на титул. Был один купец и один промышленник. И тот, и другой более, чем скромные, и очень далеко.

Увлечения типичные для мальчишки нашего возраста: корабли, пираты, оружие. И не совсем типичные: аэронавтика. Волошин клеил из бумаги самолеты, надеясь когда-нибудь построить настоящий и полететь. Все бы ничего, и стать им не так сложно, мы оказались похожи не только внешне. Но меня беспокоил один вопрос: где он сам? Где Глеб Волошин?

Ни Крестовский, ни Светлана Юрьевна никогда не говорили о нем в прошедшем времени. Я видел сводки в газетах, я уговорил Крестовского показать мне отчет следователей, работавших на месте где убили семью Волошиных. Я не сомневался, что Данилин с ним поделился, ведь должен же Петр Андреевич знать, как все произошло и мне рассказать то, что сочтет нужным. Крестовский упирался, но я сумел его сломить. Точнее он позволил сломить себя, выставив это, как мое достижение.

И ни в отчете следователей, ни в отчете о вскрытии, который я хотел сжечь, но все же прочитал, даже не смотря на рвотные порывы, ничего не было сказано о мальчишке моего возраста. Пусть даже и безымянном, пусть даже и безродном. Впрочем, на месте убийства, были найдены несколько неопознанных обезглавленных тел, но и среди них не было ни одного подростка. Он словно испарился, словно он был жив, но где-то спрятан.

— Ты беспокоишься о том, что он может внезапно и в самый не подходящий момент ожить? — спросил Петр Андреевич, когда я поделился с ним своими наблюдениями. Ради этого, он даже тренировку по фехтованию прервал.

— Нет. Не боюсь. Просто не понимаю куда он исчез. Отовсюду, и из отчетов, и из донесений, и из газетных сообщений. В семейной хронике остался, а в преступной исчез.

— Ну, — не понял Крестовский, — а смущает-то тебя что?

— Где он? Да бог с ним пусть хоть в гробу, хоть на дне морском, мне все равно. Где упоминания о нем?

— А ты как объявить себя миру собираешься? — спросил Петр Андреевич, криво усмехаясь.

— Не понял?

— Если Глеб Волошин будет мертв и по отчетам, и по статьям газетным, откуда возьмется живой и невредимый Глеб Волошин, всего три месяца спустя? Люди так быстро не растут. Да и мёртвые из гробов не встают. Темные? Возможно. И что тогда с тобой сделают? Надо объяснять?

Я помотал головой чувствуя себя совершенным дурнем. Почему я до таких простых вещей сам не додумался. Сейчас Петр Андреевич во мне разочаруется и пошлет все к черту и меня вместе со всем. Зачем дурня то учить.

— Это Данилин постарался? — спросил я, пытаясь придать хоть какой-то вес своему вопросу.

— Возможно! — Крестовский убрал шпагу. — А возможно и нет. У Данилина тоже есть начальство. Ты задал правильный вопрос, но подобные вопросы могут тебя погубить. Развивай логику, Глеб, читай больше и думай, прежде, чем что-то спрашивать. Иногда тебе могут ответить.

Две недели пролетели как один день. Как один кошмарный, очень, очень тяжелый, почти бесконечный, день.

Впрочем, я лукавлю, ближе к концу второй недели я начал даже получать удовольствие от все растущих нагрузок, что у Крестовского на мышцы, что у Светланы Юрьевны на мозги. Это было странное, несколько мазохистическое наслаждение, приползти в комнату и растянуться на полу давая мышцам отдохнуть, чувствуя, как они пульсируют, как наливаются кровью, как болят, и как через боль сжимаются от твоей воли.

Но через две недели утренняя тренировка у Крестовского отменилась. Вместо него в мою комнату вошла Светлана Юрьевна в странном, древнем, как сам свет, сером в пол, платье.

— Идем, Глеб, время пришло.

— Время для чего? — спросил я, наскоро одеваясь, пока она стояла, отвернувшись и разглядывала что-то на пальце кружевной перчатки.

— Для магии, — усмехнулась она, понизив голос на слове «магия».

— Заклинания учить будем? — оживился я, предвкушая отказ, возрастом еще не вышел, магию учить.

— Парочку, — нехотя ответила она. — Может быть три или четыре тебе дам, в зависимости от твоих способностей. Или их отсутствия, — она резко повернулась, и я застыл в исподнем с брюками в руках.

В ладони Светланы Юрьевны горел белый огонь, а внутри него скакал не то единорог, не то просто грациозный конь. Женщина повела пальцем, и конь в огне сменился на лисичку, что быстро нырнула в норку и оттуда вышла девушка, красоту которой я не смогу описать словами. Девушка отряхнула колени, повернула голову, взглянула прямо мне в глаза, широко улыбнулась и не спеша направилась ко мне. Она подошла близко, словно заглянула через горящий на ладошке огонь в комнату, послала мне воздушный поцелуй и рассмеялась.

Светлана Юрьевна сжала кулак.

Я сглотнул. Не то, чтобы девушка в огоньке была слишком красива, но что-то в ней было такое, что заставило меня захотеть быть рядом с ней. Что-то, что заставило мой взгляд впиться в нее и не отрываться.

Светлана Юрьевна удовлетворенно кивнула, и вышла из комнаты, на ходу бросив:

— Одевайся!

Я никогда не был в этом крыле здания. Собственно, я нигде не был, кроме личной столовой Светланы Юрьевны, своей спальни, холла, купальни и подвала с клопами. И конечно же я не подозревал, что здесь, прямо в доме, может быть оборудован специальный полигон, для магических экспериментов.

Светлана Юрьевна потребовала, чтобы я показал, что могу. Я бросил пару огненных заклинаний и одно воздушное в мишени, естественно не попал ни в одну.

— Кто тебя учил? — жестко, с явным разочарованием, спросила она.

— Да никто, — я пожал плечами. — Это врожденное. Мама под большим секретом пару штучек показала и все. Нам, вассальным, раньше третьего курса гимназии, или шестнадцати лет от роду, магию учить нельзя. Только сюзерены имеют на то право. Вот им можно с десяти. Высшим семьям, чьи рода древние как мир, можно с шести. И лишь императорской фамилии с рождения.

— Я знаю правила, — рыкнула Светлана Юрьевна, но глаза ее улыбались. — Потому и спрашиваю, кто нарушил закон, и посмел обучать тебя? Мама, значит. Ну ничего, знания, переданные по крови это не плохо, учитывая, что ты сам в себе открыл каналы. Как у тебя дела с темными стихиями?

Я отпрыгнул и перекрестился.

— Никаких темных стихий, Светлана Юрьевна, что вы. Что вы! Это же преступление! За темные стихии можно и головы лишиться. Что вы, что вы, никогда, ни за что!

На счет последнего я ничуть не лукавил. Я больше никогда не обращусь ни к одной темной стихии, больше никогда не вызову ни одного паучка, как бы мне того не хотелось. И так из-за моих действий отец сейчас где-то в тюрьме.

Я почувствовал, как на глазах наворачиваются слезы, прикусил губу и отвернулся.

— Глеб, — удивилась Светлана Юрьевна, — не стоит так переживать, я не стану учить тебя тьме.

— Это преступление, — напугано проговорил я, понимая, что это мой шанс скрыть слезы за испугом. — Это преступление владеть темными стихиями.

— Преступление владеть ими и не использовать во благо людей. Но это ты поймешь позже. Если поймешь, — последние ее слова были произнесены странным игривым тоном.

— Иди сюда, я тебе кое-что покажу и кое-чему научу.

— Но мне же нельзя учиться, — я состроил напуганное лицо, но оно не обмануло Светлану.

— Ты только что показал мне, что можешь и что уже что-то умеешь и неужели ты не хочешь владеть всем, что разрешено герцогам.

Заманчиво. Чтобы не улыбнуться во весь рот я прикусил губу. Получить то, о чем даже не мечтал здорово. Не знаю зачем мне это, но кто же в здравом уме откажется от подарка.

— Всем? — переспросил я.

— Что положено по титулу, — повторила она.

— А Волошин? Настоящий Волошин владел?

— У него был крайне малый талант. Видимо один из его предков рожден от простолюдина. Ты, наверное, читал эту историю, как семейную байку.

Я что-то такое припоминал и кивнул.

— Видимо не байка. Но это дело Волошиных. А может быть он просто слишком ленив, — и снова она не сказала о Глебе Волошине в прошедшем времени. — Тебе же я дам, все что положено отроку мужчине герцогского рода в пятнадцать лет. Все, что положено, и немного больше.

Я улыбнулся. Она поймала мою улыбку, и улыбнулась в ответ.

Глава 20

Крестовский меня вымотал. Я его не виню, три недели на исходе, и время отчаянно поджимает, но все же нельзя так с живыми людьми, я же не голем какой. У меня плоть не глиняная, и не железная, она бывает устает. И не только устает, но еще и болит, и мерзнет. Тем более после того, как пропитавшийся особо злым рвением учитель сделал все, чтобы ученик тела своего не чувствовал.

Петр Андреевич разбудил меня раньше, чем обычно, выгнал на улицу, толком не позволив ни умыться, ни одеться. В валенки я на ходу запрыгивал.\

Утро оказалось морозным. Воздух промерз настолько, что из него можно снежки катать. Крохотные снежинки медленно кружат, отражая свет луны, наполняя воздух магией. А сам воздух синий, как море на открытках, прозрачный, как только что вымытый хрусталь, и густой как желе.

Не погода, волшебство. В такую ночь должно происходить что-то чудесное. Я закрыл глаза, наслаждаясь ощущениями, глубоко вдохнул и тут же пожалел об этом. Холод вцепился мне в лицо, в руки, в ноги. Через узкие полоски между валенками и штанами, нырнул в обувь, потянулся к пояснице. Легкие обросли ледышками, на мгновение дышать стало тяжело и больно. Я закашлялся, сплюнул и наклонился поправить штаны, плотнее завязал шнурок на поясе, и едва успел.

— Чего встал, кадет? — рявкнул за спиной злой голос Крестовского. — Замерзнуть насмерть решил. Побежал! — И он толкнул меня коленом в зад.

Я не упал, но равновесие потерял. Когда же поднял голову, то увидел никогда не виданное прежде. На тропинке передо мной стоял Перт Андреевич Крестовский, и не просто стоял, он бежал на месте, высоко подбрасывая колени.

— Что застыл, кадет? Побежали! Советую тебе держаться меня, отстанешь, ждать не буду. Ты всегда должен меня видеть. Потеряешь из виду мою спину, выходить из леса будешь сам.

И не дав мне ни возразить, ни спросить что-то, Крестовский рванул в лес. Я нехотя побежал следом. Мороз кусал нос, щеки, ладони. Рыхлый, свежевыпавший снег мешал бежать, и, судя по скорости, которую задал Петр Андреевич, только мне. На бегу засунув руки в варежки, пристроился за Крестовским шагах в трех. Через пяток шагов понял, что отстаю от него уже метров на семь. Еще через пять шагов, его преимущество возросло до десятка метров. Еще через пять, я едва мог различить темное пятно его спины, на фоне темных деревьев.

Так можно и вовсе отстать, а не хотелось бы. Он ведь не просто угрожал, он практически пообещал. И обещание он сдержит, а я вовсе не хочу выходить из леса в одиночку. И я добавил шагу.

Бежать по давно утоптанной тропинке просто, переставляешь ноги, стараешься контролировать дыхание, и пытаешься не заглотить холодный воздух. Следить за тем, чтобы не свалиться в яму, или не наткнуться на ветку, нужды нет, ветки давно отломаны, а ямы засыпаны. Да и новый снежок перестал мешать. Мне даже начало нравиться бежать по нему, мягенько так.

Однако Крестовский не был бы самим собой, если бы не придумал что-то эдакое. Он крикнул мне догонять и, увеличив скорость, нырнул в лес. Приказы не обсуждаются, даже глупые или безумные, и я помчался следом.

Ничего хорошего от забега через бурелом и не ожидал. Да и не получил. Бежать по снегу, что намело выше колена, загребать его валенками, помогать себе руками. Продираться сквозь кусты, одновременно пытаясь вытрясти снег из обуви, или хотя бы свалить его в строну внутри валенка, мне не понравилось. С первого шага не понравилось, и не нравилось до последнего.

Чего нельзя сказать о Крестовском. Ему нравилось решительно все. И глубокий снег, и хлещущие по лицу ветки, и холод, и протыкающий лес, словно иглой, и потому злой и колючий ветер. Он, казалось, получал удовольствие от происходящего. А еще он словно видел в темноте, ни разу не ошибившись, не налетев ни на ветку вверху, ни на бревно под ногами.

Он бежал впереди, иногда отдаляясь так, что я видел лишь его спину. Однако потерять меня Крестовскому не хотелось, и слишком далеко он не убегал, часто дожидаясь меня и подбадривая выкриками:

— Давай, кадет! Ты все сможешь!

И я мог. Еще какое-то время мог. И в тот момент, когда силы покинули меня, и я был готов безразлично растянуться на снегу, позволить ледяному ветру заполнить мою грудь и хоть немного охладить рвущееся из груди сердце, Крестовский остановился.

Это сил мне предало. Он дождался, когда я добегу до него, и сунул мне в руку старый кремневый пистолет.

— Снег и ветки для тебя не преграда. Холод тебе не враг. Снег вреда не причинит, — обняв меня за шею, воткнув мое лицо себе в плечо, шептал он мне на ухо. — Но снег может быть, как союзником, так и врагом одновременно. — Крестовский шеи моей не выпустил, развернулся и ткнул пальцем в медленно сереющую темноту. — Вон там, на березе висит бурдюк с водой, а над ним яблоко. Ты можешь выбрать что-то одно, или поесть, или попить. И у тебя один выстрел. Что останется, то твое. Еда? — он выпустил мою шею и поднял руку ладонью кверху. — Или вода? — он поднял вторую руку, изобразил весы. — Вперед, кадет!

— Петр Андреевич, вы в своем уме? Темно же, я пальцев своих не вижу. Я березы не вижу. Я вообще ничего не вижу. Я замёрз. Я рук не чувствую. Я пистолет с трудом держу. Как вы представляете себе...

— Прекрасно представляю, — заулыбался Крестовский. — Ты должен постараться. Вон берёза, на ней еда, в твоих руках пистолет. Стреляй!

— А если я промахнусь? — в моей голове созрел коварный план. Выстрелить в землю и пойти помой.

— Значит, будешь стрелять, пока не попадешь.

Крестовский подбросил на ладони мешочек с пулями.

— Порох тоже имеется. Стреляй!

Я стрелял, промахивался, Крестовский перезаряжал, и я снова стрелял и, конечно же, промахивался. Как Петр Андреевич видел, что висит на березе, да и саму березу тоже, я не представляю. Я стрелял наугад, просто в ту сторону, куда указал наставник. Я замерз, пальцы едва гнулись, и я совсем не хотел ни промерзшего яблока, ни куска льда в бурдюке. Я хотел домой.

— Сосредоточься, кадет, — Крестовский встал у меня за спиной, обхватил горячей ладонью мою замерзшую сжимающую пистолет, кисть, поднял руку, направив пистолет в темноту. — Смотри не глазами, — прошептал он мне на ухо. — Чувствуй! Пропусти энергию через тело, ощути предметы, ощути снежинки, все до последней. Светлана прекрасный учитель и я точно знаю, что этому она тебя учила. Это первое, чему она учит. И мне она говорила, что с тобой ей даже не интересно. Ты слишком быстро все понимаешь, слишком легко все у тебя получается. Она говорила, что ты ее лучший ученик. Она ошибалась?

— Прекрасный ход, Петр Андреевич! — проговорил я, чувствуя, как при каждом слове лопаются губы. — Но сейчас он не сработает. Самолюбие и тщеславие прекрасные вещи, и они заставляют нас совершать немыслимые подвиги, или невообразимую глупость. Но не сейчас. Я очень замерз. Я боюсь, что пальцы мои сейчас отвалятся. И я думаю только об этом, а не о том, чтобы куда-то попасть.

— Много слов, кадет! — прорычал мне в ухо Крестовский. — Для замерзшего ты слишком разговорчив. Стреляй! Заряжай и стреляй! — на снег у моих ног упали два мешочка: один с пулями, другой с патронами. — Снег даже на таком холоде тает, — усмехнулся Крестовский. — Порох быстро воду впитает. Да и пистолет вещь дюже ненадежная. А домой ты не пойдешь, пока не попадешь. Стреляй!

Я вздохнул. Что-то подсказывало, что Крестовский не шутит и домой не отпустит. Если будет нужно, то он меня здесь в снегу и похоронит, а Светлане скажет, что меня снежные демоны уволокли.

Я поднял пистолет. Казалось, кожа примерзла к рукояти, и рвется от каждого движения, пальцы не слушаются, рука дрожит. Я выдохнул, прицелился в темноту, по-прежнему не видя цели, выстрелил.

— Кадет! — рявкнул Крестовский. — Какого рожна? Может, хватит пули в пустую тратить? Целься! Почувствуй чертово яблоко. Прости, господи, — Крестовский перекрестился.

Я уставился на него, открыв рот. Крестовский крещеный? Православный? Я-то думал он язычник, Перуну поклоняется, или, скажем Марсу.

— Ты никогда меня не видел, кадет? Чего уставился, я чай не девка? Заряжай!

Я беспомощно опустил пистолет. Три выстрела и все три мимо. Как ни старался Крестовский, к каким чувствам он не взывал, ничего не выходило. Вот и сейчас, после промаха, он решил вызвать во мне злость. Не сработало. Я замерз настолько, что мне уже было все равно, умру я или нет, я лишь хотел немного тепла. Даже умирающему оно нужно.

Умирающему да, Крестовскому нет, он стоит по колено в снегу и не замечает этого, кажется, холод обходит его стороной. Магия? Да наверняка, окутал себя заклинанием и холода не чувствует.

А что он говорил о Светлане? Я вспомнил, чему она меня учила. Раскрылся, почувствовал, как течет энергия, почувствовал растворенную в воздухе силу, ощутил нити стихий.

Замерзший лес изменился. Стал острее, четче. Снежинки падали медленней, и я знал, что не могу заставить их подлететь, заставить повиснуть в воздухе. Но я могу почувствовать каждый ледяной отросток на их крохотных телах.

Перевел взгляд в сторону березы. Не видно ее, да и не надо мне. Я потянулся к ней, почувствовал ствол, ветки, немилосердно вбитый в тело старый ржавый гвоздь. Давно вбит, дерево уже наросло на нем. И где-то под ним, должен висеть бурдюк.

Я пустил нити ощупывать ствол ниже, но ничего не нашел. Я пытался снова и снова, и ничего. Пока, наконец, не ткнулся во что-то темное и плотное. Оно! Вот хитер Петр Андреевич, низко как повесил.

Я поднял пистолет, выстрелил.

— Мимо, кадет! Черт тебя дери, Глеб, соберись уже! Или мы оба тут останемся, — он посмотрел на меня и видимо увидел что-то в глазах. — Ты все делаешь правильно, — тихо, словно боясь, что его подслушают, сказал он. — Но ты недостаточно себе доверяешь.

Я зарядил пистолет и, доверившись стихиям, выстрелил. И не попал. Еще выстрел и снова мимо. Еще, и результат тот же.

Я не видел мишени, толком не понимал куда стреляю, не мог я знать и попал я, или нет. Там от бурдюка уже ничего могло не остаться. Руки дрожат и от усталости, и от холода, пальцы едва шевелятся. Да, Петр Андреевич мог, мягко говоря, не договаривать. Это не в его характере, но ведь мог.

Крестовский навис надо мной и что-то говорил, но я не слышал его слов, лишь бубнение. Как же я от него устал. Я действительно устал. Я замерз так, что, кажется, даже зубы покрылись льдом. Магия не помогла. Хотя это и не магия, это лишь управление потоками энергии, но на большее я пока и не способен. Или способен?

Я опустил глаза, взглянул на вцепившуюся в пистолет руку. Пальцы уже синие, это и в темноте видно. Разум мой раз за разом проваливается в никуда, и с каждым разом я нахожусь там все дольше. Я не чувствую ног, рук, лица. Кожа моя, сплошная кровавя рана и скоро мясо начнет отваливаться с костей.

Я, наверное, так и умру тут, в снегу, в холоде, ночью, черт знает где.

Да к черту вас! Я не хочу умирать, не хочу замерзнуть. Чего ради? Ради того, чтобы господин Крестовский потом говорил, что я бездарь, который и в слона с метра попасть не может? Да к черту Крестовского. Не замерзать же из-за этого.

Крестовский продолжал отчитывать меня, но я его не слышал, хотя звук его голоса сильно раздражал и мешал.

— Помолчи, Петр Андреевич, — я поднял руку с пистолетом, едва не попав Крестовскому по губам.

Он замолчал, отошел на шаг. Я оглянулся на него. Стоит, улыбается, руки скрещены на груди расстёгнутого тулупа, надетого поверх простой белой сорочки. Мне стало еще холоднее, но я отогнал мысли о холоде.

Нет, я не замерзну здесь! Нет! Я не могу, не имею права. Кто, кроме меня позаботится о моих сестрах. А обещание? Клятва? Ну, что делать, лучше быть клятвопреступником, но живым, чем умереть, пытаясь сдержать клятву данную самому себе.

Закрыл глаза, опустил пистолет, постоял, успокоился. Через боль и рвущуюся на пальцах кожу, зарядился. Вновь опустил пистолет, едва не касаясь стволом снега. Что он там говорил? Надо сосредоточиться? Увидеть не глазами?

Вспомнив все, чему учила Светлана, все, что я почерпнул в, украденных в библиотеке отца, и тайком прочитанных книгах, я вновь пропустил через себя энергию. Светлые нити отбросил сразу. Нашел тонкую темную нить, вцепился в нее, направил куда нужно. Вот и та самая береза. И на ней действительно висит порытое инеем яблоко и насквозь промерзший бурдюк. Только не на гвозде, в стороне от ствола, подвешено на ветку. Было бы светло, я бы его с первого выстрела сбил.

Я поднял пистолет, заставил темную нить лечь под пулю, вытянуться прямо до бурдюка, уплотниться. Выстрелил.

Да простит меня Анастасия Павловна. Я ведь не только себе, я и ей обещал, что больше никогда не стану использовать темные стихии.

На глазах навернулись слезы, и я бы, наверное, расплакался от жалости к себе, если бы не голос Петра Андреевича.

— Отличный выстрел, Глеб! — Крестовский от удивления поднял бровь. — Только пока ты тут с мыслями собирался, вода в лед обратилась. Нет у меня больше бурдюка. А такой хороший был, — Крестовский деланно вздохнул и широко улыбнулся. — Все, Глеб, ты молодец, ты справился, пошли домой.

Я отпустил темную нить, позволил было ей нырнуть в светлые, скрыться в них, но вновь схватил, потянул дальше. За березу, где по снегу, не торопясь, к нам приближались пять странных фигур. Сгорбленные, страшные. От них несло чем-то чужеродным, чем-то еще более холодным, чем воздух вокруг. Я бросил нить к одному их них, и она рассыпалась едва его коснувшись.

— Там люди! — я указал в темноту. — Пятеро. И они не дружелюбны.

— Где? — Крестовский напрягся.

— Там, за березой с бурдюком. Сюда идут. Петр Андреевич, — я почувствовал, как сердце мое начало часто и сильно стучать. — Я чувствую от них угрозу.

— Да? Кто они?

— Что?

— Я спрашиваю, маги они или нет? Какие маги, если да?

— Издеваешься, Петр Андреевич, — я округлил глаза и как-то незаметно перешел с Крестовским на «ты». Он так же незаметно не стал возражать. — Откуда ж мне знать? Это ты у нас профессионал.

— Я их не вижу, не чувствую.

— Один до березы дошел, большой такой, страшный. Голова в капюшоне, руки огромные, когти длинные. Три других поодаль стоят. Один и вовсе позади, маленький. Мне кажется он у них главный.

— За березой, говоришь? — Петр Андреевич забрал у меня пистолет, зарядил, поднял. — За той? — он шагнул в сторону дерева.

— Петр Андреевич, — я схватил его за руку. — Не надо! Это не люди. Я чувствую. Давайте уйдем.

— Я верю тебе, Глеб, верю, — Крестовский сбросил мою руку. — Но поздно уже как-то уходить. Они нас видели. Да и не в правилах рода Крестовских к врагам спиной поворачиваться.

— Граф Крестовский, — тихо прорычал я. — Приказываю вам обеспечить безопасность последнего наследника рода герцогов Волошиных. Быть спиной к врагу, и как можно дальше от него как раз в наших правилах.

— О, как грозно, — усмехнулся Крестовский. — Но и ты, Глеб не герцог. Не забывай об этом. Что сказал бы о тебе твой дед Федор?

— Сказал бы, что я живой! — сказал я, но было поздно. Петр Андреевич, лениво покачивая пистолетом, направился через снег прямо к застывшей возле березы фигуре. — Какая разница, что он скажет на моей могиле, — прошептал я и громко добавил: — Их пятеро!

— Да хоть двадцать, Глеб. Хоть двадцать.

Небо за моей спиной медленно серело. Зимний рассвет наступал нехотя, словно не собирался разгонять ночной мороз. Однако даже того света хватало чтобы видеть стоящую у березы, гладящую огромными черными кривыми когтями ее ствол, фигуру.

— Глеб, — Крестовский усмехнулся. — Тут нет никого!

Он повернулся ко мне, опустил пистолет, широко улыбнулся и упал. Я успел только вскрикнуть, как черный шар врезался ему в спину. Тело Крестовского пролетело несколько метров и зарылось в снег. Пистолет вылетел из его руки прямо к моим ногам, но тоже исчез в снегу. Я нырнул в снег следом.

И вовремя. Второй черный шар врезался в куст, возле которого я стоял, окатив меня щепой и капельками тьмы.

Темные! И как я сам и сразу не догадался. Кто еще может вот так просто гулять по зимнему ночному лесу. У кого еще могу быть такие когти. Я вжался в снег, услышал радостный хрип темной глотки, услышал, как хрустят снежинки под тяжестью тела.

Куда-то ушла усталость, холод покинул мое тело, жар пришел ему на смену. Я продолжал дрожать, но теперь уже от сжигающего меня страха, а не от холода.

Пистолет пропал в снегу, из оружия у меня только кулаки, да куцая магия, которую я лишь начал постигать. И все же Крестовский прав, поворачиваться к ним спиной как-то не хорошо. Не вежливо, что ли.

Я выглянул. Темная тварь скользила по снегу на четвереньках, едва касаясь его. Там, где длинные когти царапали снежинки они с треском рассыпались. Она подползала все ближе, а под уродливым черным рваным капюшоном горели два оранжевых глаза.

Я решился. Подобрал палку, швырнул в темного, а сам перекатился и выдал то, что умел. Огненный шар вышел на загляденье, он высоко взмыл, осветив и остальных медленно подбирающихся ко мне темных, а затем рухнул на спину когтистого, вогнав его в снег.

Я прыгнул в яму. Приземлился ему на спину, ухватил за то, что казалось, мне шеей и несколько раз сильно ударил головой о снег. Без толку! Снег в лесу мягкий, не утоптанный. Голова темного лишь пробила еще одну дыру, но удара не получила. Он захрипел, махнул рукой и я, вылетел из ямы.

Мне снег мягким не показался. Упал я с небольшой высоты, но и ее хватило, чтобы на мгновение потеряться. Когда же пришел в себя увидел летящую на меня разинутую волчью пасть. Голова качнулась в сторону. Зубы зверя клацнули возле лица, я, что было силы, врезал ему туда, где шея сходится с челюстью. Я рассчитывал попасть в кадык, и не попал. Зверь отпрыгнул, встал на лапы, облизнулся.

— Ну, — осклабился я. — ну, иди сюда!

Он прыгнул, я встретил его кулаком в нос. Волчара отлетел, упал на снег, дернулся и остался лежать.

Темный шар вспорол снег в ладони от моего плеча, я ушел в другую сторону, и едва не попал под второй шар. Снова перекатился и прямо к ногам очередного темного.

Он изобретать что-то не стал и просто врезал мне кулаком в лицо.

В глазах потемнело, я почувствовал, что падаю во тьму. Ухватился за эту мысль. Пусть они меня сейчас убьют, но и я им устрою баньку. Жаль, что не отмоются от тьмы.

Я ухватил энергию, собрал ее воедино. Еще раз получил кулаком в лицо, но мне было уже все равно, тьма рухнула на мир вокруг нас.

Должна была рухнуть. Я видел, как падает сгусток тьмы, я успел улыбнуться, думая о том, что темные погибшие от тьмы, это весьма забавно.

Сгусток разлетелся. Он падал стремительно и вдруг разлетелся. Словно капля дождя упавшая на зонтик. На мелкие капельки, что усеяли снег и тут же впитались в него.

— Достаточно! — громыхнул знакомый голос, и в больной туман вплыло улыбающееся лицо Петра Андреевича.

— Ну, вот, — сказал он, наклонившись надо мной и довольно улыбаясь, — а Данилину ты говорил, что даже паучков вызывать не умеешь, — он засмеялся. — Значит ты все-таки темный.

Глава 21

Он смотрел на меня и улыбался. И в улыбке его была радость, доброта счастье. Я никогда не видел Петра Андреевича таким. Обычно этот мрачный тип либо ругает нас, либо смолит папироской и ругает себя, за то, что никак не может бросить. Сейчас же он просто лучился счастьем.

— Вставай, кадет, — он протянул мне руку. — Холодно, замерзнешь.

Я руку принять и не подумал. Я видел, как в спину Крестовского врезался темный магический заряд. Я помню, как Петр Андреевич упал, и я не видел, чтобы он поднимался. Темный принял лик Крестовского? Но зачем? И способны ли темные на такое?

Им что-то от меня нужно. Не иначе. Они убили Крестовского. Они захватили меня. Живым. Почему просто меня не убить? Могли бы не останавливать того парня, который меня бил. Он бы и добил. Но ему не позволили. Зачем? Крестовского же убили. Хотят использовать. Как? Они хотят попасть в поместье к Светлане. Зачем? Да кто же темных разберет. Но вообще на правду похоже.

Или не похоже. Волк пытался меня загрызть вполне себе натурально. И магический заряд если бы в меня попал, то наверняка спалил бы. Да и лицо мое в котлету темный превращал со всей ответственностью.

Все равно не сходится. Зачем им меня в разуме оставлять? Можно же просто подчинить. Я сам не видел, но говорят раньше частенько подчиненные жуть на города наводили. Однако меня оставили в живых и сейчас что-то предложат? Но почему? Из-за тьмы, что я на них обрушил? Да нет. Я убил их двоих, а они меня к себе позовут? Они же темные, а не дураки. Размен-то паршивый.

Я ведь убил? Убил же? Или нет?

Я покосился на место где должно было лежать тело волка и не увидел его. Темный же, что только что мутузил меня, отбросил капюшон хламиды на спину и шел прочь от нас, на ходу зачерпнув рукой снег, он растер им лицо. Темные такое делают?

— Эй, — услышал я знакомый, наигранно-возмущенный голос. — Петр Андреевич, что значит достаточно? Все что ли? Так не честно! А я? Я тоже хочу поучаствовать, — на краю ямы появился Жаров в черной хламиде, но без капюшона. Взгляд его, был взглядом обиженной собачки, он был готов расплакаться.

Они и его убили. И облик его приняли. Теперь у них есть и Крестовский, и Жаров, так зачем им я? И тот и другой вполне проведут в поместье. Проведут? А кто их задержит? Дед Федор? Степан? Или пара кухарок?

— Ты мне в спину шаром зарядил, больно зарядил, — Крестовский поморщился и прикоснулся к месту куда врезался темный заряд.

— Так от души же, Петр Андреевич. Любя! Ты ж сам просил, чтобы натурально было. Разве плохо вышло с натуральностью. Отлично! По-моему. Ты, Петр Андреевич, так упал, тебе бы в театре играть. Да и я постарался, а мне вон даже Глебку пнуть не дозволил. Не хорошо так, Петр Андреевич. Не хорошо!

— Жаров, — Крестовский покачал головой. — Ты в семнадцать лет подстрелил магией, своего учителя, — едва не по слогам произнес Крестовский. — Старшего по званию! По положению! Тебе мало?

— Мало! Я тоже хочу Глебку пнуть. Пару раз, когда еще герцогу по заднице надавать получится. Простите, Ваша Светлость, — он поклонился мне. — Это здесь он простой человек, здесь, сейчас, он просто Глеб, даже не граф, как его там, а вернемся домой он снова герцогом станет. Там уж просто так не пнешь. Еще раз простите, Ваша Светлость, — Жаров поклонился, на этот раз ниже.

— Пнешь, в другой раз, — Крестовский, не глядя на меня, тряхнул рукой, приглашая за нее уцепиться и в этот раз я противиться не стал.

- Другого раза не будет, - обиженно сопел Жаров, но Крестовский был неумолим.

Я поднялся, огляделся. Все клопы здесь. Жаров стоит на краю ямы и спорит с Крестовским, Волчок примостился на торчащем из снега пне и высунув кончик языка, что-то делает с ножом и палкой. Никифор привалился к березе с бурдюком и беседует о чем-то с темным. Темный тот, единственный не снял капюшона, так и стоит в черном рубище, и судя по тому, как качается капюшон, голова его опущена.

Прошки не видать. И темный тот быть им не может, слишком уж маленький. Прошка высокий, он точно выше Никифора, а темный и Нику то до плеча едва достает. Странно, если это темные, то почему они не переняли облик всех клопов, почему без Прошки? А если нет, то...

— Какого черта здесь происходит? — спросил я, опускаясь на снег, чувствуя, как сходит жар адреналина и усталость и холод овладевают телом.

— Экзамен, — пожал плечами Крестовский и потерял ко мне интерес. — Проша! — крикнул он. — Прохор, твою мать, вылезай из сугроба.

— Не вылезу, Петр Андреич. Я тута остаюся. Тут тяпло. Мягонько. И тебя, Твое Благородие, нету. И Глеба. Он мне чуть башку не открутил. Ты, Твое Благородие, не прядупряждал, что драться его выучил. Так, что я тута поляжу, на снежочке мягоньком.

— Прошка! — рявкнул Крестовский со всей фальшивой злостью на которую был способен, но сам он был весел и улыбался. — А ну вылазь, шельмец!

— Неа! — из ямы показалась рука без перчатки или варежки и помахала нам. — Прощевайте други, я тута остаюся! — и пальцы на руке согнулись несколько раз, словно он действительно прощался с нами.

— Прохор! — фальшивая злость в голосе Крестовского сменилась настоящей. — А. ну вылезай! Это приказ!

— Вот умеешь ты, Твое Благородие, всю обедню испортить, — над снежным краем показалась лохматая голова Прошки. — Вот всю! И только сломов одним. Приказ! Тьфу.

Он продолжал бурчать и дальше, но тихо, себе под нос, однако из ямы вылез, как всегда кривой, несуразный, лохматый, но счастливый и довольный.

То есть все клопы здесь. Крестовский здесь. Я здесь. А кто тот маленький темный, что прилип к березе? Возможно он наложил иллюзии и теперь управляет ими. Пятью сразу? Это же сколько в нем силы, сколько энергии он накопил.

Стоп! Пятью? Я видел пять приближающихся фигур. Видел их, когда они замерли у березы. И их было пятеро. Но пять иллюзий и темный не снявший капюшона, это уже шесть. Откуда взялся еще один? Фантом? Читал я о таком, но не помню деталей.

Я заскрипел зубами чувствуя, что мне отчаянно не хватает знаний. Да, по возрасту, я еще не должен был ничего эдакого изучать, но сейчас я в ситуации, когда знания мне бы не помешали. Может все не так страшно, как мне рисуется. Или все настолько страшно, что даже хорошо, что я не знаю и не понимаю.

Крестовский улыбнулся шире. Улыбка у него кривая из-за уродующего губы шрама, пугающая, когда не знаешь, его или не понимаешь, что к чему. Я же провел с ним достаточно времени, чтобы понимать, Петр Андреевич весел. И не просто весел, он практически счастлив, словно в рулетку миллион выиграл. И улыбка его настоящая, такую не подделать ни одному темному.

— Экзамен, — прошептал я, до меня только сейчас дошел смысл слова, сказанного Крестовским. — Какой еще к черту экзамен?

Перед глазами закружились черные круги, голова закружилась, в желудке замутило, тошнота подступила к горлу. Я сглотнул. Пытаясь унять головокружение, зачерпнул ладонью снег, растер им лицо. Холод нырнул внутрь тела, заморозил мысли, сковал мышцы. Я хотел поднять руку и не смог. Хотел позвать кого-нибудь, но выдавить хоть звук оказалось выше моих сил.

Я не ощутил, что падаю, не почувствовал подхвативших меня рук Жарова, лишь услышал беспокойный, сорвавшийся на визг, его крик:

— Светлана Юрьевна...

И увидел ее равнодушное, но прекрасное лицо со странным блеском в глазах, под черным рваным, на манер саванов из детских страшилок капюшоном.

В себя я пришел под теплым и безумно тяжелым одеялом, в своей комнате и на своей кровати. За окном светило солнце и, отразившись от графина на столике, слепило глаза. Оно то меня и разбудило.

Я вспомнил, как приводил меня в чувство Петр Андреевич в прошлый раз и нервно поежился. Хорошо, что это солнце. С его теплыми лучами я готов смириться, но с вонючей тряпкой Крестовского встречаться вновь мне бы не хотелось.

Я ощутил тепло солнечных лучей на лице, почувствовал, как они скользят по телу и завернувшись в одеяло закрыл глаза.

Однако ни теплое солнце, ни теплейшее одеяло, ни разожжённый внизу камин, чей сухой жар наполнял комнату запахом хвойной смолы, не могли меня согреть. Мне было холодно. Очень холодно. Чертовски холодно! Настолько, что мне казалось, что я состою из холода, и по венам моим бежит вовсе не кровь, а расплавленный густой, словно кисель, лед. И кожа моя соткана из снежинок. И прямо сейчас под теплым одеялом она начинает таять.

И тает она с пальцев. С самых их кончиков. Сотни иглы одновременно впивались в пальцы левой руки, иногда так сильно, что я скрипел зубами. С правой все было еще хуже. Там были не сотни игл, там были тысячи. И боль такая, что стон против моей воли срывался с моих губ.

Я достал руку из-под одеяла, взглянул на нее. Ладонь как ладонь, ничего не обычного, разве, что красная слишком. Что и понятно, стрелять из пистолета в зимнем лесу, в самый холод, не самое умное занятие. Спасибо Крестовскому, сам бы я до такого не додумался. Хорошо хоть рука не синяя. Есть шанс, что это не обморожение и гангрена не начнется. Кожа красная — это ничего, это пройдет. А даже если и слезет, то новая нарастет. Главное, чтобы не гангрена.

Ладонь ничего, ладонь отойдет. Вот только за пальцы страшно. Я их не чувствую. Совсем. Боль и сотни игл под ногтями чувствую, а пальцы нет. Пробую сжать и ничего не выходит. Пробую раздвинуть, но они не двигаются. Словно кто-то чужой завладел моей рукой, но сам пока не может ей пользоваться, а мне уже не дает.

Я поднес пальцы к глазам, рассмотрел ногти, кожу под ними, но ничего подозрительного не увидел.

Да почему же так холодно, и почему так ломит пальцы, особенно на правой руке. Я глубже зарылся в одеяло.

— Так бывает, — услышал я спокойный голос Крестовского. — Так всегда бывает, особенно в первый раз. Потом привыкаешь и почти не чувствуешь холода. Ни холода, ни страха, ничего. В первый раз, тебя может объять ужас, в первый раз тебе могут сниться кошмары. И в первый раз всегда бывает жутко холодно.

Чиркнула спичка и комнату наполнил сперва запах дорогого табака, а затем вплетенная в него ванильная нотка. Щелкнула форточка, холодный ветер подхватил и унес запах табака, оставив лишь нотку ванили.

Крестовский придвинул стул к кровати, сел, на американский манер закинул ногу на ногу, затянулся сигарой. Никогда прежде не видел его с сигарой. Обычно он курил пусть и не дешевые, но очень вонючие папиросы. Которые хранились в портсигаре, лежащем в нагрудном кармане с левой стороны. Прямо у сердца.

Я вытянул голову, стараясь разглядеть портсигар, но карман был выше чем я мог видеть.

— Ты согреешься, Глеб, — произнес он, затянулся и выпустил дым колечками. — Обязательно согреешься. Твое тело примет Тьму и все будет хорошо.

— Примет Тьму? — я подпрыгнул. — Как? Зачем? Что вы сделали со мной?

— Ничего.

Крестовский снова затянулся и выпустив густое дымное кольцо к потолку, повернулся ко мне.

— Ты знал, что сигары курят не в затяг? Они не ради никотина, они ради удовольствия и вкуса. И удовольствия именно от вкуса. Для никотина есть папиросы. И ты можешь взять сигару, раскурить ее, почувствовать чудесный аромат, окунуть кончик в коньяк, чтобы лучше раскрыть букет.

— Я не курю, — я напрягся, прижался к прохладной стене и натянул одеяло. — И не пью. А у коньяка паршивый запах. И раскрыть он может разве что букет помоев, — я внимательно следил за Крестовским, но он пропустил мои слова о коньяке мимо ушей. И вообще, казалось, продолжать не собирался: крутил в руках сигару и смотрел на ее дым. — Зачем вы мне все это рассказываете?

— Затем, что ты можешь десять лет курить сигары, наслаждаться вкусом и ароматом, и ни разу, пойми, ни разу не затянуться, — он вновь затянулся и выпустил в потолок густой клуб дыма. Тут же глубоко затянулся снова, открыл рот и медленно выпускал дым окутывая им себя, скрыв за ним лицо. — Но на одиннадцатый год, ты затянешься. Это произойдет, это неизбежно.

— О чем вы, Петр Андреевич? При чем здесь сигары, никотин, какие-то десять лет? Что вы со мной сделали? Что значит, тело примет Тьму? Я не хочу!

— Конечно не хочешь. Никто не хочет. Но Тьма не спрашивает, она просто берет то, что ей нужно. Рано или поздно она забрала бы и тебя. И ты стал бы темным. И для того, чтобы не стать тем темным, которым пугают детей, ты сейчас здесь.

— А каким?

— Что, прости?

— Каким темным, по вашему мнению, я должен стать?

— По моему мнению? — Крестовский нахмурился, почесал ухо, набрал полный рот дыма и медленно его выпустил. — По моему мнению ты не должен быть темным. И никто не должен быть! По моему мнению, самой тьмы и всего, что с ней связано не должно существовать. Но она существует. И нам остается только принять ее существование. В том числе и в себе.

— Не можешь победить — возглавь.

— Именно. Но я бы сказал прими. Хотя и возглавить тоже можно, особенно с твоими талантами.

— С какими? — холод не отступил, я все еще чувствовал льдинки, бегущие по венам, но вдруг стало жарко, капельки пота выступили на коже.

— Подробности у Данилина.

Я хмыкнул, где там этот Данилин. Очередного отца семейства арестовывает.

— Он кстати приедет через три дня. И приезжает он ради тебя, — Крестовский поморщился. — Он три года здесь не был, а узнав, что не ошибся в тебе бросил все дела и мчится.

— Не слишком то мчится, раз только через три дня приедет.

— Зная Данилина это мчится, поверь. Хотя сейчас, наверняка, завершает более срочные, не более важные, а именно срочные дела. Ты ведь отсюда никуда не денешься, а там может быть что-то, что может и испариться.

Я не понял, о чем говорит Крестовский. Да и визит Данилина меня нисколько не взволновал. Данилин не страшный, им больше пугают. Попугаться я могу и потом, когда он приедет. А вот то, что меня действительно волновало, хотелось бы прояснить сейчас.

— Петр Андреевич, можно вопрос?

Крестовский повернулся ко мне, приподнял бровь, ожидая вопрос, и улыбнулся, своей кривой, похожей на злую или раздраженную усмешку, улыбкой. Он знал, что я хочу спросить, он подводил к этому вопросу, и я его не разочаровал.

— Петр Андреевич, а вы? Вы тоже темный?

— Да, — кивнул Крестовский и улыбка его стала шире.

— И клопы?

— И клопы, — вновь кивнул Крестовский.

— А Светлана Юрьевна? — я прищурился.

— Она темнейшая! — улыбка Крестовского стала так широка, что я испугался как бы он рот себе не порвал.

— Глеб, тебе нечего бояться. Мы не те темные. Тьма есть в каждом. В каждом человеке, в каждом живом существе. Вопрос лишь в том, проснется она или нет, завладеет ли помыслами человека или зверя, станет ли его частью и будет ли управлять им. Точнее, кто будет управлять: человек или тьма. У зверей почти нет шансов, у них нет разума, нет Бога, нет социума, они живут так, как заведено природой. Они охотники, они жертвы, и больше никак. Мы же можем контролировать себя. Но для этого нужно понимать, что есть тьма и что она есть в тебе. Данилин расскажет лучше меня, — он встал, похлопал меня по плечу.

— Табак страшная дрянь, даже тогда, когда табак хороший, — он поднял дымящуюся сигару, перехватил ее двумя пальцами, вытянул руку.

Дым клубясь поднимался к потолку, и вдруг остановился, стал сплетаться в человеческую фигуру. В женскую фигуру. В обнаженную женскую фигуру.

Я во все глаза смотрел как дымная голая дама, лениво поднимает руку, прикрывая высокую грудь, поворачивает ко мне голову, смотрит клубящимися дымом глазами в мои глаза. Морщится, хватает свободной рукой дымный язычок, прикрывается полностью, заворачивается в него, словно в полотенце, но он рассыпается у нее в руках. Она вновь смотрит мне в глаза, и махнув рукой принимает вольготную позу, словно бросает мне вызов.

Я открыл рот, тяжело сглотнул.

Крестовский усмехнулся и в следующий момент сотканная из дыма женщина растаяла. Сигара зашипела, вспыхнула черным огнем и рассыпалась пеплом. Но и пепел до пола не долетел, он вспыхнул сотнями разноцветных огоньков и обратился в дым. Весь, без остатка.

— Прости, — сказал Крестовский, — забыл на мгновение, что тебе пятнадцать.

— Мне понравилось, — попытался я поддержать его.

— Ну еще бы! — Крестовский искренне рассмеялся, и вдруг стал серьезным. — Кадет! — рыкнул он, вновь становясь Петром Андреевичем, моим временным наставником и по совместительству садистом, которому плевать на людей. — Поздравляю тебя, кадет! Ты успешно сдал экзамен и готов к переводу дальше по службе!

— Два, — мурлыкнул от двери женский голос.

Я вытянул шею и разглядел за широкой спиной Крестовского, Светлану Юрьевну. Она стояла, привалившись к дверному косяку, как часто это делал Петр Андреевич и сейчас жутко напоминала его.

— Вы, Глеб, сдали два экзамена. Вам остался один, на знание истории и родственных связей семьи Волошиных, а также, на увлечения Глеба Волошина и я присоединюсь к поздравлениям Петра Андреевича. Свои вопросы о том, что здесь происходит вы сможете задать мне за ужином, сейчас отдыхайте. Петр Андреевич, можно вас!

Тон ее возражений не принимал. Взгляд ее буравил Крестовского. Злой взгляд, но я понимал, что злится она из-за чего-то другого.

Крестовский кивнул мне, и они ушли, начав обсуждать что-то еще не закрыв дверь. Жаль, но я не сумел разобрать ни слова.

Я же вытянулся на кровати. Под одеялом было тепло, от камина шел теплый воздух. Он нес в себе аромат табака с ванилью и, как не странно, от запаха этого становилось еще теплее, уютнее что ли. Запах погружал меня в детство, в ту счастливую пору, когда я и не знал, что тьма существует.

Я выбросил мысли о тьме, о странных темных людях живущих в этом доме, о Данилине. К черту их всех! Сейчас я хочу просто насладиться моментом, перенестись в детство и расслабиться. Вот только я никак не мог вспомнить откуда мне знаком запах табака и ванили, и почему он мне так приятен.

Решив и с этой проблемой разобраться позже, я закинул руки за голову и закрыл глаза. Сейчас, я согреюсь и, надеюсь, мне больше не будет холодно.

Глава 22

Я ошибся. Мне холодно. Прямо сейчас мне холодно так, что зуб на зуб не попадает. Я сидел, натянув на себя теплые штаны, шерстяную кофту, запахнувшись в тулуп, закутавшись в одеяло, привалившись спиной к горячей от дымохода стене, и стучал зубами. Меня била дрожь, тяжелая, неприятная, злая.

Я знал, что воздух вокруг меня прогрет настолько, что в нем бумага может и без огня вспыхнуть, но я мерз. Холод. Холод вокруг меня, холод во мне. Сердце едва бьется, дыхание тяжелое, легкие не хотят принимать горячий, обжигающий их воздух. В голове муть из разрозненных мыслей. Я, то проваливаюсь в теплое небытье, то вновь погружаюсь в холод реальности.

Очередной раз не то провалившись, не то уснув и не поняв этого, я очнулся, лежа на полу, явственно ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Поднять голову не смог, развернулся к двери всем телом.

В дверном проеме, заполнив собой его практически целиком, стоял Степан. За все неполные три недели, что я здесь нахожусь мы обменялись лишь парой взглядов. Он отчаянно старался не попадаться мне на глаза, временами предпочитая и вовсе убежать, только бы не сталкиваться со мной. И вот он стоит в дверном проеме, закрыв его широкими плечами и смотри на меня. В руках его косматая шапка, и могучие ладони свернув в трубочку, сминают и расправляют шапку. Голова Степана опущена, взгляд направлен в пол, я не вижу ни глаз, ни лица его. Вижу только седые растрёпанные, такие же косматые, как шапка волосы.

— Чего тебе, Степа? — как можно более миролюбиво произношу я. Получилось не очень. Голос мой хрипит, как у перепившего вчера дворника, слова даются тяжело, не произносятся, вываливаются изо рта.

Степан вздрогнул, поднял голову, взглянул на меня из-под лохматых бровей.

— Простите Ваше Благородие, но вы тут кошечку не видали? — его глаза сверкнули. Разумом я понимал, что этого быть не могло, как не мог он и смотреть на меня красными глазами в первый мой день здесь, но тот же разум твердил, что так оно и было.

— Какую кошечку? — я попытался сесть, мышцы слушаться отказались, и я беспомощно растянулся на нагретом полу. Стало на мгновение легче, а затем холод вновь сжал тело в тисках.

— Маленькую такую, черненькую, — в скрипучем голосе Степана появились нежные нотки. — Вся черная, глазки желтенькие, как два янтарика. А на хвостике несколько белых волосков. На самом-самом кончике. Вот, как у вас на пальцах. Только там белые, — даже под нечесаной бородой было видно, что Степан счастливо улыбается.

Я застонал и вновь попытался сесть, получилось. Упершись ногами в пол, подвинул себя к горячей стене, привалился к ней спиной, плотнее закутался в одеяло.

— Холодно? — участливо спросил Степан.

Я вздрогнул от звуков его голоса. Казалось, что несмазанные дверные петли, договорились с камнедробилкой и поселились у него в глотке. Голос крайне неприятный, пугающий, но при том, забота в нем слышна неподдельная.

— Очень! — выдохнул я пытаясь спрятать лицо в одеяле между собственных коленок.

Степана я не боялся. Все здесь относились к нему по-доброму, и он отвечал им тем же. Клопы говорили, что он только с виду страшный, а так очень даже добрый, сахар им с кухни таскает, когда может. И поможет всегда в работе и не только. Что значит не только я не понимал, да мне и было наплевать. Особенно сейчас, когда меня бил такой озноб, что в пору меня вместо пресса использовать.

— Ничего, — другим голосом, тихим, спокойным, без грохота и скрипа, но все еще полным ласки и заботы, произнес Степан. — Это пройдет. Это естественно, и это нормально. Это пройдет. Тебе лишь надо немного подождать и верить в то что это пройдет. Молитва помогает. Помолись! И к утру ты почувствуешь себя лучше. Это пройдет!

— Так что на счет кошечки, — вновь заскрипел его голос. — Не видал? Ваше Благородие, кошечку то не видал? — Степан извиняясь поклонился.

— Нет, Степа, не видел, — ответил я, пытаясь вжаться в стену.

— Ты это, ты если увидишь, ты это, ты на кухню скажи, — голос его вновь изменился, смешав в себе чистый заботливый, и отдаленный звук камнедробилки.

— На кухню?

— Ага, Агнешке! — голос его наполнился любовью отца к дочери. — Это ее кошечка.

— Агнешка? — переспросил я. — Что за Агнешка.

— Девчонка на кухне. Маленькая такая, хорошая. И кошечка у нее тоже хорошая. Вот только потерялась, сейчас нет кошки. А Агнешка на кухне. Ты, как кошечку увидишь, сразу на кухню беги, Агнешке скажи. Только сам кошечку ту не лови. Не надо, она царапучая и кусучая больно. Только Агнешку и любит. Ну, и мне дозволяет себя гладить. Редко, но дозволяет. Агнешка по ней скучает больно. Плачет часто, — Степан всхлипнул, будто и сам сейчас расплачется.

— Хорошо, — кивнул я, все глубже кутаясь в одеяло, и стараясь удержать в теле тепло, которое утекало в воздух.

Я закрыл глаза, рассчитывая, что Степан удовлетворится ответом, и уйдет, но я ошибся. На лоб, закрыв мне глаза легла шершавая рука.

— Тише, молодой человек, не дергайтесь, я вреда вам не причиню, — в спокойном голосе слышались, едва уловимые, раскаты голоса Степана и я почему-то поверил ему. — Не открывайте глаза, юноша, — голос его вновь изменился, стал тоном учителя в классе, и я его послушался.

Продолжая держать руку на моих глазах, он положил вторую мне на макушку. Развернул первую так, чтобы, пахнущая лошадьми и корицей, ладонь прошла под моим подбородком, положил большие пальцы мне на глаза. я дернулся.

— Тише, юноша, все с вашими глазами будет хорошо, голос его спокоен, тон человека, который точно знает, что делает, уверенный, чуть наглый и чуть насмешливый. Но в насмешке той ничего обидного, напротив, она успокаивает. — Лучше зрение не станет, не испортится совершенно точно. Но холод отступит. Станет легче, я обещаю вам, юноша. Немного, но вы перестанете будить себя стуком собственных зубов и сможете поспать. Никогда не видел, чтобы адаптация проходила так тяжело.

— Адаптация?

— К Тьме, — он произнес «тьма» с придыханием, с почтением которое порой люди не оказывают и богу. — Всем холодно, но, чтобы так. Такого я не видел. А я, поверьте мне, юноша, я видел много за свою жизнь.

— Степан, а ты, — я запнулся, не зная, как спросить и решившись выпалил: — Ты тоже темный?

— А как же, ж — хохотнул он другим голосом и снова голосом учителя добавил: — Я да. Единственный здесь. Все остальные же тьму в себе приняли, но пока еще могут удержаться, чтобы не погрузиться в нее. Если ты хочешь поговорить об этом, найди меня через три дня, сразу после заката.

— Хорошо, — кивнул я.

— А теперь помолчи и не шевелись! Расслабь тело, представь внутри себя шар огня с куриное яйцо. Отлично! Теперь просто сиди.

Я не знаю, что он делал, и подсмотреть не мог никак, пальцы его крепко держали глаза, ладонь под подбородком, придавливала челюсть, лишая возможности задавать вопросы.

Ладони его становились все горячее, яйцо в моей груди раскалялось и из белого стало сперва красным, затем оранжевым, теперь же налилось багрянцем, раскалилось и грозило лопнуть.

Это же видимо увидел и Степан. Он выпустил мою голову, поднялся.

— Не забудь, Твое Благородие, — голос его стал хриплым, с легкой ноткой издевки. — На кухню скажи. А я пошел кошечку искать, — он взглянул на меня и мне вновь показалось, что смотрели на меня два красных глаза.

Степан ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Меня же сморил сон. Я так и уснул сидя возле горячей от дымохода стены.

Проснулся от голода. Точнее меня разбудил звук моего же урчащего желудка.

Я поднялся на ноги, опасливо сбросил одеяло, снял тулуп. Ничего, холодно, но вполне себе терпимо. За тулупом последовала кофта, шерстяные носки, теплые штаны. Оставшись в одном домашнем, я вновь почувствовал себя человеком. Очень голодным человеком.

Я сделал шаг к двери и замер у стула. На нем лежал бумажный пакет, перетянутый красной атласной летной, с приколотой запиской:

«Оденьтесь к ужину, Ваша Светлость!»

Интересно, что там?

Я сбросил пакет на пол, развязал ленту, и остолбенел.

Какого, спрашивается, тут происходит?

Из бумажного пакета выпала форма. И это была не строгий школьный костюм, а некое подобие военной формы. Синяя, с непонятными нашивками, эмблемами, погонами с черточками и значками, и красивыми коричневыми, кожаными ремнями. Широкий пояс, со скрытыми креплениями для ножа и ещё чего-то. И узкий перекидывающийся через плечо на манер портупеи, для чего, я так и не понял.

Я никогда не мечтал о военной службе, никогда не засматривался на людей в форме и не представлял себя в ней. В своих мечтах я всегда был гражданским, промышленником, купцом, иногда даже поэтом. И что с того, что стихи я не люблю и писать не умею, фантазии никто не запрещает. Я всегда сторонился даже мыслей о военной службе, но эта форма.

Она очаровала меня. Сложенная, аккуратно перетянутая бечёвкой, она лежала на полу и манила синей, отливающей словно бархат тканью. А ремешки, такие блестящие, такие чарующие. Новые, пахнущие кожей, дубильным раствором и краской.

Я протянул руку, желая лишь прикоснуться к ней. И отдернул. Не хочу я становиться военным. Даже на один день, даже ради званного ужина не хочу! Мне претит жизнь по уставу, хватило школьного расписания, и тюремного распорядка, век его не забуду. Не хочу, не заставите!

Взгляд мой упал на погон кителя. Непонятные черточки и символы собрались воедино, слились в нечто целое, образовав... Я застонал и сел на пол. Снова стало холодно, захотелось обнять печную трубу, но нельзя, она в стене идет. Как нельзя и форму не надеть. И ведь еще в записке подсказка была, а я внимания не обратил.

К ужину просили одеться именно Вашу Светлость. Не меня, не Глеба, ни графа Сонина, а Вашу Светлость. Вот потому то на погонах формы и выбит золотым тиснением герб Волошиных. Но увидеть его можно только если смотреть внимательно и зная куда.

Вашу же ж Машу. Экзамен. Даже не сомневаюсь, что мои учителя решили устроить мне еще один экзамен. Хотя я еще от предыдущего не отошел. Мне все еще холодно. Но разве же это повод экзамены откладывать. Тем более, что совсем скоро приедет страшный и всемогущий Данилин.

Я протянул руку, коснулся ткани, приятная, немного ворсистая, но приятная. Пальцы скользнули к ремешку, прошлись по нему. До чего же приятная, гладкая, словно отполированная кожа, мягкая, словно и не кожа вовсе, а тряпки кусок.

Я вытянул тонкий ремешок, скрутил его в рулон, сжал кулаком. Развернул, ничего, никаких заломов. Швы прошиты, ковыряние ногтем ничего не дало, не получилось даже подцепить нитку. Решил было проверить выдержит ли она нож, но передумал ремешок портить. И все же сложив его, пополам и положив на пол, что было силы вдавил его в пол пяткой. Этого показалось мало, и я вскочив попрыгал на нем. Ничего! Ну хоть бы чуточку треснул. Хоть бы самую малость. Хоть бы крохотная даже не трещина, а морщинка появилась. Нет, ничего не появилось. Отличный ремень.

Полчаса спустя я стоял перед закрытыми дверями гостиной и отчаянно пытался совершить какое-нибудь чудо с рукавами. В целом форма села, как на меня и шилась. И более того, она мне шла. Так мне отражение в зеркале сказало, когда я на себя смотрел. Только сейчас, глядя на себя в зеркало, я понял, что девушки находят в военных.

Я был красив. Да, немного осунулся за последние дни, кожа чуть более серого цвета, чем обычно, взгляд менее уверенный и в глазах печаль. Губы отливают синевой, дрожат, не то от холода, не то от раздражения, или тика нервного. Волосы не чесаны, не уложены, торчат в разные стороны, кудрявятся.

Анастасия Павловна бы за такой внешний вид устроила бы мне праздник неприятных слов и выгнала бы в конюшню к Ильясу, ведь в доме не место людям не способным ухаживать за собой. Можно подумать Ильяс не следил за внешним видом. Еще как следил! Он ни разу не входил в дом в грязной обуви. В конюшне, во время работы мог и по уши в грязи быть, но перед нами всегда был чист. Может быть не слишком свеж, и слегка ароматен, но точно чист.

От воспоминаний заныло в груди, зачесалось в носу. Захотелось сесть на корточки, обнять колени и немного пожалеть себя, вспоминая родных и ругая себя за то, что был неосмотрителен.

У меня не было необходимости создавать тех паучков, ради мести ленивому, жирному, серому коту. Да и любых других, тех, что раньше, тоже. Да, интересно, когда в руках твоих из ничего, лишь потому, что ты захотел, появляется что-то плотное. Оно собирается в черный шар, отращивает тонкие веточки ног, находит в себе частичку разума. Не разума, скорее инстинкта. Ты ощущаешь его тело, его интерес, его желание служить, его безграничное обожание, его страх. Он так приятен, так сладок, так будоражит. Страх маленького только что не существовавшего паучка, заставляет чувствовать себя сильным. Таким сильным, что маги из личной охраны императора даже близко не стояли.

О, да, те ощущения дорогого стоят, они так приятны, так щекочут душу, так радуют сердце. Хочется испытать их еще и еще раз. Видимо так Тьма и получает себе новых почитателей.

Нравились ли мне эти ощущения? О, да! Хотел бы я испытать их снова? Конечно!

Так чего же я жду? Я теперь темный, Петр Андреевич сам мне об этом сказал и при этом так счастливо улыбался, словно рубль золотой нашел. Ну, а раз я темный, то и терять мне нечего.

Я поднял руку, раскрыл ладонь, раскинул силу по холлу, потянул к себе темную энергию. На ладони начал собираться крохотный темный шар. На губах моих появилась улыбка, ощущение силы наполнило меня, и в тот же миг ледяная игла впилась в разум.

Я сжал ладонь, развеял шарик, заставил темную стихию забиться в углы, спрятаться и от меня. Вытянув руку, уперся в дверной косяк, опустил лицо, закрыл глаза, отчаянно пытаясь сдержать слезы.

Перед глазами стояла перепуганная морда серого ленивого кота, который за мгновение забрался на штору и орал оттуда. Я видел страх в его глазах, я помню, как он вжимался в несчастную штору, когда по ней, за ним поднимался вырвавшийся у меня темный паук. Он на ходу впитывал в себя темную энергию, становясь все больше, все страшнее.

Надо было лучше его держать, не надо было отвлекаться, и тогда он бы не напугал бедолагу Вольдемара до полусмерти. Если бы я его держал, то паук не смог бы расти. А если бы он не рос, то его не смог бы заметить департамент Данилина.

Но они заметили. Данилин не сказал мне прямо, но что еще могло значить его: «мы тщательно следим за всеми проявлениями тьмы», и направленный на меня немигающий взгляд.

Они почувствовали всплеск, они пришли за тем, кто этот всплеск устроил. Они не могли подумать на меня, я лишь мальчишка, даже не начавший осваивать магию. Они арестовали отца. Из-за меня! Из-за того паука. Если бы я не создал его, то ничего бы этого не было. Отец бы по-прежнему занимался делами, в которые посвящал лишь маму, я бы учился в гимназии, а Вольдемар продолжал бы портить Наташкины ботинки.

Все из-за меня! Все это из-за меня!

На глазах навернулись слезы, и сдержать их я не смог. Горячая капля побежала по щеке вниз, обжигая кожу. Руки неприятно заломило, в пальцы, под ногти, словно кто-то иглы воткнул.

Я виноват! Я поднял руку, упер ее в дверной косяк. Я виноват в том, что отца моего арестовали. Я сжал кулак, оставив на косяке едва заметные борозды от ногтей. Если бы не я, ничего бы не случилось! Ничего! Я сжал зубы, тяжело вздохнул. Взгляд упал на рукав кителя.

Я ничего не мог поделать с этими рукавами. Не знаю, зачем портной сделал их настолько широкими и длинными, что пуговицы были совершенно бесполезны, находясь где-то в районе колена. Быть может у господ Волошиных и был какой-то тайный замысел на счет рукавов, но мне он известен не был. И мне предстояло либо найти портного, либо исправить все самому.

Об этом я подумал еще у себя в комнате, решая где взять нитки и иглы и, как, и куда перешить пуговицы. Мне хотелось это сделать самому, а не бежать за помощью. Самому! Я собирался исправить чужую ошибку, так неужели же я не смогу исправить свою. Если все это из-за меня закрутилось, то мне и распутывать.

А для того, чтобы распутать мне нужны эти люди. Светлана Юрьевна, Петр Андреевич, клопы всем составом, в целом хорошие люди и они мне нравятся. Они пытались меня чему-то научить, пытались поддержать меня. Мне бы не хотелось их подвести, перед страшным Данилиным. Тем более, что он мне и самому нужен.

Я вновь посмотрел на рукава, встряхнул рукой, выпрямляя его и отчаявшись добиться чего-то закатал их до локтя. Не лучшее решение для аристократического приема, но думаю после смерти родителей, герцогу Волошину простительны маленькие вольности.

Глубоко вдохнув, успокоив дыхание, вытерев слезы, и стараясь не обращать внимание на прокатывающийся по телу холод, я толкнул дверь и вошел в гостиную.

Глава 23

— Ваша Светлость! — Крестовский поднялся мне навстречу.

Красив. Причесан, помыт, надушен, напомажен. Черный длинный пиджак, расстегнут так, чтобы была видна золотая цепочка часов, лежащих в правом нагрудном кармане жилетки, и самый краешек портсигара в левом. Простую жилетку, сменила бархатная, с шелковыми вставками на груди. Под жилеткой белоснежная, застегнутая на все пуговицы, накрахмаленная сорочка с высоким воротником. Под воротником повязан пышный шейный бант, пришпиленный булавкой с вензельной буквой «К». Над бантом выбритый до синевы подбородок, широкая, кривая из-за шрама, улыбка и зажатая в зубах незажженная сигара.

Ничего себе у него внешний вид! Я привык видеть Петра Андреевича хоть и опрятным, но каким-то безалаберным. Не застёгнуты пуговицы, закатаны рукава, чуть примята жилетка или сорочка. Все всегда чистое, но какое-то мятое, не ухоженное. Хотя нет, как раз ухоженное. Глядя на повседневного Крестовского можно было подумать, что он городской гуляка, всю ночь проведший в кабаке, и проснувшийся на сеновале: достоинства много, лоску нет совсем. Я полагал, что ему плевать на внешний вид, а тут, как есть франт. Вот теперь видно, что он граф. Петр Андреевич Крестовский собственной персоной.

Светлана Юрьевна опустила веер. Изящно повернув голову, слегка вытянула шею, выглянула из-за спины Крестовского, взглянула на меня, приветливо улыбнулась. С ума сойти какая же она красивая! Я никогда не смотрел на нее, как на женщину. Она мой учитель, пусть и временный, но учитель, и другого отношения у меня к ней не было и не будет. Однако не признать, что она божественно красива я не мог.

Кожа лица ее бледна, брови черны, глаза глубоки и полны тайн. Губы яркие, алые нескромные и блестящие. Они выделяются ярким пятном, притягивают к себе взгляд, завораживают. Шея тонкая, плечи и руки обнажены, лишь узкие полоски изумрудной ткани, удерживают платье от падения. Пальцы в кружевных коротких, едва до запястья, перчатках, перебирают веер с грацией, которой позавидует любая кошка. Но ни на руки, ни в глаза ее я не смотрел. Я и по глубокому декольте ее лишь взглядом скользнул, отметив, что Данилин идиот, кем бы он ни был и себя не считал. Все мое внимание сосредоточилось на губах, которые казалось что-то шептали и обворожительно при этом улыбались. Они словно гипнотизировали, притягивали к ней.

Мне потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. Очарование губ Светланы Юрьевны сохранилось, но гипнотическое действие их пропало, и я смог взглянуть глубже в комнату, в ее другой угол. К камину.

Взглянул, и чуть на пол не сел. Вот это новость! Клопов в строгих костюмах мне видеть еще не доводилось. Волчок явно нервничал, застегнутая на верхнюю пуговицу сорочка, тяготила его, но он держался, лишь плечами дергал, да все норовил палец под воротничок засунуть.

Вечно взъерошенный Никанор, причесан. Светлые волосы уложены на левую сторону и густо покрыты маслом. И может быть масло, а может то, что волосы его увидели наконец расческу, или костюм, что отчаянно не шел ему, и сидел на его плечах как мешок, или все происходящее заставляли всегда спокойного и флегматичного Никанора нервничать. Он раскраснелся, морщился, нервно стрелял глазами по сторонам, и явно искал пути выхода. Мне казалось, что он вот-вот сорвётся, убежит и спрячется под кроватью. Или же в лес рванет со всех ног и сгинет там, не пережив позора.

Однако выхода для него не было. Его перекрывал единственный, кто прекрасно чувствовал себя в костюме — Гришка Жаров. Он стащил со стола бокал с чем-то мутно-прозрачным, вольготно расположился в кресле, стоящем боком к камину и закинув ногу на ногу пытался делать вид, что ведет с остальными двумя клопами непринуждённую светскую беседу. Получалось плохо, хотя бы потому, что от него за версту несло простолюдином. Гришка, при всем его обаянии и сумасшедшей харизме, не смог бы сойти за дворянина ни в одном обществе. За сынка богатенького мещанина или промышленника мог бы, но за дворянина никогда. И дело не во внешности, ему в отличии от Ника, костюм шел, и не в поведении, это что-то глубинное. Не знаю, возможно дворянское чутье, голубая кровь.

Прошки видно не было. Должно быть не нашли костюм на его кривую спину, а может быть, решили лишний раз не напрягать парня. Учитывая его специфический говор, за дворянина он бы не сошел ни при каких обстоятельствах. За слугу мог бы, но граф Крестовский не позволит обижать своих людей, даже ради чьего-то экзамена.

В том же, что это экзамен, я не сомневался. Слишком разодеты все присутствующие. Слишком небогатый, но приличный стол, слишком внимательные глаза Светланы Юрьевны. Сегодня мне предстоит быть и видимо после вечера на какое-то время стать и остаться герцогом Глебом Александровичем Волошиным.

Я еще раз обвел комнату в поисках одного единственного человека, которому я и нужен был, как герцог. Но нет. Это все. На этом гости закончились. Ужин, хоть и званный, о котором меня предупредить забыли, пройдет именно в таком составе. Гостей больше не будет. Не скажу, что я его ждал, но все же надеялся, что Данилин будет здесь. Мне бы сильно не помещало с ним поговорить, а то накопившиеся вопросы сильно на голову давят.

Но Данилина нет. Что, впрочем, не говорит о том, что он не наблюдает сейчас за нами всеми, скажем из-за невидимого окна над камином. Чтоб ему там потом обливаться.

Ну, нет так нет. Не важно. Экзамен по Волошиноведенью мне так или иначе сдавать придется. А заодно по этикету и правилам поведения. Вот только одет я не для приема, а словно генерал, только что приехавший с полевых стрельб и попавший сразу на бал. Усложнить мне жизнь хотите? Хорошо. Поиграем.

Стоять, глазеть на всех и рассуждать не было времени. На все мысли ушло не больше секунды, Крестовский еще полностью не повернулся в мою сторону, а я уже сорвался внутрь.

— Господа, прошу прощения за опоздание, — я шагнул к Крестовскому, поймал зарождающуюся на его губах злую усмешку, и резко развернулся к Светлане, услышав за спиной разочарованный хмык.

— Светлана Юрьевна, вы божественны! — я поклонился, протянул руку. Она подала свою, прикрыв нижнюю часть лица веером. Я, не разгибая спины, подхватил ее ладонь, ощутил ее расслабленную мягкость, через кружева почувствовал нежность кожи. Прикоснулся губами к тыльной стороне, и поднял на Светлану глаза. Поймав ее взгляд, улыбнулся.

— Светлана Юрьевна, не оскорбляйте наше скромное собрание, не прячьте свою красоту от нас за веером. Он, безусловно, красив, но вы намного краше. Так позвольте мне восхититься вашей красотой видя ее, а не злосчастный веер. И прошу вас не прячьте ее.

Не отводя взгляда от глаз Светланы Юрьевны, я еще раз поцеловал ее руку и только после этого позволил себе разогнуться. Отец всегда говорил, что я не умею говорить комплименты. Он утверждал, что то, что я считаю таковыми, походит для дешевых кабаков на городской окраине, а не для приемов или балов. Однако сам никогда не демонстрировал примера, даже в отношении мамы. А в гимназии комплиментоведенье только со следующего года. Потому как сумел, так сумел. Однако судя по краске тронувшей щеки Светланы, комплимент сработал.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — она не вставая кивнула и веер убрала. — И за приглашение вас тоже благодарю. Я в первый раз в вашем доме, вы должны мне тут все показать.

— Обязательно! — Я окончательно выпрямился, и улыбнулся ей. Спасибо за подсказку Светлана Юрьевна, теперь мне будет легче. И плевать, что за спиной моей недовольно хмыкает Крестовский, сейчас и до него очередь дойдет. — Конечно же я вам все покажу, расскажу несколько весьма занятных историй, — я глупо хихикнул, вспомнив одного безумного старичка, живущего по соседству с поместьем деда. — И сад. Я покажу вам сад. Зимой он особенно прекрасен.

Она поклонилась, я кивнул ей.

— А сейчас, простите, я должен поздороваться с остальными гостями.

Она благодушно разрешила, прикрыв глаза и чуть опустив голову. Я повернулся к Крестовскому.

— Петр Андреевич, рад вас видеть в добром здравии и прекрасном расположении духа!

Он улыбнулся, криво, немного злобно. Так, должно быть, кот улыбается зажатой в углу мышке. Обмен любезностями с Крестовским понемногу перерос в обмен колкостями, а затем и в неприкрытую пикировку. Градус нашей спокойной, без нервов, криков и угрозы применения оружия, повышался медленно, но все же повышался. Мы медленно приближались к той точке, когда голос одного сорвется на визг, а второй достанет перчатку.

Однако Крестовский до этого не довел. Он весело рассмеялся, протянул мне руку.

— Глеб Александрович, рад что вы сохраняете чувство юмора даже в таких печальных обстоятельствах.

Он протянул мне руку, а на губах его играла самая настоящая, довольная улыбка. Единственный глаз так и светился от счастья. Мне же на ум вновь пришло сравнение с котом, который догадался забросить мышь в сметану и теперь у него и то и другое. Я пожал ему руку и он, притянув меня к себе, крепко обнял.

— Ты не видишь, — прошептал он мне на ухо, — но Светлана сейчас весьма горда тобой. Ты молодец! Продолжай дальше.

Он отстранился. Я нахмурился. Что за ересь? Я ничего не сделал, такого, чтобы дать Светлане Юрьевне повод гордиться мной. Это простой этикет, который мне вбивали родители и воспитатели с самого раннего детства. Я просто вел себя как привык. И за подобное поведение отец меня ругал, говоря, что я создаю о семье не самое благоприятное впечатление. А Светлана Юрьевна гордится мной. Странно.

— Господа, — я отсалютовал клопам, — к вам я подойду чуть позже. Сейчас же позвольте мне отлучиться, чтобы переодеться в одежду более подобающую сегодняшнему вечеру.

— Полноте скромничать, — совершенно искренне рассмеялся Крестовский. — Не стоит переодеваться, Глеб Александрович. Я бы в жизни не снял форму, получив подобное назначение, даже если бы и воспользоваться ей смог лишь через полтора года. Да я бы спал в ней.

Я сглотнул. Какое еще назначение? Куда? Я уставился на Крестовского, ожидая объяснений, но он проигнорировал меня и продолжил:

— Тем более, что именно по этому поводу мы все здесь и собрались, — хищно скалясь добавил он.

— Да, Глеб Александрович, не снимайте форму, лучше позвольте нам разглядеть ее подробней, — подала из-за спины голос Светлана Юрьевна.

— Как я могу отказать вам, — я повернулся к Светлане Юрьевне, увидел взгляд ее прищуренных глаз. направленный мне за спину и хитрую улыбку. Позади меня скрипел зубами Крестовский и я понял, что одной своей фразой Светлана испортила ему игру.

Так вечер и пошел. Меня осаждали, то Гришка и сотоварищи, то наши взрослые учителя. И те, и другие стремились вывести меня из равновесия, заставить ошибиться или что-то придумать, или приукрасить. Я же держался известных фактов, и даже когда Крестовский или Жаров подводили меня к очень красивой лжи, я либо уходил от ответа, либо говорил правду насколько ее хватало.

Лучше бы я бегал. В мороз. По снегу, которого по пояс навалило. Лучше бы я тяжести таскал. Лучше бы замерз тогда с пистолетом в руках. Я устал. Я вымотан, голова почти не соображает, тело еле слушается и вновь стало холодно. Я только что в камин не забираюсь, стою, обняв горячий камень, пью горячий какао, и мерзну.

А чертов экзамен все продолжается. Крестовский сам словно с цепи сорвался, но прежде Гришку на меня спустил. Они нападали с разных сторон, пытаясь укусить то там, то сям. Искусство, политика, светская жизнь Астраханской губернии, слухи из Петербурга, Москвы, Томска. Сплетни о романах и покинутых любовниках. Единственная тема, которую не трогали это родители. Но и ее мы обойти были не в состоянии.

Петр Андреевич догадывался, как я себя поведу, а потому мы и перебрались к камину. Учителя заняли кресла, Волчок свернулся в кресле у входа и посапывал, иногда поскуливая, как самый настоящий волчонок. Никанору Крестовский разрешил снять пиджак и теперь вновь взъерошенный парень сиял счастливой улыбкой, стоя с бокалом в руках за креслом Перта Андреевича. Жаров же расположился на стуле возле Светланы Юрьевны. И все они смотрели на меня. Я же молчал.

Я не знал, что ответить. Я не был там в тот момент, когда убивали родителей Глеба Волошина. Я был тогда, когда моих родителей арестовывали, вот об этом я могу рассказать. А как именно убили Волошиных не знаю.

Я читал полицейский рапорт, но там кроме того, что их вытащили из коляски и поволокли к дереву, ничего нет. Я не знаю били ли их пока тащили, не знаю пытали ли их. Я лишь знаю, что ее убили ножом, его застрелили. Остальное было из полицейского отчета изъято. Как и все сведенья о Глебе, сыне убиенных Волошиных. Где он был, как умер, если умер вообще. Никто, ни разу о нем не говорил в прошедшем времени. И у меня зарождались очень, очень не хорошие подозрения. Но пока я их не озвучивал.

Я молчал. Грустно смотрел в свою полную слишком быстро остывающего какао, кружку, и молчал. Мои мысли давно свернули от родителей Глеба Волошина к родителям Глеба Сонина. Я думал о них, о том каково сейчас отцу и маме, добрались ли сестры до Зайцево и как их приняла бабушка. Я знал, что она будет рада девочкам, но насколько ее хватит? Бабушка у нас хорошая, но она привыкла жить одна, лишь в окружении крестьян и слуг.

Я старался не думать об отце вообще, но не смог. Мысли очень плавно перетекли от бабушки к ее сыну и понимание того, что если бы я баловался с темными стихиями, то сейчас мы бы все вместе пили пунш, ели ванильные булочки Анастасии Павловны и строили бы планы на лето. Точнее все, кроме меня. Я был бы в гимназии.

Гимназия! Я вцепился в эту мысли и вытащил себя из мрачных мыслей об отце.

Ненадолго. Стоило лишь поднять глаза, стоило лишь увидеть лицо ожидающего ответа Крестовского, как черные мысли захлестнули разум. «Ты!» — кричали они. — «Ты погубил отца! Если бы не был таким непроходимым тупицей, решившим, что может совладать с Тьмой, твой отец был сейчас жив и свободен. А так, только жив. Он в тюрьме. В тюрьме! Помнишь, как тебя били, чтобы ты подписал бумаги? Его тоже бьют, а быть может и пытают. И он лежит сейчас на воняющей потом и мочой циновке и истекает кровью. И это из-за тебя!»

Я взглянул в глаза Крестовскому, усмехнулся и медленно сполз по стене, не собираясь никого не стесняться, ни стыдиться. Я сжался на полу, прижался спиной к боковой стенке камина и закрыв глаза, сдерживая рвущиеся наружу слезы, закрыв лицо руками произнес:

— Я устал, господа! Больше не могу, — я закрыл лицо руками.

— Пирожное подали, — голос Светланы Юрьевны прозвучал словно далекая волшебная музыка. — Пойдемте к столу, господа. Глеб Сергеевич, вас мы тоже ждем за столом.

— Александрович, — не задумываясь поправил я ее.

— Сергеевич, — в ответ поправила она. — Сегодня уже и еще Сергеевич. Глеб, это твой последний, на ближайшее время, вечер, как Глеба Сергеевича Сонина, насладись им. Приходи в себя и присоединяйся к нам, не уверена, что пирожные долго проживут.

Я кивнул и зарылся лицом в колени. Хотелось реветь, хотелось пожалеть себя, поплакать на собственном плече о своей печальной судьбе, но вместо этого я повернул голову к столу.

Они смеялись. Жаров скинул пиджак, расстегнул манжеты сорочки, и пытался вилкой подцепить самую большую пироженку, с долькой апельсина на кремовой подушке. Проснувшийся Волчок, одной рукой тер глаза, другой накладывал себе крохотные, не больше пятака, обсыпанные сахарной пудрой колечки из теста. Никанор, пытался засунуть в рот огромный кусок шоколадного кекса с сметанной прослойкой. И за всем этим с улыбкой наблюдали учителя.

Крестовский сложив руки на груди, прикусив сигару, выставив одну ногу чуть вперед, не без гордости наблюдал, как его подопечные быстро и качественно освобождают тарелки от сладостей.

Светлана Юрьевна, сложив руки у него на плече, и положив на них голову с не меньшей гордостью и еще большей радостью наблюдала, как ко всем чертям летят любые понятия об этикете. Мальчишки есть мальчишки, тем более выросшие на улице, и дорвавшись до сладкого никто из них стесняться не собирался.

Я вытер выступившие, но так и не потекшие слезы, медленно поднялся, подошел к учителям, встал рядом.

— Прекрасное зрелище, — сказал я, — кивнув на творящийся за столом беспорядок.

— Великолепное! — согласилась Светлана Юрьевна. — Не хочешь к ним присоединиться?

— Может позже. Светлана Юрьевна, я сдал?

— Что сдал? — она выглянула из-за головы Крестовского, он тоже повернулся.

— Экзамен.

— Еще вчера утром, в поле.

— Тогда что сейчас было? — я голосом выделил «сейчас».

— Ты должен был весь вечер оставаться Глебом Александровичем Волошиным, не сорваться, не соврать и говорить лишь то, что знаешь точно. И ты справился. Я тобой горжусь.

— Ясно, — я скривился. Меня едва не заморозили, заставили обратиться ко Тьме, сейчас едва не довели до истерики и все ради чего? Кстати, а ради чего?

— И зачем все это?

— Ты никогда не знаешь с кем придется встретиться. На твоем пути могут оказаться люди, что знали Волошиных лично или понаслышке. Ты должен быть Волошиным, и ты был им. Сегодня побудь собой, а завтра ты должен снова стать им и им остаться, — Светлана Юрьевна чудесным образом озвучила мои мысли, словно еще несколько часов назад забралась ко мне в голову.

— Я думал мы тут для Данилина представление разыгрываем, — хмыкнул я. — А он вон там, над камином в стене прячется.

Мужчина и женщина синхронно обернулись, переглянулись, рассмеялись.

— Данилин прибудет только через два дня, — отсмеявшись заговорила Светлана Юрьевна. — Но в целом ты прав, это было возможно. Однако не будет. Он проверит тебя иным способом.

Я не стал уточнять каким. Все равно. Он был моим единственным шансом, выйти из тюрьмы, теперь он мой единственный шанс узнать хоть что-то о семье. Пусть делает, что хочет и как хочет проверяет, если это приблизит меня к освобождению отца и мамы, то пусть хоть руку отнимет.

При мысли об этом кончики пальцев на обеих руках неприятно защипало. Я опустил взгляд, на самых кончиках пальцев и под ногтями клубилась тьма.

— Ну, что ты замер? — широкая ладонь Крестовского опустилась мне на плечо. — Иди за стол, а то кадеты сейчас все сметут.

— А я? Я разве не кадет?

— Кадет, Ваша Светлость, кадет. Только больше не мой. Данилин тебе все расскажет.

Я выругался, сжал кулаки. Почувствовал ласковое касание тьмы, когда пальцы впились в ладонь и улыбнулся.

Светлана Юрьевна соскользнула с плеча Крестовского. Грациозно, легко, словно не касаясь пола, а скользя над ним по воздуху, направилась к столу. Мы с Петром Андреевичем переглянулись и пошли следом.

Глава 24

Пирожное таяло во рту. Сладкий масляный крем, растекался по небу, обволакивал язык, налипал на зубы, покрывал губы тонкой жирной пленкой губы. Я замычал и закрыл глаза от удовольствия. Великолепно! Это просто божественно! Чем там греческие боги упивались? Амброзией? Да они просто этих эклеров не пробовали.

Я откусил еще кусок, приоткрыл один глаз, посмотрел на окружающих. Клопы чем только не обмазаны, на их лицах и белковый крем, и масло, и разводы варенья. На щеке Никанора висит раздавленная, почерневшая от жара и сахара малина. Она двигается при каждом движении челюстей, напоминая огромного, жуткого присосавшегося, клеща. Но Нику все равно, он не обращает на малину внимания, и широко улыбаясь, откусывает огромный кусок какого-то сладкого пирога, и лицо его зарывается в сахарную пудру. Он успевает отвернуться от стола, чихает, разбрасывая, или разбрызгивая по полу, все, что было у него во рту. Когда он с улыбкой поворачивается назад, малина все еще висит на его щеке, но сейчас она покрыта сахаром, отчего кажется, что клещ успел поседеть, но так и не напился.

Бормоча извинения, Никанор, поворачивается к столу, находит перепуганным взглядом Петра Андреевича, вжимает голову в плечи.

Но Крестовский и не думает его наказывать, он желает Никанору здоровья и смеется, довольно уплетая ванильный кекс с клубникой и сливками.

Петр Андреевич Крестовский, граф, ест кекс с клубникой. Я невольно встряхнул головой.

Может ли граф, любой граф, есть кекс со взбитыми сливками? Конечно может! Нет никаких запретов, ни моральных, ни светских, ни церковных. Если здоровье позволяет, кекс может есть хоть дворянин, хоть простолюдин. Может ли есть кекс человек по фамилии Крестовский? Конечно! Даже если его зовут Петр Андреевич. Но вот граф Петр Андреевич Крестовский, тот самый, что в лютый мороз смолит папиросой на крыльце, в одной рубахе, набросив на плечи, лишь старенький потертый сюртук. Тот самый, что одним взглядом заставляет ноги подкашиваться, а лоб и спину потеть в любой холод и покрываться инеем в жару. Тот самый, что способен ударом кулака отбросить человека метров на десять и попасть из пистолета в падающий за спиной, крутящийся пятак, бросив на него короткий взгляд через плечо. Такой человек есть ванильный кекс, с ягодками клубники и взбитыми сливками, может лишь под страхом смерти.

Чужой смерти.

Я огляделся. Да нет, никто, включая Светлану Юрьевну, ему не угрожает. Все сидят, смеются, как дети, хрюкают, как поросята и уплетают сладкое в огромных количествах, и никто в голову Крестовскому из пистолета не целится.

Я моргнул, не помогло. Зажмурился и что было силы мотнул головой. Видение не исчезло. Крестовский действительно ест кекс, и кекс действительно ванильный и с самыми настоящими взбитыми сливками. А на лице Крестовского такое наслаждение, аж испортить его хочется.

Сильно хочется. Хоть раз в жизни испортить настроение учителю, который измывался над тобой три недели, а теперь ничего не сможет с тобой сделать, это потрясающе. Это должен испытать каждый школьник, каждый гимназист, каждый студент. И у меня для этого есть пара тем.

- Ваша Светлость, - надо мной склонился Федор, - хотите еще что-нибудь, - он протянул мне поднос с высокими, покрытыми глазурью булочками с моченой вишенкой наверху.

Я, не глядя, взял булку, поставил ее на тарелку. Все мое внимание было сосредоточено на Крестовском, и исчезающем в его рту кексе. Я смотрел на него и думал каким именно вопросом заставить кекс застрять у него в горле.

- Приятного аппетита, - мурлыкнул Федор.

На мгновение я забыл о Крестовском. Было в голосе старого слуги что-то, что заставило пристально посмотреть на него. Что-то странное, необычное. Но нет, на меня смотрел дед Федор. Самый обычный, только со странной натянутой улыбкой и взглядом, направленным в себя.

- Кушайте, - кивнул он, бочком приблизился ко мне, выложил еще пару булок с подноса мне на тарелку. – Они вкусные. Кушайте, не стесняйтесь. - Склонившись над столом, он заглянул мне в глаза и вздрогнул. На краткий миг в его взгляде появился страх, но он тут же ушел, сменившись злой уверенностью.

- Вы должны это попробовать, Ваша Светлость, - скрипнул голос деда Федора, и губы его сломала кривая ухмылка. – Обязательно должны.

Он распрямился и пошел вдоль стола, останавливаясь у каждого и выкладывая на тарелки по булке.

Я вздрогнул. Дед Федор, был тем единственным человеком, с которым я так и не сумел установить никакие отношения. Он откровенно меня невзлюбил с первого дня, я с первого же дня боюсь его больше Крестовского. День на пятый мы установили молчаливое соглашение, по которому оба старались не попадаться друг другу на глаза. И до сего дня нам удавалось не сталкиваться примерно неделю.

Я снова вздрогнул, посмотрел в спину Федору, что склонился к Светлане Юрьевне, получая распоряжения. Взглянул на булки. Красивые, с золотыми от прожарки боками. Коричневые полоски, словно облизывающие булочку сполохи огня, снежная шапка растворенного в молоке сахара, и вишенка, загнувшая свой хвостик, как красный скорпион.

Дед Федор взглянул на меня через плечо, подмигнул, улыбнулся и направился к дверям. Неторопливо вышел, плотно закрыл дверь. И я тут же о нем забыл. Тем более, что Крестовский обратился ко мне с вопросом.

- Как тебе наш ужин Глеб?

- Отлично! Но уж слишком много сладкого. Только сладкое. Я бы что-нибудь существеннее съел.

- Мясо с кровью? – совершенно серьезно спросил Петр Андреевич.

- Не люблю, - я поморщился. – Оно ж сырое, проще у коровы с ляжки откусить, чем делать вид, что это готовили. Нет, просто мясо. Хорошо прожаренное мясо.

Крестовский кивнул, широко улыбнулся.

- Петр Андреевич, - я отложил эклер, - можно вопрос?

- Отойдем к камину? – рука его дернулась к левому карману, но остановилась.

- Да нет, можно и при всех.

- Задавай, - разрешил Крестовский откидываясь на спинку стула, но остаток кекса в рот все же запихнул.

Он достал папиросу, размял мундштук, и посмотрел на Светлану Юрьевну.

- Можно? – спросил он.

- Ах, - выдохнула Светлана, вытирая с кончика носа сахарную пудру, - Петр Андреевич, делайте что хотите. Хоть весь дом провоняйте своими папиросками, только от меня сегодня отстаньте, - и она схватила рукой брызнувший маслом пончик.

- Про сладкое я тоже спрошу, но все же, скажите мы все тут темные?

Клопы перестали жевать. Светлана Юрьевна отложила недоеденный пончик, вытерла лицо от сахарной пудры и широким жестом предложила Крестовскому ответить на вопрос. Он кивнул ей и улыбнулся мне.

- Не темные, - поправил меня Крестовский. – Темные, это те, кто отдался тьме, кто служит ей, кто принадлежит ей. Мы же используем ее. Тьма поразила нас, как Болезнь. И мы приняли ее. Приняли как неизбежность, как часть себя, - он засмеялся. – Это не мои слова, это слова Данилина, но они чертовски верны. От себя скажу…, - он замялся, подбирая слова.

Крестовский подбирал слова! Обычно если Петр Андреевич не находил, что сказать, в речи его появлялся мат, который все и всем быстро объяснял. Но сейчас Крестовский подбирал слова.

- Точнее, не скажу, что владеем ей, это было бы совсем не верно, но мы стараемся сделать так, чтобы тьма, служила людям. Если хочешь, то в наших руках тьма служит свету. Понимаю, звучит пафосно, но так есть, - он улыбнулся. Грустно, мрачно, обреченно.

- И она не сопротивляется? Тьма? Она же не глина, не энергия в чистом виде, из нее не слишком-то получается заклинания плести. Да, Светлана Юрьевна, я видел, как вы это делаете, я делал это сам, потому и знаю, что это сложно. С обычной магией легче, твое желание, знание плетения, и энергия эфира. Все. С тьмой все не так, с ней сложнее. Я не знаю, она мне иногда кажется живой, ну или разумной. Я, когда паучков создаю, так они лапки еще не отрастили, а уже удрать пытаются.

- То есть, - вставила Светлана Юрьевна, - ты, Глеб, знаешь, что она, тьма, она живая.

- Ну, я бы так не сказал, - я пожал плечами. – Бесформенная, та что по углам прячется не живая. А та, что обретает форму…

- Я же тебе говорила! – не дав мне закончить, расхохоталась она. – Я говорила!

- Да, да, - лениво отмахнулся Петр Андреевич. – Ты говорила, признаю свое поражение.

- Это вы, о чем? – я напрягся.

- Ты не просто создаешь паучков из темной энергии. Ты чувствуешь в них жизнь. Ты чувствуешь жизнь в самой тьме, пропуская через себя темные стихии, - пояснила Светлана Юрьевна, еще больше меня запутав. – Но ни я, ни Петр Андреевич, ни ты сам, ни, скорей всего, Данилин не знаем, как это работает, и что с этим можно сделать.

- И что вообще с этим делать, - вздохнул Крестовский, взял булку, покрутил ее в руках, поставил на тарелку и чиркнув спичкой закурил.

- Никто не знает, - выпуская дым задумчиво произнес он. - Да это и не важно. Совершенно не важно, как это работает. Важно, что оно работает.

- И вы не знаете, как?

- Я не знаю, - пожал плечами Крестовский. - Светлана не знает, - он кивнул на улыбающуюся женщину. - И клопы тоже не знают, - он подмигнул мне.

Я улыбнулся, порадовало, что случайно брошенное слово прижилось. Тем более, что для парней оно подходит идеально.

- А кто-то знает? Хоть кто-нибудь знает?

- Нет. А вообще, спроси у Данилина. Он знает чуть больше нашего. Он не ответит, я в этом почти уверен, но ты все равно спроси.

- Я спрошу, - кивнул я. – А кто он? Этот самый Данилин? Я видел его всего два раза, но мне он показался весьма неприятным человеком.

- Вот! – Крестовский поднял вверх указательный палец.

Больше он ничего не сказал, но весьма красноречиво посмотрел на Светлану Юрьевну. Та, заскрипела зубами, схватила с тарелки пончик, засунула его в рот целиком и принялась жевать.

- Ты, Глеб, прав. Данилин весьма неприятный тип, - раскуривая папиросу произнес Крестовский. – Но, - выпустив дым улыбнулся он, - ты, Глеб, не прав, Данилин весьма хороший человек. Своеобразный, но хороший. Как бы тебе сказать, он, чертов фанатик. Он ведет войну, которую не в состоянии выиграть. И он это знает. И ради этой войны, ради маленьких побед он жертвует многим. И многими, - Крестовский тяжело вздохнул, глубоко затянулся, и выпустил дым спрятав за ним лицо. – И все же, не смотря на все свои недостатки и чертову баранью упертость, он хороший человек. Если бы не он, то нас бы здесь не было. Никого, - Петр Андреевич странно улыбнулся и замолчал.

- Ничего не понял, - признался я. – Какая война? Какие жертвы?

- Данилин объяснит лучше, - Петр Андреевич затушил папиросу, достал новую, сложил мундштук, зажал ее в зубах, но не прикурил. – Он говорить умеет, и знает больше. Я тоже умею, но не слишком люблю, - я про себя хмыкнул. – Если коротко. Мы все поражены тьмой, она как болезнь, и она заражает все больше людей. Данилин не доктор, не хирург. То, что делает он, похоже на самоубийственный марш больного чумой человека в бандитский квартал, ради очищения города. Только он не знает, что все бандиты тоже больны, а город закрыт. И все равно умрут. Чуть раньше, чуть позже. Похоже, но не совсем. У Данилина все еще хуже, он знает, что город заперт и никто не выйдет из него живым, и все же он идет в квартал к бандитам с оружием в руках.

- Петр Андреевич, - я засмеялся, - поздравляю вас, я думал у вас не получится, но вы смогли. Вы, Петр Андреевич, пытаясь объяснить, запутали меня еще больше.

- Дождись Данилина, - Крестовский прикурил от свечи. – Дождись его, он объяснит лучше. Да и лучше пусть он объяснит, я не хочу за него отдуваться. Два дня. Не долго. Дождись его, тем более что…. Что?! – Крестовский привстал, он смотрел поверх меня в сторону двери, и в глазах его медленно проступал страх. – Проша, что?

- Степка, - выдохнул застывший в дверях, несуразный Прохор. – Степка пропал.

Глава 25

— В каком смысле пропал? — проговорил Петр Андреевич сквозь зубы, и глубоко затянулся зажатой в них же папиросой.

Крестовский старался сохранять спокойствие, страх ушел из его глаз, сменившись решимостью. Руки впились в стол, пальцы сжали скатерть. Голова чуть наклонилась, слегка повернулась влево. Я и раньше подозревал, что Крестовский туговат на одно ухо, теперь же я был в этом уверен. Как и в том, что он не просто взволнован, он раздражен, он напряжен, он удивлен. Но самое главное он напуган.

Я никогда не видел страх в его глазах. Испуг — да, короткие вспышки, когда кто-то из нас по неосторожности мог свернуть шею себе, или же другому. Но даже те краткие миги испуга глаза его были бездушными и холодными. Сейчас же страх был силен, он прорывался даже через всю волю Петра Андреевича.

Впрочем, он мог спрятать его от других, за злостью и табачным дымом, но я сидел слишком близко, я хорошо видел страх в его глазах. Слишком хорошо я его знал. Не Крестовского. Я хорошо знал страх.

— Нет его в комнате..., — прошептал Прошка, закашлялся, схватил со стола чей-то стакан, жадно выпил.

— И что? — немного успокоившись произнес Крестовский, но папиросой затянулся. — Может он на конюшню пошел. Ты там проверял?

— Проверял, Твое Благородие, — скривился Прохор. — Конечно проверял, я сперва туда сходил, а уж потом до вас побег. Нет его там, и в комнате у него перевернуто все, будто дрались там аль искали чего, — Прохор замолчал, глубоко вздохнул, давая всем за столом понять, что есть еще что-то. — И вот..., — он разжал ладонь. — На полу нашел.

Крестовский закрыл глаза. Глубоко, так что огонь коснулся мундштука, затянулся, руки его казалось сейчас проломят стол. Я успел бросить взгляд на ладонь Прошки прежде, чем то, что лежало там, исчезло в руке Светланы Юрьевны. Разглядеть не получилось, я лишь заметил, что это медальон, в виде кристалла в круге.

— Ники, — не открывая глаз произнес Крестовский. Голос его спокоен, полон сил, но в то же время потерян и где-то глубоко в нем слышны нотки отчаянья. — Ники, — громче повторил он, — пистолеты. Волчок — сабли! Жаров, со мной!

— А я? — я не понимал, что происходит, но оставаться в стороне и не мог, и не хотел. Я не клоп, да и Степу в общем-то не знаю, но судя по бледному лицу Светланы Юрьевны, найти его очень надо.

— Глеб, — задумчиво проговорил Петр Андреевич. — Глеб, — он растерянно повторил мое имя, и я догадался, что в момент некоего кризиса он просто обо мне забыл. — Ты останешься здесь, в доме, присмотришь за Светланой. Я выдам тебе саблю и пистолет.

— Я саблями не очень..., — начал я и осекся под тяжелым взглядом Крестовского. Спина покрылась потом. У Петра Андреевича несомненный талант, он не повернулся ко мне, лишь глаза скосил, но это были такие глаза, что у меня горло пересохло, а спина и ладони вспотели.

— Я не спрашивал тебя с чем ты очень, — он резко повернулся ко мне, навис надо мной. — Ты должен владеть всем, хоть саблей хоть пистолетом, хоть удавкой. Ты должен уметь убить булавкой или ложкой. Потому что иногда случаются Степы. Ты присмотришь за ней с саблей и пистолетом. Но, если с ее головы упадет хоть один волос, я тебе голову оторву.

И я понял, что он не шутит, он оторвет.

— Я иду с вами! — сжимая в кулаке медальон из комнаты Степы, твердо заявила Светлана.

— Нет, — не менее твердо ответил Крестовский, а в комнату уже вбежал, несущий ворох одежды Жаров. Когда он выбежал, я заметить не успел. — Ты останешься здесь, дома. Под прикрытием стен...

— Я иду с вами, — повторила она.

— Глеб поможет тебе, он справится, он умный мальчик. И сильный, пусть и с саблями не очень.

— Я иду...

Крик оборвал ее слова. Короткий, полный ужаса и отчаянья он заставил похолодеть меня, побледнеть Светлану, замереть Жарова, еще больше нахмуриться Крестовского. И в то же время от крика этого стало тепло, на губах моих против воли проступила улыбка. Так же кричала Наташка, когда Вольдемар гадил ей в туфли. Как же я скучаю по этой истеричке.

Повторный крик, перешедший в жуткий вой, заставил меня вздрогнуть. Воспоминание о Наташке разбилось, не оставив после себя ничего. И как я мог подумать, что они похожи Наташкин полон ярости, а этот отчаянья.

— Лиза! — пискнул Жаров и уронив на пол кучу одежды, рванул к дверям.

— Лиза? — не понял я.

— Кухарка, — пояснила Светлана, уже направляясь к дверям, но пропустив вперед себя Крестовского.

Я вышел последним. Задержался в дверях, почувствовав на себе взгляд, обернулся, но гостиная пуста. Лишь на тарелках лежат утратившие форму и вкус сладости.

Крестовский на ходу принимал у Никанора пистолеты, заряжал их и отдавал обратно. Ники оброс ими как еж иглами, но тем не менее ловко с ними управлялся: этот за пояс, этот за перевязь. Последняя нелепо смотрелась на строгом черном костюме, но функции свои выполняла блестяще. С другой стороны, от него семенил Волчок, с огромной скруткой сабель в руках, но на него Крестовский пока внимания не обращал. Пистолеты важнее.

Жаров застыл в дверном проеме кухни, глядя внутрь и тяжело дыша. Крестовский легко отодвинул его в сторону, осмотрелся.

— Гриня, Лизой займись, — приказал он.

Жаров кивнул, присел на корточки, возле полной женщины в белом переднике, что сидела на полу у погашенной печи бледная, и ревущая в голос.

— Там, — произнесла она, узнав сквозь слезы присевшего возле нее Гришку. — Я думала она спит, — и кухарка уткнулась Жарову в плечо, — там, — не поднимая головы сказала она и трясущимся пальцем указала на серую занавеску. — Я иногда разрешала ей спать здесь. Не часто, но девочка уставала. Я думала она спит! — и она зарыдала, беспомощно спрятав лицо на плече Жарова.

Крестовский, не глядя выдернул саблю из рук Волчка, осторожно двинулся к занавеске. То, что кухарка только что была за ней не повод не проявлять осторожность. Он приблизился, отодвинул шторку. Взгляд его скользнул по верху, затем опустился вниз. Сабля беспомощно уткнулась острием в пол, плечи Крестовского поникли. Петр Андреевич вздохнул и откинул в сторону шторку, открывая нашим взглядам то, что я предпочел бы не видеть.

Девочка лежала на полу в луже собственной крови. Лицо ее обезображено, нос свернут на бок, покрытые кровью губы не то разорваны, не то разбиты в кашу. Правая сторона сплошной синяк, платье разорвано, из плеча торчит обломок ключицы, рука вывернута, пальцы раздроблены. Юбка задрана, порвана, ноги в крови, левая стопа сломана и неестественно вывернута. На правой нет ботинка и трех пальцев. Их не отрезали, не оторвали, их словно жевали.

Я проглотил подступившую тошноту. Попытался отвести взгляд от тела и не смог. Я чувствовал что-то холодное, что-то неправильное. Так быть не должно. Никто не смеет обижать маленьких девочек. Хватать их, ломать им руки, залезать под юбки. Я смотрел на мертвое тело девушки и невольно представлял на ее месте обеих своих сестер. Ярость заполняла меня, кулаки сжались, я думал о том, чтобы вырвать саблю из скрутки и пойти в лес искать чертового Степу. И сердце мое сжималось от бессилия.

Мертвое тело притягивало меня. Оно звало. Оно хотело отмщения, жаждало его. И я хотел подойти к нему, дотронуться до него рукой. Сказать, что найду того, кто это сделал и когда найду, то смерть покажется ему счастьем.

Мертвой девочке отказывать нельзя, я сделал шаг вперёд и на этот раз сдержать тошноту не смог. Меня вывернуло наизнанку, я рухнул на колени, возвращая в этот мир, все, что сегодня съел. Когда в желудке больше ничего не осталось растянулся на полу и уставился на почерневшие от копоти доски потолка.

Петр Андреевич скинул с плеч пиджак, накрыл тело.

— Агнешка, — произнес он, подходя к нам и глядя в глаза Светлане Юрьевне, словно это имя все объясняло.

Я вздрогнул. Мне оно не объясняло ничего, но что-то говорило, но я не помнил, что именно. Так, где-то далеко на краешке сознания.

— Кто? — спросил я не поднимаясь с пола.

— Агнешка, на кухне работала, Лизе помогала, — словно выплевывая слова, не поворачиваясь, пояснил Крестовский и обратился к Светлане: — Ты все еще хочешь с нами Степу искать?

— Хочу! Я должна! Ведь он мой..., — она не договорила, сжав губы и явственно давя слезы.

— Ну, да, — понимающе кивнул Крестовский и похлопал ее по плечу. — Но мы его жалеть не будем. Ты видела, что он с Агнешкой сделал.

— Да! — вспыхнула Светлана. — Знаю. Я вижу, что он с ней сделал. Я все понимаю, Петя, но я должна.

Крестовский молча кивнул и отвернулся.

— Это не он, — неожиданно, даже для самого себя тихо сказал я и еще более неожиданно был услышан окружающими. Я вспомнил где слышал имя погибшей девочки.

— Что? — Крестовский повернулся ко мне, в глазах его стояла горькая усмешка. — Только не говори, что это ты.

— Не я! — сев и не найдя чем вытереться, утер рот рукавом. — Но это и не Степа. Он приходил ко мне, он говорил об этой девочке, и ты бы Петр Андреевич слышал с каким обожанием он это делал. Не каждый отец так о своих дочерях говорит. Мой, к примеру, и половину той теплоты, что была у Степы в голосе не держал, — я замолчал, борясь с очередным приступом тошноты.

— Когда? — приблизившись, глядя на меня с интересом, спросил Крестовский.

— Вчера, — отдышавшись и поборов тошноту ответил я. — Или сегодня, не знаю. Мне было очень холодно, он пришел и помог. Не знаю, что он сделал, но мне стало теплее, я смог уснуть. А когда проснулся, на стуле лежала записка и это, — я кивнул на свою форму. — Кстати, что это значит вообще? — я оттянул воротник.

— Вообще не кстати, — глухо отозвалась застывшая статуей Светлана Юрьевна. Синие, даже под яркой красной помадой губы ее дернулись в короткой улыбке.

— Ну, и? — Крестовский присел возле меня, как раньше Жаров возле кухарки. Мне тоже у него на плече всплакнуть?

— Он говорил о ней, — я кивнул на тело. — Об Агнешке. И говорил так нежно и ласково. несколько раз просил, если мне попадется, то кошечку ей на кухню отнести.

— Что?

— Что?

— Что?

Первым вопрос задал вздрогнувший Крестовский. Второй побледневшая еще больше Светлана Юрьевна. Третьим выпустивший кухарку Жаров. Ник и Волчок не проронили ни звука, но глаза их округлились.

— Какая кошка? — вкрадчиво спросил Крестовский.

— Маленькая черная с белой кисточкой на хвосте.

Крестовский тоже побледнел, он закрыл рот рукой и с минуту сидел не шевелясь, затем резко встал повернулся к Светлане Юрьевне.

— Дура, — произнес он. — Ой, дура!

— Петр Андреевич, — сухо, хрипло, растеряно и чуть злобно произнесла Светлана Юрьевна. — О мертвых либо хорошо, либо никак, но в данном случае вы правы — она дура! Или вы это обо мне? — с вызовом, уперев руку в бок спросила она.

Крестовский вызова не принял.

— Нам надо найти Степу, — спокойно, глядя ей в глаза сказал он. — Очень надо! Прав Глеб или нет, но Степана все равно надо найти. Этим и займемся. А затем, милая моя Светлана, нам предстоит очень важный разговор. Как, черт подери, это вообще возможно в доме, напичканном охранными заклинаниями? Но пока мы ищем Степу, вы подумаете над ответами. Проша, отведи Лизу домой и оставайся с ней, до распоряжений. Запрись, забаррикадируйся, не открывай никому кроме меня или Ники. Пистоль возьми, не дай бог что.

Прохор молча поднял рубаху, показав заткнутый за пояс пистолет, и не говоря ни слова, сменил Жарова подставив свое плечо плачущей кухарке.

— Три минуты на теплую одежду. Жду всех на крыльце.

Глава 26

Крестовский обладал не слабым даром убеждения. Да, что там не слабым, весьма сильным даром. Он умел доходчиво и в красках описать не только человека и его внутренний мир, но и привести аргументы и доводы против которых возразить было совершенно нечего.

Вот и сейчас он использовал дар убеждения. Он терпеливо, как и положено учителю, объяснял недалекому школяру, что лезть в берлогу к медведю опасно. Но школяру, было все равно. Крестовский использовал все, от убеждения до угроз, от объяснений до ругани. Но школяр стоял на своем. Точнее школярка.

Светлана Юрьевна не отвечала ни на ругань, ни на оскорбления. Она молча смотрела в глаз Крестовского и ждала, когда тот закончит говорить.

А Петр Андреевич распалялся все больше. Он выплюнул погасшую недокуренную папиросу, и достал новую. Светлана Юрьевна проводила взглядом, исчезнувший в темноте окурок, и вновь уставилась в глаз Крестовского. Она заставит Петра Андреевича завтра найти этот окурок подобрать и выбросить. Но делать это придется нам. Рыться в снегу не графское дело. Петр Андреевич прекрасно делегирует обязанности. И убеждать он умеет.

Только со Светланой Юрьевной дар его дал осечку. Она как стояла перед ним, прямая, как жердь, твердая, как камень, неподвижная, как скала, так и продолжала стоять. Молча, не шевелясь, сцепив руки в замок, внимательно глядя в единственный глаз Крестовского.

— Черт бы вас побрал, детки, — он достал портсигар, выудил папиросу, чиркнул спичкой. Или не спичкой, я не видел, чтобы он что-то еще доставал, кроме портсигара. — Как же мне все это надоело, — он развернулся, сел на крыльцо и глубоко затянувшись выпустил дым в темное ночное небо.

Светлана Юрьевна подошла к нему, положила руку на плечо, коротко его сжала.

Я охнул, отступил на шаг, поскользнулся и едва не растянулся на крыльце. Из спины Светланы Юрьевны медленно вырастал хвост. Темный, густой, почти черный, он тихо раскачивался, и струился, изгибаясь, словно огонь под легким ветерком. Точно! Это не хвост, это огонь. Вот он раздвоился, еще и еще, и вот уже к темному небу тянутся восемь струящихся сполохов чистой темной энергии.

Словно хвост павлиний распустила она над собой. Зрелище насколько впечатляющее, настолько и пугающее. Я понимал, что это Тьма. Самая настоящая! Не какие-то жалкие паучки, от которых ни вреда, ни пользы, ни интереса. Здесь же чистая, совершенная Тьма и она служит Светлане, покоряется ей, помогает. Я не понимал, что делает мой учитель, но видел, как Тьма струится над ней, как нежно и трепетно, словно боясь повредить касается кожи женщины. Тьма послушно собиралась в огненный хвост, готовая служить, готовая делать все, что прикажет Светлана.

Я сглотнул. Честно говоря, я так себе маг. Да, я освоил кое-что на уроках в этом доме, что-то помнил из книг, тайком позаимствованных из библиотеки отца. Я могу призвать слабенький воздушный вихрь, могу подкурить папиросу Крестовскому, если не спалю ему при этом лицо, но на этом, пожалуй, все. И эти самые простые заклинания требуют неимоверной концентрации. И силы.

Энергия стихий разлита в воздухе, ее можно копить рассовывать по карманам, по шкатулкам, складывать в сундуки. Она бесконечна. Только собирается медленно. Очень медленно. И каждый из владеющих магией копит энергию в себе, не тратя попусту.

Во мне ее почти нет. Я еще слишком молод и магические практики только лишь начал познавать. Однако, я уже успел почувствовать, что даже давно прирученные стихии, поставленные на службу поколениями назад, не слишком хотят становиться огненными шарами.

Здесь же темные стихии, сама тьма не просто стремилась к Светлане, она желала этого. Тьма хотела прикоснуться к моей учительнице, стоящей на крыльце и распустившей над собой темный павлиний хвост.

По хвосту из сполохов пробежала волна и в небо взмыли крохотные частички пепла. Еще волна, еще и еще, и вот в сторону леса движется, разлетаясь в по сторонам стая пепельных птиц.

Светлана пошатнулась, ухватилась рукой за перила крыльца, удержалась на ногах, подняла вторую руку ко лбу, тяжело выдохнула. Хвост дрогнул и растаял, оставив лишь единственный отросток.

Петр Андреевич, выдохнул, тяжело застонал и грузно повалился на крыльцо.

— Ты меня высосала, — прохрипел он. — Почти высосала. Еще немного и...

— Прости, — Светлана Юрьевна опустилась на корточки, не глядя, протянула руку к Крестовскому, но тот лишь свалился на ступеньку ниже.

— Светка, мать-перемать! — зло скрипел он. — Следи лучше, я оклемаюсь. — он растянулся на ступеньке. — Все со мной хорошо. Будет.

Она кивнула, поднялась, уставилась во темноту над лесом. Я видел, как крохотные частички темного пепла скользят по небу, как падают они в лес, как исчезают среди деревьев, но момента, когда все кончилось не увидел.

— Там! — Светлана Юрьевна сорвалась с крыльца и устремилась к лесу.

— Нашла, — усмехнулся Крестовский. — И на что он, дурак, надеялся, — он как смог покачал головой, тяжело вдохнул морозный воздух, выдохнул, потянулся за папиросой и увидел меня. — Глеб! Какого хрена ты еще здесь? Бегом за ней, и глаз с нее не своди, головой мне за нее ответишь. Волчок, с ними.

Светлану мы нагнали уже далеко за воротами, на самой кромке леса. И не догнали бы, если бы она не перешла на спокойный шаг. А она бы вряд ли перешла, если бы не снежная шапка, лежащая в лесу.

— Что это было? — спросил я, нагнав ее.

— Что было что? — спросила она, повернувшись ко мне и слегка сбавив шаг и сильно нахмурившись.

— Там, на крыльце. Хвосты у вас за спиной, как огонь, а потом пепел в небо. Красиво. Красиво и страшно. Так что это?

— Поисковое заклинание. Темное, — закусив губу, глядя мне в глаза, ответила она. — Ты видел? Видел его?

— Конечно. Такой хвост, сложно не заметить, он как павлиний, только из темного огня. Хотя нет, он больше на кошачий похож. Только не один, а восемь. А потом пепел из них, как вылетит, словно из хлопушки, и в лес полетел, как мухи черные, — я поймал себя на том, что от восторга тараторю без умолку, прикусил язык, глубоко вдохнул, и уже спокойней, как и подобает герцогу сказал: — Я тоже такое заклинание хочу! Научите?

— Нет, Глеб, не научу, — невесело усмехнулась она.

— Почему? — вскинулся я. — Я недостаточно хорош для заклинания?

— И это тоже, — спокойно кивнула она. Я обиделся, но она продолжила: — Тебе не хватит силы. Я уже давно его практикую, я давно знакома с темными стихиями. Мне удается удерживать их. Но даже мне не хватает моей энергии, — еще один невеселый смешок. — Во мне недостаточно Тьмы для этого заклинания. Мне приходится брать ее у других, а это опасно для них. И я не смогу тебя обучить ему, потому как с его помощью я могу найти только оного человека — Степана, — горькая усмешка, кислый смешок, скривлённый рот. Глаза ее на мгновение гаснут, но тут же загораются снова. — Это его заклинание.

Она замолчала, отвернулась, резко ускорилась, а я не стал. У меня две сестры, мама и гувернантка, я точно знаю, когда женщине необходимо остаться одной на пару минут грусти. Не знаю, как вывести их из этого чувства, не знаю, как помочь, и надо ли помогать, но, когда не стоит лезть понимаю. Тем более, что и мне есть, о чем подумать.

Я ничего не понимал. Нет, каждое событие в отдельности, от ареста моего отца, по навету старшей семьи, до гибели девушки-кухарки я понимал. Отца арестовали потому что нас предала старшая семья. Агнешка погибла потому что кому-то мешала. До изнасилования или после, это уже иной вопрос. Мог ли это сделать Степа? Мог конечно! Что ему мешало, кроме самой Агнешки? А мешала ему та нежность, с которой он говорил о ней, когда разговаривал со мной. Он говорил о ней как о дочери. А вряд ли отец станет так поступать с дочерью. Хотя, если тьма в нем проснулась, и он окончательно сошел с ума. Я видел, что он умеет. Он маг. И я видел тьму в нем. Или не видел. Не помню, мне было слишком холодно.

В моей голове не складывалась полная картина происходящего, а разум был не в состоянии понять столько противоречивой информации. На мгновение мелькнула мысль, не вернуться ли в дом, как и предлагал Крестовский. А по лесам в поисках обезумевшего темного пусть Светлана Юрьевна скачет. Но мне нужны ответы. Я хочу знать кто такой Степа и почему он мог так поступить с Агнешкой. А кто она такая, и что за кошка, что заставила побледнеть мага и воина.

Нет, с отцом все понятно. Его арестовали по формальному поводу, созданному мной и поддержанному старшей семьей. Или иначе, они создали причину, я повод. А здесь, черт ногу сломит и то не черта не поймет.

Я остановился, вытер лицо ладонью, — хотел зачерпнуть снег, умыться, но внезапно почувствовал, что вновь промерзаю до костей. По жилам покатились острые, как ножи снежинки, в уголках глаз начал намерзать лед.

— Я вижу у тебя накопились вопросы, — не поворачиваясь, глядя куда-то в темноту леса сказала Светлана Юрьевна. Она замерла возле кривой березы и гладила ее. — Задавай, пока идем до места. Сколько успеешь, отвечу на все.

— Степан правда темный? — спросил я первое, что пришло на ум.

Оказалось, что да. Когда-то давно, Степан работал не то вместе с Данилиным, не то, в параллельных структурах, не то в одной, но не совсем вместе. Как бы то ни было, они были знакомы. Вот только Степана поразила тьма. Несколько лет он боролся, но проиграл, и тьма поглотила его полностью. Данилину приказали его убить, но Степа словно растворился в воздухе. Почти год искал его Данилин, но так и не сумел найти даже следов. А год с небольшим спустя к нему в дверь постучал тот Степа, которого мы знаем. Он не помнил ничего, не мог разговаривать и даже самостоятельно есть. Но в руке его была записка, написанная им самим. Что в ней было, Данилин не говорил, но привез его сюда. Никто не знает, как у Степы получилось отринуть тьму, освободить свое тело и сердце от нее. Жаль лишь, что вместе с разумом.

Однако разум к нему медленно, но возвращался. И чуть меньше года спустя, он превратился в того, кого я и узнал. Тьма жила в нем, и любой мало-мальски знакомый с основами маг мог ее распознать, но магов здесь нет, кроме тех, кто о Степе и так все знал. Однако, не смотря на тьму внутри, Степе удавалось как-то не выпускать ее наружу. Как, не мог сказать никто.

— До этого вечера удавалось, — Светлана Юрьевна вздрогнула, опустила голову, шмыгнула носом.

Я хотел сказать, что это не он, но промолчал. Хотел спросить, что их связывает, но не стал. Если бы она хотела, она сама бы все рассказала. Но Светлана Юрьевна больше не сказала о Степе не слова. О погибшей же девочке ей нечего было сказать. Агнещка была просто девочкой, работала на кухне полтора года, помогала Лизе. Ни родителей, ни родни, ни даже фамилии. Имя тоже странное, но она так назвалась, и никто не стал спорить.

Проверяли ли ее на тьму внутри? А сам то я как думаю с параноиком Крестовским под крышей. Конечно проверяли и ничего не нашли. Потом еще проверяли, и еще, и еще. Проверяли и внезапно, и тайком, и явно. Агнешка жила вместе со всеми слугами, из дома не отлучалась, работала честно.

Проще говоря девочка, как девочка, ни хорошая, ни плохая. Жила себе жила, а вот теперь мертва.

Я на мгновение задумался. Что-то ни Светлана Юрьевна, ни Петр Андреевич не особо-то переживают ее смерть. Пробирающаяся через снег рядом со мной женщина и вовсе говорит о юной покойнице, словно сводку биржевую читает. Я тоже не переживаю, но я ее не знал. Более того, я вообще не знал, что существует такая девочка. Единственное, что меня пугало, это то, как ее убили.

Я вспомнил руки Степы, лежащие на моей голове. Большие, горячие, сильные. Я вспомнил ту энергию, что шла от него. Нет, он не мог убить Агнешку. Точно не так жестоко.

— А что с кошкой? — спросил я, когда мы преодолели свалившееся на колючие кусты дерево и впереди показался просвет. Светлана Юрьевна вопроса не услышала. — С кошкой что? — громче спросил я. — Вы с Крестовским позеленели, когда я про кошку сказал.

— Тихо, — Светлана Юрьевна не глядя выставила руку назад и закрыла мне рот. Случайность? Не верю, она темный маг. — С кошкой потом, — прошептала она. — Я расскажу, обязательно, позже не сейчас. Тихо, Глеб, — ее пальцы впились в мои губы, но она так и не повернулась. — Он там, — она чуть пригнулась. — Точнее то, что от него осталось.

Ее голос звучал мрачно, напугано и как-то обреченно. Я потянул пистоль.

Волчок вынырнул из темноты, приложил палец к губам, подмигнул мне и ловко обогнув Светлану Юрьевну, но так, чтобы она его заметила, нырнул в темноту. Она выдохнула, села на снег, закрыла лицо руками.

Я подошел ближе. Не убирая и даже не опуская пистоля встал подле нее, привалился к дереву. Она взглянула на меня, кивнула и вновь зарылась в ладони.

Я же смотрел на нее и думал, что может связывать ее, красивую, получившую образование девушку и вечно грязного, лохматого Степана. Они слишком разные, его поглотила тьма, она не только сопротивляется ей, но и подчинила ее себе. Или я что-то не так понял. Но Светлана Юрьевна сидела на снегу и заливалась слезами.

Она плакала беззвучно, как плачут от обиды или бессилия девочки. Они понимают, что даже истерика в голос не даст ничего, но эмоции сильнее понимания. Сколько раз я заставал Наташку в таких молчаливых слезах. Я помнится злорадствовал тогда, эх зря я так, она же в целом хорошая девчонка. Более того, она моя сестра и единственный ее недостаток в том, что она девчонка.

Я улыбнулся. Воспоминания о сестрах согрели и сердце, и тело, даже пальцы, сжимающие рукоять пистоля и те немного отогрелись.

— Светлана Юрьевна, — тихо, стараясь говорить так, чтобы слышала меня только она. — Можно вопрос?

Она подняла на меня взгляд, как-то по детски, утерла нос тыльной стороной ладони и кивнула.

— Почему пистоли? — спросил я, поднимая оружие. — Почему не револьверы, не пистолеты? Тут же порох в бумаге. Он легко сыреет и пока зарядишь...

— Именно, — не дослушала она. — Именно поэтому. Вы, точнее мы, здесь не одни, у нас есть и другие ученики и они к Данилину не имеют никакого отношения. Ты видел их в столовой и на прогулках. Они не темные, они не мы, они просто люди. Кто-то из них даже не знатный. Но оружие притягивает всех. А с этим большая часть из них обращаться не умеет. Так проще и для нас, и для них. Вообще пистолет есть, у Петра Андреевича в комнате, в сейфе. Хотя Петру Андреевичу он и не слишком нужен. Крестовский способен и пистолем пару голов проломить. Я видела, как, — на губах ее мелькнула улыбка. — Да что он так долго? — она посмотрела в сторону леса, туда где скрылся в ночи Волчок.

Тот словно этого и ждал. Он вывалился из-за дерева, опасливо косясь на пистоль в моих руках. Тулуп расстегнут, ворот рубахи тоже, желваки вздулись, глаза опущены. Он остановился, всхлипнул, выдохнул, поднял взгляд на Светлану Юрьевну и отрывисто, словно гавкал произнес:

— Я нашел Степу, — он опустил глаза.

Светлана Юрьевна кивнула, поднялась, отряхнулась от снега, и гордо подняв голову, пошла по следам Волчка.

Глава 27

За Светланой Юрьевной я не спешил. Знал, что там увижу, хотя и до последнего надеялся, что ошибаюсь. Однако то, как она застыла на месте, как опустились ее плечи, и как всхлипывал идущий рядом Волчок, говорило о том, что я прав. И, как бы мне не хотелось ошибиться, и Степан оказался жив, этого не случится.

Степа был мертв. Я был в этом уверен с того момента, как увидел мертвую девочку. Но пока не увидел Волчка, я надеялся, что ошибаюсь и Степа сейчас преследует супостата, так поступившего с девочкой, но в душе знал, что он мертв. Я не сомневался, что Степа не только сам ее не убивал, но и убил бы любого, кто попытался бы причинить ей вред. И раз она мертва...

Я гнал прочь эти мысли. Мы не были близко с ним знакомы, нас и представили на расстоянии, и виделись мы всего несколько раз, а говорили и того меньше. Однако он был мне странным образом симпатичен. Нет, скорее даже интересен. И дело даже не в том, что он вытащил меня из объятий холода, это что-то внутреннее, что-то необъяснимое. Он пугал меня до дрожи в коленках, но мне всегда хотелось с ним побеседовать. Я чувствовал в нем некую родственную душу.

Глупо конечно, чувствовать родство души в незнакомом человеке. Я и не вспоминал о нем, пока он не попадался мне на глаза. А когда видел его робел, пугался и не решался подойти.

Теперь он мертв и тот наш разговор у меня в комнате, останется единственным. А противоречие между страхом и симпатией так и не разрешится. Я уже никогда не смогу понять, чего в Степе больше, захватившей его Тьмы или же врожденной доброты.

Я дернулся к телу, Волчок перехватил меня:

— Глеб, поверь, тебе не надо это видеть.

— Там тоже, что с Агнешкой? — спросил я, глядя в серое лицо Волчка.

— Там хуже, — всхлипнул он и отвел глаза. — Кровищи там нет, — поморщился он, — если ты об этом, но там хуже. Там все намного хуже.

Я хлопнул его по плечу прошел мимо. Печальную, застывшую статуей из черного мрамора, Светлану беспокоить не стал, подошел к телу.

Не сказал бы, что прям сильно хуже, но приятного мало. Точнее приятного нет совсем, все очень неприятно.

Едва тело обозначилось темным пятном на снежной шапке, как сердце кольнуло ужасом. Странным, необъяснимым, давящим, вызывающим панику. Затем в ноздри проник запах.

Что будет если серу, смешать с порохом, приправить духами с корицей и ванилью, обильно полить кровью и дать ей засохнуть, но не дать потерять запах, бросить на все это щепотку сандаловых палочек, залить раствором хлора. Затем все это перемешать, подогреть, а лучше вскипятить и выстрелить этой смесью в воздух.

Ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Вонь только. Вонь, сбивающая с ног, вонь от которой слезятся глаза, вонь вызывающая рвотные порывы. Заставляющая забыть не только зачем пришел, но и о цели земного существования. Воняло так, что хотелось проклясть это место, вызвать священника и залить все вокруг святой водой. А потом облить керосином и поджечь. Хорошенько так облить!

Но помимо запаха было и еще что-то. Словно кто-то смотрел за каждым моим движением. И это не Светлана, она стоит в десятке шагов от тела и смотрит себе под ноги, словно молится. Хотя это возможно так и есть. Но я чувствую взгляд, чужой, холодный, липкий. Я чувствую, как он проникает под одежду, как скользит по капелькам пота выступившим на спине.

Я еще раз взглянул на Светлану и обернулся на Волчка. Первая так и продолжала стоять, опустив глаза и руки, и только плечи ее подрагивали, словно она плакала. Волчок же приблизился, но подходить не стал. Он стоял, привалившись к дереву и постоянно принюхивался, нервно озираясь. На меня он бросал лишь короткие взгляды и тот, что пытался проникнуть мне под кожу ему точно не принадлежал.

Я шагнул к телу. Запах стал сильнее. К нему добавились еще несколько ароматов, среди которых я сумел различить лишь человеческий пот и кошачью мочу.

Еще шаг. Запах практически валит с ног. На глазах выступили слезы. Темное пятно трупа Степана расплывается, словно проваливается в снег.

— Волчок, — рычу я, — ты уверен, что это Степка?

— Да.

— Откуда знаешь? — я огляделся. — Ты же к телу не подходил.

— Не подходил, — легко согласился Волчок и кивнул в подтверждение слов. — Запах его.

— Тут вонь стоит страшенная. Как ты запах определил? — я обернулся.

На том месте где только что стоял Волчок, поблескивая серой шкурой, хищно скалясь, дергая губами, стоял волк. Небольшой серый зверь был явно голоден и очень зол. С зубов его капала слюна, а огромные желтые глаза впились в меня, как в добычу.

— У меня нюх хороший, — проговорил Волк голосом Волчка. — А Степка пах по-особенному. Так пахнет только Тьма. Его Тьма.

Я зажмурился. Видеть говорящего волка мне раньше не приходилось. Когда же я открыл глаза, иллюзия растаяла. Волчок так и стоял небрежно, привалившись плечом к дереву.

- Волчок, ты оборотень? – не смотря на дурманящий запах, на сжимающийся желудок и выступившие в глазах слезы, я решил сразу прояснить этот момент.

- А Светлана Юрьевна тебе не сказала? – мы оба повернулись к ней.

- Я не успела, - едва слышно прошептала женщина. – Он не оборотень, он перевертыш.

- Я могу обратиться, когда захочу. Если темных стихий окажется достаточно, - он неуверенно пожал плечами.

Я кивнул ему и сделал еще шаг к трупу. Хуже не стало. Еще шаг. Еще. Приблизился, встал рядом, перевел дух, наклонился над телом.

Меня вырвало. Скорее от запаха, чем от вида, но остатки сладкого ужина покинули мое тело. Когда желудок стал пуст как пузо барабана, я, прикрыв нос варежкой, снова склонился над телом.

Я узнал его сразу. Степа лежал на снегу, лицом вверх. Шея его сломана, голова вывернута, по тому, как лежит тело, он должен был уткнуться лицом в снег, но его открытые глаза смотрят в бесконечное черное небо. Он лежит, сложив руки так, словно держит что-то маленькое, что-то весьма ценное. И судя по тому, как разорваны рукава его тулупа, это что-то забрали уже после того, как он умер.

Он не сопротивлялся, или не успел, или так хотел защитить то, что держал у груди.

Грудь, господи боже, зачем я взглянул на его грудь? Грудина пробита, ребра вмяты внутрь, однако кровь не брызжет фонтаном. Она лишь замочила самый край разорванной рубахи.

Сдерживая рвотные порывы, глотая загустевшую, ставшую горько-сладкой слюну, я наклонился ниже. Странное, внезапно появившееся, желание сунуть руку внутрь тела, было отброшено сразу. Меня не интересовали внутренности Степы, мне хотелось понять, что с его кровью.

Почти касаясь лбом мертвого тела, я заглянул в дыру на груди Степы. Ничего. Просто ничего. Что-то пробило ему дыру в груди, спаяло внутренности и сосуды, не позволяя крови течь, и исчезло. Не прошило тело насквозь, а исчезло.

Или прошило? Я сунул руку под Степку. Снег холодный, слишком холодный для снега. Обжигающе холодный! Я выдернул руку, так толком и не просунув ее. Пальцы распухли, кожа покраснела. Что за ерунда?

Сев на снег, я собрал паучка. Точнее хотел собрать, но как только я дал команду тьме, снег и деревья вокруг Степы зашевелились, засветились черным. Тьма пыталась убежать. Тьма пыталась спрятаться. Она боялась. И боялась она меня. И в то же время она хотела прийти ко мне, хотела быть со мной. Служить мне.

Я видел, как поднимаются и опадают темные вихри. Я видел, как темные стихии формируют, похожие на человеческие фигуры, видел, как тянутся ко мне их руки. Уродливые, слишком тонкие, когтистые.

— Светлана, — позвал я, не понимая, что происходит, и что сейчас со всем этим делать. Но Светлана Юрьевна не отреагировала, она так и стояла, опустив глаза в землю, накинув на голову капюшон. Она напоминала монаха, читающего молитву.

Я повернулся к Волчку. Тот замер открыв рот не то от удивления, не то в отчаянном крике. Время словно остановилось. Я смотрел на Волчка несколько секунд, но челюсть его не двинулась, крик не прозвучал, да и сам он не двинулся.

А фигуры двинулись. Двинулись и рассыпались, чтобы в следующее мгновение собраться вновь. И вновь рассыпаться. И снова собраться.

Я смотрел на этот странный и немного пугающий танец темной энергии и не понимал, что происходит. Фигуры продолжали танцевать с каждым разом поднимаясь все медленней, а рассыпаясь все быстрее. И становясь все ближе. Светлана и Волчок, так и не пошевелились. А Тьма вокруг меня продолжала светиться и жить своей жизнью.

— Ай! — что-то ударило меня в затылок.

— Ай! — еще один удар, сильнее, чем первый.

Я повернулся. Волчок со зверским выражением лица, подкидывал на руке не то покрытый снегом камень, не то, вмерзшую в лед шишку.

— Ты какого черта творишь? — накинулся я на него.

— Он в себе, — отрапортовал Волчок повернувшись в сторону.

— Глеб, — голос Светланы Юрьевны глух и доносится словно откуда-то из утонувшей в болоте бочки. — Глеб, повернись ко мне!

Голос ее слишком тверд, требователен. Такому голосу не хочется подчиняться. От такого голоса хочется держаться как можно дальше. В нем слишком много силы, слишком много власти. От такого голоса надо держаться как можно дальше.

Какие разительные перемены могут произойти в человеке, за какие-то пару часов. За столом она была сама доброта. Когда мы шли по лесу, была готова ответить на все вопросы. сейчас же ее голос холоден, требователен и властен. Уж не темные ли ее захватили.

Я повернулся, нашел ее взглядом. Вот она стоит метрах в десяти от меня, улыбается. В одной руке ее зажат какой-то кристалл, другой она манит меня.

— Глеб, ты слышишь меня? — спросила она.

Я даже слегка обиделся. Слышу ли я ее. Конечно слышу! Она же не в бочке правда сидит. Но голос ее глух, а мои уши словно ватой набили. Я встряхнул головой.

— Глеб! Ты меня слышишь? — повторила она вопрос, а Волчок подкинул на руке шишку.

Шишка. Теперь я был в этом уверен. У него в руках замерзшие шишки, ими он в меня и кидался. Ах ты ж, зараза!

Гнев поднялся во мне. Хотелось в пару прыжков добраться до Волчка и свернуть ему шею. Так же как недавно сделали со Степой.

Степа...

— Глеб! — я вновь посмотрел на Светлану Юрьевну. Она отошла еще на шаг назад, провалилась в снег на половину бедра, но продолжала смотреть на меня, и все так же тянула ко мне руку. — Глеб, — позвала она и на этот раз голос ее не был таким глухим. — Глеб, медленно, очень медленно отойди от тела Степы. Он мертв, и мы ему еже ничем не поможем. Не стоит губить себя. Отойди. Медленно. Очень медленно. Ты ездил на море? Помнишь, как вода тебе мешает идти? Представь, что ты в воде по самую голову, и так же медленно иди ко мне.

— Что за игры? — усмехнулся я, немного отодвинувшись от тела.

— Иди ко мне, Глеб, иди, — Светлана шагнула назад, оступилась, упала в снег. — Ничего, — крикнула она, бросившемуся к ней Волчку. — Ничего. Все хорошо, — она с трудом поднялась. — Глеб, быстрее. Иди ко мне, медленно.

— Так быстрее или медленно? — усмехнулся я.

— Ваша Светлость! Вашу мать! — голос ее дрожал. В нем был страх и практически отчаянье. И «Ваша Светлость» набатом зазвучало в моей голове. Я оглянулся на труп, увидел стоящего на его локте паучка, развеял его. Поднялся.

— Медленнее, — командовала Светлана Юрьевна. — Еще медленнее. Вот так, хорошо. Иди, иди! Не торопись. Молодец! Хорошо.

Я подошел к ней, остановился. Она широко улыбнулась и обняла меня.

— Ты справился. Ты молодец! — прошептала она мне на ухо, прижав к себе.

Я ничего не понимал и стал понимать еще меньше, когда Волчок подскочил ко мне и, не говоря ни слова, отвесил пинка. Да так, что я повалился на снег.

— Дурак, — выкрикнул он. — Разве ж можно так? — он сплюнул в сторону. — Эх расскажу Гришке — темную тебе устроим. А если Крестовскому, то и две, — он снова сплюнул. — Закурить бы сейчас, — Волчок сунул руки в карманы и отвернулся, злобно пнув снежную шапку, на верхушке торчащей из-под снега молодой елочки.

— Согласна с Волчком, — кивнула Светлана. — Не на счет курева, а на счет того, что ты, Глеб, дурак!

— Это почему? — я опешил. На моей памяти Светлана Юрьевна третий раз за три недели обращалась ко мне на «ты». И сейчас мне это обращение не нравилось.

— Да потому, что нельзя соваться к погибшему темному, тем более, если его убил другой темный.

— Другой темный? Почему? Кто-то из нас? Откуда?

Она правильно истолковала мои вопросы. Вздохнула, подошла ближе.

— Да, Глеб, другой темный.

Голос ее был пуст и мрачен, взгляд устремлен на медленно засыпаемое снегом телом Степана.

— Степа, был убит другим темным. Истинным темным. Разве ты не видишь, сколько энергии разлито вокруг? Разве не чувствуешь запах ее?

— Чувствую, — я кивнул, скорее потому, что она ждала этого от меня, чем потому, что на самом деле что-то чувствовал.

Вонь стояла знатная, она пробивалась даже через приложенную к носу варежку, она заставляла желудок сжиматься, грозя выпростать все, что было в него помещено. Дважды ей это удалось. Однако, я не думал, что так может пахнуть темная энергия. Нет. Тут что-то другое. Не темная энергия, я не раз и не два создавал паучков и не один из них не вонял, словно уже сдох.

Нам внушают, что темные стремятся подмять под себя весь мир. Нам говорят, что они сулят власть и богатство, нам горят, что они готовы предложить многое, вплоть до бессмертия. Темные конечно врут и бессмертия не будет, а на счет денег и власти вопрос спорный. Не царский же трон они обещают. Скажем согласился бы я так вонять всю мою бессмертную жизнь, работая в министерстве. И все равно каком. Командовать подчиненными и вонять. Ездить в дорогом экипаже и вонять. Кушать с золотых тарелок серебряными ложками и вонять. Ходить на прием к императору и вонять.

Я нет! Не согласился бы. Впрочем, менее принципиальных у нас много, и тех, кто смирится с вонью достаточно. Только министерств на всех не хватит. Да и не может шоколад вонять протухшей квашеной капустой. Он должен пахнуть восхитительно. Запах его должен заставлять желать вонзиться в него зубами, отдаться наслаждению полностью, побыть хоть немного счастливым.

Жевать же тухлую капусту сомнительное удовольствие.

А преследующие свои непонятные для меня цели темные предлагают шоколад. Они должны дать что-то веское, вкусное, желанное, иначе зачем они.

Я взглянул на Светлану Юрьевну. Она подняла голову к небу, и прищурившись смотрела как из темноты вылетают белые снежинки.

— Истинный темный? — спросил я. — Такой же, как сам Степа?

— Степа не истинный, — отозвалась Светлана после недолгого молчания. — Он был очень сильным магом, он был очень умным следователем. Он был очень хорошим человеком. Пока тьма не поработила его. Он никогда не был истинным. Он такой же как мы, он был лишь рабом тьмы. Ее инструментом. Но он отринул тьму. Не знаю, как, но отринул. Истинный темный рождается во тьме и с тьмой в сердце. Он не может отказаться от нее, он..., — она замолчала, вздохнула. — Я не знаю. Данилин объяснит тебе лучше.

Я сжал кулаки и зубы. Данилин! Опять Данилин! Да какого черта, все на Данилина? У меня столько вопросов, что у него жизни не хватит мне все рассказать, а, что Светлана, что Крестовский вместо того, чтобы хоть немного просветить, лишь больше запутывают.

Минуту я скрипел зубами и за их скрипом не услышал, как Светлана вновь начала говорить.

— Простите, Светлана Юрьевна, простите, — замахал я руками, привлекая ее внимание. — Не могли бы повторить, то, что говорили. Я задумался.

Она на мгновение замолчала, взглянула на меня полными слез глазами, кивнула и заговорила вновь, ловя кончиком носа снежинки.

— Когда гибнет темный, Тьма, что была в нем выплескивается наружу. Она будет искать нового хозяина, человека в которого можно влиться, даже без его воли. Но сил у нее немного и всего через несколько часов разум и желание жить умрут в ней, и она станет частью той, из которой ты делал пауков. Ты приблизился к телу, ты показал ей, что тьма в тебе есть. Она захотела тебя. Она захотела к тебе. И едва не захватила тебя.

— А что было бы, если бы захватила?

— Кто знает, но скорей всего ты бы стал одной из очень темных личностей, — она непроизвольно истерически хихикнула.

— Это как? — спросил я.

— Данилин расскажет.

На этот раз я скрипеть зубами не стал, выругался в голос. Светлана Юрьевна опустила на меня глаза, и взгляд ее явно говорил, что подобным выражениям она меня не учила.

— Хорошо, допустим Степу убил истинный темный, кто бы он ни был. Но он сам куда делся? Почему не собрал и не впитал силу и тьму Степы, ему то она вреда бы не причинила? И что он забрал у Степы?

Я рассказал ей в какой позе лежал Степан, как были вывернуты у него руки и что было с его пальцами. Я немного увлекся и от Степы перешел к рассказу о виденных мной тенях. Она слушала молча, лишь изредка оглядываясь на окружающий нас лес. Я не сразу понял, что она там высматривала, а когда понял сел на снег.

— Крестовский, — тихо прошептал я.

— Он специально послал нас сюда, — выдохнула она. — Он позволил мне его найти. Именно мне, — она не весело рассмеялась и в смехе ее проскользнули истерические нотки.

— Волчок! — я развернулся к месту, где видел его последний раз, но никакого Волчка там не было.

Глава 28

Она пыталась меня остановить. Она звала меня, кричала мне в след. Но я ее не слушал. Я слышал голос ее, но слов разобрать не мог. Или не хотел. Я со всех ног несся к дому. Напрямик через лес и сугробы. Проваливаясь по пояс, цепляясь одеждой за ветки, царапаясь и рискуя остаться без глаз, я бежал так быстро, как только мог.

Крестовский. Крестовский должен за все ответить. За пособничество темным. За вовлечение в это мальчишек. За свои странные издевательские тренировки. Зато, что притворялся хорошим человеком, будучи предателем рода человеческого. Ну, и за убийство двух человек, конечно.

Я потерял варежки. Одну зацепившись за ветку, вторую скатываясь с небольшого холмика. Где-то в лесу осталась и шапка, но понял я это лишь когда холодный ветер хлестнул по затылку. Штаны порваны в нескольких местах, в валенках плещется вода, тулуп лишился почти всех пуговиц и холод нырнул под одежду. Но я не обращал на это внимания. Я продолжал бежать.

Крестовский гад! Интересно, как давно он это планировал. Наверняка ведь думал, как продаться темным с наибольшей для себя выгодой. Не знаю какая выгода в убийстве девочки-простолюдинки и безумного бывшего мага. Пусть и отринувшего тьму темного.

Я провалился в яму, едва не надел себя на торчащий из земли, словно специально заточенный осиновый ствол. Повезло. Разминулся с ним лишь на ноготь. Но кожу на щеке он мне царапнул. И снова внимания я на это не обратил. Выбрался из ямы и, тратя последние силы, побежал к поместью.

Я бежал и пытался придумать для Крестовского казнь пострашней. Я перебирал в голове все, что знал о пытках и не находил ни одной что хоть отдаленно могла бы стать достаточным для него наказанием. Мне казалось, что даже если его живым пропустить через жернова и смолоть в муку и этого будет мало. Мне хотелось найти что-то от чего боль его будет не только физической, но и душевной. Если у этой скотины вообще есть душа.

Дом темным пятном выступил из леса, деревья расступились, пропуская меня и я вывалился на расчищенную площадку, где мы с клопами дружески мутузили друг друга.

Я поднялся, встал уперев ладони в колени, заглатывая воздух, пытаясь восстановить дыхание. Получалось так себе. Сердце хотело пробить ребра, а легкие горели огнем и не желали вдыхать ледяной воздух.

Холодно. Мне кажется, или действительно стало холодно?

Я поднял взгляд на дом и лишь сейчас три недели спустя осознал, что захожу в него с черного хода. Крыльцо массивное, но развернуто к лесу, и он начинается сразу за забором, в двадцати шагах от крыльца. Когда же меня привез Степа, мне пришлось идти по дорожке шагов пятьдесят... Степа... Крестовский! Тварь!

Я бросился к дому, не замечая, что с левой ноги слетел валенок. Порыв ледяного ветра заставил меня остановиться. Нет, я не передумал и воздать Крестовскому за деяния его еще хотел, но холодный ветер, встретивший меня едва я ступил внутрь двора остановил меня. он был настолько силен, что мне приходилось проталкиваться через него.

Я падал, вставал и снова падал. Скользко не было. Меня ронял ветер.

Он лишал возможности дышать, он промораживал тело до костей. Кожа на руках моих потрескалась и крохотные капельки крови выступили в ранках. А поднятые ветром снежинки, словно тысячи маленьких слепней впивались в нее.

В голове мелькнула мысль, что если я сейчас не доберусь до тепла, то руки мои будут не в состоянии удушить Крестовского. А он должен ответить за свои деяния. За все! За предательство, за издевательства, за убийства. И если убийство Степы я был готов ему простить, то жестокую смерть ни в чем не повинной девочки нет.

Я замер, это было не сложно, ветер не позволял сделать и шага, выталкивая меня за забор. Не мог я поверить, что Крестовский мог изнасиловать девочку. В роли убийцы я представлял его себе прекрасно, но насильник, Крестовский, нет, не верю. Вот кто-нибудь из клопов мог это сделать. Скажем, тот же Прошка.

Я оглянулся на лес. Черт побери, а ведь выстраивалась вполне себе возможная теория. Крестовский еще утром убивает Степу, затем сидит с нами, жрет пирожное, смеется, пока его подручный на кухне расправляется с Агнешкой. А кухарку почему не тронул. Почему он не убил кухарку. Как там ее, кажется Лиза.

Я сглотнул. Они специально так что ли? Дед Федор, слуга, которого все так и называли «дед Федор» как я своего деда. Ладно, маму Лизой я ни разу не называл, но совпадение так совпадение. А если еще они и родственниками окажутся, так будет вовсе весело.

Мысли о семье, о маме, о сестрах, об отце горячей волной прокатились по телу. Расслабили разум, вернули его в ту пору, когда все было хорошо, отправили туда, где все еще будет хорошо, и вернули к Агнешке. А ведь она тоже могла быть чьей-то сестрой.

Крестовский, гад! Убью!

Очередной раз упав, я не смог встать и пополз. Я видел крыльцо, вот оно, встань, пройди немного, лишь несколько шагов, и ты на крыльце. Там ветра меньше, там можно дотянуться до ручки, открыть дверь и провалиться в темноту дома. Там ветра нет совсем.

Темнота? Я поднял голову, взглянул на окна. Действительно, мне не показалось, не горит ни одно окно. Дом словно замер в ожидании чего-то. Или кого-то. Ты почти дождался, я уже здесь.

Я попытался стать и не смог, ветер не позволил. Тогда ломая ногти цепляясь за снег, замерзшими пальцами, обдирая в кровь кожу, я пополз к дому. Вот и крыльцо. Вот оно, только протянуть руку, схватиться за периллу, подтянуться, заползти наверх, добраться до двери, и там будет тепло.

Ветер бил, он хлестал, он не хотел, чтобы я дополз до дома, но я сумел. Я дотянулся до крыльца, вцепился непослушными пальцами в стойку. Ветер тут же стих, позволив мне не просто подняться на ноги, но и взойти на крыльцо.

Возле самой двери, я остановился, согнулся пополам, уперев руки в колени попытался отдышаться и оглянулся во двор. Снег лежал на земле, чистый, не тронутый, словно не рвал его ветер, словно не полз я по нему. Лишь валенок, одиноким серым пятном сиротливо лежал посреди двора. Я опустил глаза. Из штанин торчали грязные, покрытые листьями и пятнами носки портянок.

Крестовский, дрянь ты эдакая, ты мне за это ответишь!

Я взялся за ручку, отметив, что она уж слишком холодная, но не придав этому особого значения. Открыл дверь и шагнул в дом.

Холод впился в лицо, в ладони, в стопы. Так холодно в доме не было никогда. Казалось, что не зимняя стужа проникла в дом, а наоборот зима пришла отсюда. И все же я закрыл за собой дверь отрезая себя от спасительной зимы.

На полке нашлись стоптанные сапоги не то самого Крестовского, не то одного из его верных клопов. А может и Степана, пусть земля ему будет пухом. Я сунул ноги в сапоги, и едва не завыл от холода. Кожа промерзла и противно скрипела при каждом движении, портянки не спасали, от ледяных тисков. И все же лучше пусть холодная обувь, чем никакая. Холодная и по размеру больше, но все же обувь.

Сделал шаг, зацепился полой тулупа за подставку для зонтов, едва не уронил ее, но успел подхватить. Вернув пустую подставку на место, я жалея о том, что делаю, снял тулуп, набросил его сверху на подставку. Если она и упадет, то шуму наделает меньше.

Оценить такое решение я не успел. Холод сжал кожу костлявыми ледяными лапами. Его острые как сталь зубы рвали кожу, проникали в мясо, выстужали кровь. Я поднял руку, взглянул на синеющие пальцы, на кожу, которая истончилась, натянулась и казалось вот-вот лопнет. То, что я вижу мельчайшие сосуды ла ладони меня не удивляло, мне было настолько холодно, что думать об этом я не мог. Я мог лишь мечтать о тепле, солнце или, хотя бы, камине.

Это получилось само. Я лишь захотел согреться, подумал, что раз уж я темный, то тьма могла бы и помочь. Мгновение спустя я почувствовал ласковое, теплое касание. Не уверенное, странное, осторожное и напуганное, но тем не менее полное преданности.

Я видел, как тьма собирается у моих ног, как проникает под одежду, просачиваясь в мельчайшие дырочки. Я чувствовал, как покрывает она мою кожу, впитывая в себя из тела холод, который сама же и породила. Это было странное ощущение, я словно сливался с ней, но при этом она не приникала внутрь, даже не стремилась. Интересно, а смогу я использовать ее как доспех.

А что это мысль, не вижу себя со стороны, но вроде как отличный теневой доспех получается.

От одной этой мысли тьма на мне задрожала, отпрянула. Я почувствовал ее осуждение. Она готова была меня спасти, согрев сейчас, но становиться щитом она не хотела.

Я опустил глаза, так вот что происходит. Вот о чем все говорят и вот чего боятся. Вот почему темная энергия, растворенная вокруг нас, как и любая другая, считается опасной и называется стихией. Она безопасна, она лишь сгусток энергии, пока не найдется центр ее притяжения. И тогда, когда ее притянется достаточно, она обретает инстинкты, а затем возможно и разум.

Мне вспомнился паучок, что мчался по шторе за перепуганным Вольдемаром и змея, что вылезла из спичечного коробка и нависла над отцом. Так вот откуда берутся темные твари, что время от времени атакую людей и города. Вот как тьма порабощает людей. Интересно, а тот же Крестовский это знает?

Крестовский! Я не вышел, я почти выскочил в холл. Выскочил и замер. И куда теперь идти? Холод здесь еще сильнее, может быть попытаться по нему найти мерзавца. Или пойти вон на тот огонек?

Дом погружен во тьму, не горят ни привычные свечи, ни чадят, не менее привычные керосиновые светильники, из открытых дверей не пробивается свет камина или ночника. И лишь в дальней комнате левого крыла дома, приоткрыта дверь и там горит свет. Тусклый, дергающийся, словно ветер треплет свечу, но свет.

Чувствуя себя мотыльком, мчащимся на свет открытого огня, понимая, что иду в ловушку, я все же двинулся к этой комнате. Я был уверен, что до дверей комнаты мне ничего не угрожает, да и за дверями пару минут тоже. Если бы Крестовский хотел убить меня, он бы сделал это сразу. Нет, ему не интересна просто моя смерть, ему нужно что-то большее. И чтобы это большее получить, он будет разговаривать. Жаль, что не на моих условиях, хотя аргумент, пусть и однозарядный, у меня имеется.

Одной рукой я толкнул дверь, другую сунул за пояс на спине и похолодел. Не от того, что лицом к разожжённому камину, скрытый от меня креслом, сидел человек, а от того, что никакого пистоля за спиной у меня не было.

— Пришел, — скрипнул голос. — Это хорошо, что сам пришел, я уж думал придется тебя из норы выковыривать, — он каркающе засмеялся, в воздух над креслом поднялось облако густого табачного дыма.

Глава 29

Ну, вот и все. Он знал, что я догадаюсь, знал, что я приду. Он все это предвидел, все подстроил. Какой же отвратительно хитрый, омерзительно опытный гад наш господин Крестовский. Прошу прощения господин граф Крестовский.

Я не понимал лишь одного: зачем разыгран тот спектакль на крыльце? Зачем он отправил нас со Светланой Юрьевной в лес? Не проще было бы убить нас прямо там?

Я стоял в дверях, наблюдал за медленно тающим клубом дыма, задавал себе вопросы, и тут же отвечая на них. Нет, не проще. Светлана вытащила из него почти всю энергию. Она забрала настолько много, что даже тело Крестовского не выдержало. Ему нужно было время, чтобы восстановиться. Хватило ему пару часов, пока мы блуждали по лесу? Сомнительно. Однако это Крестовский и от него можно ожидать всего.

— Входи, — скрипнул голос, неприятно, пройдя по нервам, заставив вздрогнуть. — Не выпускай тепло.

Тепло? Холодно тебе, тварь? Я сжал кулаки, глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Я мог бы рвануть прочь из дома, не обращая внимания на отсутствие тулупа и сваливающиеся с ног сапоги, но бегать февральскими ночами по заваленным снегом лесам не хотел. Если Петр Андреевич задумал меня убить, то шанс уговорить его сделать это быстро есть, холод же будет убивать медленно. А мне было очень интересно, для чего господин граф меня ждал.

Шагнул, постоял, вдыхая отвратительную смесь запаха дорогого табака и ванили. Никогда не думал, что ваниль может так крепко пахнуть. Она перебивала и забивала собой все. Даже аромат табака едва ощущался в этом ванильном царстве. Может Крестовский совсем свихнулся, и теперь ванильные палочки курит?

— Дверь закрыть? — спросил я.

— Прикрой, — согласился Крестовский, выпустив еще один клуб дыма. — Но совсем не закрывай, вдруг еще, кто заглянет. Я, знаешь ли, люблю гостей. Ты не против подождать?

— Да ну, что вы, у меня вся ночь впереди. Можем ждать сколько угодно.

— Хорошо.

Над креслом поднялся очередной сгусток дыма, и я решился. Бросился к креслу, на ходу хватая со стола тяжелый подсвечник. Не знаю, чего я в тот момент хотел больше, проломить Крестовскому голову, или заставить его проглотить сигару.

Я замешкался лишь на мгновение, когда взгляд мой упал на лежащего у стены связанного котенка. Черный, с белой кисточкой на самом кончике хвоста, он с интересом смотрел на меня огромными желтыми глазищами. Крохотные лапки его связаны между собой и стянуты в пучок, голова перевязана так, что он может дышать, но не может открыть рта. Да и сам котенок привязан к деревяшке.

Сильная боль пронзила челюсть, рука разжалась, подсвечник выпал, в лицо пахнул аромат табака. И снова челюсть пронзает боль, на чей раз снизу. Клацнули зубы, скула заныла. Перед глазами пронеслись грязные балки потолка. Я чувствовал, как ноги мои отрываются от земли и вылетают из сапог. Инстинктивно расставил пальцы, не позволяя сапогам упасть, и в следующий момент спина врезалась в стену.

За спиной и голова. В глазах потемнело, дыхание перехватило. Воздух стал слишком густым, и омерзительно сладким со странным привкусом железа. Я не сразу понял, что в лицо мне дышит кто-то, от кого воняет табаком и ванилью.

— Зря ты так, — я не мог разглядеть лица, но чувствовал, что говорящий доволен, словно он только и ждал, когда я на него брошусь. — Ты ведь мог бы быть с нами.

Меня окатила сила. Темная, тяжелая, липкая, неприятная, но такая манящая. Я ощутил себя ребенком, стоящим в сапогах в заболачивающейся луже. Ноги уходят в грязь все глубже, грязь все липче, все тяжелее. Становится все страшнее, сердце стучит все сильнее, страх заполняет собой все естество. И в то же время, это так весело. Так здорово. Нервы напряжены, чувства обостряются, время замедляется. И вот ты уже видишь, как медленно падает перед тобой птичий пух. Ты видишь каждый волосок, ты чувствуешь, как он шевелится, ты можешь следить за ним. Но ты видишь его лишь сейчас, ты его не запомнишь. Ты ничего не будешь помнить, когда выйдешь из лужи.

Или не выйдешь.

Навалившаяся на меня темная сила была сродни грязи. Она не хотела отпускать, ей было мало быть на моих сапогах, ей надо было быть внутри меня. Ей нужно было быть мной. Она хотела стать мной.

Я отпрянул. Я не хотел, становиться темным, не хотел пускать в себя эту чуждую, злую силу. Хотел остаться собой. Я понимал, что она мне даст. Я стану сильнее, много раз сильнее, я смогу одолеть Крестовского одной левой. Я стану удачливее, я стану лучше. Я получу все, что захочу. Богатство, власть, женщины, я смогу получить любую. Любую! Я буду счастлив, пока не стану Степой.

А Степой быть я не хочу.

— Зря ты, — прохрипел темный и глаза его засветились красным. — Ты не представляешь, от чего отказался.

Он врезал мне в лицо. Удар сильный, точно в глаз, но не сказал бы что умелый, кулак слишком мягкий. Однако мне и этого хватило. Мир вокруг пошел рябью, стал расплываться, темнеть еще больше. Пока не остались только два огромных, желтых, глаза, смотрящие на меня, сквозь ножки кресла. За них я и зацепился.

Я смотрел в эти два огонька, и очень хотел, чтобы они не гасли ни на мгновение. Я молился, чтобы связанный котенок не моргнул. И он не моргнул. Он смотрел на меня внимательно, словно изучая. Словно от того, сумеет ли он не закрыть глаза, зависела его жизнь. И он не моргнул. И я не провалился в беспамятство.

По шее прошло что-то острое, оставляя за собой саднящий след на коже. Я слышал, что склонившийся надо мной что-то говорит, но разобрать, что не мог. Крестовский себе оправдания придумывает? Объясняет, почему он должен меня убить. Пусть! Мне не интересно. Я даже рад, что в голове гудит и я не разбираю его слов.

— Отойди от парня!

О, это я услышал. Узнаю Петра Андреевича! Голос твердый, командный. Такой голос не хочется слышать, но если услышал, то не подчиниться невозможно. В нем чувствуется сила и авторитет. И этот человек связал котенка? Существо не больше ладони? Либо Крестовский боится кошек, либо эта пушистая малышка очень сильный маг.

— Я сказал от парня отойди. Глеб, ты там живой? Подай знак, какой.

Туман перед глазами растаял, я увидел лицо склонившегося надо мной и это был не Крестовский. Петр Андреевич стоял чуть слева от двери, и никуда не торопясь заряжал пистоль. Второй был прижат к телу локтем.

Тот, кто склонился надо мной, зашипел, по-звериному осклабился, прошептал мне в лицо:

— Я вернусь. А ты еще пожалеешь.

Он выпрямился во весь рост, ухмыльнулся и отошел к креслу, а затем перешел и за него, став так, что закрыл ногой котенка от Крестовского.

— Глеб, мать твою, подай знак, хоть помычи, или я сочту тебя мертвым! — Крестовский и не смотрел на меня, он заряжал третий пистоль.

Узнавать, что это значит, мне отчаянно не хотелось, как и валяться на полу с расквашенным носом. Я попытался сесть, но получилось лишь дернуться. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни головой. Мне оставалось лишь лежать и смотреть на происходящее. Проклятый темный, накинул на меня какую-то сеть, что крепко привязала меня к полу.

Однако Крестовскому моего движения оказалось достаточно, он кивнул, протянул пистоль в мою сторону.

Издевается? Я двинуться не могу, а он мне пистолет дает и ведь наверняка ждет, что я сейчас подскачу, схвачу пистолет и... а чего он ждет?

Из-за спины Петра Андреевича вынырнул Никифор, взял протянутый пистолет, направил его в сторону темного и встал между мной и темным.

Жертвенность я оценил. Никифор готов проститься с жизнью, ради моего спасения. Как благородно, господин Крестовский, отправлять на смерть верящего вам мальчишку.

Медленно, никуда не торопясь, словно демонстрируя темному свое превосходство, Крестовский выудил из воздуха очередной пистоль, зарядил и растворил в воздухе. Зарядив еще один и протянув его Никифору, он покачал головой.

— Дед Федор, ну ты то как во все это влез? — в голосе Крестовского было непонимание, обида и сострадание. — Агнешку убил, мальчишку погубил, Степку сдушегубил, — Крестовский вновь покачало головой. — Лиза вон до сих пор успокоиться не может, ей тоже не сладко пришлось. Зачем? Федор, зачем? Три покойника, ради чего?

— Четыре, — довольно осклабился Федор. — Четвертого утром найдешь, Петр Андреич. Если выживешь, конечно.

— Федор, ты серьезно? — Крестовский хмыкнул. — Ты думаешь, сможешь? Даже если у тебя получится, и я промахнусь, парни не промажут, — он сделал шаг вперед, и за его спиной я увидел направившего пистолет в Федора, лениво привалившегося к стене Жарова. Так вот куда исчезали пистолеты, а я уж хотел просить Крестовского обучить меня подобному фокусу.

— Зря ты сюда пришел, Петр Андреич, ей богу зря. Шел бы лучше со Светланкой мертвячка поминать.

— Бога вспомнил? — хмыкнул Крестовский.

— Это так, — скривился Федор, — к слову.

Я смотрел то на одного, то на другого и чувствовал, как понемногу хватка темной силы ослабевает. Я еще не мог пошевелить, ни рукой, ни ногой, но уже мог немного повернуть голову. И немного сменив позу, я вновь замер.

Прямо в горящем камине, прямо в огне появился темный вихрь. Маленький, скромный, не больше булавочной головки. Он рос, раскручиваясь все сильнее, впитывая в себя все больше темной не разумной энергии. И чем больше он впитывал, тем скорее рос.

— Ты не ответил, — усмехнулся Крестовский, — зачем все это, Дед Федор? Тебе ведь хочется рассказать, я знаю. Тем более, что проход еще не открылся.

— Всегда поражался, как ты с одним глазом видишь больше, чем другие с двумя.

— Ты забываешь кто я.

— Ну, да герой войны, отдавший за отечество палец и глаз. И что? Сильно тебе твое отечество помогло? Лучше ты жить стал?

— Я, нет. Но и не для того служил. Я убивал и был готов умереть сам, чтобы ты здесь мог жить спокойно. Я потерял там палец и глаз, а ты умудрился потерять здесь душу, — Крестовский замолчал, поморщился. — Высокопарно вышло, аж самому противно, но ты, Федька, мужик не глупый, сам все понял.

— Да уж понял, — хихикнул темный.

— Так что с ответом, Федор. Говори, проход еще не скоро откроется.

— Ключник, — произнес Федор и засмеялся.

Я ожидал страшного или грозного смеха, но он смеялся горько, и как-то печально.

— Ключник? — лицо Крестовского превратилось в сплошную морщину. — Это легенда, Федя. Всего лишь легенда.

— Нет, — Федор ногой подцепил связанного котенка, под удивленный взгляд, медленно опускающуюся челюсть и вытягивающееся лицо Крестовского подкинул его на ладони, и швырнул в камин, прямо в крутящийся вихрь.

— Стой, — крикнул Крестовский, на мгновение, опустив пистоль.

Но Федор никуда и не собирался, он поднял руки, и по комнате пробежала волна. Меня она лишь слегка задела, а Крестовского отбросила к дальней стене. Жаров медленно опускался на пол, словно художник, кисточкой оставляя на стене кровавый след разбитой головой. Никифор на ногах удержался, отступил, но лишь для того, чтобы запнуться за кресло и кувырнуться через него.

Федор торжествующе поднял руки, засмеялся, и покосился на камин. Вихрь теперь крутился в другую сторону, медленно уменьшаясь. И судя по лицу Федора слишком медленно. Он сделал шаг вперед, намереваясь покончить с хватающим воздух ртом Крестовским и его клопами.

Про меня он забыл. А зря. Я, благодаря его заклинанию обрел возможность двигаться. Он словно сбил с меня путы. Я глянул на ворочающегося Никифора, что отчаянно пытался дотянуться до пистоля, на Жарова, что ошалело вращал глазами, плохо понимая где он. И на сбившего дыхание, но быстро приходящего в себя, Крестовского. Перевел взгляд на уменьшающийся вихрь.

Никакого котенка там не было. Просто темный, закручивающийся уранганчик. Хотя больше похоже на бумажный кулек, куда плюют кожурки любители семечек. Если его направить в лицо и раскрутить.

Я не знал, кто такой «ключник» и что он делает и зачем он вообще. Но судя по тому, что Федор был готов отдать жизнь, лишь бы отправить котенка в вихрь, он был весьма важен. Интересно, если Крестовский победит, он сумеет извлечь котенка из вихря?

Обо всем этом я думал, медленно переползая за кресло. И лишь когда нас с Федором оно и разделило, бросился к вихрю. Я не понимал, что делаю, не знал, что за вихрь такой, но Крестовский называл его проходом, значит, он куда-то ведет.

Не дав себе возможности сомневаться, я прыгнул и рыбкой влетел в вихрь. За спиной раздался полный отчаянья и боли вопль Федора, и три слившихся в один выстрела.

Глава 30

Ничего не случилось. Я ожидал, что чудовищные жернова злой и злобной темной силы превратят меня в муку, а сама сила затем развеет меня по ветру. Но ничего страшного не случилось.

Тело мое, насколько я могу судить, цело. Боли я не чувствую. Вообще ничего не чувствую, кроме горящих огнем ладоней. Похоже приземлился я не очень удачно.

Я ждал, что разум мой не выдержит прыжка в крутящуюся тьму. Но и этого не произошло. Разум выдержал. Я надеюсь.

Интересно, есть ли какой-нибудь тест, чтобы проверить себя на сумасшествие?

Ощущения странные. Сознания я вроде бы не терял, головой не ударялся, наверное, точно могу сказать, что она не болит. Вообще ничего не болит. В голове стройный поток мыслей о том, что прыгнуть сюда за котенком ужасная идея, и только мне в голову она могла прийти.

Поток стройный, мысли следуют одна за другой и каждая из них логична. Однако поток их уж больно широк, словно дамбу или плотину какую прорвало, только и успевай дырявым ковшиком вычерпывать. В моем случае обдумывать.

Анастасия Павловна сотню, если не тысячу раз говорила, что нельзя доверять незнакомцам, обещающим показать котят или щенков. И я ведь мог ее послушать. Разве старая ведьма, хоть раз, обманывала? Никогда! Она всегда заботилась о нас, детях графа Сонина, стремилась сделать нашу детскую, наивную жизнь лучше, приятней, безопасней. Не сейчас, потом, когда мы вырастем. Если вырастем. Сейчас она и сама могла за нами присмотреть и не позволить слишком сильно ошибиться или навредить себе. А уж потом, когда станем взрослыми, мы сможем вредить себе сколько угодно. Главное, что она сделал сейчас все, и ответственность полностью на нас.

Впрочем, и Анастасия Павловна иногда ошибалась, а я на собственной шкуре прямо сейчас проверял ее слова, и дополнял их. Нельзя ходить не только с незнакомцами, но и знакомцам доверять нельзя. Деда Федора я знал. Не близко, но кто он в целом представлял. И котенок у него был, я видел его собственными глазами.

Более того, я прекрасно знал тех, кому он служит. Я полностью доверял им.

Прекрасно знал кого? Крестовского? Светлану? Мне сказали, что я их знаю, мне сказали, что они обо мне позаботятся. Мне сказали, чтобы я доверял им. И сказал человек имени которого я не знаю. Только фамилию. Я и видел его два раза. И он сотрудник Комитета. С чего мне ему доверять? С того, что он мне так сказал.

А еще с того, что не оставил мне никакого выбора.

Как выясняется личное знакомство ничего не значит. Как и поручительство других, тоже мало, но чуть больше, знакомых людей. Они говорили, что он хороший, а он обманул и их. Или не обманывал, просто проснувшись однажды утром решил стать плохим. А может и не плохим, только чуть эгоистичным, но методы плохие выбрал.

Украл бы хозяйского барахла тысяч на двадцать никто бы и не заметил. А тут, троих убил, а, по его словам, четверых, еще двоих пытался, кошек домой притащил, черные проходы куда-то по всему дому открывает.

Меня он прыгать сюда не заставлял. Я сам. Кстати, а куда это сюда?

Мне с трудом удалось унять бесконечный поток мыслей. Я попытался открыть глаза, не вышло. Или вышло, но вокруг меня была такая кромешная, непроницаемая тьма, что разглядеть хоть что-то я не мог. Попробовал пошевелить рукой, результат тот же. Рука не сдвинулась, более того, я почему-то забыл, как отдавать ей команду. Нет, как именно, я помнил и понимал, но команда уходила, а рука не двигалась. Я не чувствовал тела. Совсем. Только горящие огнем ладони. И это не темнота вокруг, это мои закрытые перед прыжком веки.

Как знать, может я и зря перед прыжком глаза закрыл, увидел бы, что внутри прохода творится. А, может, и правильно сделал, как знать, не ослепило бы меня полностью. С другой стороны, можно подумать, я сейчас что-то вижу. Да и бог с ним, в любом случае прыгать сюда было очень страшно и совершенно глупо.

Я ожидал прихода паники, даже приготовился к ней, но она не наступила. Я продолжал дышать спокойно и ровно, как только может дышать человек, не понимающий есть ли у него нос вообще.

Мне не было страшно. Жутко было, но страха я не испытывал. Я, каким-то внутренним чутьем, понимал, что здесь и сейчас мне ничего не угрожает. Я чувствовал, что она здесь и она не даст меня в обиду.

Тьма обнимала меня. Нежно, ласково. Она прикасалась, осторожно, медленно, словно боясь повредить, обволакивала, подстраивалась под меня. Она коснулась пальцев, тело вздрогнуло, оцепенение пропало. Я чувствовал, как Тьма проникает в меня, насыщая тело, позволяя ему остаться целым, а разуму не сойти с ума.

Кончики пальцев кололи сотни крохотных иголочек. Это было больно и приятно вместе с тем. И чем дольше это продолжалось, тем меньше оставалось боли. Вскоре боль ушла, уступив место приятной неге.

Я не чувствовал рта, но если бы мог управлять губами, то улыбнулся бы.

Затем пришел звук. Тихий, но затмивший собой все остальное.

Капля. Вода, где-то совсем недалеко капли воды одна за другой, разбиваются о камень. Нет, не о камень, камень лишь создает эхо, а капли бьются о воду. Где-то совсем рядом должен быть водоем. Скорей всего лужа, но главное, чтобы не загнившая, пить уж очень хочется.

Пить? Я обрел новое чувство. Я дышу, слышу, хочу пить. Я совершенно точно живой. Может не совсем целый, но живой.

Тьма, прижималась ко мне, покрывая тело плотной тяжелой пленкой, становясь второй кожей, сливаясь с первой, словно становясь мной. Я чувствовал, как она растворяется во мне, и начинал чувствовать тело, там, где Тьма проникала внутрь.

«Подними меня!» — попросил я и Тьма отозвалась, мои мышцы напряглись, руки согнулись, уперлись в пол, приподняли тело.

«Посади меня!» — вновь попросил я и Тьма согнула тело, заставила вытянуть ноги и мягко опустила.

Лишь мысль о том, что я не вижу, и по векам растекается ласковая волна, смывая оцепенение и открывая картину мира вкруг. Мгновение и я вижу пещеру. Точнее не вижу, я ее чувствую. Тьма, заполнившая все вокруг, опустившаяся в самые маленькие расщелины, поднявшаяся по стенам, к самому потолку, заполнившая собой каждую трещинку, позволяла мне видеть все.

Стоило лишь сосредоточиться на чем-нибудь, скажем на камне, и я физически всем телом ощущал его форму, чувствовал, как под действием неведомой силы с его боков скатываются песчинки. Это было странно, необычно, пугающе, и вместе с тем интересно и завораживающе.

Я сделал несколько шагов, привычно переставляя ноги, словно телом моим не управляла Тьма, словно я сам отдавал команды. Собственно, так оно и было, только выполняли их не мои мышцы, а слившаяся с телом Тьма.

— Воду пить можно? — спросил я, остановившись у небольшого озерца, что вода выбила в камне для себя сама.

Небольшое углубление, в полу, похожее на греческую чашу, только неправильной формы. Края ее обломаны, или откусаны. Вряд ли последнее, но как знать, может здесь камнегрызы какие обитают. Рядом с чашей, по обе стороны от нее, высятся два выросших сталагмита. Они как два грязных оплывших, но все еще грозных стража охраняют неприкосновенность источника.

— Можно мне пить эту воду? — перефразировал я вопрос и с удивлением посмотрел на тающий перед лицом пар.

Выдохнул снова, пар поднялся. Холодно, здесь должно быть чертовски холодно, но я не чувствую этого, потому, что Тьма одела меня, и потому, что тела я не ощущаю.

Тьма начала наклонять меня к источнику, но я уже забыл о жажде, волчком закрутился на месте. Котенок. Где-то здесь должен быть котенок, которого сюда зашвырнул Федор. Не знаю, что в нем такого важного и не ведаю, чем он так опасен, чтобы бедную кроху связывать по всем лапкам, и совать в рот кляп. Кляп для котенка, Федор точно свихнулся.

Я нашел его. Благодаря Тьме, но нашел. Бедное животное сжавшись, как могло, пыталось сохранить тепло, оно пыталось подтянуть связанные лапки, пыталось засунуть мордочку промеж них, но ни то ни другое у него не получалось.

Оно замерзало, а над ним, словно стервятник ожидающий смерти нависла тень. Отдаленно напоминающая человеческую, в длинном черном полупрозрачном балахоне, с поднятым капюшоном. Очень похожа на призрака из книжки, таким, каким их рисуют.

Стоило мне взглянуть на призрака, как он повернулся. Лица я не увидел, даже тем зрением, что дарила мне Тьма, лишь темный провал капюшона, или же это голова такая. Голова призрака чуть наклонилась, я почувствовал исходящую от него волну интереса, в следующее мгновение сменившуюся страхом, а еще через миг паническим ужасом.

Призрак завизжал бы, если бы мог, отпрыгнул в сторону, вскочил на камень, оглянулся на меня и помчался прочь.

Глядя ему в спину, я наметил проход куда-то вглубь пещеры. Потом схожу, может быть, когда выход искать буду. Сейчас важнее другое.

Я наклонился над котенком, как делал до того призрак, посмеялся над сравнением, поднял животное. Даром что мелкий и дохлый, но руку котенок оттянув солидно. Я развязал веревки на лапках, сорвал с мордочки кляп. Котенок открыл желтые глаза, глянул на меня и задрожал.

— Замерз, кроха, — усмехнулся я. — Ну, иди сюда!

Я расстегнул китель, сунул животинку внутрь, прижал к груди. Сам же сел на пол и привалился к шершавой стене. Сейчас согрею котика немного и начну думать, как выбраться отсюда.

Сейчас. Не до того, как сломя голову броситься спасать, черт возьми, котенка. Честное слово, как девчонка маленькая, ой смотрите какой миленький, а давайте все дружно умрем, спасая его. Впрочем, почему все, не надо всем, достаточно одного меня.

А еще Степана, Агнешки, двоих неизвестных мне мальчишек. Жаров размазавший кровь по стене наверняка выжил, такие как он от удара головой не умирают. А на счет самого Федора не уверен. Я слышал три выстрела, а пистолет был в руках Крестовского и с такого расстояния Петр Андреевич даже сильно пьяным не промахнется.

Кто ты, черт тебя возьми, такой черный котик с белой кисточкой на хвостике? Почему ты так важен, что за тебя дерутся и рискуют жизнью? Надо как-то выбираться отсюда с тобой вместе. Выберемся, отдам тебя Светлане Юрьевне, пусть решает, что с тобой делать.

А если скажет утопить в ведре? Не позволю! Что я, зря что ли жизнью своей рисковал. Не дам убить котенка! Себе заберу.

Ответом моим мыслям стало мурчание пригревшейся крохи. Значит, так и сделаю.

Котик отогрелся. Он мурчал, закатив глаза от наслаждения, вытягивал лапки и острые коготки впивались в одежду. Я радовался, что на мне что-то вроде военной формы и ткань достаточно прочная, чтобы не быть проткнутой коготками котенка.

Котенок отогрелся, а вот я замерз. Я прижал его к груди и там, где черная шкурка касалась моего тела, было чудовищно холодно. Мне казалось, что даже кровь замедляется в том месте. Я уже начал грешить на котенка, на то, что он сама Тьма в кошачьем обличье и потому такая холодная, но рука, которой я его гладил оставалась теплой. Ладонь чувствовала холод, но это был холод замерзшего крохотного тела.

Изо рта шел пар. Я не ощущал холода, кроме места, где ко мне прижимался продолжающий мурчать котенок, но пар изо рта шел. Густой, больше похожий на туман, чем на выдох, он поднимался к потолку и исчезал там, куда даже Тьма дотянуться не в состоянии.

Я проследил за очередным своим выдохом, дождался, когда он поднимется высоко и снова попросил Тьму показать мне, что там. Она не отреагировала, как и прежде. Она могла все, могла ощупать каждый камень, могла найти мышиную норку или трупик жука за камнем, но не хотела подниматься вверх. Мне было интересно, что там, но заставить ее я был не в силах, а просьбы она игнорировала.

Их я не заметил. Темные на темном фоне, они сливались с тьмой, становились с ней единым целым. Я понял, что что-то изменилось лишь потому, как потяжелела греющая меня Тьма.

Котенок перестал мурчать, открыл желтые глаза, посмотрел на меня и повернулся внутрь пещеры. Ушки его стали торчком, хвост напрягся, поднялся, как у скорпиона. Он высунул голову из кителя, втянул воздух, выгнул спину, а в ладонь мне впились острые, как иглы когти.

Не котенок, кот боевой! Я усмехнулся, погладил его по голове.

— Ну, и чего ты вскочил? Чего шею гнешь? Нет здесь никого, кроме нас с тобой.

Я попытался уложить котенка, но тот ответил мне утробным и очень злым рычанием. Я не стал настаивать, сам всмотрелся в сторону, куда глядело животное и замер.

Одна. Две. Нет, четыре похожих на человеческие, тени медленно плыли к нам. Шея котенка выгибалась все больше, он был готов броситься в драку, и я его понимал.

Дед Федор спеленал его аки младенца и даже рот ему заткнул, и сюда забросил, а здесь эти. Когда чего-то хорошего желают, то так не поступают. Вряд ли эти ребята идут к нам с самыми мирными намерениями. Не вижу ни пирогов, ни печеной щуки, ни наливки. Ведь так, кажется, дорогих гостей встречают?

Боль пронзила ладонь. Котенок, будь он неладен, спрыгнул с нее, не особо заботясь о сохранности, ни своей, ни чужой. Он выгнул спину, поднял хвост трубой, выпучил глаза и шипел, стараясь казаться большим и страшным. Ни то, ни другое у него не выходило, но выглядело забавно.

Я, улыбнулся, наклонился, намереваясь подхватить его и спрятать. В тот же момент из неровного строя теней вперед вырвалась фигура, полы черного плаща заколыхались словно крылья огромной манты и в нашу сторону полетел сгусток тьмы, на ходу набирая силу и скорость.

Я видел летящий в меня шар. Видел, как он приближается, но тело мое шло вниз, левая рука сложилась в ковш, готовая схватить выгнувшего спину котенка.

Все. Я не успею. Либо я сейчас прыгаю в сторону и быть может спасусь, но тогда котенок наверняка погибнет, либо я пытаюсь спасти его и погибну сам.

Умирать не хотелось, но прыгнуть в сторону я уже не мог, тело продолжало движение. И котенка спасти я тоже не мог, шар тьмы приближался слишком быстро, а я опускался слишком медленно. Все, на что меня хватило, это закрыть глаза, не глядя подхватить котенка, развернуться спиной, готовясь принять удар сгустка тьмы.

Удара не было. Я сидел скрючившись, низко опустив голову, спрятав котенка от всего, закрыв его со всех сторон, но удара не было. Сердце ударило раз, другой, сгусток давно должен был смести меня, но удара не было.

Я никогда раньше не умирал, быть может, смерть приходит именно так. Быть может, тело просто перестает существовать, а душа остается и продолжает все чувствовать.

Все! Черт! Котенок не просто царапался, он шипел на меня, кусался, рвался прочь. Тонкие, как лезвия, зубы впились в мою ладонь, шершавый язык слизал мою кровь. И я не выдержал, раскрыл ладонь.

Юркая, черная вспышка тут же соскочила на пол и со всех ног рванула прочь, прямо между застывших статуями темных фигур. Они даже не смотрели на него, не пытались остановить, они смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды, чувствовал их интерес, но не чувствовал угрозы.

Разве что от одного, того самого, что швырнул в нас с котенком сгусток тьмы. Тот тоже никуда не исчез, он висел в воздухе, подхваченный темный сетью. Я ее не создавал, не желал ее появления, не просил сросшуюся со мной Тьму. И тем не менее сгусток темной энергии висел в воздухе, а в нем бесновалось что-то.

Я чуть придвинулся и в тот же миг десяток собачьих пастей заклацали зубами. Они рвались ко мне, они хотели порвать меня, но добраться до меня не могли, мешал и внешний край сгустка, и сеть, в которую сгусток попал.

Тот, кто запустил в меня шаром с собаками, заколыхался, рванул ко мне, но перед ним выросла еще одна темная фигура. Пятый? Нет, это один с краю перегородил ему дорогу. Однако разозленная тень не обратила на него внимания. Взмах крыльев манты и пытавшаяся преградить путь тень осыпается пеплом.

Ни крика, ни стона, тень просто рассыпалась, опала на пол и слилась с тьмой, притаившейся между камнями.

Интересно, а я могу втянуть его в ту Тьму, что помогает мне сейчас? Хорошо бы было бы узнать его силы. Черт, хорошо было бы узнать кто эти тени вообще!

Додумать мне не позволила быстро приближающаяся, размахивающая крыльями манта. Фигура ее разрослась, стала выше, шире, крылья колыхались сильнее. Я кожей чувствовал страх. Только понять не мог, это мой страх, или это страх, идущий от приближающейся тени. Тьма на мне и во мне спокойна, не дергается, не бежит, она ждет. Я не понимаю, чего именно, но она ждет и это я понимаю.

Из-под крыльев манты вынырнули корявые, похожие на сучковатые палки, руки. В левой появился пистолет. Такой же, каким Крестовский меня тренировал, и какой предпочитал всем другим, не смотря на всю его ненадежность и сложность использования. Он медленно поднимался, нацеливая мне в грудь. Взведен, готов к выстрелу и тень обязательно выстрелит... В меня. Она для того пистолет и достала.

Две застывшие тени пришли в движение. Одна бросилась в глубь пещеры, туда где скрылся котенок, другая к тени, что целилась в меня. Я же стоял и смотрел, как дрожит пистолет в тонких руках потенциального убийцы. Я не пытался ни бороться, ни бежать, и понимал, что плывущая к нам тень не успевает, что бы она не задумала.

Тьма на мне спокойна, она дала мне понять, что все будет хорошо, что все у нее под контролем. Она легонько сдавила мою ладонь, точь-в-точь, как отец тогда на каруселях. Мне тогда было года четыре, и я испугался лошади. Милой в общем-то деревянной лошадки, но мне почему-то было страшно до ужаса. И тогда отец взял меня за руку и легонько сжал ладонь. Он посмотрел мне в глаза, прошептал «Я с тобой!» и улыбнулся.

От воспоминаний стало тепло внутри, улыбка появилась на моем лице.

Тень выстрелила. Я не видел вспышки, не слышал хлопка выстрела. Я лишь почувствовал удар, когда свинцовый шарик входил в мою грудь, чуть выше сердца.

Глава 31

Желтые, круглые как фонари на почтовой карете, глаза смотрели, прямо, не мигая. Тонкий, короткий, словно срезанный нос, подрагивал узкими ноздрями, пытаясь что-то унюхать. Рот то проступал, то снова исчезал в тени капюшона.

Он не старался помочь. Он и убивать меня не спешил. Он ждал. Чего-то ждал. Возможно, того, что я окочурюсь сам, и ему не придется с этим возиться. Но верилось в это слабо, он же все-таки выстрелил. А в том, что это именно мой друг с пистолетом, я не сомневался.

Куда делся второй, бросившийся наперерез, меня интересовало мало. Куда интересней было понять, чего хочет этот. Он продолжал сидеть рядом со мной и сверлить меня яркими, горящими изнутри глазами.

Я чувствовал идущий от него страх, чувствовал, что он меня боится, именно меня и не понимал почему. Я лежу, точнее, полусижу, воткнувшись спиной в камень. В моей груди свинцовый шарик, который меня пока не убил, но кто знает, что произойдет, когда я пошевелюсь. Я не чувствую тела. Опять. Зато прекрасно чувствую холод.

Холодно так, что зубы стынут даже в закрытом рту, а в глазах застывают слезы, и колючие льдинки царапают веки, вызывая новые слезы. Но мне все равно, я не могу поднять и руки, чтобы вытереться. А может, и не имею рук, кто знает, может они уже замерзли и отвалились.

Я скашиваю взгляд, залитые льдом глаза, единственное, что пока меня слушается. Нет, ног не вижу, желтые глаза мешают, хоть что-то разглядеть. Опускаю взгляд на грудь, ожидая увидеть залитую кровью одежду, но успеваю лишь заметить дырку в кителе.

Костлявая рука впивается мне в шею, сжимает ее, свет желтых глаз усиливается, страх идущий от тени, становится сильнее. Он уже перешел отметку ужаса, еще немного, и тень свалится в панику. Но пока он держится.

И меня держит. Ледяные пальцы крепко сдавили шею. Тень выпрямилась, как будто поднялась на ноги и подняла с собой мое ничего не ощущающее тело.

Желтые глаза приблизились, уставились мне в глаза. В темноте капюшона проступили пухлые, словно разбитые губы, пренебрежительно скривились, что-то прошептали, но слов я не разобрал, лишь набор звуков. Что-то шипяще-щелкающее.

У него было преимущество. Он был сильнее, он мог двигаться, мог нанести удар или убежать, а я ничего не мог поделать ни с его превосходством, ни с собственным телом. Я ощутил себя, как в первом классе гимназии, где для того, чтобы к тебе не лезли, пришлось разбить пару носов. И не только в гимназии, клопы тоже встретили меня не пирогами. Возможно здесь то же самое, хотя дырка над сердцем, это не удар двумя ногами в грудь.

Тень превосходила меня во всем и понимала это. Вот только со мной была Тьма, а тень меня боялся. Ему ничего не стоило сдавить пальцы, он с легкостью могла лишить меня жизни, но не делал этого. Потому что боялся. Он боялся меня живого, но и убивать меня он трусил. Более того, я был ему чем-то интересен.

Я вдруг осознал, что тень бы с большим удовольствием препарировал меня, как лягушонка, чем просто убил. Впрочем, посмотреть, что у меня внутри, можно и у мертвого. Я бы предпочел труп. Живого вскрывать, наверное, интересней, зато мертвец безопасней.

Эта мысль видимо пришла в голову нам обоим. В меня она вселила страх, а в тень уверенность. Костлявые пальцы, сильнее сдавили мою шею, толстые губы скривились в кровожадном оскале.

Страх парализовал и без того парализованное тело, пробрался в разум, затуманил его, но и через туман я сумел призвать Тьму.

Она откликнулась с готовностью. Я ощутил болтающиеся над землей ноги, а через долю секунды понял, как на самом деле замерз. Еще через мгновение к ногам тени упал покрытый темными пятнами крови свинцовый шарик.

Тень отпрянула, выпустила шею, растерянно отступила. Тьма же напротив, четко знала, что делать. Я чувствовал, как тонкие ее отростки ныряют в дырку, на груди, как восстанавливают порванные сосуды, как стягивают разорванные мышцы.

Тьма наполняла меня. Она, как сильное обезболивающее, прокатывалась по телу, забирая с собой не только боль, но и страхи, и сомнения. Мгновение понадобилось ей, чтобы превратить паникующего, обреченного, смирившегося с собственной смертью меня, в человека не просто готового сражаться за свою жизнь, а в человека готового выжить, во что бы то ни стало. Готового пожертвовать ради этого всем. И жизни каких бы то ни было теней не я был готов бросить на алтарь.

На мгновение опустив голову, почувствовав, как сила наполняет тело, наплевав на крики разума, что тела нет, что я не чувствую его, и оно вполне себе может быть лишь плодом моей фантазии. Наплевав на страх, все еще сидящий во мне и поднимающийся откуда-то из глубин, я взглянул в глаза Тени.

Она вздрогнула, костлявые пальцы скользнули по моей шее, едва не впились в кадык, но не удержались. Я ощутил, как трясутся ее пальцы, почувствовал идущий от нее страх и трепет. Она была готова убить меня, но боялась моей смерти больше, чем меня самого.

Тень окончательно выпустила мою шею, я упал, Тьма не позволила мне свалиться, мягко подхватив и поставив на ноги. Мы стояли друг напротив друга. Огромная черная непонятная тень, мальчишка, который не понимал ни где он, ни что происходит. В голове набатом била мысль о котенке, о том, что нужно его найти, что нельзя отдавать его местным теням. Вообще никаким теням отдавать его нельзя. Никому.

Я был готов броситься на поиски удравшего зверя хоть сейчас, тем более, что у меня в почти добровольных помощниках сама Тьма. Но передо мной глядя мне в глаза, трясясь не то от страха, не то от ненависти стояла тень.

Я не понимал, чего нужно ей от меня. Не понимал, почему он убил собратьев, чтобы добраться до меня. А в том, что он убил двоих, сомнений не было, бросившийся к нам, так и не появился, хотя уже давно должен был. Не понимал я и почему Тьма помогает мне, почему защищает, почему опекает? И почему беспрекословно выполняет все мои приказы и просьбы, игнорируя только вопрос что скрыто ей под потолком.

Однако сейчас не лучшее время рассуждать или думать. Желтые глаза покосились на упавшую к моим ногам пулю, скользнули по дырке на мундире, на мгновение уставились мне в глаза. Вот теперь тень захлестнула паника.

Она убегала быстрее, чем в первый раз и плащ ее больше не колыхался, как крылья гигантской манты, теперь они были похожи на драный кафтан нищего.

Я проводил его взглядом. Бежать за ним я не собирался. Догнать, конечно, надо, но торопиться отчаянно некуда. Можно и пешком за ним отправиться. Тем более, что он мог и ловушку подстроить.

Тьма услужливо и с некоей радостью, по моей настоятельной просьбе, ощупала пол и стены комнаты. Тени пришедшие с моим знакомцем исчезли. Не спрятались где-то в расщелинах, а именно исчезли, Тьма не нашла и следа их. А мой знакомец наследил прилично.

Выстрелив в меня, он бросил пистолет на пол, а подумав, что перезаряжать долго и муторно и кожаную патронную сумку рядом. Я поднял оба предмета. Пистолет исправен, на себе проверил, потому бегло его осмотрел и сунул за пояс. Взял сумку, нервничая, словно рождественский подарок открываю, щелкнул замком, заглянул внутрь и, разочарованно выдохнув, вывалил на ладонь лишь один патрон.

— Жадина, — буркнул я, удивившись и не узнав собственный голос. Хриплый, словно простуженный, или же прокуренный, как у Крестовского, когда он курит одну за одной после ночи с шампанским.

— Жадина, — повторил я. — Мог бы и побольше патронов оставить. Один. Почему один? Чтобы я застрелился?

Но струсившая тень мне не ответила.

— Да и хрен с тобой, — я сунул патрон в карман. — И хрен тебе! Не застрелюсь! Пойдем котенка искать.

Тьма отозвалась радостью. Я кожей ощутил ее эмоции. И это было странно. Она словно подталкивала меня, торопила. И я сопротивляться не стал, перелез через камни и направился вглубь темного и мрачного коридора, следом за тенью и убежавшим котенком.

Коридор становился все уже, потолок его все ниже. Сперва я мог раскинуть руки вовсю ширь и не касаться стенок, потом шел, втянув голову в плечи, затем немного пригнувшись и выставив одно плечо вперед, затем на четвереньках. Теперь же я пытался протиснуться в очень узкую щель между двумя сильно выступающими из стены камнями.

Тьма помогала, как могла, она обволакивала камни, позволяя мне не изорвать мундир в клочья. Она наклоняла мою голову, пропуская свисающие камни, отклоняла ее в сторону, следя, чтобы я не ударился. Она наблюдала за всем. И тем страшнее было, когда, протиснувшись между камнями, я ощутил, что Тьма меня покинула.

Я растянулся на полу, жадно хватая ртом ледяной воздух. Тьма грела меня, мне было хорошо в ее объятьях, но сейчас ее со мной нет, и холод полностью завладел мной. С другой стороны, я теперь сам могу управлять своим телом. Без помощи Тьмы! Радостная новость, жаль, что ненадолго.

Я поднял руку, взглянул на тыльную сторону ладони, почувствовал, как натягивается и рвется от любого движения кожа.

Лежать здесь бесполезно, лишь быстрее замерзну. Надо идти, или ползти. Я оглянулся. Нет, назад пути нет, я не пролезу меж промороженными камнями, не оставив на них всю свою кожу. Я снова взглянул на ладонь тонкая сеть красных полосок, покрыла ее, как паутина.

Паутина? Точно! Паучки!

Три паучка бросились в разные стороны. Два вперед, проверить путь, один назад, на всякий случай, чтобы сзади ничего не случилось, мало ли тут теней болтается. Сам я двинулся за теми, кто убежал вперед.

Я двигался медленно, стараясь не прикасаться к покрытым инеем стенам, внимательно следя за тем, что под ногами на полу, и высматривая то и дело прибегающих с докладами паучков.

О том, что я вижу хоть что-то в кромешной темноте, я подумал далеко не сразу, а лишь тогда, когда едва не раздавил собственного паучка. Я вижу. Я могу разглядеть мельчайшие сосудики на собственной коже. Могу в подробностях описать каждый покрытый инеем камень этого ледяного коридора. Я могу, да все могу, все вижу.

Но Тьма покинула меня! Или нет. Я попытался позвать ее, почувствовать ее, но тщетно, Тьма больше не была со мной. Тогда, как я вижу?

Меня мало интересовал вопрос зрения. Куда больше меня занимал вопрос тепла, но замерзший разум требовал каких-нибудь размышлений, и я постарался дать ему задачу. Хотя бы для того, чтобы меньше думать о холоде.

Силы уходили быстрее, чем я двигался вперед, разум получилось отвлечь лишь на несколько мгновений, решение нашлось слишком быстро. Иней. Чертов иней светился сам по себе и давал достаточно света, чтобы иметь возможность видеть все вокруг. И свет у него такой странный, не яркий, но видно все. Почему?

Эта задача была гораздо интересней, но думать о ней не хотелось. Сил не осталось вовсе.

Паучка, что прикрывал мне тыл, я развеял. Из двоих впереди остался лишь один, второго тоже пришлось развеять. Хотя и от оставшегося я проку особого не видел.

Даже когда он прибежал и сообщил, что впереди, всего в каких-то двадцати шагах, тепло и совсем светло, я лишь слабо порадовался. Двадцать шагов. Не пройду я двадцать шагов. Замерзну.

Я прошел. Наверное, зря. Наверное, лучше бы я замерз.

Я стоял на большой ровной площадке и отказывался поверить в то, что вижу.

— Твою мать! — против воли прошептал я.

В тело впились миллионы раскаленных иголок, я чувствовал боль, чувствовал, как вонзается в потрескавшуюся кожу, как протыкает замерзшие мышцы каждая из них, но меня это не волновало. Совсем не волновало.

Не обращая внимания на боль, я крутил головой, разглядывая происходящее вокруг.

— Твою мать, — лишь повторил я, и ладонь сама собой легла на рукоять незаряженного пистолета.

Глава 32

Попав в безвыходную ситуацию люди делятся на два типа: одни разводят кипучую деятельность, стремясь если и не победить, то проиграть достойно, или хотя бы пошуметь напоследок. Другие впадают в хандру и готовы наложить на себя руки, и лишь то, что самоубийство грех смертный, который и отмолить не выйдет, и отправит он прямиком в ад, останавливает их.

Я не принадлежал ни к тем, ни к другим. Возможно потому, что выход у меня был, прямо за спиной. Ну, или потому, что ад был прямо передо мной.

Однако ситуация, если ее можно было назвать таковой, была, мягко говоря, неприятной. Хотя бы потому, что выходом я воспользоваться не мог. Мне никто не мешал, и шагни я назад, никто бы меня не остановил, белее того, никто бы меня не осудил. И еще больше, никто об этом бы даже не узнал. Но я не мог. Я должен был понять, что я вижу.

Но видеть это я не хотел. Еще меньше хотел бороться с осознанием безысходности и бесполезности всего, всей жизни. И не только моей. А оно накатывало сильнее с каждой секундой, порождая жалость к себе, постепенно переходящую во что-то большее.

Нет, стреляться я не собирался. Хотя бы потому, что пистолет в моих руках заряжен не был. Но спрыгнуть с площадки подумывал, особенно после того, как глянул вниз и во тьме под ногами не увидел ни лучика света. Я не смог разглядеть дна, а монетки, чтобы понять, как здесь глубоко не было. А пистолет было жалко. Он хоть и не заряжен, но с ним спокойней.

Хотя о каком спокойствие, черт побери, я говорю.

Прямо передо мной танцевали тени. Нет, не тени, скорее призраки. А может какие-то древние темные духи. Не знаю. Да и танцем их движение назвать сложно, но это пусть и отдаленно, но похоже. Пусть будет танец. И танцевали они не вальс. Танго? Возможно, по крайней мере агрессии в их движениях хватало. Впрочем, я могу ошибаться, может это и не агрессия вовсе, может, это просто быстрая музыка, может, здесь так принято, может быть, они так вальсируют. Я даже приглашен на этот праздник не был. Но попал.

Еще как попал.

Прямо передо мной танцевали тени. Они носились кругами, размазываясь по невидимой прозрачной преграде, выгибая длинные, похожие на капли, тела, и ныряли обратно в серый кружащийся сумрак. Я видел их лица, перекошенные, желтые, гниющие, страшные. Словно кто-то поднял грешников из могил, одел их в одинаковые балахоны, вдохнул жизнь, и отправил наверх, к свету.

К чертовски далекому свету. Высоко надо мной, так, что видна лишь светящаяся точка, был свет. Яркий, белый, он манил тени, как манит мотыльков свеча. И они поднимались медленно крутясь, словно их засасывало в свет.

Тени были разные. Одни поднимались тихо, с некоей обреченностью, медленно проплывая, другие носились словно угорелые, словно им черти до сих пор пятки жарят. Третьи пытались сопротивляться.

Тень бросилась ко мне. Распласталась по невидимой преграде, выставив перед собой лишенные кожи и мяса кости рук, ткнувшись кривыми желтыми зубами в барьер. Она смотрела на меня пустыми глазницами обтянутого кожей черепа, и словно умоляла помочь.

Помочь я не мог, да и не хотел. Я бы мог, наверное, ее пристрелить, но было жалко последнюю пулю, самому может пригодится, да и где гарантия, что пуля возьмет призрака.

Ей помогли. Без меня. Из темноты выплыла огромная похожая на кошачью, но со слоновьими бивнями, и рогом носорога голова. Пасть ее широко открылась, и сомкнулась, одним движением откусив верхнюю часть призрака. Нижняя плавно, словно опавший с дерева лист, заскользила вниз, но тут же была разорвана мелкими выскочившими из темноты тварями. Я и увидеть не успел, кто там был.

Голова уставилась на меня красными глазищами. Она не жевала, не двигала челюстями, Она застыла, глядя на меня с интересом, словно я был для нее, чем-то вроде десерта. И десерт ей нравился.

Бивни покинули рот, проползли по щекам, поднялись на макушку, развернулись, стали чуть меньше, покрылись рубцами и трещинами. Кошачья морда, сузилась, вытянулась, носорожий рог втянулся внутрь, чтобы тут же вырасти на подбородке и обрасти волосками. Черные губы расползлись в улыбке.

Вся трансформация заняла мгновение, и вот из темного вихря на меня смотрят красные хитрые глаза черта. Точно такого какого рисуют на картинках в детских страшилках. Точно такой как у Гоголя в «вечерах».

Гоголя? Ты что, тварь в голову ко мне залезла? Я взглянул в глаза черту.

Улыбка исчезла с чертового лица, медленно, словно боясь, что не вернется на него никогда. Насмешка растворилась в глазах, ее место мгновенно занял страх. Тень смотрела на меня все еще притворяясь чертом, но я чувствовал, ее страх, чувствовал, что ей бы хотелось быть как можно дальше отсюда.

Но она не могла. Я не позволял ей. Точнее мой взгляд. Я чувствовал, как он просит отпустить его, но продолжал смотреть ему в глаза.

За его затылком, хотелось бы сказать спиной, но передо мной висела лишь огромная голова черта безо всякого туловища, появилось нечто отдаленно напоминающее медузу.

Распустив, развивающиеся во все стороны, щупальца она скользила мимо. Огромная прозрачная, она протянула щупальца к чертовой голове и не коснувшись отдернула их. На миг, словно демонстрируя себя, а может и разглядывая меня она замерла. Крохотный светящийся мозг, полные безразличия и злобы шарики глаз, и желудок, в котором заживо переваривалась рыба. Рыбешка билась, она боролась, пыталась выпрыгнуть, уплыть, но лишь доставляла странное удовольствие медузе. Я чувствовал идущую от желеподобного тела радость. Рыбе конец, она уже мертва, и лишь желание жить, одна лишь мысль заставляла ее пытаться спастись. И она билась, а с костей ее медленно сползало и тут же растворялось мясо.

Крохотные, спрятанные в глубине мозга глазки скользнули по мне с неким интересом и тут же его потеряли. Медуза скрылась в сером водовороте. Мгновение спустя оттуда вылетел перепуганный призрак. Он размазался по невидимой преграде безобразной бежевой кляксой, тут же собрался и бросился вверх. Щупальце догнало его. словно хлыст вылетело оно из водоворота, обвилось вокруг призрака и утащило.

Я не был уверен, что это щупальце той самой медузы, и узнавать чье оно не испытывал никакого желания. Я все еще смотрел в глаза черту. И желание поговорить с ним я испытывал большое.

Что-то черное промелькнуло у ног. Я заметил его лишь боковым зрением. Крохотный черный комочек шерсти. Сознание не сразу уловило, что это тот самый котенок, за которым я собственно сюда и пришел. И он летел к пропасти.

Наплевав на черта, я бросился за ним и поймал в последний момент. Прижав котенка к груди успел увидеть отступающего вглубь водоворота черта и мне показалось услышать его торжествующий смех.

Обессиленная, замерзшая кроха прижалась ко мне, уткнулась мордочкой в мою ладонь, замурчала.

— Ну ты чего, малыш, — я накрыл котенка второй рукой, погладил его. — Зачем ты убежал? Теперь вот напугался, насмотрелся всякого. Остался бы со мной, глядишь и выбрались бы уже, — я снова его погладил.

Котенок поднял на меня глаза, слабо мяукнул и вонзил в ладонь острые, что твои ножи зубы.

— Ты что творишь, свол..., — договорить, мне не позволили. Тень сбила меня с ног, отбросила к стене, нависла.

Ее плащ развивался как крылья некрупной манты, от нее шла злоба, ненависть, жажда и страх.

— Отдай! — он протянул руку, вполне себе человеческую. — Кот. Мне. Нужен. Уйдешь. Отпущу. Выведу. Будешь жить.

Он говорил отрывисто, хрипло, словно заливающаяся лаем в припадке ненависти ко всему сущему, собака.

— Отдай! — слова хоть и звучали, но давались ему с огромным трудом. — Хуже будет. Умрешь. Там. Останешься здесь. Там, - он ткнул себе за спину, указав на водоворот, где по невидимой стене размазался очередной призрак. – Уходи. Живи. Я отпущу. Кот отдай!

Я покачал головой.

— Не отдам, — я отодвинул котенка за спину и поднял пистолет. — Не надо угрожать. Поговорим?

И я физически ощутил, как от тени пошло веселье.

— Брось. Мой. Не заряжен. Я знаю.

— Ты забыл один патрон в патронташе.

Тень дрогнула.

— Ремонт. Нет. Невозможно. Сломан.

— Я починил.

— Врешь! — гавкнул он.

— Вдруг нет, — я развернул пистолет, показывая где я его чинил. Блеф сработал.

— Кот. Только кот. Ты уходи. Я покажу. Я выведу. Будешь жить. Там.

— Нет, — я покачал головой, — может быть. Может быть, я соглашусь, но ты скажешь мне, почему этот котенок так важен для всех. Вы, темные, и убивать за него готовы и умирать.

— Ты. Тьма. Страх. Уходи. Нужен кот. Только кот. Ты уходи. Живи.

— Чего? — я чуть опустил пистолет, и он этим воспользовался. Серая тень рванула ко мне, сбила меня с ног, ударила головой об пол, навалилась сверху.

Он что-то говорил, отмечая каждый удар, комментируя его. Я не слышал его треп, все мое сознание было сосредоточенно на вспышках боли и света в глазах и мысли. Странной, непонятной, забирающей все внимание на себя мысли. Меня бьют. Меня снова бьют в новом месте. Стоит только появиться где-то, как тут же найдется кто-то, кто набросится на меня с кулаками. И, наверное, это первый раз, когда я понимаю, что ему, той тени, что бьет меня сейчас оставлять меня в живых нет никакого смысла. Он забьет меня до смерти.

А потом, когда я перестану дышать, и отправляюсь на корм тем милым созданиям из водоворота, он насадит котенка на вертел, поджарит и съест.

Странно, но мысль о собственной скорой смерти, я воспринимал спокойно, но стоило вспышкой мелькнуть воспоминанию о котенке, как мои руки словно налились силой. Появилась ярость, желание сопротивляться, желание жить.

Я перехватил пистолет, и со всего возможного замаха приложил бьющую меня тень рукояткой. Голова тени покачнулась, послышался хруст, я было подумал, что сломал ему шею, но тут же получив удар в глаз, понял, что нет.

Я ударил снова. Хруст повторился. Лицо! Из темноты капюшона проступило лицо. Я не успел понять мужское оно или женское, не рассмотрел ни единой детали, кроме глаз. Пустых, уставших, напуганных, ждущих.

Я ударил еще раз. Тень повалилась, придавив меня своим весом. Я трудом скатил его с себя, поборол соблазн, чтобы не скинуть его в водоворот, одолел второй соблазн, сорвать с него одежду, глянуть что под ней. Или это и есть тело?

Связать бы его, да допросить. А вообще, вот было бы хорошо, отправить его к Крестовскому. А еще лучше к Данилину. Не знаю, чем занимается Данилин, но впечатление производит человека умеющего и любящего доставлять боль.

Смакуя то, что мог бы сотворить с тенью Данилин, поднялся. Тень отползла в сторону, к самому краю площадки и поглядывала вниз, словно ждала оттуда помощи.

— Зачем тебе кот? — спросил я, разглядывая рукоятку. Жаль, красивое тиснение было, помялось. Но ничего, сам-то пистолет добротный, сгодится. И даже патрон есть.

Я опустился на пол, перекинул патронташ, достал патрон, оторвал свинцовый шарик, зажал его зубами, засыпал порох, закатил пулю в ствол, стукнул рукоятью об пол загоняя ее как можно глубже. Высыпал порох как каретку.

— Вот теперь заряжен и готов стрелять. Поговорим?

— Нет. Врешь. Не работает. Сломан. Врешь!

— Он взведен и направлен в твою сторону. Проверим?

Тень молчала. Она смотрела куда-то мне за спину. И я с ужасом вспомнил, что была еще одна тень. Еще одна.

Тьма обрушилась на меня ледяной волной, выбила из рук пистолет, подмяла пол себя, распластала по каменному полу, придавила лицом вниз. Холодные щупальца сковали меня, растянули руки, вывернули ноги, вжали лицо в камень. Все что я смог, или успел это повернуть голову, чтобы увидеть, как над едва дышащем котенком склонилась тень.

К ней подполз мой подранок, они вместе протянули руки к кошке и вновь мысль о том, что сейчас котенку сделают больно подстегнула меня. Только что я стонал, от того, что ребра мои хрустели вдавливаемые в камень, а теперь, я, упершись руками в пол медленно поднимался, и тьма, давящая мне на плечи, слабела.

Я вставал. Я чувствовал, как отступает тьма, как давление ее становится все меньше, как рушится ее сила, как она испуганно сжимается в крохотный комок.

В руках моих пистолет. Не представляю каким образом сумел не выронить его, но раз уж он у меня. я поднял пистолет, направил в сторону теней.

— Эй, вы двое, отошли от кошки! — Тени повернулись ко мне, подранок тут де рванул за камни, а второй поднялся, скользнул ко мне. Протянул руку к пистолету, но я не стал ждать. Я нажал курок.

Пещеру заволокло дымом, грохот выстрела, многократно повторенный эхом ударил по ушам, заставив позабыть обо всем. Я упал на колени, зажал уши руками и мычал, пытаясь услышать в собственной голове звуки, издаваемые горлом. Я кричал и не слышал ничего. из ушей, что-то текло, перед глазами стояла туманная пелена, а может это дым.

Я не знал, что случилось с тенью, попал ли я, или пистолет вообще не выстрелил, а ствол разорвало прямо у меня в руках, а может мне и руку оторвало. Нет, рука на месте, она зажимает ухо, не дает разгореться в нем пожару.

Сквозь дым проступили очертания чего-то невообразимо большого, страшного, забирающегося на площадку. Трехпалая лапа впилась в камень прямо возле моих ног, я почувствовал, как меня сковывает страх, с которым я ничего не могу поделать. Я готов остаться здесь, готов умереть, только бы не испытывать этот страх.

Ай! Боль в ноге привела в чувство, отогнала страх, я еще чувствовал его рядом, понимал, что он готов наброситься на меня с новой силой, и это передышка слишком коротка, чтобы не воспользоваться ей. Тем более, что очертания забирающейся твари все явственней проступали сквозь дым, и она мне нравилась все меньше.

Ай! Снова боль в ноге, сильная, резкая, но благодаря ей, сознание проясняется больше. Я поднял руку, все еще сжимающую теперь совершенно бесполезный пистолет. Нет, ствол не разворотило, выстрел он выдержал. И что там говорила избитая мною тень про то, что он сломан. Обмануть меня хотел.

Вторая трехпалая лапа уперлась в пол, над площадкой появилось грузное тело.

Ай! Да какого черта?

Я опустил глаза. На моем ботинке, вцепившись лапой шнуровку, сидел черный как смоль котенок и спрятав под себя белую кисточку хвостика, с упоением кромсал штаны, вместе с ногой.

— Эй! — крикнул я, не зная возмущаться или смеяться, а может пугаться до смерти от ползущей ко мне твари. — Ай! Ты чего творишь? — кровь брызнула на камень.

Котенок поднял на меня взгляд, приподнял губы и впился зубами в только что искромсанную ногу. Я почувствовал, как шершавый язык слизывает мою кровь.

Ах ты ж маленький вампир! Я попытался стряхнуть котенка, дернув ногой. Отпрыгнул на одной ноге, споткнулся о распростертое на земле тело тени, упал. Котенок запрыгнул на тело поверженного врага, облизнулся, так, словно я был его завтраком.

За его спиной медленно проступая из клубов дыма росла огромная не то черепаха, не то изуродованный броненосец.

Котенок рычал и рос, увеличиваясь в размерах. Я был уверен, что еще немного и он меня съест. Он двинулся вперед, когти его росли, шерсть на загривке встала дыбом, в глазах появилось что-то, что заставило меня похолодеть.

Я отступил на шаг. Еще на шаг. Еще. Ощутил прикосновение чего-то липкого. Оглянулся, одним глазом увидел поднимающуюся надо мной Тьму, а другим бросившегося на меня котенка. Но котенком он уже не был. Ко мне летела тварь, с рысь размером.

Я отступил. Тьма захватила меня, окутала, подняла. Скрыла от всего. Я почувствовал, как ее тонкие нити нырнули мне в уши. Последнее, что я увидел, как черная пантера приземлилась, развернулась и бросилась к почти вылезшей на площадку черепахе.

Тьма окутала меня ласковым пологом, словно накрыла пуховым одеялом. Мелькнул покрытый инеем коридор, и я растворился в Тьме. Или Тьма растворилась во мне.

Глава 33

Больно не было. Было до отвращения, до тошноты неприятно. Тело словно перемололи в мелкую труху, а затем сунули под пресс. Это не боль, это нечто иное, когда каждая мышца, как чужая. Она не подчиняется тебе, живет собственной жизнью, делая только то, что ей хочется и тогда, когда ей захочется.

Страха не было. Были неприятие, возмущение, гнев, апатия. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Конечности лишь изредка сами вздрагивали, но ощущения были иными, чем, когда Тьма напрямую управляла ими. Тогда я тоже не чувствовал тела, но знал, что оно есть, и понимал, что Тьма справится лучше. Сейчас же тела словно не существовало. Я не понимал есть ли оно, или я лишь разум, что обитает где-то в ледяной пустоте, ровно до того момента, когда боль пронзала мышцу, заставляя ее вздрагивать.

Я был похож на куклу-Петрушку, дергая руками и ногами, как придется. С другой стороны, я знал, что они есть. Не послушные, но мои.

А что если я всего лишь чья-то марионетка? И хозяин дергает за ниточки, проверяя не порвалось ли где что. Опасная мысль взрывалась сверхновой, и с ней волнами накатывал ужас, но он не мог ни остаться, ни причинить вреда, он разбивался о Тьму. Неприступная, плотная, сильная она заставляла ужас разбиться, утечь, исчезнуть, унося с собой и породившую его мысль.

Я не мог быть марионеткой, не мог быть куклой на палочке, хотя бы потому, что мог свободно думать. Я испытывал радость, горе, страх, усталость. У меня были счастливые воспоминания, я помнил маму, помнил, как она читала мне. Я помнил отца и его суровый взгляд, над подавленной улыбкой. Наташку, с ее вечным недовольством и помешательством на платьях. И, конечно, Оленьку, от чьей улыбки мог растаять любой, даже самый большой айсберг.

Как же жаль, что сейчас их не было рядом со мной. Как же мне хотелось обнять их всех, прижаться к маме и отцу, прижать к себе сестер. Но я не мог. Отец и мать арестованы, сестры отправились к бабушке, и я не знаю, доехали ли. А я, я застрял в чертовом тоннеле со странными кружащимися в непонятном водовороте тварями и порождениями тьмы. Хотя прямо сейчас я сам был не больше, чем ее порождение.

Вокруг меня была Тьма. Нежная, мягкая, добрая. Она окутывала меня, ласково касаясь кожи, словно первый теплый ветерок, начала весны. И я не боялся, я знал, что Тьма не даст меня в обиду, знал, что она убьет любого, кто попытается причинить мне вред. Знал, что я в полной, безопасности, но не понимал почему. Не видел зачем.

Не видел. Света не было. Непроницаемой, плотной повязкой Тьма укрывала мои глаза, не позволяя им видеть ничего, кроме себя самой.

С носом она так поступить не могла. Или не хотела, кто знает. Однако запахи я чувствовал, резкие, неприятные, но очень знакомые. Я уже чувствовал их, и мне тогда было не очень хорошо. Только вспомнить, как именно было не хорошо, и что это за запахи не мог.

Звуков не было. Но понял это я не сразу. Лишь когда что-то холодное проникло сквозь Тьму, коснулось моей руки, обжигая ее легким, но решительным прикосновением и кольнуло чуть ниже локтя, сквозь тишину прорвался мотив детской песенки о ежике, я понял, что до этого ничего не слышал.

Сильный запах проник в нос и на этот раз я его узнал. Спирт! Самый обычный медицинский спирт! Почему-то стало спокойно и тепло внутри. Но Тьма не может пахнуть спиртом. Она ничем не пахнет. Но даже эта мысль не смогла разрушить все растущее теплое ощущение.

Его разрушил укол. Болючий, резкий, глубоко в локоть, до самой кости. Я невольно пискнул. Что-то холодное прижалось к шее, чьи-то пальцы обхватили запястье, надавили чуть выше ладони. Что-то звякнуло, что-то разбилось. Громко затопали быстро удаляющиеся шаги.

Я лучше слышал, я начал чувствовать тело, я узнал запах спирта и формальдегида. Мелькнула мысль о больнице, но была отброшена. Без логики, без причины, из чистого страха и непонимания.

Чувствительность возвращалась. Я уже мог пошевелить пальцами на руках, но когда попробовал шевельнуть рукой, то поднять ее не смог, но услышал звон. Словно цепочка звякнула.

Цепочка, спирт и формальдегид, я в больнице, и я привязан. Черт с ней с больницей, я привязан, и я ничего не вижу. Паника накатила. Я хотел всклочить, но руки и ноги слушались плохо, и сил порвать цепи у меня не нашлось. Они лишь лениво, потревоженно звякнули.

Я бился в истерике, я кричал, что было сил, пытался сбросить повязку с глаз, все напрасно. Кто-то сильный, питоном обвил мои ноги. В бедро вонзилась тонкая игла. Женский голос сказал:

- Все!

Голос я не знал, а облегчение в нем сквозящее ничего хорошего не обещало. Она произнесла всего одно слово, но это было с большой буквы Слово. В нем смешалось все и удивление, и радость, и гнев, и облегчение, усталость и, наверное, все-таки, ярость.

На лоб мой легли ледяные пальцы, я ощутил запах лаванды и апельсина. В лицо пахнуло крепким кофейным ароматом.

- Вы слышите меня, Глеб? – спросила женщина. Судя по голосу ей лет пятьдесят, или она очень много пьет и курит. – Не пытайтесь, что-то сказать или сделать, просто расслабьтесь. Мы с вами поговорим в следующий раз. Когда вы вновь очнетесь, меня сразу позовут.

- Инга Александровна, - голос был тот же, но он отодвинулся и унес с собой аромат кофе. – Присматривайте за ним, не покидайте палаты, для ваших естественных нужд возьмите утку. Ужин прикажу подать вам сюда. Николай Николаевич сейчас принесет вам кровать. Да, - голос был направлен в иную сторону, - ты был прав, он уникальный мальчик.

- Волошины умеют удивлять, - усмехнулся молодой, звонкий, чистый мужской голос.

Волошины?

Тело мое вновь стало чужим, мысли запутались в себе, мышцы обмякли. Тьма внезапно расцвела красками, в ней появились зеленые, красные, желтые, синие, огоньки, медленно разрастающиеся до размеров взрывов фейерверков, осыпаясь вниз раскаленными звездами.

Рядом со мной и мать и отец. Она красива, в голубом платье, держит меня под руку, и широкая юбка ее окутывает мне ноги. Она смотрит вверх, ее рот чуть приоткрыт, как всегда в минуты удивления, или восхищения. Он вверх не смотрит, он смотрит на нее, в его крохотных, словно мышиных, глазках восхищение и страх. Восхищение женщиной ставшей его женой, и страх ее потерять. Нет, не физически, ее смерть он бы пережил. Горевал бы, пропил бы остатки состояния, в сотый раз перезаложил бы дом, но пережил. Он боялся, что она уйдет, сбежит с молодым морячком, или офицером.

Такого позора, такого унижения он пережить бы не смог. Но он знал, что она не уйдет. Она любила его и только его. Он не понимал почему и за что, но принимал ее любовь, страшась узнать откуда она берется.

Отец повернулся ко мне, маленький, пузатенький, лысый. Его крохотные заплывшие глазки сверкнули, пухлые губы растянулись в улыбке. Он был неприятен, но от него шло столько любви, что я улыбнулся ему в ответ.

- Он улыбается, - выдохнул мужчина.

Ему ответила женщина, которая крикнула «все», но слов ее я не разобрал, лишь тон, слегка насмешливый, не над ним, надо мной. Не знаю, как я понял это, просто ощутил, но даже мысленно возмутиться не успел.

Теплые, мягкие лапки Тьмы погасили огни, прогнали родителей, окутали меня, отгородив от мира. Они звали меня с собой, они манили, обещали спокойствие и радость. И я не стал им сопротивляться.

Тьма приняла меня, нежно окутала, вжалась, как во что-то родное. Как Оленька вжималась в своего медведя.

Оленька? Кто такая Оленька и почему она с медведем? Не важно, разберусь потом, сейчас у меня есть Тьма.

Я отдался ей целиком, и она приняла меня.

Глава 34

За окном идет снег. Наверное, последний в этом году. Такой, точно последний. Крупные снежинки опускаются медленно, кружась и играя друг с другом.

Я лежал на жестких, прикрытых продавленным матрасом, досках кровати и смотрел, как они кружатся в танце, словно пары на балу. Дамы раскинули широкие юбки, кавалеры, заставляют их шелестеть, легонько раскручивая заставляя и позволяя взлетать.

Звучит музыка, приглушенная гулом голосов, и шелестом накрахмаленной ткани. Она почти неразличима в шуме, но тело ловит ритм, подстраивается под него, и давно известная мелодия начинает звучать в голове. И танец продолжается.

Я помню. Моя рука в белой перчатке, неудобной, цепляющейся за ногти, и кожу, слишком тугой, раздражающей изнутри, но приятной снаружи. Я не хотел ее надевать, матушка настояла. Сказала, что моей даме понравится. Как, почему и зачем не сказала.

И вот я стою, в военного покроя кителе. Его высокий воротник царапает мне подбородок, а сбившийся шейный бант сильно давит на кадык. Черт побери, я должен был быть самым красивым юношей на этом балу. Галантным кавалером, чей род не только знатен, но и древен. Пусть и беден.

И я стою, выпятив грудь, стараясь унять сердцебиение и восстановить дыхание. Ни то, ни другое мне не удается. Я чувствую, что краснею. Стыдно, как же стыдно! Я должен произвести наилучшее впечатление. Должен! Я вытягиваюсь в струнку, закладываю руку за спину, поворачиваюсь, и краснею еще больше.

Сердце начинает бешено стучать в груди, дыхание прекращается вовсе. Я обязан взять себя в руки, обязан показать все лучшее, на что я способен. Но, черт возьми, как это сложно, когда ее рука в твоей, а на тебя смотрят два безумно синих глаза.

Смотрят заинтересованно и немного озабочено. Огромные неестественно синие полные заботы. Я не помню ее лица, не помню ее прически, губ, улыбки, рук. Глаза. Только бесконечно глубокие совершенно синие глаза.

- С вами все хорошо, Глеб? – спросила она.

Я помню ее вопрос, помню, как тонкие пальчики ее сжали мою кисть, помню, как сердце мое перестало биться, как по спине вверх побежали мурашки, а вниз тяжелая капля холодного пота. Я помню, как с трудом удержался на ногах, от чарующих звуков ее голоса. Вот только самого голоса ее не помню.

Я помню тот вечер, тот бал. Мы отчаянно нуждались в деньгах, и все же тятенька не позволил себе не отметить отъезд в Петербург. Он устроил не прием, настоящий бал, и не упустил возможности вывести меня в свет. Я не слишком понял зачем. Мы отправлялись в Петербург, как минимум на год, а то и больше, и устраивать мою партию с местным девицами было мягко говоря странно.

Но матушка сделала для этого все. Она собрала весь девичий свет. И честно говоря, та, чья рука лежала в моей, мне нравилась. Жаль, что сейчас, спустя всего три месяца я не помню ни ее лица, ни имени, ни голоса. Только глаза, безумно голубые глаза.

Зато хорошо помню взгляд матушки, когда танец кончился, и я поклонился партнерше. Помню мы долго говорили, условились писать друг другу. А ведь я взял ее адрес. Найти бы только.

Нет, не найду. Все погибло. Все бумаги, документы, грамоты, деньги. Все. Родители.

На нас напали. Ранним вечером, когда сумерки лишь начинали опускаться на землю. Я помню высокого человека в черном рваном капюшоне, что руководил нападавшими прислонившись к березе, словно обняв ее.

Они убили всех. Родителей, слуг, лошадей. Задушили даже чижа в клетке. А матушкину болонку повесили на дереве. Выжил только я. Не знаю почему и как, но меня они не убили. Наверное, посчитали, что рана на голове смертельна, и добивать не захотели. Или решили, что все равно замерзну. Почему я не умер, пролежав сутки без теплой одежды, с проломленной головой тоже не знаю. Наверное, потому, что Господь хочет, чтобы кто-то отмстил убийцам моих родителей, а кто для этого подходит лучше, чем оставшийся в живых сын? Возможно.

А быть может, потому, что мы Волошины очень живучи, и столько раз, сколько наш из грязи не поднимался ни один, как бы древен он ни был.

А снежинки за окном очень красивые. Я спустил ноги с кровати, подтянул тело, сел. Коснулся кончиками пальцев ног холодного каменного пола, счастливо вздохнул. последние несколько дней я пытался встать, но бдительная медсестра не позволяла, каждый раз оказываясь возле меня и укладывая в кровать.

- Я привяжу вас, Ваша Светлость! – пообещала она, когда я попытался сопротивляться ей.

И я поверил. В этом невысоком в теле в вечном сером, похожим на рясу платье и тугом платочке на голове возможно и не хватило бы силы, но решимость в глазах компенсирует ее с лихвой. Да и излишне напрягать еще не восстановившееся тело тоже не хотелось. А для привязки к кровати имелось все и прямо на кровати. Кожаные ремешки на коротких стальных цепочках плотно охватывают запястья и голени. Цепочки короткие, не хватит, и чтобы живот почесать.

Вот и сейчас, она, спавшая за ширмой, тут же подскочила и оказалась возле меня.

- Что случилось Глеб Александрович?

- Ничего, - я улыбнулся. – Все в порядке, Инга Александровна. Все хорошо. Я просто хотел дойти до окна. Снег уж очень красивый.

- Это да, - согласилась медсестра, оглянувшись на окно. – Давайте, я вам помогу.

Она подставила плечо, закинула себе на шею мою руку, уперлась ладонями мне в ребра и помогла встать. А она сильная. Зря я сомневался в ее способностях. Она не только привязать может, но в случае чего и руку заломить. Я взглянул на нее совсем иными глазами, но спрашивать ни о чем не стал.

За окном лежало ровное слепящее белое снежное одеяло. И пролетающие за стеклом крупные снежинки делали его только пушистей. Я никогда еще не подходил к окну, лишь смотрел в его темноту ночи или свет дня. Теперь же, я стоял рядом с ним, облокотившись одной рукой на стену, второй прижимая к себе маленькое чужое женское тело. Моя палата оказалась на втором этаже, и отсюда открывался вид на кусочек сада с лишенными листьев, покрытыми большими снежными шапками, раскидистыми яблонями.

- Красиво, - выдохнул я.

- Очень! – согласилась медсестра. – Смотрите, Глеб, - она прижалась ко мне, как маленькая восторженная девочка. – Смотрите, там следы, видите? Вон там на снегу. Вон под яблоней! Моя бабушка говорила, что эти следы оставила Снежка.

- Снежка прошла, - произнес я.

Голова закружилась, я пошатнулся, почувствовал, как впились в плечо тонкие пальцы, увидел перепуганное лицо Инги.

- Все хорошо, - кивнул я. – Все хорошо.

Она кивнула и отвернулась, позволяя мне самому отстраниться и опереться на стену.

- Снежка прошла, - произнесла стоящая у окна Инга, ее голос долетал до меня сквозь мутную пелену. – Вон там, - она ткнула рукой в окно, - там под деревом. Вон там, видишь?

Она повернулась, резко став гораздо ниже, сменив серую робу на розовую ночную сорочку, волосы ее завились, посветлели, упали на плечи. Она превратилась в маленькую девочку, а в руках появился старенький потрёпанный медвежонок.

- Снежка плошла, Глеб, - сказала девочка. – Ты видел ее?

Оля? Оленька! Сестренка!

Я бросился к ней, но тьма окружила меня, завихрилась вокруг, не пустила. Сжала со всех сторон. Перед глазами вставали картинки, в разуме проносились имена. Крестовский. Данилин. Гришка. Светлана Юрьевна. Опять Данилин. Степан… Степка.

Степка умер, его больше нет. Данилин так и не приехал. Светлану Юрьевну я бросил в лесу. Гришке разбили голову о стену. Гришка… А как фамилия Гришки? Что-то такое короткое, емкое, что одноглазый Крестовский выплевывал, как пулю. Не помню. Стойте-ка! Крестовский одноглазый? Ведь да, у него и повязка на глазу имелась, когда мы встретились, вот только я ее не помню потом, позже, когда мы разговаривали.

В голове мелькали картинки, лица людей расплывались, замазывались превращаясь в тени, чтобы затем собраться вновь, обрести форму и совсем иное имя. И эти имена я знал. Я мог узнать каждого, помещики, промышленники, купцы, банкиры, ростовщики и игроки. Все те, кому мой отец, а теперь и я должны денег. И каждый из них скалился, подмигивал, потрясывая толстыми пачками неоплаченных векселей и расписок.

Нет. Нет! Не хочу! Я не хочу платить по долгам своего отца, тем более, что это не мой отец. Я не Волошин, я – Сонин. Сонин! Сонин.

Однако и самому мне этот аргумент казался весьма слабым. Я плохо помнил себя, как Глеба Волошина и еще хуже, как Глеба Сонина. И там и там лишь какие-то обрывки, ничего целого или целостного. Лишь последняя пара месяцев Сонина всплывала в памяти более отчетливо. Однако сейчас она казалась совершенно не реальной.

Темные, объявившие войну темным, закрывшиеся в построенном посреди снежной равнины поместье. Взрослые люди, использующие подростков, что само по себе обычное дело, но прожив там три недели, я так и не понял к чему готовили Гришку и его клопов.

Гришка. Черт бы тебя побрал, Гриша, как твоя фамилия?

Стрельба из кремневого пистолета, ночью, в мороз, по висящей в пятидесяти шагах, сливающейся с березой баклажке. И ведь я не отморозил тогда пальцев, и заряды выронил лишь трижды. Более того попал в цель, по сути и не видя ее. А затем еще и с темными подрался, которые и не темные вовсе. Нет, они как раз темные, но не злые.

Не злые темные. Это я хорошо придумал. Кому скажи, и не поверят ведь.

Да что там кто-то. Я сам себе не верю. Что кто-то продался Тьме, могу представить. Могу представить и понять, что ради целей Тьмы он мог убить четверых. Но чтобы целью Тьмы был котенок этого я ни представить, ни понять не могу.

А то, что было потом, и вовсе абсурдно настолько, что пахнет безумием. Воронка, тени, пистолет с одним патроном, пропасть, водоворот с тенями внутри, драка с призраком. Или наоборот.

Но это все ерунда, больше всего пугало воспоминание о Тьме. О такой ласковой, доброй, заботливой, теплой, нежной Тьме. Она взяла меня под защиту, она помогла мне, когда я едва не замерз, она же и вытащила меня оттуда. Вот только я не помню, как.

Я зажмурился, застонал, стал опускаться на пол. Заботливые руки Инги подхватили меня, помогли сесть, не ударившись.

- Что случилось Глеб Александрович, - нарочито вежливо, с заботой, какой я не видел давно, спросила она, - вам плохо?

- Не знаю. Я не знаю кто я. Помогите мне лечь.

Она довела меня до кровати, помогла лечь, подала воды, когда я закашлялся.

Я помнил арест, помнил день до того, помнил, что учился, знал где, но вспомнить что-то из того, как именно и чему не мог. Лишь имена, обрывки событий, расплывшиеся лица, ничего не значащие даты. Образы людей, сестер, которых у меня никогда не было. Родителей, которых было слишком много. Двое отцов, один суровый молчаливый, с вечно нахмуренными бровями, но от него веяло теплом и спокойствием. И другой пухлый, лысый, с бегающими глазками и вечно виноватым, даже когда ругается, тоном. От него спокойствием не пахло, от него пахло безразличием, но почему-то он был мне ближе, роднее что ли.

Инга вернулась и вернулась не одна, а я даже не заметил, что она выходила. Компанию ей составлял седой старичок с аккуратной серой бородкой, и ярко вспыхивающем при каждом шаге пенсне на носу.

Я не сразу понял, что в очках его отражается лампа за моей спиной. Он присел на стул у кровати, пригладил бороду.

- Инга сказала, вам, Глеб Александрович, нужна моя помощь.

- Я ни о чем ее не просил, - сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно тверже. – Мне не нужна помощь, я со всем разберусь сам. И сейчас вы уйдете отсюда. Но прежде, удовлетворите мое любопытство, кто вы? Не находите невежливым и неправильным предлагать помощь человеку, который не знает ни вашего имени, ни даже где он находится.

- Вы правы, Глеб, правы – старичок улыбнулся. – Начнем со второго. Это интернат под патронажем ее императорского высочества царевны Анастасии.

Я подавился воздухом, закашлялся, до слез в глазах. Патронаж шестилетней девочки, это конечно очень сильно. Даже будь она трижды царевной и наследницей трона, но ей всего шесть, и она создает больше проблем, чем в состоянии решить.

Решить? Проблемы? Девочка в шесть лет? Да она не в состоянии решить какой куклой хочет поиграть прямо сейчас. И это я точно знаю!

Знаю? Откуда? Так у меня же есть сестра! Или нет. Нет у меня никакой сестры, я единственный ребенок в семье. А теперь и вообще единственный представитель древнего рода Волошиных.

Или нет? Или я вообще не Волошин? Голова взорвалась воспоминаниями. Мелькнуло лицо сестры Глеба Сонина, вспыхнул и погас образ матери Глеба Волошина. Я попытался представить отца и передо мной замелькали картинки, смешиваясь, превращаясь в чудовищный коктейль из фигур, губ, глаз, бровей.

Я затряс головой, пытаясь выбросить из разума поселившихся там чудовищ. Не вышло. Я застонал, обхватил голову руками.

- Вам больно? – с неподдельным интересом и фальшивой заботой в голосе спросил он.

- Не важно, - тяжело дыша отмахнулся я, все же удалось опустошить разум. Не знаю, как, но удалось. – Что там про интернат? Что за интернат?

- Как я уже сказал это интернат для детей. Здесь учатся те, кто проявил свои явные таланты в самых различных дисциплинах от математики и физики, до тонких материй и магии. Ну, или те, кто в состоянии оплатить учебу здесь.

- И в чем мой талант?

- Вы, - старичок пожевал губы, - как бы это сказать помягче, вы из второй категории.

- Издеваетесь? – я бы подпрыгнул на кровати, но сил совершенно не было, однако удивление заставило сесть. – У меня нет денег хлеба черствого купить. Я должен половине империи и суммы там такие, что вам и за жизнь не заработать даже половины.

- Ну, это не так, у меня весьма недурная зарплата. Благодаря, как раз слушателям, подобным вам.

- Еще раз, у меня совершенно нет денег! Совсем! И я что-то сомневаюсь, чтобы мой отец на смертном одре подписал бумаги о моем поступлении, в сотый раз заложив дом. Он для этого был слишком жаден. А я слишком умен, чтобы в такое поверить, - решил я сразу пресечь любые попытки обмана.

Или же, Волошин ни за что не платил. Быть может заплатил Сонин? Из тюрьмы.

- В вашем уме я не сомневался. Однако, Глеб, вы забыли об одной маленькой детали.

- Какой?

- Вашем щедром попечителе.

- О ком?

- О человеке, который оплатил ваше обучение и пребывание здесь. Он внес сумму за три года сразу. И поверьте мне, сумма эта не маленькая.

- Да о ком вы, черт вас возьми? Простите.

Старичок улыбнулся, а я почему-то подумал, что старичок этот примерно ровесник моему отцу. Вот только какому: Сонину или Волошину?

- Мне говорили, что вы можете быть не сдержаны, Глеб Александрович. Но ничего, вам в вашем состоянии простительно.

- Вы, черт возьми, не ответили не вопрос. И я, черт возьми, так и не знаю, как к вам обращаться. Не знаю кто вы. Черт вас возьми.

Я провоцировал его, но это не сработало. Он как сидел, спокойно глядя на меня, так и продолжал улыбаться.

- Меня зовут Николай Николаевич Бельский. Я – заместитель директора по воспитательной части, а также местный психолог. Когда поправитесь, сможете обсуждать со мной волнующие вас темы.

- Обсуждать? С вами? Николай Николаевич, вы в своем уме? Вы не можете ответить на вопрос и хотите, чтобы я что-то с вами обсуждал?

- Всякое может быть, вы юноша, а у юноши часто возникают вопросы…

- Кто за меня заплатил? – выкрикнул я – Кто? Бельский, кто?

- Платон Семенович Еремеев внес за ваше обучение сумму за три года, даже несмотря на то, что…

Каждое следующее слово Бельский слышалось мне все глуше, пока его голос не скрылся за звучащей в голове фамилией Еремеев.

Еремеев!

Человек подписавший бумаги, отправившие в тюрьму одного моего отца, и заставившего второго за бесценок продать единственное предприятие, что хоть как-то кормило нас.

Еремеев!

Человек, из-за которого погибли родители Глеба Волошина. Человек, из-за которого, сестры Глеба Сонина всю жизнь проведут в глухой деревне.

Я медленно, отвратительно скрипя досками, сполз с кровати. С трудом попал стопами в больничные туфли, глянул сверху вниз на заинтересованного Бельского и шатаясь поплелся к окну.

- Глеб Александрович, - из ниоткуда вынырнула медсестра, бросилась ко мне, намереваясь подхватить, если неугомонный герцог начнет падать.

Я остановил Ингу, погрозил ей пальцем, прошептал спасибо и зашаркал, тяжелыми, негнущимися ногами в сторону окна.

- Николай Николаевич, ну хоть вы ему скажите. Он же два месяца без сознания провел. Его тело еще не готово к такому.

- Его разум тоже, - равнодушно отозвался Бельский. – Тело справится, оно молодое и сильное. Меня больше беспокоит разум, - он говорил тихо, но я понимал, что говорит он это для меня. – Ему тяжело это принять. Смерть родителей принять всегда тяжело, а когда их жестоко убивают на твоих глазах это принять почти невозможно. Я не знаю, где скрывался его разум два последних месяца, но думаю, ему пришлось несладко. Я боюсь, что он закроется. Что оставит боль в себе, или же напротив начнет выплескивать ее наружу. Он может сжечь сам себя. Может начать культивировать месть. Вот только мстить некому. И полиция, и Комитет так и не смогли найти ни исполнителей, ни заказчика. Хотя первые должно быть мертвы, а второй не найдется никогда. Возможно, что с нашего положения его не разглядеть. Ясно только одно, это были темные. Потому и Комитет. И ни вы, ни я, даже не представляем, что именно видел этот молодой человек, когда темные убивали его родителей. Я действительно опасаюсь за его разум. А на счет тела, Ингочка, тело у него молодое, оно выдержит.

Он встал, я слышал его шаги, и почему-то совсем не удивился, когда горячая рука его легла мне на плечо.

- Глеб, - произнес он. – Я не знаю наверняка, но я подозреваю, что прав. Вы можете не отвечать, вы можете молчать, вы можете даже не смотреть в мою сторону, я попрошу вас об одном, не убегайте. Не уходите от разговора и не гоните меня, когда мы закончим, вам станет легче. Значительно легче. Вы наконец поймете, кто вы.

Я повернулся к нему, удивленно глядя в довольные, хитрые глазки. Что он имеет в виду? Что значит пойму? Да, я не знаю кто я, кто-то из Глебов, но который именно, не понимаю. Воспоминания переплелись, смешались в странную кашу и где в ней перловка, а где ячмень понять не могу даже я. Но, да и черт бы с ним, откуда этот человек знает о том, что я не понимаю кто я есть.

Я хмыкнул. А ведь не помню за собой привычки так часто чертыхаться. Произношу, и понимаю, что это противоестественно, что я так никогда не делал. И в то же время, это так просто, так точно описывает ситуацию. Но Сонин бы так не сказал, он бы помянул бога.

Николай Николаевич же по-своему воспринял мой хмык.

- Вы не верите, вы сомневаетесь, Глеб, и я вас понимаю. Вы проснулись в неизвестном месте, вокруг вас совершенно чужие люди. Вам говорят, что уже март, хотя, только что, для вас было начало января…

- Я знаю, что сейчас март, - пробормотал я и закрыл глаза.

Он услышал. Снял руку с моего плеча, встал рядом, глянул в окно, где небольшой садик утопал в свежем снегу.

- Инга Александровна, оставьте нас пожалуйста.

- Нет, - твердо ответила медсестра. – У меня приказ Элизы Максимовны, я не могу…

- Ингочка, - Николай Николаевич развернулся к ней. – Мне нужно три минуты. Всего три. Можете прямо сейчас сходить до Элизы Максимовны и сказать ей, что я вас выставил. Ругал бранными словами, кричал на вас, топал, но до рукоприкладства не опустился. Нам хватит времени, пока старушка прилетит сюда на метле.

- Хорошо, - произнесла медсестра и на звук ее странного голоса я повернулся. Она покрасневшая, сжимала ладошку в кулаке, и закусывала губу, чтобы не рассмеяться. Я не понял в чем была шутка, но видимо шутка отменная, раз ее так корежило.

- Хорошо, но у вас, Николай Николаевич, пять минут. Если вы не выйдите сами, или не впустите меня, я иду за старушкой с метлой.

- Благодарю! – он поклонился. – Нам больше и не нужно.

Она вышла. Он развернулся, сел на подоконник, посмотрел мне в лицо.

- Глеб, вы помните, как погибли ваши родители?

- Помню, - я закрыл глаза. – Батюшку заставили смотреть, как убивают матушку. Он сперва кричал, а потом перестал. Она смотрела на меня. А я ничем не мог ей помочь. Ничем, - я сорвался на крик и отвернулся, пряча от Бельского слезы.

- Ей перерезали горло. Резали медленно, не слишком глубоко, и не сразу до артерии, - глядя в пол говорил я. - Она была не в белом платье, но светлом, с кружевами по всей груди. и когда кровь пропитала их мне казалось, что это ее кожа торчит в стороны. Она молчала. Молчала, когда ей ломали пальцы, когда выкручивали кисти и хруст сухожилий разлетался по всему лесу. Она смотрела на меня, смотрела мне в глаза и молчала. Ее убивали, а она молчала. медленно убивали.

Я сжал зубы так, что заломило в висках, сам не замечая того, сжал и кулаки. Сердце заколотилось часто, грозя выскочить из груди, дыхание стало частым. Ярость накатывала волнами, гнев и агрессия заполняли разум и тело. перед глазами пошли красные круги и все вокруг начало расплываться.

Я был готов прямо сейчас броситься на поиски убийц, хотя и искать не надо, я итак знаю кто нанял исполнителей, а быть может и приказал им. Еремеев! Когда-нибудь он ответит за смерть моих родителей.

И за арест Сониных.

Гнев спал. Резко, так же как и появился. Ярость осталась, но поблекла и улетучилась вовсе, когда рука Бельцева легла на мое плечо.

- А знаете когда ее убили? - я стряхнул его руку. - Когда мой отец с чем-то согласился и что-то им отдал. После этого ее убили. Перерезали горло, легко, одним движением от уха до уха. Вот так, - я провел большим пальцем себе по шее. Бельский поморщился, но ничего не сказал, позволяя мне продолжить.

- А я лежал, смотрел на их смерть и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я хотел! Я очень хотел, броситься им на помощь, но я не мог. Нет, я не боялся. Я не мог двигаться, я не мог даже стонать. Если бы я мог, я бы сам убил ее, только чтобы ее не мучили. Только чтобы она не страдала.

- То, что вы рассказали не все, что с ней делали? - нахмурился Бельский и в голосе его звучал неподдельный интерес.

- Нет, - меня передернуло, от воспоминаний о подробностях, которые разум старался замести под ковер и не доставать никогда. - Хотите послушать полную версию.

- Нет, - Бельский тяжело сглотнул, - увольте, не хочу.

- Я тоже!

Я отвернулся. Ощущение ярости прошло, оставив после себя лишь некое опустошение. Я должен был бы плакать по родителям, должен был бы кидаться на стены и кричать о несправедливости мира, и его совершенным, но неправильным устройством. Однако внутри была пустота.

Я чувствовал, что внутри выгорело все. Не осталось ни жалости к себе, ни сострадания к ближнему. Лишь только обоженные головешки и те медленно осыпаются пеплом. Те несколько дней, что я провел привязанным к койке, после того, как пришел в себя, заставили душу смириться с утратой. Они позволили мне перегореть, но не сгореть.

- Не вините себя, Глеб, - подойдя ближе, Бельский вновь положил руку мне на плечо. - Вы действительно ничем не могли помочь. Ни матери, ни отцу. А теперь другой вопрос: где вы были?

- То есть, как это где? Мне голову проломили. Вон и шрам еще есть, - я прикоснулся к бритой макушке, провел рукой по покрытому зеленкой шву. Вопрос Бельского был настолько глупым, что от удивления, я не смог даже возмутиться.

- Я не про тот день, когда убили ваших родителей. Где вы были последние два месяца?

Я повернулся к нему, взглянул в его спокойные, заинтересованные, лучащиеся добротой глаза, скользнул по хитрой улыбке.

- Я так понимаю, что здесь, - осторожно произнес я, пытаясь угадать ответ.

- Телом, - кивнул Бельцев. – Телом, Глеб Александрович, вы были здесь. Но где был ваш разум? Что вы помните о последних двух месяцах?

Глава 35

Я рассказывал. Он слушал внимательно, сидел с блокнотиком молча, и записывал что-то химическим карандашом, но ни разу не прервал мой рассказ.

Несколько раз к нам подходила Инга, несколько раз, по просьбе Бельского приносила чай и воду для меня. Я не секунды не сомневался, что она туда что-то подмешивает, потому как у воды был странный солоноватый привкус, как у минеральной, что мы пили с дедом Федором, когда в тайне от отца не несколько дней съездили на море.

Воспоминание согрело душу. Я помнил, как смеялся дед, когда неудачно свалился с мостика в воду, помнил каким галантным он был с дамой, на вечерних танцах. Помнил, каким он был суровым, когда собирался встрять в конфликт двух компаний офицеров. И каким спокойным он стал, когда позволил себе махнуть на них рукой и разрешить конфликт самим.

Это было настолько приятное воспоминание, и оно настолько сильно контрастировало с тем дедом Федором, которого я знал и которого так не любил Сергей Сергеевич Сонин – мой отец.

Я сглотнул. Сонины!

Я помнил их имена. Помнил эмоции, исходящие от них, помнил их запах. Я до мельчайших деталей мог восстановить платья, которые были на них. Вплоть до вылезшей нитки, до пятнышка прилипшей грязи. Но я не помнил их лиц. Совершено не помнил.

Ничего. Ни единой детали. Ни цвета глаз, но формы носа, ни длинна волос, ни их цвет. Ничего. Они остались лишь белыми пятнами в красивых одеждах.

Я кота гувернантки лучше помнил, чем своих сестер и родителей. Да и саму гувернантку я не помнил. Лишь серое пятно старенького, но еще весьма крепкого платья, и кружевная пушистая шаль, такая же старая и серая, как и сама гувернантка.

Я мог в деталях припомнить день ареста отца, и пару им предшествующих. Мог расписать где кто стоял, как вел себя, куда смотрел, что говорил. Я помнил, как именно был сломан козырек на кепке Прохорова, и что делал сем Прохоров.

Но я отчаянно не помнил ничего, что было раньше. До того дня, как отец решил продать меня Аксакову, а Анастасия Павловна научить играть в карты.

Карточные комбинации всплыли в памяти, но сколько я не пытался вспомнить сами занятия, не смог. Лишь женские руки, сдающие карты и голос, тихий, вкрадчивый.

И больше ничего. Совсем ничего.

Словно яркая вспышка, в память ворвались двенадцать глиняных скоморохов, расположившихся на полке, прямо за спиной отца. Пальцы вновь ощутили шершавую глину, скрытую под яркой краской. Даже сейчас они казались теплыми, несущими спокойствие и радость.

Похожие эмоции я испытывал еще раз, когда мы объедались сладким в доме Светланы Юрьевны, после ночной стрельбы по бурдюку и яблоку. Тогда спокойствие и радость исходили от самой Светланы и от людей, сидящих за столом.

Я помнил их всех и, если бы Бельский попросил, я бы мог нарисовать каждого из них. Крестовского лишенного пальца среднего пальца на правой руке, и правого же глаза, в вечной жилетке на мятую небрежно расстёгнутую сорочку, и папиросой в зубах. Саму хозяйку дома, Светлану. Всегда элегантна и красива, добра, но крайне редко весела. Возможно потому, что влюблена в Данилина. В человека, имени которого я не знаю, но могу нарисовать татуировку на его шее.

Даже его лицо я помню в мельчайших деталях. Но совершенно, но помню лиц ни Наташки, ни Оленьки.

Однако стоило подумать об обитателях дома Волошиных, как в памяти рядком выстраивались люди. Они держали равнение герб Волошиных и я знал каждого из них. И не только по именам. Я знал их секреты. И это были только слуги.

Не знаю зачем, но я постарался вспомнить слуг в доме Сониных. И кроме имен, не вспомнил ничего. Ни лиц, ни фигур, ни даже одежды.

Такая выборочная память пугала. Образы людей смешивались, личности путались. События перемешивались.

- Ничего страшного, Глеб Александрович, не происходит, - прокомментировал мои опасения Бельский. – Вы два с половиной месяца находились в бессознательном состоянии. Вы видели то, что не должны были видеть. Любой человек на вашем месте сошел бы с ума, глядя на то, как пытают его мать.

- Но не я, - я сглотнул. – Это плохо?

- Но не вы, - широко улыбаясь, кивнул Бельский. – И это замечательно. Прежде всего потому, что одним безумцем на свете меньше. Их и так достаточно, даже в нашем заведении. Но я не о том, - он положил блокнот, встал, потер руки, сел, взял блокнот. – Я о том, что ваш разум оказался значительно гибче, чем у подавляющего большинства людей. Он воспользовался лазейкой, которую вы, сами не зная того, ему подарили.

- Я? Как? Когда? Что за лазейка?

Вместо ответа, Бельский положил передо мной пожелтевший, покрытый крохотными темными пятнышками обрывок газеты.

«…назначение графа Сонина.» - гласил заголовок.

Я удивленно взглянул на Бельского, не понимая, о чем он говорит. Уж кто-кто, а я точно знаю, что Сергей Сергеевич Сонин не назначен куда-то, а арестован по обвинению, которое никогда не позволит ему выйти на свободу. Живым, по крайней мере.

- Я взял на себя смелость и нашел полный текст статьи, - он протянул мне газетную полосу. – И да, я совсем забыл сказать, это было зажато у вас в кулаке, когда вас нашли.

- Это? – я кивнул на газету в моих руках.

- Чувство юмора - это прекрасно, - прокомментировал Бельский. – Рад, что вы поправляетесь, Глеб Александрович. Однако, я про тот газетный клочок с пятнышками крови, что я дал вам первым. Подозреваю, что кровь это ваша. Так вот именно его вы сжимали в кулаке. Не знаю, произвольно или же нет. Возможно, в момент получения травмы, вы как раз читали и ваши пальцы на рефлексах сжались, и вы на время стали Глебом Сониным. Я взял на себя смелость, и нашел газету, что у вас в руках. Тпам полная статья. Вы можете ее прочитать.

Я прочитал и поднял на торжествующего Бельского удивленные глаза.

- Да, да, Глеб Александрович, именно так. Ваш разум нырнул в газету спасая вас от сумасшествия. Вам несказанно повезло. Несколько раз. первый, что у Сониных оказался сын вашего возраста и его тоже зовут Глеб. А второй, что тело ваше пострадало и впало в бессознательное состояние. Простите, я не имел в виду ничего такого. Однако если бы вы были в сознании вам пришлось бы очень тяжело. Вы действительно могли бы сойти с умаю, или умереть от отчаянья. А так, вы, как Сонин, пережили события, которые немного подкорректировали вас, как Волошина.

Конечно, вашему разуму было не очень комфортно с теми, кого он не знал, но мог бы, и он убрал их. Посадив Сониных в тюрьму. Потом он и вас отправил туда же, лишь для того чтобы изолировать от сестер Глеба Сонина.

Мир рухнул. Оба мира. В один я возвращаться не хотел, второй меня не привлекал тем, что накладывал множество обязанностей, связанных с титулом в том числе. С трудом, с помощью Инги, но я спровадил Бельского и выпросив лампу стал читать газету.

Однако прежде, я перечитал новость о Сониных. Сергей Сергеевич Сонин получил назначение в Швейцарию и срочно выехал туда вместе с супругой и старшим сыном Глебом. Две его дочери, вместе с гувернанткой отправятся следом сразу после Рождественских каникул.

Я попросил газету целиком. Он принес. И не одну. Я жадно читал новости о Сониных. Жалкие, ничтожные, мерзкие бумагомараки, чертовы очеркисты, желающие поднять продажи своих никчемных газетенок, выворачивали все с ног на голову, выставляя спешный отъезд Сониных чуть ли не предательством рода человеческого, продавшего не только Петербург, но и всю Россию темным. И даже совместное заявление церковной комиссии и Комитета не смогли остановить их. Писаки с удовольствием ныряли в грязное белье, стараясь найти там что-то совсем уж непристойное. Не вышло. Я знал своего отца, он был и есть человек не только слова, но и чести.

О моем другом отце такого не скажешь. Герцог Волошин был воплощением лени, чревоугодия, азарта и порочных связей. Какой-то негодяй, едва научившийся держать в руках перо, выдумал целую историю о связи батюшки с несовершеннолетней служанкой. И более того, приплел туда матушку. Прямо в постель к батюшке и служанке. Был там еще намек, что все Волошины замешаны в темных обрядах, но лишь намек. Рассказать об этом газета должна была в следующем номере. Но, там, на месте новой статьи красовалось опровержение вчерашней. А на следующий день газета вышла с заголовком, что была куплена столичным промышленником князем Еремеевым.

Я смял газету, лишь прочитав его фамилию. Запомнив вопрос, зачем Еремееву местечковая газетка, я вернулся к Сониным. Однако интерес к ним пропал и середины января их вообще перестали упоминать. Как и погибших Волошиных. Уехал, погибли, вычеркнуть и забыть.

Зато о Еремееве забыть не выйдет. Он был, везде и всюду, он успевал все. И закатывать балы, и открывать больницы для бедных, и ночлежки для бездомных. Он помогал ветеранам всех бесчисленных войн, он жертвовал деньги сиротам. Он строил заводы и рыл прямо возле них землянки, обещая рабочим, скорое строительство настоящего поселка.

Еремеев был везде. И с каждым его упоминанием я ненавидел его все больше. Не важно, кто я был, Глеб Сонин или Глеб Волошин, граф или герцог, я ненавидел Еремеева. Мы все, мы оба, ненавидели князя Еремеева.

Николай Николаевич приходил каждый день. Он подолгу разговаривал со мной, пытаясь убедить, что я никто иной, как герцог Глеб Александрович Волошин. Он не давил, не заставлял это признать, он приводил доводы, и спорить с ними было тяжело.

Я почти не помнил себя Глебом Сониным. Обрывки воспоминаний детства, образы людей, которых я видел единожды и вряд ли увижу когда-либо. События стерлись, остались лишь эмоции от них. И те странные, словно чужие. Я помнил имена, помнил, кому они принадлежат, но не мог вспомнить самих людей, как ни старался.

С Волошиным было проще. Он почти не покидал поместья, воспитываясь и обучаясь дома. Я помнил учителей, помнил родителей, которых ласково называл матушка и батюшка. Я знал расположение комнат дома, и, как бы это ни было отвратительно вспоминать, в деталях мог рассказать, как они умерли.

О Сониных я не мог сказать, даже как они жили.

Николай Николаевич говорил, что разум мой подстроил события так, чтобы не сойти с ума. Разум подменил известные мне факты, о Сониных, подмешал их в придуманную реальность, а затем выдал за правду. И я был склонен с ним согласиться.

Тот же Дед Федор, что открыл портал к водовороту. Само его имя должно было натолкнуть меня на мысль, что здесь что-то не чисто. Дед по материнской линии Глеба Сонина тоже был Федором. И от него мне, тому Глебу, Сонину, достались лишь неприятности. Например, он чуть не утонул, попав в водоворот, когда дед выбросил его с лодки.

Водоворот, Дед Федор, все это было очень похоже. Не знаю, была ли кухарка в доме Светланы Юрьевны его дочерью, но Елизаветой Федоровной звали мать Глеба Сонина. Отсюда и всплывшее имя деда.

Почему вокруг не оказалось ни одной Оли или Наташи, а так же Сергея, Николай Николаевич объяснить не мог, списывая все это на игры разума. Он просил меня рассказать все, что происходило со мной за эти два месяца, и все время находил нестыковки и некую фантастичность. Как тренировка по стрельбе на лютом морозе и последовавшее за этим представление клопов во главе со Светланой Юрьевной.

Однако имена клопов, Крестовского и самой Светланы я найти в воспоминаниях Волошина не смог. И Николай не смог, вновь списав это на игры разума. Тому надо было за что-то цепляться, пока тело сражалось за жизнь.

Зато он нашел следователя Ласточкина. Тот действительно какое-то время вел дело Сергея Сонина, но до суда, или признания вины его не довел, ушел на повышение. И об этом писали в газетах. А вот Данилин никогда в Комитете не работал. Оставалась надежда, что он был весьма засекреченным человеком, но она была так слаба, что ее можно было смело игнорировать.

Ну и основным доводом было то, что я находился здесь. В этом интернате, под присмотром оплаченных Еремеевым врачей вот уже два месяца, и никто не мог незаметно проникнуть сюда, выкрасть тело Волошина и поместить на его место тело Сонина.

К концу марта, и моей второй недели пребывания в сознании я окончательно потерял связь с Сониным. Я перестал вспоминать о нем, о его семье, о сестрах, о том, что с ним случилось. Он перестал меня интересовать.

Тощий, похожий на ворону доктор заверил, что я смогу приступить к занятиям через, каких-то, дней десять. Мне разрешили гулять, но строго под присмотром все той же Инги или Николая. Недолго и только в их присутствии. Меня хорошо кормили, большими порциями мяса и овощей и еще большими таблеток и микстур. От некоторых меня клонило в сон, от других вгоняло в хандру.

Я скинул снег со скамейки, присел на крашенные доски, вытянул ноги, оперся на руки и подставил лицо снежинкам. Это было хорошо. Приятно. Крошечные, пушистые кристаллики льда опускались на кожу, таяли, оставляя после себя прохладу и почти безмерное счастье.

Мне было хорошо и спокойно. Я наслаждался, позабыв обо всем, и решив принять все, как есть. Какая разница для меня сейчас Сонин я или Волошин. Я ненавижу Еремеева, я хочу ему смерти, самой жестокой какая только возможна. Я хочу отомстить ему. И не пожалею ни сил, ни собственной жизни, чтобы свершить месть.

За обе семьи сразу.

- Глеб! – знакомый женский голос позвал меня. Я повернулся, увидел идущую по снегу Ингу, улыбнулся ей.

- Глеб Сергеевич, - позвал незнакомый голос с другой стороны, я не дернулся. Это не меня, здесь есть еще один Глеб.

- Глеб, - Инга остановилась. – Становится холодно. Нам надо пойти в палату. Мы с Николаем Николаевичем решили устроить тебе небольшой праздник.

- Какой? В смысле, зачем? Что за повод?

- Он не сказал тебе? – удивилась Инга, с которой, не смотря на разницу в возрасте и воспитание, мы перешли на «ты». Я покачал головой. – Тебя выписывают, - засмеялась она. – Завтра ты здесь лишь до обеда, потом отправляешься в основной корпус, в свой новый дом. И, надеюсь, я тебя больше в таком состоянии не увижу.

- Глеб Сергеевич, - снова, чуть громче позвал мужчина.

Я поморщился. Было в этом обращении что-то знакомое, что-то, что заставляло сердце сжиматься чуть сильнее, но что именно я не мог ни вспомнить, ни понять. От него веяло теплом, и в то же время пустотой.

- Глеб Александрович! – голос был жестким, резким, незнакомым.

Я повернулся. За моей спиной стоял человек лет сорока, военная выправка, но судя по ощутимо выпирающему животу, в отставку вышел давно. Держится уверенно, взгляд тяжелый, но какой-то добрый.

- Глеб Александрович, - он протянул мне руку. – Позвольте представиться, Иван Кириллович Куличков, ваш куратор.

- Куратор?

- Буду отвечать за ваши успехи в учебе и подготовке. Как физической, так и магической. Я знаю, Инга Александровна, что я не очень вовремя, но мне необходимо знать, какой уровень у нашего нового студента. Его группа не должна сильно опережать или отставать от него, потому я и воспользовался случаем немного опередить события.

- Иван Кириллович, Глеб Александрович пока под моей ответственностью. Подождите до завтра.

- Всего один вопрос, - он улыбнулся, и Инга растаяла. – Про физическое состояние спрашивать не стану, и так все понятно. Как у вас с магией Ваша Светлость.

- Никак, - засмеялся я. – Я к ней не способен.

- Хорошо, - чуть задумался Куличков. – Это мы еще посмотрим. Нет неспособных, есть те, кого не тренировали.

Я уже слышал эту фразу, только немного иначе. Ее, кажется, говорил некто Крестовский, но кто такой этот Крестовский я вспомнить не мог. Только ощущения, неприятное ощущение страха и ожидания чего-то неприятного или страшного.

Несмотря на пост и церковные запреты меня ждал самый настоящий торт с масляным кремом.

- Отец Яков разрешил, - заверил меня Николай Николаевич и я возражать не стал, соскучившись по сладкому.

Инга мирно спала за ширмой. Бельцев давно ушел. Я же стоял у окна и смотрел, как медленно кружат в темноте апрельские снежинки.

Уже апрель. Моих родителей нет на этом свете уже три месяца, а я даже не знаю, где они похоронены. Я не был на их похоронах, потому что сам едва не умер. Я не был на их могилах, потому что не мог даже встать. Я не понимал кто я. Теперь я знаю.

Я – Глеб Александрович Волошин, нищий герцог, что не имеет ничего кроме титула и чести. Я и в наследство долгами вступлю лишь через три года. Но я Волошин, последний представитель фамилии, уничтоженной князем Еремеевым.

Не знаю, чем мы ему помешали, да и знать не слишком хочу. Но я сделаю все, чтобы он ответил за свои деяния.

Из-за него погибли мои родители. Из-за него я два месяца провел в вымышленном мире, думая, что я не тот, кем всю жизнь был.

Я вздохнул. Закрыл глаза, сжал кулаки. Злость бессмысленна. Надо становиться сильнее, умнее. Надо обзаводиться связями. Ему еще придется пожалеть, что он связался с Волошиными. Тем, кто служит Тьме не место в этом мире.

Я почувствовал, как что-то мягкое коснулось моей руки. Поднял ее к глазам и замер, перестав дышать.

Тьма. Тьма, мягкая, податливая, горячая, клубилась на самых кончиках моих пальцев. Тьма! Самая настоящая, та, которой пугали, та, которая могла поработить, превратить человека в послушное ей чудовище, та, что давала многое, но выжигала душу. Та, что так привычна была для Глеба Сонина.

Тьма была на моих руках, и она была моей, она не пугала меня. Откуда-то из глубин пришла не то мысль, не то всплыло воспоминание. Я опустил руку на подоконник, и крохотный черный паучок побежал по стеклу, лишь для того, чтобы растаять сизым облаком, повинуясь моему желанию.

И от этого стало тепло и хорошо.

Но и страшно.

Я сжал кулаки, уткнулся лбом в прохладное стекло, тяжело вздохнул. За окном продолжали кружиться большие снежинки, опускаясь на землю, тихо накрывая ее сверкающим, словно звезды покрывалом. Ночь стояла прохладная, но тихая, без ветра и снежинки могли спокойно танцевать свои странные танцы в темноте, ничего не видя, сталкиваясь с ветками деревьев, со стенами домов, со стеклами в окнах.

Они ничего не видели. Я же видел все. Темноты не существовало. Я смотрел сквозь нее и видел каждую из лежащих на земле снежинок, видел следы, оставленные на снежном покрывале. Крохотные, маленькие, словно их оставила кошка.

- Снежка прошла, - прозвучал тоненький девичий голосок в моей голове. – Ты видишь, Глеб, Снежка прошла.

Руки обдало жаром, затем погрузило в холод. Жёсткий, жуткий, промораживающий до костей, замораживающий и сами кости. И было в этом холоде, что-то знакомое. Что-то родное и понятное, словно я уже испытывал его.

Так и было. Испытывал. И я знаю, что он значит.

Я поднял правую ладонь, уже понимая, что увижу. Тьма теперь была не только на пальцах, Тьма охватила мои ладони.

Я упер руки в подоконник. Из-под пальцев в рассыпную бросились десятка полтора крохотных черных паучков. Но и они меня не напугали. Я никогда не умел обращаться к темным стихиям, я не умел использовать даже обычную магию. Но теперь, я чувствовал каждого бегущего от меня паука и знал, что могу прекратить их жизнь в любой момент.

Позади испуганно пискнула Инга. Зашелестела ткань халата, топнули пятки, послышались шаги. Она замерла, тяжело и напугано дыша.

- Это ты, Глеб, - прошептала она. – Я уж думала, темные вновь сюда добрались. Так холодно стало. Спасибо князю Еремееву, обеспечил интернату защиту. Раньше, каждую ночь кто-то кричал, и бился в кошмарах. Сейчас все тихо. Месяца два уже. Для своей любимой племянницы старается. Ну и пускай, что для нее, нам всем тоже польза с этого, - она вздохнула, я ощутил ее страх, словно она сказала что-то лишнее. – Ложитесь спать, Глеб.

Еремеев. Я сжал кулаки. Давно уже не чувствовал себя таким целым, таким счастливым. Давно у меня не было таких понятных целей. Губы сами собой расплылись в улыбке.

Еремеева! Племянница значит. Хорошо.

Взгляд скользнул по колышущейся на руках тьме. Я должен был испугаться, но чувствовал, что бояться Тьмы не стоит, не я служу ей. Это Тьма служит мне. Тьма боится меня. Не я в лапах Тьмы. Тьма в руках моих. Прямо здесь, в моих ладонях, свернулась, пригрелась черной кошкой, прижалась ко мне, готовая уничтожить любого, на кого я укажу.

А я укажу.

Content

Тьма на кончиках пальцев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35