Легко ли быть праведным?

БАБКА МАРЬЯ ДЕЙСТВУЕТ

С некоторых пор в пригородном поселке с поэтическим названием Самстрой стали твориться ужасные вещи. В порядке роковой очередности чьей-то таинственной рукой были обстрижены догола почти все местные коты и кошки. Бедные животные со стыда и отчаяния покидали родной кров, приводя в полнейшее недоумение своих хозяев. Все терялись в догадках: кому и зачем вдруг понадобилась кошачья шерсть, да еще в таких значительных количествах.

На поиски ключа к зловещей тайне были брошены лучшие силы из числа самодеятельных Шерлоков Холмсов в возрасте от 6 до 12 лет. С помощью дедуктивного способа им удалось установить наличие странной связи между числом жертв среди кошачьего поголовья и густотой потока туристов, зачастивших зачем-то в этот рядовой поселок. Паломники приезжали сюда на «Волгах», газиках, рейсовых автобусах и прочих вполне современных видах транспорта. Даже на мотороллерах. Правда, оперативное наблюдение показало, что никто из паломников собственноручно заготовку кошачьей шерсти не производил, а влиял на рост жертв каким-то косвенным путем.

Внимание сыщиков в конце концов привлекло то обстоятельство, что среди всех достопримечательностей поселка туристов интересовал лишь дом бабки Марьи Охапкиной. Вызвал подозрение и другой странный факт — из трубы бабкиного дома круглосуточно, как из хорошей кочегарки, валил густой черный дым. Без особого труда сыщики установили, что дым этот мерзко смердил жженой шерстью. Кошачьей! Так была раскрыта зловещая тайна. Бабка во всем призналась.

Но, как выяснило следствие, лишая кошек волосяного покрова, Марья Охапкина руководствовалась самыми благими побуждениями. Она действовала в интересах человечества. Марья специализировалась в области такой актуальной проблемы, как возвращение заблудших мужей, женихов и прочих добрых молодцев к их любимым подругам, подведя под это дело прочную сырьевую и технологическую базу. Все свои творческие силы она отдала делу привораживания, отвергнув такие несовершенные подручные средства, как гуща кофейная, бобы и т. д. Марья поила клиентуру новейшим приворотным зельем — настоем жженой кошачьей шерсти на этилированном бензине. И клиентура пила — на горе домашним животным. И выкладывала хрустящие бумажки согласно железной бабкиной таксе. На что только не идет человек ради семейного счастья!

Раскрытие тайны не внесло, однако, изменений в бабкину жизнь. Она по-прежнему находилась в первых рядах активных вкладчиков ближайшей сберегательной кассы. По-прежнему валил густой черный дым из трубы бабкиного храма, потому что представители местной власти никак не могли решить, по какой статье уголовного кодекса привлечь бабку к ответу. За какое преступление? Вот разве за стрижку чужих котов? Так статьи такой в кодексе нет. Нет и все. А на ура бабку не возьмешь. Положеньице!

Но сложная эта штука — жизнь, и как круты, неожиданны порой ее повороты. Подобралась все же и к Марье беда, только совсем с другого края. Денно и нощно занятая праведным делом, пребывая в неусыпных заботах о чужом семейном счастье, она ослабила бдительность и выпустила из-под контроля своего собственного супруга. Безнадзорный Охапкин за это время успел протоптать тропку ко двору соседней вдовухи-молодухи, в обществе которой приятно проводил свой досуг.

Надо отдать должное бабке Марье — она попыталась урегулировать конфликт мирным путем. Но только ее обращения к стыду и совести супруга, а также к его седеющей бороде — успеха не имели. Обстановка приняла критический характер. И тогда бабка Марья решила действовать. Уж кто-кто, а она-то знала, как надо действовать в таких случаях. Прежде всего с помощью суковатого орудия Марья показала своему любезному супругу так называемую кузькину мать. В профиль и анфас — по всем правилам рукоприкладства. А затем подала заявление по месту работы благоверного. Только и всего.

Местный комитет сурово осудил аморальное поведение члена профсоюза Охапкина и обязал его в трехдневный срок восстановить супружеские отношения с Марьей Охапкиной. Грубая физическая сила в сочетании с общественным воздействием вернули Охапкина на стезю добродетели. Мир был восстановлен. В воздухе снова мерзко запахло жженой шерстью.

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ПРАВЕДНЫМ?

Принято полагать, что произведения искусства доставляют людям радость. Но однако нет правил без исключений.

Когда ящик вскрыли и двухметроворостую статую освободили от предохраняющей ее мешковины, сердце директора кулинарного училища Воробушкина остановилось. Он сразу с первого взгляда понял, что эта встреча с миром прекрасного сулила ему одни неприятности. Перед ним во всей своей первозданной красе стоял Аполлон Бельведерский.

Произошла одна из тех нелепых ошибок, которые, будучи сами по себе не слишком огорчительными и легко поправимыми, в каком-то единственном конкретном случае приводят к драматическим последствиям. Сейчас был именно такой случай. Вместо заказанной скульптуры «Студент-отличник» головотяпы из художественной мастерской заслали в кулинарное училище легкомысленного, несмотря на все свое классическое происхождение, грека.

Педагогическое целомудрие ученого кулинара было шокировано фиговой заплаткой гражданина Бельведерского. Но самое ужасное заключалось в том, что Воробушкина тоже звали Аполлоном. Аполлоном Петровичем. Это была память о несбывшихся маминых надеждах. Увы, по линии мужских достоинств Воробушкин не мог соревноваться со своим знаменитым тезкой. В этом плане он проигрывал решительно по всем статьям. В силу подобных обстоятельств присутствие Бельведерского в стенах училища неизбежно создало бы анекдотически двусмысленное положение, убийственное для делового авторитета директора. А авторитет надо беречь.

Первым побуждением Воробушкина было скомандовать: немедленно отправить Аполлона обратно. Но он вовремя одумался. Взял себя в руки. Дело в том, что Воробушкин на досуге почитывал газеты. А в газетах не так уж редко предавались фельетонной анафеме те деятели просвещения, которые пытались с помощью подобных крутых мер оградить молодую поросль от созерцания всех этих Афродит, Венер и Кипарисов. Воробушкин оказался между двух обжигающих огней. Но он не был героем. И не хотел быть им. Тем более не хотел стать героем фельетона. Из принципиальных соображений. И потому, терзаемый сердечной болью, отдал распоряжение задвинуть Аполлона в дальний угол и оставить там в покое.

Эту ночь директор провел в училище. Когда пробило двенадцать часов, он вышел из своего кабинета и приблизился к безмолвной статуе. Чувствительная душа Воробушкина не могла смириться с мыслью, что этот другой Аполлон — его тезка — гол! Он бережно набросил на статую пальто и застегнул, как смог, на пуговицы. Он с удовольствием натянул бы на Аполлона и штаны, но последнее было неосуществимо по чисто техническим причинам.

Затем Воробушкин вернулся в кабинет, закрылся, прилег на диван и вскоре заснул сном праведника, свершившего благое дело. Всю ночь ему снились прекрасные амазонки, сменившие к этому случаю свои короткие туники на достаточно скромные рабочие комбинезоны массового пошива. Даже приснившаяся Ева выглядела вполне прилично в полной выкладке бойца пожарной

[пропущена строка]

треволнений мирской суеты. Разбудил директора лишь трескучий школьный звонок. Аполлон Петрович вскочил, как ужаленный, с ужасом вспомнив о статуе, облаченной в его пальто. Боже мой! Засмеют! Сживут со света!

Но тиражированный Аполлон стоял, по-прежнему одиноко скучая, в еще затемненном углу, и, видимо, пока еще никто не заметил его странного одеяния. Трясущимися руками Воробушкин сорвал со статуи пальто и выбежал прочь из здания. И уже на улице он нащупал в кармане пальто какую-то бумажку. Это была записка. Она гласила: «Мой дорогой Аполлон! Я преклоняюсь перед твоим целомудрием. О, если бы ты мог ответить на мою любовь!».

Сердце Воробушкина остановилось. Который раз за последние сутки. Он был робок, застенчив. И, наверное, потому — до сих пор не женат. Последнее обстоятельство доставляло ему тайные страдания. И вот Аполлону Петровичу признавалась в любви таинственная незнакомка. Сама! Он задохнулся от счастья. Он готов был плясать и петь от радости. Но вдруг его пронзила ужасная мысль — кому адресована записка? Может быть, тому — другому Аполлону? Ведь пальто было на нем. Кому же? Кому-у?

А в самом деле — кому?

КРЫШКА

Вурдалакий Похлебкин в окружающей жизни замечал в основном недостатки. Из благих побуждений. Он полагал, что тем самым способствует прогрессу общества.

Однажды, совершая свой традиционный вечерний моцион, Вурдалакий Трифонович размышлял о таинстве бытия. Ибо как и всякий критик, он был еще и философом. Занятый глубокими раздумьями, Похлебкин свернул без задних мыслей в незнакомый безлюдный переулок. И здесь его наметанный взгляд остановился на каком-то темном пятне, что виднелось на мостовой. Похлебкин подошел ближе и установил: темное пятно было люком канализационного колодца. В двух шагах от люка валялась крышка. Колодец был открыт. Открытый колодец — дело скверное. В открытый колодец можно упасть. И в этом выводе была сама святая правда.

Вурдалакий Трифонович внимательно огляделся, определил точные координаты колодца и аккуратно занес полученные данные в записную книжку. После совершения этой операции он двинулся в темпе бодрой кавалерийской рыси домой, напевая под нос жизнерадостный марш «Кто ищет, тот всегда найдет».

Дома Похлебкин плотно поужинал, выкурил несколько дамских сигарет и засел за работу. Всю ночь, до первых трамваев он строчил письма. Гневные. Страстные. Настоящие обвинительные заключения против работников городского хозяйства, нерадиво несущих свои обязанности. На столе лежала куча пухлых конвертов, готовых отправиться в далекий путь. В редакцию журнала «Домохозяйка». В акционерное общество иностранного туризма. В Министерство автомобильного транспорта. В Совет Министров соседней автономной республики. И еще в двухзначное число заинтересованных организаций по строго продуманному списку.

Конечно, можно было бы просто взять и позвонить дежурному «Водоканалтреста». Но Похлебкин был выше такого примитивного способа решения вопроса. Его интересовал не столько люк как таковой, сколько проблема. Проблема отношения людей к делу. Похлебкин был борцом за справедливость. И потому считал гражданским долгом сигнализировать о непорядках на местах в вышестоящие организации.

Отправив письма, Похлебкин погрузился в вожделенное ожидание. Он грезил. Вот журнал «Домохозяйка» публикует статью своего специального корреспондента Веринеи Карболкиной. Статья озаглавлена «Над бездной» и бьет не в бровь, а прямо по лбу беспечному предгорисполкома. Вот «Интурист» отменяет до устранения опасности запланированный приезд в город культурной делегации государства Монако. Вот его — Вурдалакия Трифоновича — приглашают на различные совещания, заседания, благодарят за правильную постановку вопроса, за принципиальную критику, просят совета. Вот… И так далее.

В ожидании откликов на свои письма Похлебкин ежевечерне посещал безлюдный переулок. Тот самый. Дабы убедиться, что крышка лежит на старом месте. И вот однажды, как этого и можно было ожидать, Вурдалакий Трифонович сверзился в открытый колодец. Ничего не поделаешь — сработала теория вероятности. Да еще как!

Часом позднее по переулку проходил веселый человек. Он очень спешил. Может быть, на работу. Может быть, на свидание. Впрочем, зачем гадать? Разве это так важно, куда он спешил. Важно то, что веселый человек увидел открытый колодец. «Непорядок», — подумал веселый человек и, поднатужившись, поставил крышку на место. На ее настоящее место. И пошел своей дорогой дальше.

СВИСТОК — ДЕЛО НЕ ШУТЕЙНОЕ

Есть в нашем колхозе клуб. Сооружение масштабов скромных, но, как говорится, красна изба не углами. Что касается лекций и разных там представлений, то они и у нас устраиваются. Лекторов нам все больше из района присылают. А вот осенью, в самую страду, даже из области одного привезли. Какого-то не то косматика, не то косметика. Представительный такой из себя товарищ. Очень авторитетно разъяснил колхозникам, при каком случае какой мазью личность смазывать полагается.

А на прошлой неделе собрали в клубе народ совсем по другой тематике. Объявили, что будет речь держать наш милицейский уполномоченный Матвей Просвирин. Личность в округе известная ввиду стажа длительного и безвыездного. Но вот слушать его в публичном исполнении прежде не доводилось. Все больше проявлял себя при исполнении обязанностей.

Так вот забрался он, значит, на сцену и делает такое вступление:

— Граждане население! По моей работе я должен вести среди вас популярную профилактику относительно уличного движения, а вы слушайте и на усы мотайте, кому жизнь дорога.

Ну коль дело до сохранности жизни дошло, то все замерли и уши навострили. Тишина в момент устроилась — аж слышно стало, как у деда Егория пища в животе переваривается. А Матвей как пошел разъяснять — по какой стороне ходить пешему надлежит, да на каком углу проулок переходить, и с какого боку трамвай обходить, чтоб не задавило, значит. И конца краю его докладу не видать, как стоялый конь прет и прет без роздыху. Народ вскоре притомился шушукаться начал, смешки пошли. А тут еще из переднего ряда бабка Лукерья — вековая старуха — поднялась и заворачивает к выходу. Матвей, видать, обиделся за такое к себе несознательное отношение и окликает старую:

— Ты это куда, бабка, двинулась?

— Так я, милый, домой. Радио слухать. Наврали, что про продление жизни здесь проскажут, я и приплелась. А насчет трамваев мне, родимый, ни к чему, я их только в кине вижу.

На такой отзыв Матвей голос возвысил:

— А я, говорю, вертайся и вникай. Не то, бабка, я за твою безопасность жизни не ответчик. Коли задавит тебя, старая, в неуказанном месте — привлеку по самой строгости закона.

После такой аттестации бабка упала на лавку и больше в прения не вступала. А на молодежь, напротив, веселье нашло куда пуще прежнего. Через малое время парни вдруг разом вскочили и к дверям табуном подались. Матвей на них как зыкнет:

— Стой, ни с места! Не то живо акт составлю. Только парни не слушают, гогочут, что твои гусаки.

Тут уж у Матвея, видать, нерв лопнул, выхватил он свой милиционерский свисток, да как засвиристит во всю свою широкую грудь. Ну, скажу, свисток — дело не шутейное. Сперва свистят, а потом — пуляют! Которые парни не успели за дверь ускочить — в один момент на своих местах очутились, будто кино в обратную сторону прокрутили.

Однако это только на короткий миг их испуг взял, а там снова шум и смешки. И какой-то точно сговор по рядам прошел. Кончил наконец участковый профилактику докладывать и дает как бы указание расходиться. А граждане как сидели, так и сидят, ни один не поднимается. Даже бабку Лукерью будто пришпилило чем. Матвей в большое недоумение пришел и снова объявление относительно окончания речи делает. Только все по-прежнему сидят и молчат. Что за чертовщина! Тут дед Егорий просеменил до Матвея и так хитро шепчет ему на ухо: население, дескать, у нас понятливое, с одного раза критику схватывает и свистка ждет, без свистка, вишь, теперича не может того позволить себе, чтобы разойтись. Понял тут Просвирин, какое невежество сочинил, да поздно. Еле упросил граждан разойтись без музыкального сопровождения.

После такого происшествия у Матвея, конечно, свистульку отняли и от должности освободили. Говорят, на теплое место теперь человек устроился — баней в райцентре заведует. И уже новую тематику освоил — относительно профилактики моющейся единицы. Не доводилось ли, случаем, слушать?

ПО ДАРВИНУ

В пожарной команде открылась вакансия на должность брандмейстера. Брандмейстер в пожарном деле фигура! Без брандмейстера в пожарном деле никак нельзя. А тут — вакансия. Непорядок. Отделу руководящих кадров срочное задание: подобрать! Кого? Фигуру. Чтобы на высоте и на уровне.

В отделе руководящих кадров вопрос рассмотрели и выдвинули. Кого? Две фигуры. Две фигуры — хорошо. Каравай-каравай, кого хочешь выбирай. Хочешь Панкрата Панкратова, а хочешь Игната Игнатова. Кто сильнее, того и сажай в глубокое кресло. Искусственный отбор. По Дарвину. Все правильно, по закону, как в школе учили.

Потому и решили Панкрата с Игнатом на практике испытать. В пожарных условиях. Не дело по пересудам, а суд по делу. Логика. Первая очередь на Панкрата пришлась. Панкрат дежурит, книгу изучает. Какую? Про кошкин дом: «Тилим-бом, тилим-бом, загорелся кошкин дом. Бежит курица с ведром, заливает кошкин дом». Панкрат уровень повышает. Работает над собой. Плюс Панкрату. Вдруг звонок: «Горим! Спокойненько, гражданин, без паники. Рассказывайте, почему горим, отчего горим. Не знаете? Приедем — разберемся. К тому времени сгорите? Сгорите — накажем. Достояние надо беречь! Скорее приезжать? А вы, гражданин, не командуйте, у меня свое командование есть. Прикажут ехать быстрее — поеду быстрее, как прикажут, так и будет. Дисциплина — мать порядка. Товарищ начальник, вот тут гражданин волнуется — горит, говорит. Так ехать или еще как? Ехать? А может, он пошутил, есть такие шутники. Может, проверить сначала? Ехать? Слушаюсь. Ефим, запрягай кобылу».

На пожар приехали. Горит дом, разгорается. Люди с ведрами бегают, суетятся, огонь заливают. С Панкратом инспектор приехал, изучить кандидата в живом действии. Панкрат инспектору знания выкладывает, как на экзамене: «Видали, горит. Горит — значит пожар. Что такое пожар? Отвечаю. Стихийное бедствие для пожарника. Много пожаров — плохо. Одно беспокойство для нашего брата. Мало пожаров — хорошо. И для тех, кто горит, хорошо. И для нас хорошо. Спи, повышай культуру. Ишь, как полыхает! Будто в кино. Гасить? Рано, сперва разберемся, что это за пожар. Классифицируем. Пожары бывают нескольких видов. Например, детские и взрослые. Детские — это которые от детской шалости. А взрослые — от взрослой. А еще мужские пожары бывают. Это когда мужья горят. Заглянул на огонек к соседке, а жена — заявление в местком. Местком разобрал и объявил. С занесением. Погорел человек ни за что, ни про что. А все почему? Неосторожность. Пренебрег профилактикой. Почему пренебрег? Несознательность, наших объявлений по радио не слушал. Все еще горит? Горит — потушим. Как потушим? Чем потушим? Отвечаю. Можно водой. Кипяченой. А еще лучше огнетушителем. Огнетушители бывают разные: большие и малые. Большой — это который побольше, а малый — который поменьше. Как пользоваться? Очень просто: берешь огнетушитель левой рукой за левую ручку, а правой за правую и кидаешь. Куда? Понятно в огонь. Огонь и погас. Видите. Порядок. Что? Дом сгорел? Какой дом? Ах, этот. Разберемся. Накажем того, кто сгорел. И документ оформим. Не беспокойтесь, гражданин. Ты сгорел — тебя накажем. Он сгорел — его накажем. А то как же? Этак все захотят гореть. Всем нельзя гореть. Почему? Вас много, а я один. Достояние. А достояние надо беречь. Ты не бережешь. А мы бережем. А надо, чтобы вместе. Сообща. Дружно. Граждане! Все как один. Куда? На борьбу? С кем? С пожарами. Ура! Ефим, трогай».

Панкрат отдежурил, заступил Игнат. Вдруг звонок: «Горим». — «Спокойно, гражданин. Ваш адрес? Так. Выезжаем». Минута на сборы, три минуты на дорогу. Приехали. И инспектор приехал. Изучает кандидата в живом действии. Игнат брандспойт в руки, шш-шш-шш, пять минут и пожара как не бывало. Порядок? Непорядок.

Вот у Панкрата — порядок. Панкрат все знает. Классификацию знает. Субординацию знает. Как оформить — знает. Все знает. Над собой работает. Повышает. Уровень. Кругозор. Размах. Замах. А Игнат не то. Не то! В теории слаб. Эрудиция мала. И вообще. Игнату — отвод. Панкрата — утвердить. Брандмейстером.

НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ БОРОДА

Фельетонист Вострюхин сидел в своем кабинете и мучительно искал. Искал очередную жертву. Надо было срочно выдать фельетон для воскресного номера. Яркий. Сочный. Острый. Что касается остроты, то в этом плане Вострюхин был признанным мастером и промаха не знал.

Вострюхин только что вернулся из солнечной Гагры, не успел еще окунуться в быстрину самой жизни и потому выискивал жертву в редакционной почте. Почта была обильная. Покинутая жена клеймила позором сбежавшего от нее злыдня-мужа. Некий Сидоренкошвили обличался как злостный спекулянт лавровым листом. Укротитель попал в вытрезвитель, чем сорвал цирковое представление.

Увы, все эти проблемы Вострюхин уже поднимал. Требовалось нечто действенное. Требовалась изюминка для воскресного пирога. Изюминка не находилась. А пирог, то бишь фельетон, был нужен во что бы то ни стало. Он был запланирован.

Запланирован? И тут Вострюхина осенило. Ассоциация подвела его к теме, как след подводит борзую к дичи. Он вспомнил, как вчера девушка из галантерейного магазина, вручая пачку «Невы», пожаловалась ему: весь склад завален этим добром — мужчины предпочитают наводить красоту в парикмахерских, а планирующие органы не учитывают новых тенденций и ориентируются на вчерашний день…

«Запланированная борода» стала гвоздем воскресного номера. Язвительно и не без остроумия Вострюхин обрушился на просчеты планирующих органов и авторитетно, со ссылкой на электронно-вычислительные машины, доказал, что запаса бритвенных лезвий хватит на ближайшие пять лет.

Выстрел достиг цели. Планирующие органы удивительно быстро откликнулись на критический сигнал. Приняли самые решительные меры. Производство лезвий было немедленно прекращено, и завод переключен на выпуск металлической арматуры для мужских подтяжек. На редакционной летучке «Запланированная борода» была отмечена как по линии актуальности, так и по линии действенности материала.

А жизнь помчалась дальше, и фельетонист, как опытный рыбак, выуживал из ее потока новые темы. Через полгода Вострюхину довелось вместе с бригадой других столичных сатириков побывать на сибирских стройках. Из поездки он вынес массу впечатлений в основном положительного плана.

Но одна мелочь все же испортила настроение и, к сожалению, привела к тяжелой семейной драме. В старых и молодых городах, где довелось побывать сатирикам, в продаже не было лезвий. Они испарились как эфир. Начисто. Но память о них жила, ибо, как убедились сатирики, порой легче построить гигантскую электростанцию, чем открыть новую парикмахерскую.

…Когда после месячной отлучки, заросший до бровей густой рыжей шерстью, Вострюхин открыл дверь своей квартиры, то даже бесстрашная овчарка Матильда, не признав в этом жутком бородаче хозяина, с тихим визгом уползла под кровать. Свои родственные к жене отношения фельетонисту удалось доказать лишь с помощью паспорта и командировочного удостоверения.

Но жизнь не останавливается даже после таких драматических моментов. Сейчас все входит в норму. Матильда уже изредка вылезает из своего убежища. К супруге сатирика постепенно возвращается способность улыбаться. Что касается Вострюхина, то по утрам до работы он посещает ближайшую парикмахерскую. На днях он написал фельетон «Незапланированная борода», в котором язвительно и весьма остроумно доказал просчеты планирующих органов в определении потребностей в лезвиях. На редакционной летучке материал был отмечен. Пока лишь по линии актуальности.

ЖЕЛЕЗНЫЕ НЕРВЫ

Не знаю, понравится ли вам эта история, но я ее все же расскажу. Потому что заложен в ней положительный опыт, достойный кое-где применения.

Однажды, в самый обычный трудовой день, сотрудников конторы «Вторбромпром» охватило необычайное волнение. Даже известия о предстоящих наездах инспекторов из главка не вызывали ранее столь бурных и ярких эмоций, какие наблюдались на этот раз. В кабинетах, коридорах и иных местах служебного здания развернулись оживленные дебаты, во время которых произошло размежевание коллектива на два лагеря: оптимистов и скептиков.

А все началось с того, что по радио передали сообщение об удивительнейшем научном эксперименте. В одном из исследовательских институтов была осуществлена смелая хирургическая операция по замене нервов металлическими проводниками. Как заверил диктор, опыт удался блестяще — тончайшие нити были прижиты в организм и вполне добропорядочно выполняли нервные функции.

Диктор замолк, сделав свое дело, а во «Вторбромпроме» начался великий переполох, хотя надо откровенно сказать, указанное учреждение к науке ровно никакого отношения не имеет, и в его трудовом распорядке время на проявление эмоций в связи с научными открытиями не предусмотрено. Но этот научный эксперимент вызвал у сотрудников «Вторбромпрома» не простое любопытство, а взволновал возможностью практического применения: в интересах своего учреждения, а значит и в интересах общества в целом.

Дело заключалось вот в чем. Руководил этим самым «Вторбромпромом» Иван Ильич Брюнетов. Как про специалиста — ничего худого про него не скажешь, знает свое дело человек. Да вот беда — за много лет руководящей деятельности поизносились-порасшатались у Брюнетова нервы. В руках нервы держать уже не может, чуть что — из себя выходит, кричит на сотрудников, только брызги летят. Примерно в таком духе с подчиненными изъясняется:

— Ты что же это, Веревкин, напартачил в расчетах. Голова вон седая, а в голове бедлам! Смотри у меня, Веревкин, еще раз ошибешься — оторву голову. И слушать ничего не желаю, не оправдывайся. Ступай, ступай.

Ну, конечно, Брюнетову указывали на его недостаток. И на собраниях вопрос поднимали. И в стенгазете намекали. Только ничего не помогло. И тут уже встал перед верхними инстанциями вопрос о необходимости отделения товарища Брюнетова от руководящей роли. Но как раз в этот самый момент последовало радиосообщение о научном открытии, и кому-то из сотрудников пришла в голову счастливая мысль: а нельзя ли подвергнуть Брюнетова операции, заменить его расшатавшиеся нервы другими — железными и тем самым спасти в общем-то делового работника. Эта полуфантастическая идея и вызвала бурную дискуссию в коллективе, разделила его на оптимистов и скептиков.

Оптимисты, как это им и положено, верили в успех предприятия. Скептики же полагали, что болезнь зашла слишком далеко и никакая самая наисовременнейшая медицина помочь здесь уже не в состоянии. И все же, подведя итоги дискуссии и, основываясь на мнении большинства, местком принял негласное решение направить товарища Брюнетова на операцию по замене его вышедших из строя нервов. Уполномоченные месткома вошли в контакт с экспериментаторами и убедили их попытаться помочь беде…

…Через две недели Иван Ильич снова появился на своем руководящем посту. Но это был уже не прежний Брюнетов, а совсем новый Брюнетов — человек с железными нервами. Судьба позаботилась о том, чтобы первым испытал его новые качества все тот же Веревкин. И вот Веревкин в кабинете начальника.

— Товарищ Веревкин Борис Петрович, одна тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения, русский, беспартийный, женатый, ранее не судимый. В представленном вами на подпись документе допущена одна орфографическая ошибка, что свидетельствует о вашем халатном отношении к исполнению служебных обязанностей, возложенных на вас штатным расписанием. На основании данных мне полномочий объявляю вам выговор с занесением в личное дело. Начальнику отдела кадров приказ исполнить и об исполнении доложить. Товарищ Веревкин Борис Петрович, одна тысяча девятьсот… может идти продолжать работу.

Сотрудников охватил ужас. Брюнетов больше не грубил, не хамил. Но его бездушный тон, полное отсутствие человеческих интонаций оказались не менее страшными, чем былые окрики. Оптимисты признали свое поражение. Скептики без восторга встретили свою победу. Но экспериментаторы, узнав о столь неприятных, неприемлемых результатах, решили продолжить работу по подбору товарищу Брюнетову подходящих искусственных нервов. Потому что экспериментаторы были настоящими учеными — настойчивыми, не сдающимися перед первой неудачей.

Началась серия новых опытов. Пациенту приживались поочередно проводники из самых различных сплавов. Увы, менялись оттенки в поведении Брюнетова, но не его приобретенный характер — характер бездушного робота. И тогда медицина сдалась. Брюнетову прижили его собственные нервы и отпустили с богом.

И вот он снова появился в своем кабинете. Сотрудников-оптимистов и сотрудников-скептиков охватило уныние. Но дело есть дело, и от общения с начальником никуда не уйдешь. Первый удар и на этот раз пришелся на злосчастного Веревкина, который должен был отнести на подпись срочный документ. Дрожащими руками Веревкин открыл дверь кабинета.

— А, Борис Петрович, заходите, пожалуйста, — приветствовал его директор. — Присаживайтесь. Как поживаете? Как здоровье супруги, детишек? В порядке? Вот и чудесно. Так что вы принесли, давайте посмотрим. Так, все правильно. Только здесь вот маленькая опечатка, ну, ее мы сейчас исправим, не беспокойтесь. Да, кстати, я бы хотел попросить вас, Борис Петрович, если вы только не заняты каким срочным делом, подготовить один расчет, сейчас я вам все объясню…

Оптимисты ликовали. Скептики — тоже. Брюнетов был абсолютно здоров, он стал нормальным человеком. Но экспериментальная медицина, сказать по правде, к его выздоровлению имела лишь косвенное отношение. Просто-напросто Брюнетов за это время кое над чем наконец-то подумал, помыслил. Кое-что понял. И взял нервы в руки. В свои руки. И больше ничего.

Какой все же счастливый конец у этого рассказа, не правда ли? Да, кстати, а как с нервами у вашего директора? А у вас самих?

КУХНЯ РАЗВОДОВ

Они полюбили друг друга завидной любовью: нежной, чуткой, страстной. Настоящей красивой любовью. И тогда они поженились.

Медовый месяц Леночка и Павлик решили посвятить кинематографу и театру. Молодые инженеры, они поклонялись не только кибернетике и полупроводникам, но всем семи музам искусства, общение с которыми еще богаче расцвечивало и одухотворяло их чувство.

Как-то вечером они зашли в первый попавшийся кинотеатр. Показывали новый фильм «Годы девчоночьи». Когда на экране нежно влюбленным молодым герою и героине справляли шумную комсомольскую свадьбу, Леночка мягко прижалась к Павлику и прошептала:

— Смотри, милый, это же прямо про нас с тобой.

Но тут же ей пришлось пожалеть о своих словах. Совершенно неожиданно обстановку на экране круто перевернуло. С экрана потянуло холодом. Молодой красивый муж, он же молодой энергичный бригадир, стал зазнаваться, стал бездушно относиться к молодой преданной жене и даже завел в ближайшем пригороде любовницу, к которой ездил ночевать на мотоцикле новейшей марки М-61.

Правда, в заключительных кадрах — после товарищеского суда — он осознал свою ошибку и вновь полюбил свою милую самоотверженную подругу. Но поздно — даже этот засахаренный, благолепный финал не успокоил всерьез расстроившуюся Леночку.

— Ну скажи, пожалуйста, Павлик, — допытывалась она, — неужели ты тоже сможешь вот так измениться, стать бессердечным, эгоистичным и — бр-ррр, — завести женщину на стороне?

— Что ты, родная, как ты можешь так думать! — успокаивал Павлик жену. — Мало ли что показывают в кино! А даже если и бывают в жизни подобные истории, то какое это отношение может иметь к нам с тобой? Нет-нет, нельзя так близко принимать к сердцу поступки кинематографических героев, — убеждал молодой супруг.

Молодости свойственно быстрое переключение настроений. Леночка и Павлик, очевидно, вскоре бы забыли и этот бездарный фильм и связанный с ним инцидент, если бы не приступили к выполнению обширной программы знакомства с репертуаром театров и кино. Это их и погубило.

По какой-то роковой закономерности большинство спектаклей и фильмов, которые им пришлось смотреть, были до краев заполнены страстями-мордастями. «Длинная ночь», «Тайна женщины», «Мужчина без характера», «Дело о разводе», «Осторожно, развод», «Этакая любовь»… По команде как зарубежных, так и отечественных драматургов и сценаристов мужья бросали своих жен или жены оставляли мужей. Или, не порывая брачного союза, флиртовали и изменяли налево и направо. Или жили, как пауки в тесной банке, мучая и мучаясь. Если же герой и героиня, несмотря на все ухищрения авторов, умудрялись сберечь любовь и после свадьбы, то тогда один из них неизбежно погибал, оставляя другого оплакивать страшную потерю. И это был самый счастливый и самый красивый вариант.

Леночка и Павлик пытались стойко переносить обрушившееся на них испытание и уже начали вырабатывать иммунитет к лицезрению несчастной, ущербной или трагической любви. Но однажды, уже заканчивая свой медовый месяц, молодожены попали на премьеру спектакля «Фиолетовая рапсодия». На сцене действовали целых пять молодых пар и один престарелый пенсионер с повадками мартовского кота. Все десять представителей молодого поколения получили законченное университетское образование и поэтому никак не могли наладить свои личные дела.

У главной героини, по ее собственному выражению, любовь сожрал быт, и она собиралась писать об этом назидательные мемуары. Другая героиня страдала оттого, что ее жених был мал ростом, а она жаждала обладать мужчиной — царем природы. Третья героиня страдала от дикой феодальной ревности своего супруга и еще оттого, что любила мужа первой героини. Четвертая героиня разошлась с мужем еще до открытия занавеса и в течение трех актов раздумывала, не сойтись ли с ним снова. Только пятой героине несколько повезло: она вышла замуж за карьериста, который берег свою репутацию и не давал повода для развода. Но зато сама эта героиня была мещанкой, что доставляло ее супругу тайные страдания…

Из театра Леночка и Павлик вышли потрясенные. Молча поднялись в квартиру. И только здесь, с трудом сдерживая готовые прорваться рыдания, Леночка произнесла страшный приговор:

— Я тебя безумно люблю, Павлик. И буду любить всю жизнь, сколько бы ни жила на свете. Ты не только умный, талантливый, сильный и смелый человек, но и добрый, преданный муж. Мне ужасно хорошо с тобой. Но теперь я знаю, что такое счастье долго продолжаться не может: пройдет время, и ты станешь невнимательным, грубым, блудливым мужланом, а я погрязну в быте, и быт сожрет мою любовь. Это неизбежно. Но я не хочу знать тебя другим и сама не хочу стать иной, чем есть сейчас. Не хочу, чтобы моя любовь к тебе истлела в семейном чаду. А потому — давай разойдемся.

И Павлик, с останавливающимся сердцем выслушав приговор, сказал ей:

— Ты самая умная женщина на свете, любимая. Самая красивая, самая нежная, самая чуткая. О, если бы ты всегда могла оставаться такой! Но теперь я знаю — это невозможно. Ты переменишься в семейной жизни, как те женщины, которых мы так много повидали. Ты станешь неряшливой, тебе некогда будет читать научно-популярные брошюры издательства «Знание» и посещать музыкальный лекторий, ты погрязнешь в быте. А я буду расти и расти и мне станет скучно, неинтересно с тобой. Но я не хочу знать тебя иной, чем ты есть сейчас, я хочу тебе только большого добра. И потому — ты права — нам надо расстаться.

То, что произошло дальше, средневековый романист, мастер классической мелодрамы, описал бы, наверное, так: «Они бросились друг к другу в объятья, и все живое вокруг застыло от состраданья к ним и преклонилось перед их мужеством. И они расстались. Навсегда».

А что же им еще оставалось делать?

ПУТЬ К ЕЕ СЕРДЦУ

Сержант милиции Костя Тельняшкин отчаянно таращил глаза — он чертовски устал за последние двое суток, выслеживая мелкого жулика-самоучку Кирюху Чалдона, и вот теперь вез его в район. Пенсионного возраста грузовичок нехотя листал километры скучной ночной дороги. Выскобленная точно арбузная корка луна беспомощно барахталась в лохматых мокрых тучах, почти не светила и совсем не грела. В этакую пору хорошо-о валяться в теплой постели и смотреть на голубом экране телевизора, допустим, Аркашу Райкина или там Эдит Пьеху. А тут вот возись с этим злосчастным Кирюхой, ни дна ему, ни покрышки. Ладно бы тратить время на порядочного жулика, а то так себе — мелочь, шушера. Обидно сержанту.

Нахохлившийся, как наседка на ветру, Кирюха тоже откровенно грустил. Оно и понятно. Путешествие в сопровождении милицейского сержанта еще никого в игривое расположение духа не приводило. В таких случаях даже бесплатный проезд от периферии к центру не радует.

Грузовичок, кряхтя и пофыркивая, все трусил и трусил среди туманной мглы. Щербатая луна назойливо мельтешила перед глазами, навевая тоску и сон. И на каком-то тринадцатом километре бравый сержант Костя Тельняшкин задремал, вопреки уставу и своему личному желанию. Столь неосторожный поступок привел к весьма любопытным последствиям.

Кирюха, несмотря на свой незначительный профессиональный вес, обладал, однако, повышенной чувствительностью в области самолюбия. Милиционер, спящий в его присутствии! О нет, такое унизительное пренебрежение к своей персоне Кирюхе перенести было просто невмоготу. В давние времена в ответ на подобное оскорбление немедленно последовал бы вызов на дуэль: «Что предпочитаете, милорд, — шпагу, пистолет, кулачный бой?». Но, так как ни холодным, ни горячим оружием Кирюха не владел, а за кулачный бой по нынешним понятиям полагается пятнадцатидневная отсидка, то он предпочел иной способ мщения.

Убедившись, что веки сержанта смежились всерьез и надолго, Кирюха Чалдон без предупредительного сигнала катапультировался на ходу из кузова машины и со сверхзвуковой скоростью растворился в околокосмическом пространстве…

А Косте в эти минуты снилось, что будто в отчаянной схватке ему, наконец, удалось изловить настоящего, кондиционного жулика и за столь мужественный поступок он представлен к награде, а его красивая выразительная личность разрисована самыми яркими красками в самом популярном журнале, и вот тот-то портрет будто попал на глаза неподступной гордячке Фросе из районного универмага…

На околице ближайшей деревеньки моторный шарабан несколько умерил свою прыть и принял на борт нового пассажира. Нечаянный ночной попутчик уселся на скамейку рядом с Костей и толкнул его локтем в бок:

— Закурить, браток, не найдется?

Коварная красавица Фрося, нахально подмигнув, исчезла, и Костя, богатырски потянувшись, вернулся с потусторонней романтической орбиты в мир суровой земной реальности. В это время луна высунула на самый короткий момент голову из-под своего мохнатого одеяла, и новый попутчик успел разглядеть милицейские погоны на Костиной шинели. И тогда попутчику почему-то расхотелось ехать в сторону районного центра. У него возникло непреодолимое желание немедленно прервать ночное путешествие.

Точно хорошо натренированный горный козел, попутчик неожиданно взвился со скамейки и темпераментно скакнул к борту. Но Костя был начеку и вполне своевременно ухватил самодеятельного козла за фалды и решительно припечатал на место.

— Сиди и не балуй! Раз уж попался — дыши в тряпочку. От Кости Тельняшкина разве уйдешь? Нет, от Константина Спиридоновича еще никто не уходил! — самоуверенно рекламировался бравый сержант, не предполагая, разумеется, что осадил он вовсе не Кирюху, а совсем постороннего человека. Что ж, по вине луны случаются и не такие ошибки. Да. Ну, а застопоренный гражданин, видимо, обомлев со страха, вобрал голову в воротник куртки и погрузился в глубокие раздумья.

К месту назначения прибыли заполночь. Молчаливый Костин арестант покорно слез с машины, покорно побрел в отделение. И, только переступив порог дежурки, он проявил признаки творческой активности, сделав категорическое заявление на самой высокой ноте:

— Все, гражданин начальник, завязываю начисто. Нет больше жизни. Ваши пинкертоны на ходу подметки отрывают, в чистом поле среди темной ночи подлавливают, под землей находят. Ваша взяла, гражданин начальник. Амба! Берите Ермилу Богослава! Сделайте из него сознательного индивида. Я целиком согласный с вашей платформой. И даже согласный, чтоб меня взяли на поруки!

И только в этот апофеозный момент Костя Тельняшкин разглядел, какую важную птицу он приволок вместо таинственным образом упорхнувшей мелкой птахи. О таком кондиционном жулике, как Ермила, он и во сне не мечтал. Да за такую услугу обществу и разрисованного портрета мало… Правда, Кирюху все же проспал? Проспал. Эх, не видать портрета, не видать Фроси…

Что и говорить, случай произошел удивительный. Редкостный. Но история еще на том не закончилась. Некий дотошливый репортер живописно изобразил этот забавный случай в разделе «Курьезы» одного очень популярного журнала. И тот журнал каким-то прямо-таки непонятным образом попал на глаза гордой красавице Фросе из районного универмага. И тогда-то красавица капитулировала перед отныне прославленным сержантом. А вскоре они и свадьбу сыграли. Добрая свадьба была.

Вот ведь, повезло человеку.

ДЫМ ИЗ ТРУБЫ

Не знаю почему, только мне давно хотелось написать повесть. Мучительно хотелось. Не роман, а всего лишь повесть. Но зато — приключенческую. Да, но как это сделать? — скреб я затылок. — Ведь я никогда ничего не писал кроме служебных бумаг.

— Господи, что может быть проще! — воскликнула жена, узнав о моих скромных намерениях. — Садись и пиши. Даже горшки и те не боги обжигают. А в тебе несомненно есть что-то такое, понимаешь, писательское. У тебя природные данные.

— Ты это серьезно? — усомнился было я.

— Что за вопрос! Я давно это заметила. Да ты и сам знаешь, что в управлении никто лучше тебя не умеет составлять докладные записки. До сих пор помню одну фразу из твоей докладной по последней командировке. Вот эту: «Подъехав ближе, я заметил, что из трубы конторы валил дым». Это же шолоховский стиль.

— Значит, ты считаешь…

— Хватит сюсюкать! — вспылила супруга. — Садись и пиши.

— Но о чем? — слабо отбивался я.

— Этого я уже не знаю. Ты писатель — тебе и карты в руки.

— Ну, хорошо, — пригрозил я, — отвечать за последствия будешь ты. Перед всей общественностью.

— Ха-ха! Писатель-перестраховщик. Черт с тобой, отвечу.

Судьба моя была решена. И я принялся за дело. Так как днем я занят по службе, то писать вынужден был ночами. За неимением личного кабинета устраиваться пришлось в общей кухне. Не скажу, что подобные обстоятельства благоприятствовали творческому процессу, однако, будучи убежденным оптимистом, я рассматривал их лишь как временные, преходящие явления. Моя фантазия, а она у меня несомненно имеется — иначе я и не взялся бы за писательское ремесло — уже рисовала передо мной радужные картины иного жизненного горизонта…

Однако сладкие грезы не приблизили, а, наоборот, лишь отдалили на несколько ночей осуществление задуманного плана. А супруга требовала отчета о продвижении работы, да и соседи были посвящены в сущность моих ночных бдений. Требовался решительный перелом. Я взял себя в руки, но…

Ах, эти но! Они сыпались на меня, точно горох из опрокинутой банки, они подстерегали меня, как подстерегает зазевавшегося дрессировщика кровожадное, злопамятное зверье.

Представлял ли я себе раньше, сколько писательского пота лежит, например, за короткой строчкой заглавия. А ведь, оказывается, для современного писателя заголовок — одна из коренных проблем творческого процесса. В древние или там средние века дело обстояло куда проще. Тогда и писателей было, слава богу, в меру и писали они понемногу. И уж они-то не испытывали недостатка в материале для заглавий. Бери любую мало-мальски подходящую к случаю фразу и называй ею свое творение. А теперь? А теперь совсем иной коленкор.

Судите сами, стал я размышлять какое название, этакое звучное, ударное название дать моей повести, как моментально пришло на память: «Гром победы раздавайся!», «На диком бреге Иртыша» — это все последствия вчерашней музыкальной вечеринки с пивом у Петра Иваныча. Только отвязался от воинственной тематики, а в голову уже лезет «Каким ты был, таким остался». А затем совсем несуразное «Сильва, ты меня не любишь». Ну при чем здесь Сильва!? Наваждение. Бред какой-то. И самое обидное, что писать-то я намерен вполне серьезную детективную вещь, а названия на ум приходят из легковесного жанра.

Но все же с этой проблемой я справился. Название пришло в голову на третью ночь — долгожданное, как крупный выигрыш по лотерейному билету. «Дым из трубы»! А что, совсем неплохо. Интригующе, а главное, свежо, своеобразно и логически вполне оправданно, как увидите дальше.

Заголовок нашелся. Новая проблема — какое имя дать герою? Что если наречь его Алексеем? А-лек-сей. Алеша. Доброе имя. Благозвучное. Редкое. Редкое? И тут вспомнил, что в каждом третьем прозаическом, драматургическом или кинематографическом произведении — главное действующее лицо Алексей. Долой Алексея. Не пойдет Алексей. А пойдет Сергей. Нет, и Сергей не пойдет. Моего начальника как раз Сергеем величают, еще обидится, что его незапятнанное имя в детективную историю втянуто. Варфоломей? Бр-р. Леонард? Марципан? Нет, такие нелепые имена только стиляги на себя принимают, а мой герой… А, кстати, кто мой герой? Я как-то совсем было упустил из вида эту сторону его жизни.

И так появляется новая проблема — надо назначить героя на какую-то должность и занять общественно полезным трудом. Да, нелегок писательский хлеб.

В конце концов я махнул на все условности рукой и нарек своего героя Мефодием, все равно на всех не угодишь. Так как я собирался писать приключенческую повесть, то Мефодия пришлось сделать следователем по особо запутанным делам, дав ему в наставники седовласого полковника Олега Рюриковича. После этого я срочно отправил Мефодия в таежное село Петушки с целью раскрытия зловещего преступления. Почему именно в Петушки? Конечно, я мог оставить его и в Москве и даже мог послать в Энск, но еще тогда — в разговоре с женой я решил, что повесть будет начинаться такой великолепной фразой: «Подъехав ближе, он увидел, что из трубы конторы валил дым». Это и определило судьбу героя. Пусть знает меня.

В Петушках Мефодию надлежало распутать невероятно закрученный узел. Дело в том, что здесь был дерзко ограблен магазин сельского потребительского общества. Таинственные злоумышленники похитили два кило копченой краковской колбасы и две бутылки «Столичной». Шерлок Холмс несомненно стал бы искать преступников среди местных выпивох. Так бы, вероятно, поступил и любой из вас. Но Мефодий, помня наставления Олега Рюриковича, смотрел на дело глубже. Путем сложных аналитических построений он пришел к версии, что грабителей было двое (два кило, две бутылки!) и что они имеют какое-то отношение к Кракову (колбаса краковская!) Последнее придавало происшествию международную окраску.

Не буду пересказывать дальнейшее развитие событий. Скажу лишь, что Мефодию кроме Кракова пришлось побывать также на островах Пасхи и Святой Елены и еще на каких-то дальних архипелагах. Он просидел в общей сложности 100 страниц в засаде, отстрелял две дюжины пистолетных обойм, но бандитов изловил. Правда, это были совсем другие бандиты, не имевшие к краковской колбасе никакого отношения. На 794 странице выяснилось, что злополучные два кило копченого мясного изделия и две бутылки горькой выкушал сам глава торгового заведения. Но это роли уже не играло.

Поставлена последняя точка. Я прочел повесть жене. Ее рецензия была краткой, но исчерпывающей: «Сойдет!» Свой увесистый детективный труд я отправил авиапочтой сразу в пять редакций и приготовился терпеливо ждать. По слухам мне было известно, как трудно пробиться в литературу человеку без имени. Но я верил в свое призвание. Однако ответа что-то долго не поступало. Надежды мои стали блекнуть с каждым днем.

Но чем долгожданней счастье, тем оно дороже. Через сто семьдесят семь дней моя повесть начала публиковаться в журнале «Бурелом» и шла в нем целый подписной квартал. Под «Дымом из трубы» стояла моя подпись. Мое имя! Виват! Отныне я писатель! Сочинитель! Творитель! Хо-хо!

На первый гонорар я подарил супруге — своему идей ному вдохновителю — духи «Кармен», а она мне — самопишущую ручку с позолоченным пером. Дабы целиком отдаться творческому труду, я уволился со службы и перестал здороваться со знакомыми. Затем мы продали кровать и купили взамен пишущую машинку. Поскольку нам некуда было уйти от того факта, что я стал писателем.

Чем я занимаюсь теперь? Странный вопрос! Пописываю. Повести. Пьесы. И даже романы. И все — приключенческие. Уголовные. Представьте себе — кое что проходит. Неужели не встречали? Меня уже знают. Обо мне уже поговаривают. И уже критикуют. Правда, я еще не принят в члены писательского союза, но, думаю, что за этим дело не станет.

Наверное, и вы хотели бы стать писателем? Тогда садитесь и пишите. Что-нибудь из жизни соловьев-разбойников. Авось — получится.

УГОСТИЛИ

У Прохиндеевых справляли новоселье. Камыш еще не шумел, но его очередь уже подходила, когда хозяин застолья Максим Осипович задумал осуществить одно внеплановое мероприятие.

— Анисья, плесни-ка ковшик бражки, — скомандовал он своей дородной половине. — Айда, мать, с соседом знакомство заводить. Давай приятность ему такую произведем — пригласим до нашего стола. Со всем, значит, нашим уважением.

…Дверь соседней квартиры открыл поджарый молодой человек в больших роговых очках. Увидев перед собой шумную хмельную ватагу, ломящуюся в его холостяцкую малометражку, молодой человек откровенно растерялся. Хорошо еще, что Максим Осипович не задержался с разъяснением цели коллективного визита:

— Вы нас извините, конечно, — начал он, щедро расплескивая брагу из ковша. — Как мы есть ваши соседи, извините, конечно, то должны непременно с вами в приятное знакомство войти. Не побрезгуйте нашим хлебосольством, милости просим, извините, конечно, — к нам на влазины. Такое оно, значит, дело. А как бы вам на порожке не спотыкнуться, извините, конечно, то испейте вот чарочку бражечки собственноручного навара.

— Что вы! Что вы! — испуганно отбивался юноша. — Спасибо. Только я и не пью вовсе. Да к тому же и занят крайне. И вообще…

— Соседушка, мил человек, вы уж не обижайте компанию. Зайдите, посидите с нами. Мы, извините, конечно, люди простые, но что и к чему понимаем. И вы нам, уважьте, дорогуша вы мой, ох, и люблю же я вас, извините, конечно, — так горячо уговаривал молодого соседа Прохиндеев при дружной поддержке своего мощного окружения.

— Я вам очень благодарен за приглашение, только лучше останусь дома, извините, конечно, — юноша в волнении и не заметил как употребил дурацкое соседово присловье. — Понимаете, я сегодня занят.

Однако действия хмельной ватаги были столь решительны, организованы и дружны, что юноша не успел и опомниться, как ему опрокинули в рот стакан какой-то мерзкой жидкости, потом подхватили под руки и уволокли в соседнюю квартиру, откуда неслись звуки визгливой гармошки и разухабистые частушки.

Юношу усадили во главе стола рядом с хозяином. Гости бодро прокричали: «Штрафную ему! Шраф-ну-ю!». Хозяйка налила молодому человеку стаканчик водки и не отошла, пока он не выпил и не закусил огурчиком домашнего посола. После завершения штрафником этой неизбежной процедуры Прохиндеев завязал со своим гостем легкий, непринужденный разговор.

— Извините, конечно, не знаю, как вас звать-величать?..

— Петр Иванович Комаров.

— Петр Иванович, значит. Ишь ты, Петр Иванович. Это хорошо. А меня Максимом Осиповичем кличут. Прохиндеевы мы, значит, извини, конечно. Давай, Петро, дернем за приятное знакомство еще по стакашку.

— Максим Осипович! — взмолился юноша. — Извините, конечно, только я непьющий. Совершенно не употребляю. Желудок у меня нездоровый и, кроме того, я принципиально против употребления алкоголя. Я только из уважения к вам выпил и больше не могу.

— Брось трепаться, Петька. Комар и тот пьет. Наплюй ты на принцип с пятого этажа, выпей. Я же от всей души к тебе, пес ты этакий.

Страдальчески морщась, Петя хлебнул из стакана желтоватой бурды и попытался было отставить стакан подальше. Но хозяин был начеку:

— Нет ты уж пей до дна, сосед. По-мужчински, значит. По рабоче-крестьянски. Не обижай, Петька, ох, и люблю же я тебя, подлеца. Пей без остатка — жить будет сладко.

Петя, не смея долго спорить в чужой, незнакомой обстановке, исполнил настойчивую просьбу. Хозяин продолжил беседу.

— А кем ты, значит, будешь. Петька? Профессию какую имеешь или, скажем, специальность? То ли еще чем промышляешь?

— Я-то? — заплетающимся языком переспросил Петя. — Я есть рработник н-науки. Вот я кто.

— Ишь ты, — подивился собеседник, обгладывая баранью кость, — значит, науку движешь. Деньжищ-то, поди, огребаешь?

— Деньги! Что мне деньги? Не в деньгах дело. А в чем, спроси? В ппознании. Вот ты кто есть из себя, из-извини, конечно?

— Известное дело — ччеловек, извини, конечно.

— Хи-хи-хи. А вот и не уг-гадал! Ты есть об… объективная ррреальность, данная ммне в още… в оща… в о-щущение, извини, конечно. А еще ты есть, Мм-аксим Прохиндеевич, субъект.

— Кто субъ-ект? Эт-то я-то ссубъект?!

— Именно! — подтвердил торжествующе ученый гость. — Ты есть ссубъект, что о-оззначает — ппоз-нающее и действу-ующее ссущество, прр-прротивостоящее внешнему ммиру, ккак об… объекту ппоз-нания…

— Ты это брось, Петька. Ты мменя не обзывай, подлая твоя душа. Ккакой я тебе ссубъект.

— А вот и ссубъект. И ддокажу, — горячился Петя. — Нет, эт-то я ттебе сейчас ддокажу, — поднялся из-за стола Прохиндеев.

…После непродолжительной схватки изрядно помятого деятеля науки выбросили на лестничную клетку. Он долго еще ломился в двери своих новых соседей, плакал пьяными слезами и потом, так и не понятый человечеством, заснул — как раз на полпути между своей и соседскою квартирами. А у Прохиндеевых меж тем все шло своим чередом. Потчуя гостей брагой, Прохиндеиха успевала делиться с ними собственными соображениями:

— Вот ведь нонче молодежь-то пошла. Антихристы, одно слово. Ты ей уважение оказываешь, а она тебе чем отвечает? Форменным беспардонством, скажу я вам. Не можешь — не пей. Рази мы кого насильно заставляем? А то вот ведь налакался, чуть усю кампанию не испортил. Тарелку вона разбил, пуговицу у Максима Осиповича со штанов выдрал. А еще хвастался — ученай! Знаем мы этих антилигентов-стилягов. Нет, вы уж пейте, Иван Кузьмич, пейте до дна, не обессудьте нас…

Гулянка катилась дальше по наезженной колее. Камыш уже шумел.

СИЛА ЖИВОГО ПРИМЕРА

Часовой мастер Антипий Бородавкин был тощ и сух, как залежавшаяся горторговская селедка. Но, вопреки своему худосочному экстерьеру, Антипий, применяя скромное выражение, потреблял фуража не меньше, чем чистопородный бугай. В данном случае известная житейская формула «не в коня корм» нашла себе блестящее подтверждение.

Солнце показало полдень, и Бородавкин немедленно навесил на дверь своей будки рукописное заклинание: «Закрылся на обед. Клиентов просют не беспокоить». Затем он вытащил из-под стола торбу, застелил стол чистой скатертью и разложил на ней харч. Не будем искушать читателей описанием разнообразной по номенклатуре и калорийной по содержанию снеди. Остановимся лишь на одном, существенном для последовавших событий моменте трапезы.

В тот миг, когда Бородавкин отправлял в рот очередной ломоть буженины, его взгляд совершенно случайно остановился на одном из газетных заголовков. «Загробная история», — прочел он, — фельетон Р. Костоломова». Обычно общение Бородавкина с печатной продукцией носило ярко выраженный прикладной, утилитарный характер. Но обойти вниманием загробную историю не в состоянии был бы и мало-мальски грамотный снежный человек.

Антипий отодвинул снедь в сторону и погрузился в чтение. По мере продвижения по этому ухабистому для него пути лицо Бородавкина приобретало все более странное, удивленное выражение. Дочитав статью до конца, часовой мастер на мгновение застыл в немом удивлении, потом хлопнул себя по постным ляжкам и застенал:

— Вот подлецы! Вот мерзавцы! До чего додумались! А я-то…

Словно в угаре Бородавкин схватил клочок бумаги и погрузился в какие-то сложные расчеты. Закончив их, Бородавкин стремглав покинул производственное помещение, невзирая на энергичные протесты клиентуры. Через семь с половиной минут легкоатлетического кросса он уже был у своего постоянного компаньона по пивному залу Феди Хвостикова, плотника той же конторы бытового обслуживания.

— Федька, срочно варгань мне гроб, — заявил Бородавкин с порога.

— Да ты что, Антипчик, уж не белую ли горячку схватил? — забеспокоился сердобольный собутыльник.

Вместо ответа часовщик сунул Феде газету и ткнул пальцем в «Загробную историю». Еще не окончив чтение, Федя все понял. Он знал, что его пивной приятель принадлежал к многострадальному клану беглых отцов. Знал, что сердце Бородавкина каждый раз при виде исполнительного листа обливалось густой кровью. А «Загробная история» гневно обличала нескольких изобретательных алиментщиков, нашедших умопомрачительный выход из своего неприятного положения. Эти самые алиментщики почили в бозе за много лет вперед до всамделишной смерти. Так сказать — авансом. Удостоверив столь прискорбный факт фотографиями крупного плана отцы-подлецы освободились таким манером от обременявшей их обязанности выплачивать содержание покинутым чадам.

Антипий и Федор не могли не обратить внимание на то обстоятельство, что фельетонист, страстно призывавший окружить моральных уродов общественным презрением, не упоминал о существовании прокуроров и других деятелей правосудия. Это действовало окрыляюще и вселяло радужные надежды на успех творческого заимствования живого примера. Что касается финансовой стороны, то по подсчетам любителя буженины расходы на организацию собственных похорон и поминок оборачивались в конечном счете богатой прибылью…

После недолгого раздумья Федор сурово скомандовал:

— Ложись, Антипчик, будем сымать мерку. Матерьялу тебе на гробину пойдет, слава те господи, немного, опять же прямая экономия…

Итак, путь к разрешению драматического конфликта был открыт. Фельетон «Загробная история» сделал свое дело.

Черт побери, но ведь и мой рассказ может попасть на глаза иному алиментщику! Как я раньше об этом не подумал?!

ДАВАЙТЕ ОБСУДИМ

Есть ли на нашей земле такой сатирик, который бы не метал острых, ядовитых стрел против заседательской суеты? Нет такого сатирика! Начиная с Маяковского и кончая сатириками меньшего калибра, все они гневно обличали прозаседавшихся.

И продолжают обличать, так как проблема не потеряла актуальности и на сегодняшний день.

Вот и я тоже не смог остаться в стороне и попытался внести свой скромный вклад в ее решение. Я сел и написал. Очередной сатирический опус? Нет, на этот раз — авторскую заявку. В комиссию по изобретательству. Вот содержание заявки:

«Длительными научными наблюдениями установлено, что на различных совещаниях и заседаниях уже только из-за хронического несоблюдения ораторами установленных регламентов происходит безудержное растранжиривание рабочего времени, выражающееся в ежегодных потерях одного миллиарда человеко-часов. В целях пресечения зла сконструирован и предлагается для повсеместного применения автоматический принудительный регламентатор оратора (АПРО). Конструкция предусматривает устройство под ораторской трибуной люка, крышка которого имеет запор, соединенный с реле времени. По истечении срока регламента, реле срабатывает, и любой чрезмерно словоохотливый оратор неизбежно оказывается в люке, где он уже не страшен. АПРО действует безотказно и невзирая на лица. Затраты на его установку окупаются в первую же неделю. Чертежи прилагаю. К сему изобретатель-общественник Г. Кузьмич».

Отправив заявку, я терпеливо стал ждать ответ. И я его дождался. Через год было созвано заседание комиссии, на котором и должна была решиться судьба моего автоматического детища. Заседание собрало представительный круг участников — я бы ранее и предположить не смог, что столь нехитрое изобретение привлечет внимание такого большого числа авторитетных специалистов самых различных отраслей знаний.

Открывая заседание, председательствующий высказался в том духе, что вопрос на повестке дня стоит ясный, как божье утро, и потому его надо обсудить. Внимательно. Обстоятельно. Глубоко. Широко. Объективно. И — позитивно.

Первым получил слово кандидат древнеисторических наук Ферра-Понтский. Кандидат заявил:[1]

— Передо мной стоит крайне сложная и ответственная задача. Ибо! — я должен осветить вопрос с точки зрения его исторического развития. Ибо! — нельзя двигаться вперед, не оглядываясь поминутно назад. Ибо! — во вчерашнем дне заложен ключ к пониманию дня сегодняшнего. Пристально вглядываясь во тьму веков, мы увидим, что рассматриваемая проблема стара, как библейские Адам и его верная подруга Ева. Проблема словоохотливости древна, как древен сам мир. Еще в эпоху матриархата предпринимались попытки пресекать это пагубное увлечение. Так, предводительница дикого племени трыньтараканей Ауфвидерзейна XVIII приказывала запросто сбрасывать иных своих болтливых подружек в глубокие пропасти. Но, увы, даже и эта варварская мера не принесла заметного прогресса. И вот, рассматривая изобретение товарища Кузьмича с исторических позиций, надо откровенно заявить, что оно не прокладывает новых путей. А надо — чтобы прокладывало.

Надо идти вперед, оглядываясь, разумеется, назад. А товарищ Кузьмич прет напролом, не оглядываясь. А надо оглядываться. Назад. И по сторонам.

Затем изложил свое мнение финансист-экономист Казнодумовкин:

— Что касается нашего брата, то мы народ деловой и попусту болтать не любим. Для нас вчерашний день все одно, что списанная дебиторская задолженность. Списано — и с баланса долой. Для нас важна суть. А в чем же эта самая суть? В том, что обсуждаемый вопрос имеет две стороны: первую и вторую. Первая — это которая стоит спереди, а вторая — которая стоит следом за первой. Первая сторона — первостепенная сторона. Вторая сторона — второстепенная сторона. Железный закон бухгалтерии. А у товарища Кузьмича все шиворот-навыворот. Что он нам обещает? Экономию? Экономия имеет первостепенное значение. Но! Реализация идеи потребует затрат. А затраты, товарищи, это тем более не второстепенная сторона, а первостепенная. Вот если бы без затрат! Тогда бы первостепенная сторона осталась первостепенной, а второстепенная — второстепенной, а не то, что сейчас, когда первостепенная сторона совсем не первостепенная, а второстепенная не второстепенная… И вообще, черт бы его побрал этого изобретателя, пусть он сначала сам разберется, что у него первостепенное, а что второстепенное и не морочит голову занятым людям. А в принципе я за экономию, поскольку экономия имеет первостепенное значение, а отнюдь не второстепенное…

Слово взял эксперт по технике безопасности Подушечкин.

— М-да. Я все прекрасно понимаю. И все же я не все понимаю. Назначение автоматического регламентатора я понимаю. М-да. Но ведь болтун — он тоже человек, как я понимаю. Че-ло-век! А как к человеку надо относиться? Бережно. Чутко. Заботливо. Вот как я понимаю. А что предлагает товарищ Кузьмич? Спускать. Это у него предусмотрено. А амортизация у него не предусмотрена. Как его туда, бедного, спустить товарищ Кузьмич придумал. А вот как его оттуда вытащить — не продумал. Этого я не понимаю. Не понимаю я этого. А так я все понимаю.

Следующим поднялся на трибуну работник торгового ведомства Краюшкин:

— Я хоть и не в ту дверь заскочил, но все равно выскажусь. Ибо имею что сказать по существу. Да, товарищи! Внедрение автоматики в повседневный обиход нашей жизни дает колоссальный эффект. Автоматы газированной воды знаете? Осознаете? Вот я — деятель прилавка — осознаю. Дают эффект? Дают. Так и автомат товарища Кузьмича что-то дает. Но! Это если смотреть на него с точки зрения того, что он дает. А давайте взглянем на вопрос глубже. И шире. Взглянем с точки зрения того, что он не дает. И мы увидим, что он многого не дает. Плана не дает? Не дает. Пены не дает? Не дает. Выпить-закусить человеку не дает? Не дает. Так зачем?! И почему?! И на кой ляд сдался нам такой автомат!

Были еще выступления, но за недостатком места их приходится опустить. После обстоятельного обсуждения вопроса изобретателю было рекомендовано доработать свой автомат в свете всех высказанных замечаний и тогда, как обещано, будет организовано новое, еще более обстоятельное обсуждение проекта. Вот так.

О т  а в т о р а. На днях я отнес этот рассказ в издательство. Редактор сказал, что рассказ ему в общем понравился и он согласен с заложенной в нем идеей. Только прежде чем принять рассказ к печати, его все же надобно обсудить на объединенной секции сатириков и трагиков. Дескать, соберемся, поговорим, обсудим. Внимательно. Обстоятельно. Глубоко. Широко. Объективно. И — позитивно.

Ну что ж, давайте обсудим.

ГРОМ И МОЛНИЯ

Директор некой киностудии Илья Захарович Паркетов пригласил к себе штатного сценариста Смирно-Смирновского и сообщил ему приятную новость:

— Так вот, Цезарь Львович, познакомился я с вашим сценарием комедии «Гром и молния». И должен откровенно признаться — поражен. Поражен, голубчик. Гроздья смеха! Каскад выдумок! И проблема взята этакая, гвоздевая — борьба с бюрократизмом. Веселая, умная комедия. Такое, знаете ли, редко кому удается. Ну, поздравляю, голубчик, поздравляю.

Цезарь Львович, растроганный столь хвалебной директорской рецензией, умиленно проворковал:

— Весьма признателен вам, Илья Захарович. Весьма и весьма. И даже очень. Ах, как я волновался за судьбу своего сатирического чада — с таким чадом, вы знаете, волнений всегда хватает. Так, значит, удалась моя «Гром и молния», Илья Захарович?

— Удалась, голубчик, удалась, — еще раз подтвердил директор.

— Если я только вас правильно понимаю, Илья Захарович, то, выходит, что «Гром и молния» будет принята к постановке? — весьма к месту поинтересовался автор сатирического чада.

— Ну, разумеется, голубчик, разумеется. Тем более, что, должен сказать вам, имеется установочка расчистить дорогу киносатире. Допустить на широкий, так сказать, экран. На всеобщее, так сказать, обозрение. Чтоб критика, так сказать, дрянь косила. И не иначе! Так дерзайте же, голубчик, и впредь. Действуйте на благо. Двигайте. А я вам, голубчик, всегда помочь готов. Подсказать где надо. Посоветовать.

— Спасибо, Илья Захарович, я всегда с благодарностью приму ваши советы и рекомендации, — заверил пунцовый от сладких переживаний сценарист.

— Вот и хорошо, — отозвался директор, — и даже отлично. Кстати, голубчик, я бы хотел обратить ваше внимание на одну деталь. И даже не деталь, а так — деталечку. В вашей комедии действует директор пансионата «Терем-теремок» — этакий зажимщик, перестраховщик и так далее. Но, голубчик, директор-бюрократ — это же такая пошлая банальность. Ну, неужели в окружающей нас жизни нельзя найти объекты, более достойные осмеяния? Нет-нет, не объясняйте, голубчик, я понимаю, что выбор персонажа сделан вами без умысла, что дело не в должности, а в явлении. Согласен. И все же! И все же бросать тень на институт директоров — это не помогает. А надо, чтобы помогало. Подумайте, подумайте, голубчик.

Цезарь Львович пообещал подумать и откланялся, бережно унося с собой заветную папку с завизированным сценарием. Хотя и против своей внутренней убежденности и не разделяя сомнений директора студии, Цезарь Львович все же внял высказанному замечанию. Он был так безумно рад своей творческой удаче и ему не хотелось омрачать себе настроение полемикой с Паркетовым, спорить по поводу, право же, не столь и существенному. Действительно, так ли уж это важно, кем будет отрицательный герой. Ведь дело не в должности, а в явлении. И вот, подумав так, Смирно-Смирновский сделал своего отрицательного героя, от греха подальше, председателем месткома все того же «Терема-теремка». В таком виде сценарий был подготовлен к запуску в производство. Все шло хорошо.

Но вот однажды Цезарь Львович повстречался с председателем профкома студии товарищем Непоседовым.

— Это что же такое получается, товарищ Смирно-Смирновский! — обрушился на сценариста профсоюзный деятель. — Сами вот уже два месяца членские взносы не платите, лекции на моральные темы не посещаете, в культвылазках не участвуете — здесь вас не видно! А вот как наводить карикатуру на профсоюзный актив — здесь вы мастак. Еще бы — «Гром и молния»!

— Но, позвольте, — пытался было объясниться Цезарь Львович, однако Непоседов его и слушать не хотел.

— Нехорошо, товарищ Смирно-Смирновский, нехорошо. Как что случись, так в профком — нельзя ли путевочку на теплые моря, нельзя ли ребеночка в садик устроить и так далее. Здесь вы профком признаете. Так за что же тогда, спрашивается, вы меня на весь Союз ославить задумали, в комедию вставили?

Цезарь Львович опешил:

— Помилуйте, Ермак Тимофеевич, я вовсе и не думал ославить вас. С чего вы это взяли? Комедия совсем не про вас.

— А о ком же тогда, позвольте полюбопытствовать?

— Ну, о неком условном бюрократе. Обычный собирательный художественный образ. Только и всего.

— Все понимаю, товарищ Смирно-Смирновский. Но вот зритель может и не понять. Не разобраться что к чему. Невесть что подумать. Нет, вы уж лучше разберитесь со своим бюрократом, товарищ Смирно-Смирновский. Разберитесь! — многозначительно произнес предпрофкома и исчез, как дурное наваждение, оставив сценариста в полнейшем расстройстве чувств.

«Да, черт возьми, — думал он, — какая скверная петрушка получается. И что за упрощенный подход у людей к искусству, нелепые опасения. Нет, нельзя идти на поводу у таких неверных субъективных воззрений… М-да, а с другой стороны, действительно, — путевочка, садик. И вообще… А почему бы и не уважить человеку? К тому же, какая разница, кем будет отрицательный герой, ведь дело не в должности, а в явлении. Вот и сделаю его, ну, хотя бы главным бухгалтером «Терема-теремка». Э-э, нет. Лучше… м-м, а если… м-да…

В конце концов Цезарь Львович внес необходимые изменения в сценарий и вскоре комедия была запущена в производство. В день начала съемок Смирно-Смирновский еще засветло поспешил на студию. У проходной будки он бодро поприветствовал знакомого охранника:

— Привет, дядя Фома!

— Кому дядя Фома, а кому и товарищ Орлов при исполнении служебных обязанностей. А ну, покажь пропуск! — грозно потребовал он у оторопевшего сценариста.

— Дядя Фома, то есть, извиняюсь, товарищ Орлов, ну, конечно, конечно, пропуск. Сейчас предъявлю, я понимаю — дружба дружбой, а служба службой. Да, а где же он у меня? Неужели забыл? Так и есть. Дядя Фо… извиняюсь, — товарищ Орлов, понимаете какое дело — я так спешил, что, увы, кажется, забыл пропуск. Но ведь вы меня знаете столько лет, прошу вас — пропустите, меня ждут. Ну, войдите в положение — такой день. Не будьте же формалистом, дядя Фома, то бишь товарищ Орлов. Вы же знаете меня, знаете, — чуть не плача, умолял Цезарь Львович.

— Знаю, да только знать больше не хочу. Тоже мне комик нашелся. Некого другого ему было в комедию всунуть — так он нашего брата охранника на посмешище выставил. Стрелочника нашел. А ну, двигай отсюда, — размахивал ружьем дядя Фома.

— Товарищ Орлов! Товарищ Орлов! Вы не правильно понимаете существо дела. И я с удовольствием дам вам исчерпывающее разъяснение, но только в другое время. Сейчас я очень спешу, меня ждут на съемочной площадке. Прошу, пропустите меня, — буквально рыдал сценарист.

— А я говорю, без пропуска не пущу и все, — стоял на своем сердитый страж.

— Ах так! Ну, тогда я лезу через забор, — решился на последнюю крайность обезумевший сатирик и действительно полез на ограду.

— Ладно же, ну и покажу я тебе сейчас «Гром и молнию»! — обрадованно вскричал дядя Фома, вскинул ружье, и… час расплаты настал! Тело бедного сценариста, отягощенное в своей задней части зарядом соли крупного помола, глухо шмякнулось о грешную землю…

Гром грянул!

Примечания

1

Выступления даются по сильно сокращенной стенограмме.

Content

Легко ли быть праведным?

БАБКА МАРЬЯ ДЕЙСТВУЕТ

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ПРАВЕДНЫМ?

КРЫШКА

СВИСТОК — ДЕЛО НЕ ШУТЕЙНОЕ

ПО ДАРВИНУ

НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ БОРОДА

ЖЕЛЕЗНЫЕ НЕРВЫ

КУХНЯ РАЗВОДОВ

ПУТЬ К ЕЕ СЕРДЦУ

ДЫМ ИЗ ТРУБЫ

УГОСТИЛИ

СИЛА ЖИВОГО ПРИМЕРА

ДАВАЙТЕ ОБСУДИМ

ГРОМ И МОЛНИЯ

Примечания