Татьяна Бронзова

Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 1: Ольга Леонардовна

Автор благодарит Бориса Иосифовича Минца и Анатолия Ивановича Павлова (Екатеринбург) за поддержку этого издания.

Издательство и автор выражают благодарность директору Музея МХАТ Бубновой М.Н. и заместителю директора Музея МХАТ по научной работе Полкановой М.Ф. за участие в подготовке книги и предоставление архивных материалов.

Фотопортрет автора работы Игоря Панкова.

© Бронзова Т.В., 2017

© Мила Ершова, дизайн, 2017

© Музей МХАТ, фотографии, 2017

© Гаянэ Багдасарян и Вячеслав Кириленко, шрифтовые гарнитуры Wermut, 2016 и Formular, 2014–2016

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, оформление, 2017

От автора

Как-то в конце девяностых годов мой хороший знакомый – искусствовед Виталий Яковлевич Вульф – рассказал мне о судьбе немецкой актрисы Ольги Константиновны Чеховой. Издательство «Вагриус» готовило тогда к выпуску книгу ее воспоминаний «Мои часы идут иначе» и обратилось к нему с просьбой написать к этим мемуарам вступительное слово. Раньше я мало что слышала об этой актрисе, но рассказ Виталия Яковлевича меня заинтриговал, а потому, как только книга вышла, я ее тут же приобрела. Но Вульф знал об этой женщине намного больше, чем там было написано. Во всей этой истории меня особо заинтриговало – работала ли все-таки немецкая актриса на советские органы? Сама она не подтверждала, но и не опровергала этого, а так как меня всегда привлекали тайны, я решила написать о ней роман и еще больше стала интересоваться ее жизнью. К моему сожалению, в те времена информации было настолько мало, что я оставила эту затею. И лишь когда уже были выпущены два фильма по моим сценариям и четыре книги, среди которых и роман «Матильда. Любовь и танец» – о балерине Кшесинской, занявший у меня много лет работы, я неожиданно поняла, что история жизни Ольги Чеховой не только не покинула меня, но и превратилась в навязчивую идею.

Я вновь стала по крупицам собирать материал, и, наконец, собрав его, как мне показалось, вполне достаточно, я уже было вплотную приступила к работе… как вдруг поняла, что написать об Ольге Чеховой, обойдя стороной образ ее тети – актрисы МХАТа Ольги Леонардовны, – абсолютно невозможно. А образ тети невозможен без истории организации театра и, конечно, без образов самого Антона Павловича Чехова и его племянника, Михаила Чехова… Одно потянуло за ниточку другое, и я вновь отставила написание книги. Обложившись многочисленной документальной литературой, выпущенной музеем МХАТ, перепиской моих героев друг с другом и воспоминаниями окружавших их людей, я углубилась в изучение этого огромного по объему материала. Помогало мне и то, что я сама в 1972 году окончила школу-студию МХАТа и была до двухтысячного года актрисой, и с 1987 года – заведующей труппой этого театра. Я успела застать еще в живых тех, кто знал и Станиславского, и Немировича-Данченко, и Ольгу Леонардовну.

Мне довелось близко сойтись со старейшиной театра, народной артисткой Софьей Станиславовной Пилявской. Она болела, и я часто навещала ее, так как мы жили с ней в одном доме в Глинищевском переулке.

Софья Станиславовна готовила тогда к выпуску свою книгу воспоминаний «По долгу памяти» и, возможно, потому очень много рассказывала мне, как бы проверяя эту свою память, а мои расспросы наталкивали ее на какие-то забытые моменты.

Именно от нее я и услышала ранее мне неизвестное об Ольге Леонардовне, с которой она была дружна, хотя и была намного ее моложе. Через рассказы Софьи Станиславовны образ Книппер-Чеховой, о которой писали в то время только как о великой актрисе и преданной вдове писателя Антона Павловича Чехова, стал для меня оживать. Я узнала, что она была, конечно же, обыкновенной женщиной – из плоти и крови, и, оставшись совсем молодой вдовой после ухода мужа, влюблялась, как влюблялась и до встречи с ним.

– И вы будете писать об этом? – спросила я.

– Нет. Я не имею права раскрывать ее тайны.

И вот теперь, когда я решилась написать историю жизни как ее племянницы, так и самой Ольги Леонардовны, я считаю, что раз Пилявская не брала с меня слово о неразглашении тайн, я имею право говорить о них, потому что без этого образ актрисы был бы слишком ходульным и неполным. Да и вообще, ведь для чего-то Софья Станиславовна мне об этом рассказывала? Для чего-то была со мной откровенна?

Еще одним моим «живым источником» была Алла Константиновна Тарасова, у которой я училась актерскому мастерству. Занятия она проводила дома. Узнав, что я ленинградка и живу в общежитии, а также то, что никаких родственников у меня в Москве нет, она стала заботиться о моем здоровье, так как ей казалось, что я излишне худая. Я приходила к ней по утрам за полчаса до начала занятий, и она кормила меня завтраком, заставляя есть столь ненавистный мне творог с молоком. Когда у нас были вечерние репетиции, она оставляла меня ужинать и много рассказывала и о себе, и о театре. Именно тогда я и узнала о том, как она после революции присоединилась к качаловской группе за границей, как чуть не осталась в Америке…

Многое я уже знала и от искусствоведа Виталия Яковлевича Виленкина, личного секретаря Качалова, преподававшего в школе-студии историю МХАТа.

К знаниям, полученным мною от этих людей, а так же почерпнув их из тех многочисленных книг, которые уже лежали на моем столе, присовокупив к ним книги о Второй мировой войне, о личности Гитлера и о людях из его окружения, которые также должны были стать действующими лицами моего романа, я приступила к работе, назвав его «Две Ольги Чеховы. Две судьбы». Я работала над ним около пяти лет, и смею надеяться, что сей труд даст вам представление об атмосфере театральной жизни и о тех людях, что жили, любили и творили на стыке девятнадцатого и двадцатого веков, а также в тяжелые времена двух революций и войн. Надеюсь, что вы, как и я, полюбите моих героев и, с сожалением перевернув последнюю страницу их жизни, будете о них помнить.

Татьяна

Бронзова

Пролог

Жизнь подобна пьесе, и главное в ней не то, короткая она или длинная, а то, как она сыграна.

Луций Сенека

Искусство – это область, где нельзя ходить не спотыкаясь.

А.П. Чехов

Чехов – это вечное спотыкание, но спотыкание человека, заглядевшегося на звезды.

В.В. Набоков

Он приблизился незаметно. Тень накрыла цветы и шмеля, за полетом которого с интересом наблюдала пятилетняя девочка. От неожиданности она вздрогнула и обернулась. Садовник! Оля хорошо его знала. Дом ее родителей стоял на окраине Тифлиса у подножия горы, и где-то там, в одном из горных селений, жил этот человек. Каждое утро он спускался вниз по крутой тропинке для работы в саду, а по вечерам уходил опять наверх. Садовник был уже старым, сгорбленным, с всклокоченной густой бородой и такого маленького роста, что походил скорее на гнома, чем на человека. Ну ни дать ни взять настоящий гном! Оля вместе со своей старшей сестрой Адой частенько насмехалась над ним. Садовник ни слова не понимал по-русски, а потому девочки не стесняясь хохотали, давая полет своей фантазии на его счет. Но сейчас Оле было совсем не до смеха. Он смотрел на нее таким мутным взглядом, что на мгновение по ее спине пробежал холодок страха.

– Здравствуйте, – произнесла она по-грузински как можно дружелюбнее. – Посмотрите, какой милый шмель.

– Милый, да-да, очень милый, – с какой-то глуповатой усмешкой проговорил садовник и вдруг схватил ее на руки и так крепко прижал к себе, что у девочки перехватило дыхание.

– Какая ты хорошенькая, – застонал он. – Очень хорошенькая.

Оля извивалась, пытаясь вырваться, а его слюнявый рот уже скользил по ее шее. Девочку передернуло от отвращения и, защищаясь, она изо всех сил впилась зубами в его руку. Садовник вскрикнул, ослабил хватку, и Оля, моментально соскочив на землю, отбежала на безопасное расстояние.

– Если вы когда-нибудь еще сделаете это, я скажу папе! – крикнула она по-русски, так как от возмущения все грузинские слова вдруг вылетели у нее из головы.

И хотя садовник не знал русского языка, ожесточенный тон девочки, видимо, его сильно напугал. Он быстро засеменил прочь по тропинке сада в сторону калитки, а Олечка, вбежав в дом, моментально проскочила в ванную комнату. Скорее смыть с себя эти мерзкие слюни! Намылив руки, она старательно терла лицо и шею. Почему сразу не закричала, когда садовник прижал ее к себе? Почему не позвала на помощь? Может, потому, что вначале эти объятия и поцелуи вызвали у нее неподдельный интерес? Ну конечно. Ведь ее впервые обнимал не отец, а совсем чужой мужчина. Но это любопытство длилось всего несколько секунд! А потом… А потом – только отвращение. Олю передернуло от этих воспоминаний. Брр…

Скрипнула дверь, и в ванную заглянула мама.

– Вот ты где! А я ищу тебя по всему дому… – начала было она, но тут же, увидев, что делает ее дочь, с удивлением спросила: – Ты моешь лицо с мылом? Чем ты вымазалась?

– Грязью, – отфыркиваясь от мыльной пены, пробурчала девочка.

– Но у тебя вода совершенно чистая…

Заставить Оленьку мыть лицо с мылом было всегда большой проблемой, а сейчас она так усиленно терла свою шею, что удивлению матери не было предела. Просто чудо какое-то. «Наверняка какая-то новая игра», – подумала Луиза Юльевна. Она хорошо знала свою дочь. Фантазии девочки были безграничны. «Ну, это хотя бы полезное развлечение», – решила она и вышла, прикрыв за собой дверь.

Сегодня у Луизы Юльевны с самого утра был день сюрпризов. Все началось с той самой минуты, когда почтальон принес телеграмму от сестры мужа из Москвы и конверт с государственным императорским гербом из Петербурга.

– О боже! Сестра вышла замуж! – воскликнул Константин, прочитав текст телеграммы.

– Вот это новость! – удивилась жена. – Неужели Чехов все-таки сделал ей предложение?

– Думаю, да, дорогая, если они сегодня уже обвенчались, – засмеялся муж. – Пишет, что подробности пришлет письмом.

– Но ведь у него, кажется, чахотка, Костенька? Ольга сама мне говорила, что он очень болен.

– Ну, не знаю. Наверно, ему стало лучше.

– Костенька, а от чахоточных можно иметь детей? – неожиданно спросила жена.

– Глупенькая, конечно, можно.

– Тогда хорошо, что Оля вышла за писателя! – обрадовалась Луиза. – Она актриса, он писатель. Прямо как в его «Чайке». О чем еще мечтать? А я-то, честно говоря, думала, что она уже никогда не пойдет под венец. Ведь в сентябре ей исполнится тридцать три года!

Самой-то Лулу, как звали Луизу все домашние и близкие друзья, было только двадцать семь, а она не только давно успешно вышла замуж, но и успела родить троих детей.

– А Ольга не сообщает, приедет она к нам этим летом? – спросила она.

– Не знаю. Об этом здесь ничего нет.

Ольга каждое лето во время отпуска в театре приезжала к брату в Тифлис на отдых. Лулу и дети очень любили эти ее приезды. Актриса привносила в их дом веселье и постоянное праздничное настроение. Каждое утро дети уходили со своей тетей гулять в горы или на речку, а Лулу развлекалась тем, что ежевечерне устраивала в доме приемы по случаю приезда свояченицы. А как красиво они с Ольгой и Костей пели романсы на три голоса! Удовольствие получали не только слушатели, но и сами исполнители. И вот теперь Ольга вышла замуж. Да еще и за самого известного писателя! Лулу даже не могла понять, хорошо это или плохо. Будет ли Ольга после этого приезжать к ним? И если да, то будет ли это так же весело, как раньше?

Но пока Луиза переваривала до конца эту новость, на нее уже готова была обрушиться следующая! Обсудив с женой замужество сестры, Константин аккуратно вскрыл конверт с государственной печатью и достал плотный лист белоснежной бумаги. То, что в нем было написано, потрясло Луизу еще больше, чем замужество свояченицы. Ее драгоценный муж Константин Леонардович Книппер, начальник строительства Кавказской железной дороги, переводится на работу в Министерство железнодорожных путей сообщения! Невероятно! Значит, теперь они будут жить в Петербурге?

– Ты давно знал об этом? – почти потеряла дар речи от счастья Луиза.

– Уже месяц.

– Почему молчал? – возмутилась жена. – Это же такое огромное событие для всех нас!

– Ждал официальной бумаги, – улыбнулся Константин. – А если бы мое назначение не утвердил министр двора его Величества? Я ведь тебя знаю. Ты бы сильно расстроилась.

– Ты даже не представляешь, как бы я расстроилась! А теперь я такая счастливая, – радостно щебетала Лулу. – Но, боже мой, когда же ехать? Надо начинать укладывать вещи!

– Поедем, как только я здесь передам все свои дела. Но тебя с детьми, моя дорогая, я довезу только до Москвы. Остановитесь у моей матери.

– Почему? – удивилась Лулу. – Ты поедешь в Петербург один? Без нас?

– Ну конечно. Сначала я должен определиться с жильем. Не можем же мы ехать с детьми в никуда!

– Я об этом не подумала, – расстроилась Лулу.

Она с мужем еще никогда надолго не расставалась. Только на 3–4 дня, когда он уезжал с инспекцией строящейся дороги в дальних районах. А теперь это наверняка будет не меньше месяца! Но долго расстраиваться она не умела. Буквально минуту спустя она уже радостно бежала по дому, сообщая всем об их отъезде в столицу.

Дети восприняли переезд в Петербург с восторгом. Конечно, они были еще очень малы, чтобы понимать суть происходящего, и были просто возбуждены самим фактом предстоящего долгого путешествия на поезде. Особенно радовалась Олечка. Она любила просматривать картинки в журнале «Вокруг света», который выписывал отец, и всегда мечтала хоть где-нибудь побывать. И вот эта мечта сбывается. Она поедет на поезде в далекий Петербург, увидит столько всего интересного в дороге, да еще, как сказала мама, они и в Москву заедут к бабушке и тете Оле. А с тетей Олей всегда так весело!

– Когда же мы поедем? – каждый день приставала она к родителям.

– Скоро.

– Как скоро? – продолжала она надоедать, дергая маму за рукав.

⁂

Именно эта «надоедливая» Олечка (Ольга Константиновна), как только выйдет из детского возраста, и станет героиней второй книги нашего повествования, а мы убедимся в том, что ее первое соприкосновение с объятиями и поцелуями чужого мужчины отнюдь не отвратит ее интереса к этому пока еще загадочному для нее противоположному полу. Но… Давайте подождем, пока она все-таки подрастет, а сейчас познакомимся поближе с другой нашей героиней, ее тетей Олей (Ольгой Леонардовной), а также узнаем, от кого же пошел в России этот талантливый немецкий род. А пошел он от Леонарда Августовича Книппера.

Ольга Леонардовна Книппер

1900

Ольга Леонардовна Книппер

1900

Ольга Леонардовна Книппер

1886

Ольга Леонардовна Книппер

1889

Часть первая

Дорога к мечте

Глава первая

Когда немецкий подданный Леонард Книппер в 1863 году оканчивал последний курс Гёттингенского университета и начал думать о том, куда бы после получения диплома выгоднее всего устроиться на работу, приятель просто ошеломил его своим мнением по этому поводу.

– Сейчас в Российской империи только начала развиваться промышленность, и инженеров катастрофически не хватает, – сказал он. – Лично я хочу уехать туда. Уверен, сделать карьеру и разбогатеть в России будет намного легче, чем в Германии.

– А как же русский язык? Как ты сможешь жить в России, не зная языка? – изумленно прервал его Леонард.

– За этот год выучу, – отмахнулся тот.

Леонард подумал-подумал и решил не отставать от своего однокурсника. Он тоже начал изучать русский язык и стал интересоваться работой в Российской империи. Приглашение на должность инженера не заставило себя ждать, и после получения диплома Леонард отправился на Рижский стекольный завод. С большим волнением от предстоящей встречи с огромной Российской империей, о которой он столько слышал интересного и противоречивого, Леонард сел в поезд Берлин – Рига, а прибыв на место своей работы, понял, что хоть этот город и входил в состав Российской империи, но практически совсем не отличался от немецких городов. Кроме того, здесь жило много немецких семей, да и по-русски мало кто говорил. А ведь он так усиленно изучал этот непростой язык! Но тем не менее оклад, который ему положили на заводе, вполне его устраивал. К тому же хозяин намекнул, что через год, возможно, еще и повысит зарплату, если все пойдет хорошо. А почему же должно пойти плохо? Леонард свое дело знал. И вот в то время, когда он в своих мечтах уже видел, как через несколько лет станет богатым человеком, вернется домой в Германию, купит себе дом, женится и обзаведется детишками, с ним произошло то, что часто происходит с молодыми людьми в его возрасте: он влюбился!

Девушку звали Анна Зальца. Она была хороша собой, немка, как и он, да еще и училась в Рижской консерватории по классу вокала, обладая необыкновенной красоты голосом. Леонард не устоял. Анна ответила на его чувства, и, хотя это совсем не входило в его планы на ближайшее будущее, Леонард Книппер решил-таки жениться. Не поколебало эту его решимость даже то, что за девушкой и приданого-то никакого не было.

– Я согласна, – счастливо заулыбалась она. – Но при условии: до свадьбы вы все-таки дадите мне возможность окончить консерваторию.

– Но и я, моя дорогая, тогда тоже ставлю вам условие: после венчания вы забудете о своем дипломе и будете заниматься только мной, детьми и домом!

– Пусть будет так, – прошептала она и подставила ему свои губы для поцелуя.

На том и порешили, тем более что учиться ей оставалось всего полгода.

После получения диплома молодые поженились, и спустя десять месяцев у них появился первенец Константин (тот самый, что впоследствии станет отцом героини нашей второй книги, Ольги Константиновны Книппер). Анна сама кормила сына грудью, и тоска по сцене, которая в первое время все-таки еще мучила ее, как-то внезапно отошла на второй план. Малыш рос здоровым, веселым и, слушая мамины колыбельные, старался ей подпевать, издавая какие-то неопределенные звуки, точно попадающие в ноты.

– У Костеньки абсолютный слух, – радовалась Анна.

Но отца это нисколько не волновало. У него были уже совсем другие заботы. Cодержание семьи требовало больших расходов, и Леонард начал искать более выгодное место. Наконец пришел ответ из города Глазова Вятской губернии, где ему предлагалось стать управляющим винокуренным заводом с довольно крупным окладом. Леонард Книппер с семьей незамедлительно выехал в этот исконно русский город. Глазов уже ничем не напоминал ему Германию. Немощеные дороги, которые по весне становились непроходимыми, небольшие домики со ставнями на окнах, палисадники с кустами сирени… И только в центре города – большая площадь, выложенная крупными булыжниками, красивые дома городской управы, банка, почты да рынок с рядом небольших магазинчиков по его периметру. От этой же площади отходило несколько улиц с богатыми домами самых уважаемых людей города. Несмотря на то что винокуренный завод находился на самой окраине, Леонард снял небольшой домик поближе к центру и с удовольствием каждый день ездил на работу на извозчике в плохую погоду, а в хорошую предпочитал ходить пешком, что занимало у него около часа. И даже не потому, что деньги экономил, а просто любил прогуляться по свежему воздуху, так как потом весь день проводил в темных цехах.

Работал Леонард с энтузиазмом и практически с самого начала сумел так организовать производство товара и его сбыт, что доходы в первый же год возросли в несколько раз. Хозяин не мог нарадоваться и восхвалял своего нового управляющего всем и вся, в то время как ему даже в голову не приходило, что тот его обманывал. Ведь третья часть прибыли завода, по хитрой схеме инженера, прочно оседала в его кармане! И это, как считал Леонард, было вполне справедливо, а то зачем бы ему так стараться и выкладываться на этой работе? Вскоре на банковском счету предприимчивого немца стали накапливаться внушительные суммы. А между тем в Глазове увеличивалось не только его состояние, но и его семейство. Так у любимого сына Константина 9 сентября 1868 года появилась сестричка Олечка. (Да-да, именно та самая Ольга Леонардовна, что и является героиней этой первой книги нашего повествования.)

Годы шли, дети подрастали, и Леонард вновь задумался о переезде. Какое образование он мог дать им в этом провинциальном городишке? Денег уже было накоплено немало, и он решил, что пора перебираться в Москву.

– Всё, дорогая! – радостно объявил он в один из летних дней, потрясая только что полученным письмом. – Переезжаем в Москву!

– В Москву? – аж подпрыгнула от счастья Анна.

– Да, моя птичка, в Москву. Теперь я буду управляющим на уксусном заводе господина Шлиппе!

Анна ощущала себя на седьмом небе от счастья. В Москве жили ее старшие братья Карл и Александр, но она не только хотела жить рядом с ними, но и мечтала о Большом оперном театре, мечтала о походах по магазинам и прогулках по просторным улицам с мощеными тротуарами…

В Москве Леонард решил сразу заявить о себе как о человеке состоятельном, а потому они обосновались в роскошной квартире, завели слуг, познакомились со многими интересными людьми и стали давать вечера, на которые, благодаря Анне, покоряющей гостей своим красивым и нежно звучащим сопрано, все приходили весьма охотно.

– Так и слушал бы вас бесконечно, – говорил, целуя ей руку, профессор консерватории Павел Соломонович, непременный участник всех этих вечеров.

Вскоре Анна вновь забеременела и родила еще одного мальчика. Леонард был горд. У него теперь было два сына! Нет, он, конечно, любил свою дочку Оленьку, но благодарил Бога, что тот послал им с женой еще одного парнишку, а не еще одну девочку.

Дома родители практически всегда говорили между собой по-немецки, и вполне естественно, что дети также свободно владели этим языком. Кроме того, все как один унаследовали от матери не только любовь к музыке, но и ее певческий талант.

– Это неплохо, что ты учишь детей игре на рояле, – говорил жене Леонард. – Пусть развиваются. Но не очень-то в этом усердствуй. Оленька пусть бренчит и поет сколько ее душе угодно, а вот мальчики должны налегать главным образом на изучение точных наук! Им надо настоящую профессию получать.

Но вопреки желаниям Леонарда блестяще преуспевал в точных науках лишь один старший сын Константин. После окончания гимназии по настоянию отца он поступил в Технологический институт для получения самой востребованной в то время профессии инженера по строительству железных дорог. В России в это время еще только начинали связывать между собой ее огромные просторы, а потому в особом дефиците были специалисты по прокладыванию туннелей в горах, коих на территории империи было предостаточно. Леонард выбрал для Константина именно эту стезю.

– Теперь мой мальчик не пропадет! – радовался отец, когда Константин пошел на первый курс. – Володю, как подрастет, тоже направим по этому руслу.

Но как назло у младшего сына совсем не шли точные науки, а вот успехи по вокалу и игре на рояле были вполне ощутимы.

– Что за дурень растет, – негодовал Леонард. – Одни тройки по математике, а по физике так и вообще полный профан. Совсем не занимается! Лентяй и дурень! За каждую двойку надо лишать его ужина, а за тройку – сладкого!

Но это совершенно не помогало. Ведь получал он эти двойки и тройки не потому, что ленился, а потому, что решительно ничего не понимал в этих науках, но зато совершенно чисто и приятным голосом исполнял арии из тех опер, которые слушал вместе с родителями и сестрой в Большом театре.

– И совсем ни к чему Вове эти точные науки. Зачем его мучить? – жалела Вову старшая сестра Ольга. – Он ведь может стать знаменитым певцом…

– Когда Володя вырастет, из него действительно может выйти неплохой тенор, – поддержала ее мать как профессионал. – Стоящих теноров, мой дорогой, в опере очень мало.

– Это еще что за бредовые мысли? – возмутился Леонард. – Петь на сцене – это вообще не профессия! Я заставлю его учиться!

И бедный мальчик пытался решать задачи по математике, физике и химии, методично принося домой только тройки и двойки. Отец кричал: «Идиот! В кого ты такой дурак уродился?» – и даже иногда хватался за ремень, бегая за сыном по квартире в попытках ударить его. Мать и сестра, в свою очередь, бегали следом. Все эмоционально кричали, нервничали, а Володя плакал. Слезы его текли не из-за боли, так как отцу никогда так и не удавалось ударить сына, а исключительно от унижения.

– Все! – заявил как-то Леонард. – К роялю чтобы больше не подходил! И если я узнаю, что ты, Анна, – обратился он к жене, – позволишь ему это в мое отсутствие, я выброшу этот инструмент к черту! Поняли? И никаких походов в театр! Никаких арий! Чтобы я больше ничего этого не слышал!

Арий Володя уже к этому времени и не пел, так как у него началась мутация голоса и мать строго-настрого запретила ему это делать, а вот без рояля он жить не мог. Для бедного мальчика начались черные дни. Ему наняли преподавателей по точным наукам, и теперь столь ненавистные и непонятные ему предметы приходилось изучать еще и дома. Правда, вскоре это дало свои плоды, и однажды Владимир принес за контрольную по математике четверку!

– Ну вот! – радовался отец. – Я же сказал, что сделаю из тебя человека!

Но он еще не знал, что и его дочь Ольга, так рьяно защищавшая младшего брата, сама мечтает стать актрисой. То, что она увлеченно занималась иностранными языками, музыкой, пением и литературой, отец поощрял. Зачем девочке точные науки? Он был уверен, что девочки получают воспитание только для того, чтобы удачно выйти замуж. А уж его-то дочь, получив такое благородное образование в лучшей частной женской гимназии Москвы, обязательно составит себе выгодную партию! Но случилось непредвиденное. Ольга, закончив гимназию, заявила отцу, что хочет стать актрисой. Разразился страшный скандал.

– Никогда! – громыхал Леонард Августович. – Ты что, хочешь пополнить ряды доступных женщин?

– Почему ты так говоришь? – заступилась за дочь Анна. – Я не хочу сказать, что я поддерживаю Олю в ее желаниях, но все-таки посмотри, в каком почете наши примы в Малом театре, уже не говоря про Александринку. Сам император с императрицей устраивают им бенефисы, дарят дорогие подарки…

– Так это же примы! Ты уверена, что твоя дочь не будет в театре на выходах?

– Уверена! Ольга очень талантлива. Ты же знаешь, как она прекрасно поет, играет на рояле…

– Ты тоже играешь на рояле и поешь не хуже, чем в Большом театре, но ведь ты же не пошла в артистки! Ты вышла замуж. И удачно вышла, – гордо заявил Леонард Августович. – Ты преданная жена и хорошая мать. Тебя уважают в обществе. А если бы ты после окончания консерватории пошла на сцену, то еще неизвестно, где бы ты сейчас была. Господи! Для чего же я старался, зарабатывал деньги, давал детям образование! То Владимиру, видите ли, певческий талант покою не давал, так теперь еще и Ольга в артистки захотела! Нет, только одного правильного сына дал нам Господь. Один Константин в нашем доме уродился нормальным человеком. Получает такую профессию, что ему всегда будут почет и уважение! А какие деньги при этом он будет зарабатывать!

Леонард Августович так разволновался, что под конец своего монолога стал даже немного заикаться, что с ним частенько бывало в последнее время в периоды сильных стрессов.

– Ты п-пойдешь в актрисы только через мой т-труп! П-поняла? Т-только через мой т-труп! – закончил он разговор.

Ольга решила не перечить отцу и, глотая слезы, замолчала, а Леонард Августович как будто накликал на себя недуг. Ему вдруг стало трудно дышать, и казалось, что еще немного – и он задохнется. С этого дня приступы удушья стали повторяться, но к врачам он не обращался, говоря жене, что все это наверняка происходит с ним на нервной почве. Как раз в этом году он уволился с работы, уступив место управляющего среднему сыну хозяина, которого тот решил приобщать к делу. Леонард Августович понимал, что, будь он сам владельцем завода, поступил бы по отношению к своему сыну точно так же, но тем не менее это увольнение морально далось ему нелегко и, вероятно, тоже отразилось на здоровье. Утешало Леонарда только то, что при увольнении Шлиппе выплатил ему зарплату за год вперед. Что ж. Теперь Леонард Августович засел дома и еще пристальнее стал заниматься своими детьми.

– А почему бы нашей Оле не заняться живописью? – однажды предложил он, видя, как дочь мается от безделья после окончания гимназии. – Она всегда неплохо рисовала.

Он решил, что было бы совсем неплохо дочке все-таки получить хоть какую-нибудь профессию. Так. На всякий случай! Кроме того, профессия художника, в отличие от актерства, в обществе уважаема, да и для замужества, если это когда-нибудь состоится, совсем не станет препятствием. Он предложил, а Ольга с удовольствием согласилась. Правда, она совсем не скучала, как ошибочно считал отец, а усиленно продолжала совершенствоваться в английском языке и игре на рояле, но рисовать она любила, а потому, полная энтузиазма постичь и это искусство, поступила в художественную школу. Отец безропотно оплачивал эти совсем не дешевые занятия, а ее акварельные эскизы приводили его в полный восторг.

– По-моему, у Оли большой талант, – говорил Леонард Августович жене, гордясь, что именно он направил ее на нужную дорогу. – Между прочим, ты знаешь, как дорого стоят портреты на заказ? Со временем она сможет, если понадобится, неплохо зарабатывать. Надо будет показать ее Маковскому. Интересно, что он скажет.

Константин Евгеньевич Маковский, художник, картины которого успешно выставлялись в Москве и Петербурге, был другом семьи и частым гостем в доме. Он пришел, посмотрел и высказался.

– Твоя дочь обладает кое-каким даром, но настоящий художник из нее вряд ли получится, – вынес он свой вердикт.

С этого дня энтузиазм отца в финансовой поддержке дочери на поприще рисования иссяк. Ольга не расстроилась. Она легко оставила курсы по занятию живописью и вскоре объявила, что вместо них будет посещать любительский драматический кружок при заводе Гончаровых. Так, исподволь, стала она готовить своих домашних к тому, что всегда и было ее мечтой.

– Моими партнерами по сцене будут люди самых разных кругов. В том числе и аристократы, – солгала она, зная, что это будет весомым аргументом для отца.

– Аристократы? – изумился Леонард.

– Ну конечно! – вновь соврала не моргнув глазом Ольга. – Это же любительский кружок.

Естественно, Леонард разрешил. А для Ольги это был первый шаг к осуществлению ее мечты! Она ликовала!

Глава вторая

Леонард Августович в общем-то был доволен тем, как сложилась его жизнь, вот только здоровье в последнее время стало барахлить да счет в банке с каждым годом непомерно уменьшался. Старший сын уже закончил институт, стал хорошо зарабатывать, женился и даже ожидал рождения первенца, но Леонарду еще надо было успеть дать образование младшему сыну, Владимиру, да и Ольгу давно было пора выдать замуж! Ей уже исполнилось двадцать четыре года, а в их доме пока не видно было ни одного достойного жениха. Конечно, его дочь не была красавицей, и Леонард Августович это очень хорошо понимал. Девушку чуть портили тонкие губы и слегка крупноватый подбородок, доставшийся ей в наследство от него, но зато глаза сразу привлекали к себе внимание невероятной живостью. Кроме того, фигура у дочери была статная, голос очаровывал своим тембром, да и в целом от нее исходила такая мягкая женственность, что все в обществе считали Ольгу очень даже привлекательной особой, не говоря уже о ее образованности. Здесь она могла дать фору любой аристократке! Не каждая из них владела сразу тремя иностранными языками. А Ольга абсолютно чисто говорила на немецком, французском и английском языках, кроме того, рисовала, чудесно пела, на рояле играла, любила и хорошо знала литературу, а уж сколько было благородства в ее манерах! Куда там до нее этим чванливым аристократкам! А между тем достойных женихов все не было и не было, а те, что появлялись на горизонте, совсем не устраивали отца. Он непременно хотел выдать свою девочку только за человека аристократического круга! Мучаясь этим вопросом, Леонард решил посоветоваться с женой, как вдруг услышал от нее невероятную новость. Оказывается, в Ольгу уже давно влюблен сын того самого богатого фабриканта, который спонсировал их драматический кружок, и Оля вроде бы тоже отвечает ему взаимностью.

– Что же ты молчала до сих пор? – разволновался Леонард. – И давно она встречается с сыном этого мецената?

– Точно не знаю, но кажется, около полугода.

– Юноша, конечно, не аристократ… Но…

– Отец этого юноши ворочает миллионами, дорогой.

– Миллионами?! – обрадовался Леонард Августович. – Пусть как можно скорее пригласит этого юношу в гости. Пора и нам с ним познакомиться.

Но, когда Анна сообщила дочери о желании отца, та категорически воспротивилась:

– Неудобно мне его в гости звать. Вы что думаете, он не поймет, зачем я это делаю?

– Ну и хорошо. Пусть понимает. Нельзя же так долго встречаться с девушкой и не делать никаких шагов! Подумай о себе. Тебе уже двадцать четыре года! Скоро ты будешь годиться только для вдовцов!

– А чем это тебе вдовцы не угодили? – рассмеялась дочка. – Возьми хоть профессора консерватории Павла Соломоновича. Чем не жених?

– Какой же он жених? – возмутилась Анна. – Ему уже за шестьдесят, и на голове огромная лысина. Что за шутки такие?!

Ольга категорически отказалась приглашать Дмитрия домой. Ведь она не переставала мечтать о сцене и хорошо понимала, что замужество могло бы только помешать ей добиться этой цели. Хорошим примером несостоявшейся карьеры была ее мать. А ведь какими способностями она обладала! И что? Ее талант пианистки и певицы теперь могли оценить только гости, приходящие в их дом! Нет… Ольга не хотела такой участи. Когда-нибудь ей все-таки удастся уговорить отца. Ну а уж если не примут на сцену, если у нее не хватит таланта, в чем она, впрочем, сомневалась, тогда можно и замуж. Но станет ли ее мужем Дмитрий? Ольга знала, что он с детства был обручен с дочерью богатого заводчика с Урала, и разорвать эти путы юноше будет очень сложно. Экономически он полностью зависел от отца, а тот вряд ли даст согласие на брак отпрыска с девушкой не своего круга. Сообщать же родителям об этом препятствии Ольга не хотела. Еще начнут кричать, чтобы она немедленно прекратила с ним всяческие отношения… А зачем? Ей сейчас было с ним хорошо, а что будет дальше – время покажет. Так же считал и сам Дмитрий.

– Ты подожди, – говорил он ей. – Мы обязательно поженимся. Я подготовлю к этому отца. Ты только наберись терпения и подожди.

– А я и не тороплюсь, – искренне отвечала Ольга, веря, что когда-нибудь так оно и будет.

Время шло. Но однажды утром она получила от него записку: «Жду тебя сегодня в семь часов вечера на нашем обычном месте». Они не виделись уже несколько дней, и Ольга соскучилась. Счастливая, она помчалась к точно назначенному времени на свидание, но то, что она услышала, повергло ее в шок. Дмитрию назначили день свадьбы!

– Я не могу ослушаться, – рыдал он на груди Ольги. – Я должен жениться. Без денег отца я нищий.

Они сидели на скамейке в Нескучном саду, спрятавшись ото всех в зарослях акации на дальней аллее.

– Я должен ехать к невесте в Екатеринбург, – продолжал он хлюпать носом. – Они все решили без меня. Меня никто ни о чем не спрашивал.

Сначала Ольга лишилась дара речи, потом постепенно собрала свои мысли. Ведь Дмитрий постоянно клялся, что он либо добьется согласия отца на женитьбу с ней, либо уйдет из дома. И что теперь? Теперь, когда пришло время принимать решение, он лишь плакал на ее плече. Слабак! Чего он ждет? Чтобы она жалела его?

– Я ведь тебя люблю. Как я поведу под венец другую? – продолжал рыдать юноша.

– Так не веди. Признайся отцу. Скажи ему обо мне.

– Не могу. Он не поймет. Ну почему жизнь так жестока ко мне? Почему посылает мне такие страдания?

«Все о себе и о себе, – подумала Ольга. – А о том, где мне-то взять силы, чтобы пережить этот удар, ему и в голову не приходит. Неужели все мужчины такие эгоисты?»

Ольга отстранила от себя рыдающего Дмитрия и решительно поднялась.

– Ну, если ты считаешь, что обо мне и говорить с отцом не надо, то нам лучше сразу расстаться. Прощай! – произнесла она и пошла прочь.

Все дальше и дальше удалялась она от него в смутной надежде, что сейчас он одумается, окрикнет, поклянется, что пойдет против воли отца… Но… нет. Он так и не окрикнул. Ольга медленно шла по аллее, закусив губу, чтобы не разрыдаться, но несколько предательских слезинок все же выкатилось из ее глаз. «Забыть! Забыть! Забыть! Вычеркнуть его из своей памяти», – стучало в ее голове, а сердце ныло, и было трудно дышать.

Она мучилась и рыдала всю ночь и лишь через несколько дней окончательно утвердилась в решении, что эта страница ее жизни перевернута навсегда. Дмитрий Гончаров больше для нее не существовал. Жалкий, никчемный…

Глава третья

Младший сын Леонарда, Владимир, у которого с точными науками, невзирая на усиленные занятия с преподавателями на дому, все равно было неважно, кое-как окончил гимназию, и на семейном совете было решено отправить его на юридический факультет.

– Юристам не нужна физика, а профессия очень даже уважаемая, – решил отец.

Владимир поступил. Леонард успокоился и, казалось бы, теперь должен был быть уже совершенно счастлив, так нет! С каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже.

– Милый! – беспокоилась Анна. – Тебе надо показаться врачу!

– Они дерут такие деньги за прием! Обойдусь, – отвечал Леонард. – Чего беспокоиться? Видно, простудился. Прогреюсь, и мой кашель пройдет.

И лишь когда к кашлю прибавились еще и сильные боли в груди, он наконец-то обратился к врачам, и те срочно положили его в больницу на обследование.

– Анализы неутешительны, – услышала Анна через несколько дней. – Рак легких в тяжелой форме. Жить ему осталось недолго.

– Как недолго? – разволновалась она, видя скорбное лицо профессора.

– Боюсь, и неделю не продержится, – проговорил тот и развел руками, как бы говоря, что медицина здесь бессильна…

В тот же день Анна выслала срочную телеграмму старшему сыну на Кавказ, где тот в это время строил туннели для прокладки железнодорожных путей. Константин уже успел к этому времени не только жениться, но и подарить своей матери внучку Аду, а сейчас его жена Луиза вот-вот должна была родить и второго ребенка. Получив телеграмму, Константин срочно выехал в Москву, но не успел. Леонард Августович умер накануне приезда сына и уже лежал в гробу бледный, сильно исхудавший, накрытый кружевным покрывалом до самого подбородка.

На следующий день после похорон и поминок в доме появился нотариус для оглашения завещания. Все собрались в отцовском кабинете. Анна никогда толком не знала размеров состояния своего мужа, но была уверена, что большая часть наследства перейдет ей, а вот как будет распределена оставшаяся часть? «Уверена, он учел, что Ольга у нас невеста и ей нужно приданое», – думала она, поглядывая на дочь. В кабинете все устроились кто на диване, кто в креслах. Никто не волновался, что будет обойден вниманием отца. Все спокойно приготовились выслушать нотариуса, но то, что они услышали, повергло всех в шок! Леонард не оставил после себя ничего! На его счету в банке оставалось лишь жалких пятьдесят три рубля!

– Господи! Как же это? – вопрошала Анна, с удивлением глядя на портрет мужа в траурной рамке.

То, каким образом так долго и умело ему удавалось скрывать свое банкротство, осталось для вдовы полной загадкой. Страх поселился в ее душе. Она совершенно не представляла себе, как же ей жить дальше. Ведь на ее попечении были дочь на выданье и младший сын – студент. Нет, нет! Главное в такой ситуации – не паниковать! Это она хорошо понимала. Прежде всего надо было успокоиться. В конце концов, у нее есть профессия. Она же окончила Рижскую консерваторию, и ей всего лишь сорок три года. Можно еще и поработать.

– Я не смогу высылать вам много, – прервал воцарившееся в кабинете тяжелое молчание старший сын, Константин. – Вы знаете, что Лулу скоро родит второго ребенка и я сейчас подыскиваю более просторный дом, но тем не менее я все же буду вам помогать, пока Володя не окончит университет. После этого мама, если захочет, сможет переехать ко мне в Тифлис, ну а Ольгу я заберу с собой прямо сейчас.

– Никуда я не поеду! – запротестовала сестра. – Я хочу устроить свою жизнь в Москве!

– И на что же ты собираешься в Москве жить? – возмутился Константин. – Мать не сможет тебя содержать.

– Я сама буду себя содержать! Найду учеников. Мама дала мне такое музыкальное образование, что я смогу обучать других.

– Как знаешь, – смирился с доводами сестры Константин. – Но ты должна помнить, что моя семья всегда готова принять тебя.

– Спасибо, – смутилась Ольга.

О том, что она собирается не просто работать, а еще и поступать на театральные курсы, Ольга промолчала. Она не знала, как отнесется к этому старший брат. Вдруг закричит, как отец: «Только через мой труп!» Лучше до поры до времени никого не волновать.

– Я тоже обязательно буду подрабатывать, – подал голос Владимир. – Я могу стать репетитором по немецкому или французскому языку.

– Только чтобы это не мешало твоей учебе, – поддержал брата Константин. Он теперь оставался за старшего в семье и чувствовал, как все нуждаются в его советах и в его помощи. – И еще! Вам придется съехать с этой роскошной квартиры, мама. Кроме того, здесь много дорогих вещей и лишней мебели. Надо выставить все это на аукцион.

– Ты прав, – тяжело вздохнула Анна.

Пришло время попрощаться с богатой жизнью. Вдова с детьми переехала в меньшую квартиру на Пречистенском бульваре, продала большую часть ненужной теперь обстановки, кое-что из драгоценностей, а также многочисленные вазы и статуэтки. Получилась совсем даже неплохая сумма, да еще и братья Анны пришли на помощь сестре в оплате новой квартиры. И хотя Ольга и Владимир нашли себе учеников довольно быстро, а от Константина ежемесячно приходили небольшие переводы, Анна тоже пожелала устроиться на работу. Профессор консерватории Павел Соломонович, тот самый вдовец, которого когда-то в шутку прочила себе в мужья Ольга и который готов был без конца слушать пение Анны, сразу же протянул ей руку помощи.

– Моя дорогая, – сказал он буквально через несколько дней после разговора с Анной. – Я договорился. Вас возьмут преподавателем на кафедру вокала, но вы должны правильно понять наше руководство. Сначала вас берут только на испытательный срок.

– Я понимаю!

– Вот и ладненько. Единственное, что необходимо, так это документ об окончании Рижской консерватории. Он у вас есть?

– Конечно есть, – обрадовалась Анна.

Как это было правильно, что она тогда настояла на своем и получила-таки этот диплом!

Дела с учениками у нее сразу пошли хорошо, и ее довольно быстро оформили на постоянную работу, положив совсем неплохой оклад за каждого студента. А от них теперь просто отбоя не было. Занятия с Анной Зальца-Книппер пользовались успехом. Конечно, Анна все еще носила траур и тоска по мужу порой мучила ее, но теперь она ощутила себя свободным, независимым и нужным человеком. Кроме преподавания, при содействии все того же Павла Соломоновича, Анна стала еще и сама принимать участие в концертах, исполняя русские романсы. Эти выходы на сцену давали ей не только дополнительный заработок, но и огромное моральное удовлетворение. Публика ей горячо аплодировала, одаривала цветами, и Анна была счастлива. У нее как бы началась вторая жизнь! Та жизнь, о которой она мечтала с детства!

⁂

После похорон отца Ольга решила, что настало и ее время претворять свою мечту в жизнь. В уверенности, что мать не будет устраивать истерик по этому поводу, Ольга в тот же год отправилась в Императорское театральное училище при Малом театре. Учеба там не предусматривала никаких материальных затрат, так как оплачивалась из императорской казны, а потому была сейчас самой доступной для нее. Придя записываться на экзамен, Ольга неожиданно для себя увидела, что желающих стать актрисами и обучиться этой профессии за счет государя оказалось так много, что прослушивание разделили на несколько дней.

– Прием крайне ограничен. На курс возьмут только четырех девушек и шестерых юношей, – сообщал всем секретарь. – Если кто в себе не уверен, то не надо и пытаться. Только будете отнимать время у комиссии.

О нет! Ольга была в себе уверена. На экзаменах она пела, танцевала, читала прозу и… о чудо, вошла в эту счастливую четверку! Поступила! Ее талант оценен! Она станет актрисой! Счастью не было предела. Теперь оставалось только признаться маме и братьям.

– Поздравляю! – сказала Анна, обнимая дочь. – Я всегда знала, что ты можешь.

– Наконец-то ты займешься тем, что тебе предначертано, – радовался за сестру и младший брат Владимир.

Он ведь и сам больше всего на свете хотел бы петь на сцене, да только его мечта давно канула в Лету. Он считал, что изменить выбранное направление своей жизни он уже не имеет права. Надо окончить университет, а затем поступить на работу в какую-нибудь юридическую контору, чтобы содержать себя, мать и сестру до ее замужества.

⁂

Наступил сентябрь, а вместе с ним начались и занятия в училище. И хотя за учебу не надо было платить, но и стипендии никакой не давали, а потому Ольга оставила у себя несколько учеников, которым давала уроки игры на фортепьяно. Ведь деньги были нужны. Но уж когда выдавался свободный вечер, она бежала смотреть спектакли в Малом театре. Не все из них ей нравились, игра не всех актеров отвечала ее тонкому художественному вкусу, но в том, что она сама скоро выйдет на эту сцену и покорит своей игрой зрителей, она не сомневалась.

В начале октября на курсе объявили так называемый проверочный экзамен. Студенты должны были играть перед комиссией те отрывки из пьес, которые подготовили за прошедший месяц учебы со своими педагогами.

– Сказали, будут какие-то отчисления, – сообщил на курсе один из учеников.

– Откуда знаешь? – заволновались все.

– Услышал в учебной части.

– Странно. Нас и так мало.

У Ольги уже был опыт игры на сцене любительского театра, а потому она почти не волновалась. Каково же было ее изумление, когда на следующий день после этого проверочного экзамена она прочла на доске объявлений именно свою фамилию. Одну-единственную! Почему?! Неужели она так плохо вчера играла? Не понимая, что происходит, Ольга бросилась в учебную часть к секретарю.

– Вы можете мне что-нибудь объяснить? – растерянно спросила она.

– Понимаете, – пряча глаза, ответил тот, – это не я решаю. Ваш мастер курса Ленский. У него и спрашивайте.

В это время в кабинет вошла хорошенькая девушка. Ее юное лицо озаряла улыбка.

– Простите, мне сказали сдать документы и написать заявление на поступление. Это к вам?

– Да. Ко мне, – слегка приподнялся со своего места секретарь. – Только сейчас я занят, – покосился он на Ольгу. – Вы можете зайти попозже?

– Конечно, – не снимая со своего лица улыбку, прощебетала девушка. – Тогда я сначала зайду к директору, а потом к вам.

– Я буду ждать, – угодливо улыбнулся ей в ответ секретарь.

Девушка вышла. Ольга ошарашенно смотрела ей вслед.

– Ее берут на курс вместо меня? – напрямик спросила она секретаря.

– Да, – растерялся он. – В общем-то я ничего не знаю. Все вопросы к Ленскому.

– Но почему вместо меня? Я что, так бездарна?

– Нет-нет. Что вы? – расчувствовался секретарь. – Просто количество девушек на курсе ограниченно, а за нее просил сам великий князь Николай Николаевич. А школа-то наша императорская! Никак отказать нельзя. Вот и пришлось кого-то из вас четверых отчислить.

– Но почему меня? – продолжала недоумевать Ольга.

– Просто вы единственная поступали без всякой протекции и, кроме того, оказались самая старшая. Понимаете? Вам ведь уже двадцать семь лет. А другим-то девушкам только по восемнадцать-девятнадцать…

⁂

Как Ольга добралась домой, она не помнила. Мир для нее рухнул. Все кончилось! Прямо в одежде она легла на кровать и уставилась в потолок. Мечта оказалась для нее невозможной. Слезы потоком лились из глаз. Как жить дальше? И главное – зачем?

В этом страшно депрессивном состоянии и застала ее мать, вернувшись из консерватории. Как ни старалась Анна привести дочь в чувство, ей это не удавалось несколько дней. В свою комнату Ольга вообще, кроме матери, никого не пускала, никуда не выходила, ничего не ела и только плакала.

– Но так же нельзя, – говорила Анна. – Посмотри, во что ты превратилась! Ну не станешь ты актрисой, и что?

– Да я только и жила этой мечтой! – рыдала дочь. – Сцена для меня всё! И я чувствую в себе эти силы! То, как со мной поступили, это так несправедливо!

– А почему бы тебе в таком случае не сходить на драматические курсы Филармонического училища? – желая хоть как-то помочь дочери, предложила мать.

– Поздно. Везде поздно. Ведь уже месяц, как идут занятия.

– Ничего не поздно. Я знаю одного человека, который переговорит с ректором. Там никого из-за тебя выгонять не надо будет. Понравишься – примут! Филармоническое училище платное.

⁂

На театральном отделении Филармонического училища актерский курс вел известный драматург Владимир Иванович Немирович-Данченко. Ему было тридцать шесть лет, его пьесы уже с большим успехом ставились на императорских сценах Петербурга и Москвы, а одна из них, «Новое дело», даже получила престижную Грибоедовскую премию.

– Что вы нам прочтете? – спросил он мягким баритоном, глядя на стоящую перед комиссией Ольгу Книппер.

– Монолог Катерины из пьесы Островского «Гроза».

– Хорошо. Читайте.

Слегка смущаясь, она начала, но постепенно полностью отдалась тому, что вместе с текстом рождалось в это время в ее душе.

– Так-так, – с улыбкой сказал Немирович, поглаживая свою аккуратно подстриженную бородку, когда она закончила. – А что вы споете?

– Романс Михаила Ивановича Глинки «Не искушай меня без нужды».

– У меня нет нот этого романса, – подала голос сидящая у рояля женщина.

– Но я могу аккомпанировать себе сама. Можно?

– Можно, – произнес Немирович-Данченко и как бы в подтверждение своих слов еще и одобрительно кивнул.

Ольга села к роялю и взяла первые аккорды. «Не искушай меня без нужды…» – чувственно запела она. Низкий грудной голос звучал легко, пальцы быстро бегали по клавиатуре, и эта удивительная гармония звуков музыки и голоса была настолько великолепна, что, когда Ольга встала из-за инструмента и повернулась к комиссии, их довольные и улыбчивые лица сразу сказали ей, что этот экзамен она сдала на отлично.

– Подойдите к нам ближе, – ласково произнес Немирович-Данченко и, когда Ольга приблизилась к столу, неожиданно спросил: – Сколько вам лет?

– Двадцать семь, – испытывая жуткий страх, ответила Ольга. Зачем он спросил? Неужели ее и здесь не примут из-за возраста?

– Но вы не думайте, – быстро заговорила она. – Я всегда хотела стать актрисой. С детства. Мне отец не разрешал.

– А теперь что? Разрешил? – раздался голос одного из экзаменаторов.

– Нет. Мы его весной похоронили, – ответила Ольга и вдруг, поняв всю бестактность того, что она сейчас произнесла, разрыдалась. – Простите, – почти выкрикнула она и выбежала из аудитории.

– Мне понравилась эта девушка, – широко улыбнулся Немирович-Данченко. – Столько искренности, открытой эмоции. Петя, – обратился он к секретарю, – догоните, верните ее.

Так Ольга Книппер с октября 1895 года оказалась на первом курсе актерского факультета Филармонического училища. На занятиях Немировича царила удивительная творческая атмосфера. Он учил своих студентов отказываться от привычных актерских штампов и условностей, не разрешал сентиментальничать, требовал предельной правды существования. Как же все это в корне отличалось от занятий в школе Малого театра! Ольга была счастлива, что в итоге попала учиться именно сюда, и стала даже думать, что та история с отчислением была для нее просто провидением, ее счастливой судьбой. Теперь она училась у лучшего педагога на свете! Ее мечта начинала сбываться!

⁂

Занятия первого курса закончились раньше времени из-за коронации императора Николая Второго и императрицы Александры Федоровны, проходившей в Московском Кремле 14 мая 1896 года, и последующих гуляний вплоть до начала июня.

– Наверно, лучше всего будет на это время уехать из города, – решила Анна, у которой занятия в консерватории тоже были отменены. – Съедется тысяча гостей, улицы для проезда перекроют. Что мы тут будем делать? Дома сидеть?

Сначала она думала взять с собой Ольгу и поехать в Тифлис к сыну. У Константина два месяца назад родилась уже вторая дочка, а она еще и свою первую внучку не видела. Но, подсчитав расходы на дорогу, Анна передумала. Надо подождать. Вот когда Владимир защитится, пойдет работать, тогда и поедут. А сейчас еще надо было вносить за него плату в университет, да и за учебу Ольги на втором курсе в Филармоническом училище тоже надо было платить. И тут Анна вспомнила, что профессор Павел Соломонович постоянно приглашает ее с детьми к себе на дачу. Почему бы им и вправду не отправиться на это время к нему? Владимир отказался наотрез, заявив, что он с друзьями договорился поглядеть на императора и императрицу во время их проезда в Кремль, а Ольга согласилась и даже обрадовалась. Она любила природу, да и сама идея провести пару недель в компании профессора ее вполне устраивала. Это означало, что будет много музыки, песен и интересных разговоров! Но, к сожалению, отдыхать на профессорской даче им пришлось совсем недолго. Безмятежное пребывание нарушилось уже на четвертый день. Тем утром они, как обычно, завтракали на террасе. Ласковое весеннее солнце золотило кроны деревьев, пахло распустившейся сиренью, и настроение у всех было прекрасное.

– А не поехать ли нам сегодня на прогулку к озерам? – предложил профессор. – Места там замечательные!

– С удовольствием, – обрадовалась Ольга. – Я прихвачу карандаши и альбом для рисования.

– Очень хорошая идея, – согласилась Анна. – Это далеко?

– Не больше четырех километров. Устроим там грандиозный пикник, – воскликнул Павел Соломонович. – Возьмем вина, балычок, Яков запечет на костре картошечку…

Именно в этот момент на террасе вдруг и возник Яков.

– Ну надо же! – изумился профессор. – Только я произнес твое имя, а ты тут как тут!

Ни слова не говоря, слуга подал Павлу Соломоновичу газету.

– Что за спешность? Ты видишь, что я еще трапезничаю! – недовольно поморщился профессор, но, обратив внимание на перевернутое лицо слуги, с опаской спросил: – Что-то случилось?

– Да. В Москве ужас что вчера произошло! У барина Моссолова, что у леса дачу держит, двое работников там погибли.

– Неужто покушение на государя? – ахнула Анна.

– Нет-нет, – успокоил ее слуга. – Это другое.

В волнении профессор развернул газету и, найдя нужную статью, прочитал вслух о том, что на Ходынском поле собралось огромное количество людей в желании заполучить раздаваемый властями «царский подарок», и что тысячи из них были раздавлены напирающей толпой насмерть. Заметка была маленькой, но ее суть была просто чудовищной.

– Мы немедленно должны ехать в город, – отставив дрожащей рукой чашку с чаем, взволнованно сказала Анна. – Господи, только бы Владимир не сунулся в эту давку! Только бы он был жив!

– Зачем ему-то идти на Ходынское поле? – пыталась успокоить ее Ольга. – Эти подарки лишь для бедных людей. В газете писали о какой-то кружке с царским гербом, колбасе, монетке и еще о чем-то в этом роде. Зачем это все Вове?

– Ну, не скажите, – задумчиво возразил Павел Соломонович. – Студенты – народ любопытный.

Запрягли лошадей. Дома Владимира не оказалось. Пусто. Тихо! Анна уже готова была упасть в обморок, как вдруг услышала звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Мать и дочь, а следом за ними и профессор моментально бросились в прихожую, но на пороге увидели только входящую кухарку с небольшой корзинкой, наполненной продуктами.

– Даша! – воскликнула Анна со слезами на глазах. – Где Владимир? Что с ним?

– А что с ним? – удивилась, в свою очередь, кухарка. – С утра был жив-здоров. Сказал, к ужину вернется.

– Слава богу, жив, – перекрестилась счастливая Анна.

То, что где-то там погибли тысячи людей, теперь отошло для нее на дальний план. Она успокоилась.

Глава четвертая

На драматическом отделении Московского филармонического училища обучение длилось три года. Занятия проходили в удовольствие, и Ольга даже не заметила, как подошел последний курс. Еще со второго курса Немирович-Данченко стал готовить со студентами выпускные спектакли. Ольга Книппер была у него занята в четырех постановках, и всё в главных ролях. Владимир Иванович обожал свою ученицу. Ему нравилось ее сценическое озорство, искренность в выражении чувств, ее мягкая женственность и благородная внешность. Не хватало только женской чувственности. Неужели она еще ни в кого не влюблялась? Исподволь Немирович начал выспрашивать о ней окружающих и вскоре выяснил, что Книппер ни с кем не встречается. Как же так? Надо бы немного поухаживать за ней, расшевелить. Сам Владимир Иванович очень любил женщин. Нет-нет, конечно, он любил свою красавицу жену Катиш и редко изменял ей, но… все-таки изменял. А Ольга ему нравилась. Очень нравилась. И не только как актриса.

Как-то после занятий он предложил подвезти ее домой.

– Я хотел бы по дороге обсудить с вами поподробнее роль Мирандолины. Не очень она еще у вас получается. Кое-чего мне не хватает.

И когда уже садились в экипаж, хитрец неожиданно воскликнул:

– Ах, какой же я рассеянный. Совсем забыл. Ведь я обещал заехать к другу в гостиницу на Петровских линиях. А может, и вам поехать со мной? Мой товарищ – актер. Прибыл сегодня из Санкт-Петербурга. Мне кажется, вам будет интересно с ним познакомиться.

«Почему бы и нет?» – подумала девушка и радостно согласилась. Она еще никогда не бывала в гостиницах. Коляска остановилась около большого серого здания, на фасаде которого красовалась надпись «Ампир». Швейцар с красными галунами услужливо отворил двери. Ольгу сразу поразило богатство интерьера. «Как здесь красиво», – подумала она.

Поднялись на третий этаж. Номер, где остановился друг Немировича, был однокомнатным, но довольно просторным и неплохо обставленным.

– Семен Григорьевич, – представился он девушке. – Актер Александринского императорского театра.

Слегка полноватый, среднего роста, с аристократическими чертами лица, он скорее походил на вельможу, чем на служителя Мельпомены.

– Прошу садиться, – указал он на диван, приставленный к подножию широкой кровати. – Французского вина?

– С удовольствием, – вольготно расположившись на кушетке, ответил Немирович и вопросительно взглянул на Ольгу.

– Почему бы и нет, – улыбнулась она.

Семен Григорьевич разлил вино по бокалам, рассказал пару анекдотов из петербургской жизни, а потом как-то вдруг заторопился, сообщил, что ему срочно надо отъехать по делам, покрутился по номеру, что-то собирая в небольшой баул, пошумел, пошуршал, извинился и внезапно исчез.

Ольга и Владимир Иванович остались в номере одни. В воздухе повисла тишина. Девушка ощутила некоторое беспокойство. «Сейчас должно что-то произойти», – мелькнуло в ее голове. В легком смятении она поднялась и подошла к окну. По узкой улочке перед отелем проезжали немногочисленные экипажи, шли куда-то люди, дом напротив был весь освещен заходящим солнцем. Ольга почувствовала шаги за спиной. Да-да! Сейчас! Шаги все ближе. Ближе. Сейчас это произойдет, подсказывала ее интуиция. Она напряглась и замерла в ожидании. Сначала Ольга почувствовала дыхание на своей шее, потом губы. Легкая дрожь пробежала от головы до самых пяток. Ноги стали ватными, она повернулась и, прижавшись к нему всем телом, страстно ответила на поцелуй. Ольга уже давно чувствовала к Немировичу нечто большее, чем просто уважение. Он ей нравился. Очень нравился, и, если уж так случилось, что и он к ней неравнодушен, то пусть будет, что будет. Вскоре совершенно непонятным образом она оказалась на кровати и поняла, что он ее раздевает.

– Я ненавижу этот корсет, – рассмеялась Ольга, когда он совершенно запутался с тесемками.

– Да уж, ты как хорошо экипированная кобылка, – улыбнулся он, целуя ее в плечико. – Чтобы тебя разнуздать, надо иметь терпение и навык…

Она подыграла и, негромко заржав, брыкнула ножкой.

– О, да у меня кобылка с норовом! – восторженно воскликнул Немирович.

– Но ведь вы сумеете меня укротить? – прошептала она.

– Даже не сомневайся! Я опытный наездник!

Наконец-то потеряв свою девственность, Ольга была счастлива. Теперь она была другая! Теперь она знала то таинство, которое волновало ее все эти последние годы, и это наполняло ее радостью. Удручало только одно: Владимир Иванович был женат.

– А ведь ты специально привез меня в эту гостиницу? Да? – спросила она, когда он уже вез ее домой. – Ты все продумал заранее?

– Догадливая у меня кобылка, – улыбнулся он в ответ.

Это прозвище теперь осталось за ней навсегда, и оно Ольге нравилось. Она знала, как сильно Немирович любил лошадей и что он частенько играл на скачках, делая крупные ставки. Так может, он и на нее сделал ставку? Если так, то она его не подведет. Она непременно придет первой!

С этого дня они стали часто видеться, и Ольга мечтала, что когда-нибудь он разведется со своей женой и женится на ней. Наконец-то она встретила того мужчину, за которого страстно хотела замуж! Правда, у Немировича было два маленьких сына. Старшему, Георгию, исполнилось восемь лет, а младшему, Михаилу, только три годика, но об этом Ольга старалась не думать. Ничего страшного. Их с Немировичем дом всегда будет открыт для них, а она станет им доброй и любящей второй мамой. Да! Она была влюблена и хотела только одного: всегда быть рядом с ним. Всегда и навсегда!!!

Глава пятая

В 1898 году Ольга оканчивала училище, и, естественно, ее мучил вопрос: на сцене какого театра она найдет свою судьбу? Обычно все выпускники на сезон или на два уезжали в провинцию, но ей ужасно не хотелось покидать Москву.

– Может, ты поговоришь с Коршем? – попросила она Немировича. – Ты сам говорил, что сейчас это лучший театр в Москве.

– Подожди! Скоро у меня кое-что решится, и тогда… – загадочно отвечал он.

И вот однажды он сообщил ей ошеломляющую новость: он вместе с фабрикантом Константином Сергеевичем Алексеевым организовывает свой частный театр.

– Ты мне говорила, что осенью видела «Бесприданницу» в «Обществе искусства и литературы». Так? – спросил Немирович.

– Так.

– А ты знаешь, кто поставил там эту пьесу?

– Знаю. Станиславский. Кстати, он сам играл Паратова. Хорошо играл. Да и все другие актеры в этом «Обществе» очень даже достойные.

– Он к тому же и один из основателей этого «Общества»… – загадочно взглянул на нее Немирович.

– Ты что, хочешь со мной посоветоваться, не пригласить ли этого Станиславского в ваш с Алексеевым театр? Так я только «за»!

– Да этот Станиславский и есть тот самый фабрикант Алексеев, – громко рассмеялся Немирович. – Мы уже почти год вынашиваем с ним идею о своем театре, и вот теперь, когда все вопросы наконец-то разрешились, я могу тебе смело обещать: наш театр начнет репетиции в июне. Так что, дорогая, готовься. Никакого Корша. Будешь играть у меня!

– А если я этому Алексееву не понравлюсь? – разволновалась Ольга.

– Непременно понравишься.

Немирович так был увлечен идеей нового театра, что не мог думать уже ни о чем другом. Он рассказывал своим ученикам, что это будет за театр, на каких основах он будет создаваться, как там должны будут играть актеры…

– А с нашего курса вы возьмете кого-нибудь с собой? – интересовались студенты.

– Конечно, но я не могу решать этого один, – отвечал Немирович. – Выпускные спектакли будет смотреть Константин Сергеевич, тогда все окончательно и определится.

Ольга уже знала, что в этом театре точно будет работать она сама и еще Сева Мейерхольд. Он пришел к ним из университета прямо на второй курс. У Мейерхольда была совсем не сценичная внешность, но он поражал своей энергией, умением передать и комизм и трагизм в ролях при своем совершенно, казалось бы, однотонном голосе, блистал умом и познаниями как в литературе, так и в искусстве, проявлял склонность к режиссуре, да и вообще, казалось, воплощал в себе все то, что называлось словами «интеллигент» и «интеллектуал». Даже если бы Мейерхольд и не понравился Станиславскому, то Немирович все равно настоял бы на том, чтобы он был в труппе! Но… Он понравился! Станиславский обратил внимание еще и на Маргариту Савицкую.

– Восхитительная! – сказал он, пораженный ее красивым контральтовым голосом, ярким темпераментом и огромными выразительными глазами. – Она, конечно, не красавица, но в ней столько внутренней силищи, что впору Ивана Грозного или Бориса Годунова играть!

– Согласен. В ней мало женственности, но она принадлежит к какому-то древнему дворянскому роду, и это в ней, бесспорно, чувствуется. А как вам наша Оля Книппер? – с волнением спросил Владимир Иванович, готовясь отстаивать свою протеже, если Станиславский что-либо скажет против. Но при ее имени Константин Сергеевич неожиданно сразу расплылся в улыбке.

– Очень, очень хороша. Необыкновенная женственность, благородство манер, голос…

– Вот-вот, – с облегчением вздохнул Немирович. – Актриса прекрасная! Почему бы не дать ей роль царицы Ирины в «Федоре»?

– Посмотрим, – ушел от прямого ответа Станиславский. – А почему бы не дать эту роль Савицкой? Она тоже вполне подходит.

– Ну, если вы хотите видеть в царице не женщину, а царственное воплощение мудрости, печали и святости, тогда, конечно, подходит, – недовольно пробурчал Немирович.

Оба они уже решили, что открывать свой первый сезон будут спектаклем «Царь Федор Иоаннович». Эта пьеса Алексея Константиновича Толстого была запрещена и еще нигде не ставилась, но так как Немирович-Данченко считал ее лучшей исторической драмой, то он упорно добивался разрешения на ее постановку. Приложив массу усилий, он был лично принят московским губернатором, великим князем Сергеем Александровичем, и, о чудо, тот его поддержал! Кроме этой пьесы, Немирович-Данченко, отвечающий в новом театре за репертуар, выбрал также пьесу Антона Павловича Чехова «Чайка», которая без особого успеха прошла в 1896 году в Петербурге. Между тем Немирович-Данченко был просто влюблен в нее! Он даже пытался отказаться от премии Грибоедова в тот год за свою пьесу «Цена жизни», заявив, что «Чайка» более достойна, но комиссия так не считала и премия все-таки досталась Немировичу. Это была у него уже вторая премия Грибоедова.

– Нет-нет, – говорил он, принимая этот дар. – Все-таки по отношению к Чехову это несправедливо.

Вначале и Станиславский не очень разделял его восторгов по поводу «Чайки». Он тяготел к классикам и вообще был равнодушен к современным авторам. В его театральные планы они не входили. Мало того, как драматурга он Чехова не выделял и относился к его пьесам с таким же недоумением, как и вообще театральная публика в то время. Но Владимир Иванович настаивал, и Станиславский стал сомневаться. Он уже даже начал думать о мизансценах и декорациях, в то время как сам Чехов все еще никак не давал разрешения на постановку. Уж больно сильна была у него травма после постановки в Александринке, которую он считал полным провалом. Но упрямый Владимир Иванович не сдавался.

«Из современных русских авторов я решил культивировать только талантливых, – писал Немирович-Данченко Антону Павловичу. – „Чайка“ захватывает меня, и я готов отвечать чем угодно, что эти скрытые драмы в каждой фигуре пьесы захватят и театральную залу… Ты единственный современный писатель, который представляет сегодня интерес для нашего театра…»

Наконец Чехов ответил согласием. Это была вторая победа Немировича по формированию репертуара.

Кроме того, в первый сезон было решено взять в репертуар и «Трактирщицу» Гольдони.

– Константину Сергеевичу так понравился наш спектакль на выпуске, что он хочет сам поставить эту пьесу и сыграть кавалера Рипафратта, – сообщил Владимир Иванович Ольге.

– А почему ставить будешь не ты?

– Видишь ли, пока мы распределили с ним обязанности так: он, как актер и режиссер, отвечает за художественную часть, а я, как драматург, отвечаю за репертуарную политику и организационные вопросы.

– Но, мне кажется, ты вполне можешь быть и режиссером. На курсе у тебя это очень даже неплохо получалось.

– На курсе – да, но в профессиональных театрах я ведь действительно еще никогда не ставил. А между тем я ох как чувствую в себе эту режиссерскую жилку. – Немирович сжал кулаки и хитро прищурился. – Но, моя кобылка, не все сразу. Постепенно я докажу Алексееву, что я не только драматург. Чеховскую «Чайку» я ему не уступлю. Мы будем ставить ее вместе. Вот увидишь.

– И правильно!

– А «Трактирщицу», если уж ему так хочется, пусть… – махнул рукой Немирович.

– Подожди, а что, Алексеев сам будет делать и новое распределение на «Трактирщицу»? – испугалась Ольга.

– Успокойся. Мирандолину будешь играть только ты! Уж это-то я тебе обещаю точно! – успокоил ее любовник.

Небольшой труппе надо было срочно создавать репертуар для своего первого сезона. Ведь играть им предстояло ежедневно, да еще и желательно с полными сборами, чтобы содержать театр. Было решено, кроме «Царя Федора Иоанновича», «Чайки» и «Трактирщицы», выпустить «Потонувший колокол» Гауптмана, «Венецианского купца» Шекспира, «Счастье Греты» Марриота, «Антигону» Софокла, «Гедду Габлер» Ибсена… В общей сложности десять пьес. Работа предстояла большая. Спасало только то, что часть постановок с небольшими изменениями в составах переносилась из репертуара «Общества искусства и литературы». А как бы иначе за такой короткий срок можно было выпустить необходимое количество качественно поставленных спектаклей?

– Очень надеюсь, что ко второму сезону мы уже сможем составить достойный нас репертуар, – говорил Немирович-Данченко. – Надо только активнее привлекать к работе современных авторов.

– Но ведь талантливых среди них так мало! – отвечал Станиславский. – Уверен, можно найти интересные решения и в постановке классики.

– Бесспорно, но если мы зациклимся на классике – мы быстро скатимся к рутине, – противостоял Немирович. – Наш театр должен отражать современную жизнь, иначе очень скоро он рискует стать академически мертвым!

Почему, задумав новый по своей сути театр, Немирович-Данченко обратился именно к Станиславскому? Во-первых, Владимиру Ивановичу нравилось то, что делал этот актер и режиссер в «Обществе искусства и литературы», а во-вторых, он еще оказался и богатым промышленником Алексеевым, что было очень важно при создании театра с финансовой точки зрения. Ну а уж после того, как они встретились и поговорили о том, каким они оба видят новый театр, Немировичу стало ясно: он не ошибся в выборе своего партнера! Их программы только сливались и дополняли друг друга. Проговорили в первый раз энтузиасты восемнадцать часов кряду. Обсуждали главные вопросы: труппа, репертуар, бюджет, организационные основы коллектива… Но между тем для открытия театра требовались немалые средства, и один Алексеев не мог потянуть их целиком. Необходимы были еще денежные вливания. И хотя лиц, готовых рискнуть своим капиталом, было не так много, но все же к апрелю было создано «Товарищество на вере для учреждения Московского общедоступного театра», в которое были внесены необходимые денежные паи, и мечта Немировича-Данченко и Станиславского о НОВОМ театре превратилась в реальность. Название же для театра искали долго, пока не остановились на том, в котором, как они решили, звучала главная идея их детища: «Московский общедоступный художественный театр». С годами слово «общедоступный» отпало, и осталось только «Московский художественный театр», который чаще всего стали просто называть по его аббревиатуре – МХТ, а его работников – «художественниками».

Но даже его основатели не могли тогда предположить, какое значение их «Художественный театр» будет иметь в будущем, как он повлияет на развитие всего театрального искусства в мире и что имя Константина Сергеевича Станиславского, благодаря его системе, станет главным ориентиром в актерской профессии для всех континентов. Да. Об этом тогда еще никто не догадывался. Они просто создавали СВОЙ ТЕАТР.

Глава шестая

Перед началом работы Ольга решила съездить к брату Константину в Тифлис. Очень уж ей хотелось повидать своих маленьких племянниц, которых она еще ни разу не видела, да и по брату соскучилась.

– Ах, Грузия, Грузия! – говорил Немирович-Данченко, провожая девушку. – Я ведь там родился, в Озургети. Ты небось и не слышала о таком месте. Очень красивое место.

– Разве ты грузин? – изумилась Ольга.

– Нет-нет, дорогая. Я только родился в Грузии. А так мой отец из древнего украинского рода, а мать – армянка.

– О! Теперь я понимаю, откуда в тебе столько талантов. От армян ты взял мудрость и темперамент, от украинцев – хитрость и музыкальность, а от грузинских гор – простор фантазии, – рассмеялась Ольга. – А вот у меня вся родня немцы. Только немцы. До сих пор еще никто не женился и не выходил замуж за человека другой национальности. Одни немцы! Даже в Грузии мой брат Константин умудрился найти себе жену-немку! Может, я буду первой, нарушившей эту традицию? – хитро прищурилась она, с намеком глядя на Немировича.

– На все воля Божия! – пожал плечами Владимир Иванович.

Сам-то разводиться со своей Катиш он даже в мыслях никогда не собирался, как не собирался пока и Ольгу уступать никому другому.

⁂

В Тифлисе стояла невыносимая жара.

– Никогда еще такого в мае не было, – говорила Лулу, обмахиваясь веером, с которым все эти дни вообще не расставалась.

Она вновь была беременна. Роды ожидались в ноябре, и Константин очень надеялся, что хотя бы третьим ребенком у него будет сын.

– Рожает одних девочек, – жаловался он сестре.

– Зато ты посмотри, каких красавиц! – улыбалась Ольга, любуясь своими очаровательными племянницами.

Старшей, Аде, недавно исполнилось три года. Она спокойно сидела на диване и играла со своей куклой, в то время как годовалая Олечка бегала по всему дому, таская за собой на веревке собачку на колесиках, и даже няня еле поспевала за ней.

– Не ребенок, а ураган, – смеялась Лулу. – Ада такой никогда не была.

– А если опять будет девочка? – осторожно спросила Ольга, глядя на уже слегка округлившийся живот свояченицы.

– Придется рожать четвертого. Константин так хочет сына, что на третьей дочке не остановится!

– Счастливая ты, Лулу!

– Это счастье и от тебя не убежит. Надо только выйти замуж.

– У меня сейчас будет столько работы, что о замужестве думать некогда! Ведь весь репертуар будем заново создавать.

– Работа работой, а о семье подумать тоже надо. В сентябре тебе тридцать лет уже стукнет!

– Не напоминай, – рассмеялась Ольга. – Мы молоды и прекрасны! Давай-ка лучше споем.

Ольга села к роялю. Услышав пение мамы и тети, девочки подбежали к инструменту и, раскачиваясь в такт, стали пританцовывать. Маленькая Олечка не отставала от старшей сестренки и кружилась столь самозабвенно, что неожиданно довольно сильно шлепнулась на пол. Но вопреки ожидаемому девочка не расплакалась, а, наоборот, рассмеялась, легко поднялась и опять стала кружиться в такт музыке.

«Ну что за прелесть эти детки!» – подумала про себя Ольга.

Она очень любила своих племянниц. Ей тоже уже хотелось своего ребенка, но ведь для этого – Лулу была абсолютно права – все-таки надо выйти замуж! А за кого?! Удастся ли ей в конце концов увести от жены Немировича-Данченко?

Глава седьмая

Четырнадцатого июня 1898 года все актеры съехались в подмосковный город Пушкино. Здесь для них были сняты дачи, а владелец имения предоставил в своем парке маленький театр, в котором во время летнего сезона ставились любительские спектакли. Театр этот был скорее похож на сарай, но, как решили основатели, пока и этого будет достаточно. Ведь, кроме того, что аренда помещения в Москве стоила дорого, здесь преследовалась и еще одна цель: Немирович-Данченко и Станиславский хотели сразу сплотить свою новую труппу совместным проживанием на условиях студийного общежития и были уверены, что это непременно поможет в создании именно той атмосферы в работе, о которой они мечтали. К сожалению, Немирович-Данченко при этом первом собрании актеров отсутствовал, задержавшись на несколько дней в своем имении Нескучное, но прислал телеграмму: «Душою со всеми вами. Шлю всем дружеский привет и поздравления с началом большого, дорогого нам дела».

Отслужили молебен, как и полагалось при создании чего-либо нового, а затем Станиславский произнес вступительную речь, закончив ее словами:

– …Мы стремимся создать первый разумный, нравственный общедоступный театр, и этой высокой цели мы посвящаем свою жизнь!

Здесь не хватало только слова «Клянемся!», но и без этого все восприняли призыв Станиславского как клятву. Каждый актер в этот момент почувствовал огромную ответственность, которую на него возлагали, и всем верилось, что они действительно готовы посвятить свою жизнь этой высокой нравственной идее.

Труппа в основном состояла из тех, кто работал у Станиславского в «Обществе искусства и литературы», и из учеников Немировича-Данченко разных лет выпуска Филармонического училища. Но были здесь и актеры, приглашенные из других театров, привыкшие сразу брать текст в руки, тут же выходить на сцену, бездумно выполнять указания режиссера о том, кому пойти налево, кому направо, а кому сесть в кресло, а через пару недель уже играть и саму премьеру. В этом же театре все было не так!

Сначала Станиславский прочитал им пьесу «Царь Федор Иоаннович», потом обсудил с ними образы героев и сам спектакль в целом, затем познакомил с художником и представил макеты с декорациями. Актеры были приятно удивлены. Они поняли, что их приглашают как бы в соавторы.

– Эти макеты просто восхитительны! Их можно рассматривать часами, и не надоест, – говорил Всеволод Мейерхольд, поздравляя художника спектакля Виктора Андреевича Симова и внимательно рассматривая эскизы костюмов царя, мысленно примеряя их на себя.

К этому времени Станиславский уже начал пробовать его на главную роль царя Федора и так увлекся его трактовкой, при которой царь представал как бы тенью своего отца, Ивана IV, с грозной и больной наследственностью, что Мейерхольд не без основания уже был абсолютно уверен, что будет играть премьеру. Но актер глубоко ошибался. Немирович-Данченко видел решение роли совсем по-другому и упорно склонял Станиславского пригласить своего бывшего ученика – Ивана Москвина.

– Он именно тот, кто здесь нужен, – уверял Немирович Станиславского. – С необычайной глубинной сердечностью, непосредственный…

Москвин, закончивший училище два года назад, уже успел отработать один сезон в Ярославле и теперь с успехом выходил на подмостки частного театра Корша в Москве.

– Я как-то видел его в одной пьесе, – сказал Станиславский. – Не отрицаю. Он действительно очень хороший актер. Но комический!.. А зачем нам комик в роли царя Федора? Это даже как-то противоестественно, Владимир Иванович.

– Он не только комик, Константин Сергеевич. Он – ТРАГИКОМИК. А разве не в этом заключается настоящая русская национальная черта?

– Ну хорошо. Поработайте с ним и покажите, – согласился Станиславский, сам же в это время продолжал работать с Мейерхольдом.

И Немирович провел большую работу. Сначала он репетировал со своим учеником наедине в сторожке дворника, затем свел его с другими партнерами, соблюдая все выстроенные Станиславским мизансцены, и наконец, поняв, что актер готов для показа, устроил прогон на сцене театра-сарая, пригласив Константина Сергеевича. Тот пришел, и с первого же появления Москвина, с первой же сказанной им фразы был так поражен, что чем дальше шло действие, тем в большее и большее волнение он приходил. Он был так потрясен, что даже плакал от восторга и радости.

– Вы правы, – сказал он Немировичу, и в труппе Художественного театра появился новый актер.

Конечно, Мейерхольд отнесся к его появлению ревностно. И хотя официально его с роли не снимали, он видел, с каким интересом Станиславский репетировал теперь только с Москвиным, и замечал, как увлеченно продолжал работу с этим актером над ролью Федора еще и Немирович-Данченко. Вскоре Мейерхольд стал ощущать свое присутствие на репетициях вообще лишним.

– Может, мне уже и не приходить? – сдерживая глубокую обиду, спросил он Александра Санина, актера и режиссера, с которым Станиславский ставил все свои спектакли еще со времен «Общества искусства и литературы».

– Ну что вы, Всеволод Эмильевич, – ответил Санин. – Наберитесь терпения.

– И все-таки я прошу вас выяснить это у Станиславского.

На следующий день Санин подошел к нему перед началом репетиции.

– Решено. Вы назначаетесь на роль Шуйского.

– Но ведь Шуйского хотел репетировать сам Константин Сергеевич Станиславский? – удивился Мейерхольд.

– Нет-нет. Константин Сергеевич полностью передает вам эту роль.

– Вы хотите сказать, что я буду играть Шуйского один?

– Конечно.

– Понятно. Значит, с роли царя Федора меня сняли окончательно. Теперь мне все понятно!

– Нет-нет! – попытался утешить самолюбие актера Санин. – Официально вы еще в распределении. Если понадобится… Знаете, ведь в театре все бывает…

– Я уже понял, как бывает в театре, – остановил его поток красноречия Мейерхольд.

Он действительно все понял правильно: главная роль уплыла от него навсегда.

Ольга же, как ей и обещал Немирович-Данченко, распределилась на царицу Ирину, но и для нее не все оказалось гладко. Станиславский все-таки назначил ей в пару Савицкую. Ольга была вне себя.

– И кто же будет играть первым составом? – мучила она Немировича. – Я не уступлю Савицкой премьеру!

– Не волнуйся. Роль будет твоя, и только твоя! Константин Сергеевич поймет это очень быстро.

– Ты уверен?

– Уверен.

И в этом распределении Немирович опять-таки оказался прав, как и с назначением Ивана Москвина. Обиженный Всеволод Мейерхольд вскоре тоже убедился в этом. Тот, кто так неожиданно занял его место, проводил многие свои сцены не просто талантливо, а практически на уровне гениальности. Да и сама роль уже трактовалась совсем по-другому. Мейерхольд признал свое поражение. Ему никогда было бы не сыграть так, как это делал Москвин. Всем в театре казалось, что Мейерхольд уже смирился с этой ситуацией, но на самом деле все было совсем не так. Обида осталась. И несмотря на то, что она глубоко пряталась в его душе, при любом неблагоприятном случае она готова была сразу же выскочить наружу.

Репетировали много и сразу несколько пьес. Если утром шли репетиции «Федора», то вечером репетировали или «Антигону», или «Шейлока», «Гувернера» или «Ганнеле»… Поначалу те, кто до этого со Станиславским не работал, плохо понимали, чего он от них добивается, и от этого сильно нервничали. Некоторые даже рыдали. Но дни шли, и контакт между режиссером и актерами стал наконец-то налаживаться. Неожиданно для себя они вдруг поняли, что умеют слышать и видеть друг друга на сцене, научились не подавать свои реплики в зал, а точно посылать их партнеру, и, кроме того, обнаружили, что могут держать паузу, заполняя ее неподдельными эмоциями. У всех поднялось настроение и появилась надежда, что все может получиться. Некоторые даже стали предрекать полный триумф премьере «Царя Федора».

– Вы представляете, что будет, когда мы наденем костюмы и будем действовать в декорациях?

А костюмы и декорации, созданные Виктором Симовым, были действительно уникальными. Ведь Станиславский во время вояжа с художником по старинным русским городам на свои собственные деньги скупал в деревнях и у старьевщиков настоящие старинные кружева, ткани, полотенца, ковры… А в Ростове-Ярославском, где находился кремль с палатами, в которых жил Иван Грозный, они даже зарисовали все музейные вещи, планы комнат, мебель… И вот теперь все это воплощалось в мастерских. Это было настоящим прорывом в театральном деле, в котором доселе историческая правда не имела никакого значения.

⁂

На роль Годунова в труппу был приглашен актер Александр Леонидович Вишневский. Его настоящая фамилия была Вишневецкий. Он имел импозантную внешность, прекрасный голос, славился темпераментом и мог быть на сцене очень значительным, хотя никакого специального актерского образования не имел. С юности он кочевал из театра в театр по крупным провинциальным городам и пользовался у публики большим успехом в ролях героев-любовников. Ко времени приглашения в труппу Художественного театра Александру было тридцать семь лет, он не был женат, и некоторые актрисы новоиспеченной труппы с интересом заглядывались на него. Его же внимание привлекала исключительно одна из них – Ольга Книппер!

– Неужели вы только в этом году окончили училище? – спросил он, не зная, с какой стороны подъехать к ней с разговором. – Удивительно. Вы так легко все схватываете. Можно подумать, что вы давно играете на сцене.

– У меня был очень хороший учитель, – улыбнулась Ольга, польщенная его похвалой.

– Не в пример мне. Моими учителями были лишь партнеры по сцене. Но, смею заметить, в периферийных театрах очень много талантов!

– Так вы ничего не оканчивали?

– Ну почему же. Гимназию я все же окончил, – улыбнулся Вишневский. – И причем довольно успешно.

– В Москве?

– Нет. В Таганроге. Моим одноклассником, кстати, был ныне знаменитый писатель Чехов. Мы с ним дружили.

– Правда? – изумилась Ольга. – Вам это наверняка лестно?

– В общем-то да, – рассмеялся Александр.

– Еще бы! Кстати, вы читали его последний рассказ «Человек в футляре»?

– Нет. Не успел.

– Очень интересный рассказ. Обязательно прочтите! Он несколько дней назад был опубликован в «Русской мысли». Мой брат считает, что само выражение «человек в футляре» быстро приживется в русском обиходе как определение подобного типа людей, – произнесла Ольга, довольная тем, что может блеснуть перед этим красавчиком своей осведомленностью в области литературы. – А вы давно не виделись с Чеховым?

– Давно! Как минимум лет пятнадцать, а может, и больше! Но, надеюсь, он появится у нас, когда мы приступим к «Чайке».

– Обязательно появится, – поспешила порадовать Ольга. – Я знаю, он обещал Немировичу приехать из своего имения на нашу первую репетицию.

– Из своего имения? – удивился Александр. – Ну надо же! Помещиком, значит, стал?! А отец-то его всего лишь лавку в Таганроге держал, да и то обанкротился и от кредиторов в Москву бежал. А теперь, значит, у Антона свое имение?! Чудно это все как-то. Неужели писателям так хорошо платят?

– Не знаю, – пожала плечами Ольга. – Во всяком случае, он не просто писатель, а самый-самый известный! А потом Владимир Иванович говорил, что Чехов медицинский факультет окончил. Так, может, у него еще и частная практика есть. Врачи, кстати, совсем неплохо зарабатывают.

– Оно конечно, все может быть. Но чтобы свое имение купить… – В голосе Александра явно слышались нотки зависти. – Он, кстати, в первых классах очень плохо учился. Два раза на второй год оставался.

– Не может быть! – удивилась Ольга.

– Правда. Я ведь младше него. Он остался и к нам в класс попал. Там мы и подружились. А потом снова не сдал экзамены. Отец тогда его в реальное училище отдал на портного учиться.

– Как интересно, – расхохоталась актриса. – И что же он шил?

– Брюки себе, а потом и братьям. Приличные, кстати, брюки. Сейчас это и правда звучит смешно.

– Ну! Рассказывайте же, что было дальше.

– А дальше ничего. Уж не знаю, каким образом, но только он вдруг поумнел, вернулся в гимназию, да еще с таким успехом ее окончил, что в университет на медицинский поступил. Видно, перспектива профессии портного так его напугала, что в уме просветление произошло! – смеялся Вишневский.

– Это и вправду смешно, – хохотала и Ольга. – Интересно, а если его спросить о том, не помнит ли он, как кроить брюки, он обидится?

– Думаю, нет. У него всегда было отменное чувство юмора. Но только уговор: если вы и вправду когда-нибудь захотите его об этом спросить, то мою фамилию не называйте. Пусть это будет секретом, от кого вы узнали такие подробности. Клянетесь?

– Клянусь! – продолжала хохотать Ольга.

Несмотря на то что актеры могли постоянно жить на дачах в Пушкине, некоторые из них на выходные дни все-таки уезжали в Москву. Как-то утром перед репетицией накануне выходного к Ольге неожиданно подошел Вишневский.

– Вы собираетесь сегодня в город?

– А что, вы хотите мне предложить что-то другое?

– Нет. Просто я подумал, почему бы нам не поехать вместе?

– А если вас раньше меня с репетиции отпустят?

– Тогда я вас подожду.

– А я вас ждать не буду, – засмеялась Ольга, покачивая головой столь женственно и игриво, что Вишневский понял: контакт с актрисой найден! Подождет!

И действительно, в тот день они ехали вместе, успев на вечерний шестичасовой. Сидя в салоне третьего класса и весело болтая обо всем на свете, оба с каждой минутой все больше и больше ощущали непреодолимое влечение друг к другу. В Москве Александр быстро нашел экипаж, подсадил в него Ольгу и, усевшись рядом, взялся проводить ее до дома.

– Уже темнеет. Еще нападет на вас какой-нибудь любитель красоты. Есть такие маньяки в Москве.

– Маньяки и вправду есть, – рассмеялась Ольга. – Вы предполагаете, что им может оказаться кучер?

– А что? Почему бы и нет? Посмотрите на нашего. Плечи какие широченные. Силища в руках. Вы и пикнуть не успеете.

Шутя и пересмеиваясь, подъехали к дому. Александр вышел из коляски, подал руку и, как только ее нога коснулась земли, обнял девушку за талию и, притянув к себе, поцеловал. Ольга не сопротивлялась. Наоборот. Она как будто ждала этого. Губы ее приоткрылись, и, прижавшись к нему всем телом, она ответила столь страстно, что их обоих тут же охватила сильная дрожь желания. Они уже не могли сопротивляться.

– Мы можем подняться к тебе? – хрипло спросил он.

– Я живу с мамой и братом, – прошептала она.

– Тогда едем ко мне?

– Едем!

Глава восьмая

В конце августа пошли дожди, подул северный ветер, похолодало. Летний театрик, в котором «художественники» создавали свой первый спектакль, продувался насквозь. Боясь простуд, репетиции срочно перенесли в Москву, сняв помещение театра «Эрмитаж».

– Но ведь это тоже летнее помещение! – негодовал Станиславский.

– Это лучшее, что мы нашли, Константин Сергеевич. Морозов выделил сумму, и за сентябрь мы театр утеплим так, что и зимой играть в нем возможно будет, – заверил Немирович-Данченко. – Вот увидите, все будет хорошо!

Премьеру «Царя Федора» назначили на 14 октября. Там же намечались выпуски и некоторых других спектаклей, в том числе и «Чайки», на которую Немирович-Данченко возлагал большие надежды.

– Эта пьеса должна стать главным событием нашего первого сезона! – говорил он.

– Надеюсь, роль Аркадиной будет только моей? – почти утвердительно спросила Ольга.

– Я же тебе говорил, что только твоей, кобылка.

– А Алексеев? Он возьмет и назначит мне еще кого-нибудь в состав, как сделал это в «Царе Федоре».

– Нет, не назначит. Мы будем ставить «Чайку» вместе. Уже все решено. Аркадину будешь играть только ты.

И Немирович-Данченко не обманул. Роль досталась Ольге в единственном составе.

– Это главная роль? – спросила Анна Ивановна, когда дочь сообщила ей о новой постановке.

– Не знаю, – рассмеялась Ольга. – В этой пьесе нет главных ролей.

– Как это? Так не бывает.

– Бывает, мама! Вот такая удивительная пьеса. Ни на одну не похожа! И знаешь, еще какая в ней странность?

– Какая?

– Каждый кого-то любит, но все без взаимности. Понимаешь? Треплев, мой сын по пьесе, любит Нину – девушку из соседнего имения. Нина любит писателя Тригорина, в которого влюблена моя героиня. Маша, дочь управляющего, любит Треплева, а ее любит учитель Медведенко…

– Ну а твою Аркадину кто-нибудь любит в этой пьесе?

– Конечно! Доктор Дорн. А жена управляющего безумно любит этого доктора Дорна…

– Боже, как все запутано! Просто какая-то любовная круговерть, – от души рассмеялась Анна.

Станиславский расписал мизансцены всех четырех актов, Немирович провел несколько бесед с актерами, оба режиссера поработали с художником над декорациями и костюмами и наконец, решив, что готовы предстать перед автором во всеоружии, послали ему приглашение на первую полноценную репетицию «Чайки», назначив ее на 9 сентября.

– В твой день рождения? – удивилась Анна.

– Да. Это Владимир Иванович сделал мне такой подарок. Представляешь? Я в свой день рождения познакомлюсь с самым лучшим писателем России!

– Так-то оно так. Но ведь у тебя круглая дата. Тридцать лет. Я думала, ты захочешь отметить.

– Конечно, отметим, мамочка. Соберемся вечером за нашим столом. Позовем твоих братьев, Немировича, Станиславского с Лилиной, Вишневского, Самарову… Будем пить, есть и петь! Я давно хотела познакомить тебя с нашими. Они будут без ума от твоего голоса.

– Надеюсь, и от моего, – вставил реплику брат Володя.

И действительно, как и предсказывала Анна, голос сына со временем превратился в сильный и в то же время очень мягкий и задушевный тенор. Она знала, что Вова покоряет всех своими песнями на вечерах, устраиваемых студентами, и в желании, чтобы это было еще более триумфально, она давала сыну уроки, разучивая с ним арии мирового репертуара.

– Он вполне может иметь успех и на профессиональной сцене, – говорил профессор консерватории Павел Соломонович, услышав юношу. – Нельзя зарывать такой талант!

– Не провоцируйте его! – тут же прекращала эти разговоры мать. – Ведь голос можно и потерять. А профессия юриста – это всегда стабильный заработок. Покойный муж прав.

В этот раз Ольга решила обязательно использовать свою круглую дату для знакомства Немировича с семьей. Она давно хотела это сделать. Ольга была уверена, что, побывав у нее дома и пообщавшись с ее мамой и братом, он почувствует к ней бóльшую привязанность. В последнее время ей стало казаться, что он к ней охладевает. Их встречи становились все реже и реже, и мало того – ему все время надо было куда-то торопиться.

– Посмотри на часы. Ты пробыл со мной всего чуть более сорока минут, – сокрушалась она в очередной раз.

– Что же делать, моя кобылка, – отвечал Владимир Иванович, торопливо одеваясь. – Через двадцать минут у меня встреча по поводу финансирования. Опаздывать нельзя. Ты даже не представляешь, какой большой ремонт надо проделать в «Эрмитаже» до открытия сезона и сколько для этого надо денег! Ты же хочешь работать в приличном помещении?

– Хочу!

– Тогда не задавай глупых вопросов.

Ольга с тех пор подобных разговоров больше и не заводила. Зачем раздражать великого реформатора сцены своими претензиями? Кроме того, она к этому времени уже была знакома с его женой, баронессой Екатериной Николаевной, которую многие, в том числе и сам Немирович, звали на французский манер просто Катиш. Она частенько появлялась в театре, и даже невооруженным глазом было видно, какое огромное влияние эта интеллигентная и высокообразованная женщина имеет на своего мужа и как крепко держит она его в своих руках. Поняв все про свою соперницу, Оля Книппер сразу сделала однозначный вывод: Немирович никогда не бросит свою жену. И что же тогда? Оставаться всего лишь его любовницей? И как долго это может продолжаться? А ведь жена брата, Лулу, права. Если она затянет сейчас с замужеством, то может и вообще никогда не иметь детей. Конечно, торопиться не стоит, и пару театральных сезонов еще вполне можно подождать, но потом… Ведь ей уже тридцать! А Ольге очень хотелось сынишку.

«Может, сделать ставку на Вишневского? – раздумывала она. – Хотя это уж только на самый крайний случай! Время подумать у меня еще есть!»

После того безумия, которое с ними случилось практически сразу после знакомства, Ольга поуспокоилась, но все же продолжала встречаться с Александром, тщательно скрывая это от всех не только в театре, но и дома. В ужасе она представляла себе, что будет, если об этом узнает Немирович. Не дай бог! Он такой вспыльчивый и ревнивый. Может еще сгоряча вообще лишить ее всех ролей. Но самое главное – она не чувствовала того трепета к Александру, который испытывала перед обаянием личности Немировича. И хотя Вишневский всегда был внимателен к ней и обладал недюжинным актерским талантом, как личность он все же сильно проигрывал. Она продолжала любить Немировича, хотя и понимала, что он никогда не будет принадлежать ей полностью.

Встречалась она с Вишневским в его небольшой квартирке, которую он снимал на Патриарших прудах.

– Киска! Почему ты так боишься показать при других наши истинные отношения? – как-то спросил ее Александр. – Если тебя беспокоят возможные пересуды, то ведь я готов и жениться!

Она уже встала и, накинув на себя его халат, направлялась в туалетную комнату.

– Это как понимать? Ты делаешь мне предложение? – рассмеялась Ольга, остановившись на пороге спальни.

– А почему бы и нет, моя кошечка? Я и вправду готов, – вскочил с кровати абсолютно голый Александр и встал перед ней на одно колено. – Дорогая Ольга Леонардовна, будьте моей женой!

– Встань. Это глупо, – хохотала она. – А потом, где кольцо? В таких случаях дарят кольцо.

– Завтра же куплю! Ты согласна?

– Это все похоже на сцену из какой-то комедии, – продолжала смеяться Ольга. – Надень хотя бы подштанники!

– Нет, ты ответь. Согласна? – схватил ее за руку Александр.

– Прекрати! Отпусти.

– Согласна?

– Ну хорошо, – сделала она серьезное лицо. – Я подумаю.

– Думай, киска, но недолго! А то ведь я могу передумать, – театрально заявил он и гордо откинул голову назад.

– Это точно уже из какой-то пьесы, – опять расхохоталась Ольга и вышла из спальни.

Больше на тему женитьбы он не заговаривал. То ли стал ждать, когда она подумает и ответит, то ли действительно просто разыграл перед ней сцену, то ли боялся, что ответ будет отрицательным, и предпочитал оставаться в неведении? А может, боялся как раз того, что она согласится и ему придется и вправду вести ее под венец? Ольга этого так до конца и не поняла. Но то, что Вишневский ее любил, она знала точно.

Глава девятая

Девятого сентября по случаю своего дня рождения Ольга надела новое платье, специально пошитое для этого случая из плотного серо-голубого шелка, взбила ото лба волосы повыше, считая, что так ей идет больше, и, взглянув на себя в зеркало, осталась довольна. С того самого момента, как она сегодня открыла глаза, актриса находилась в сильном волнении и предчувствии чего-то необыкновенного. Ей очень хотелось произвести на Чехова приятное впечатление.

Погода в этот день не радовала. Шел мелкий противный дождь. На улице было сыро и ветрено. Надев плащ, боты и прихватив зонтик, Ольга вышла из дома пораньше. В такую погоду не всегда было легко поймать коляску, а опаздывать было нельзя. Но ей неожиданно повезло.

– На Воздвиженку, – крикнула она кучеру.

Репетиция «Чайки» была назначена в Охотничьем клубе. Именно там «Общество искусства и литературы» когда-то играло свои спектакли на небольшой миниатюрной сцене, и теперь, когда было решено некоторые из них включить в репертуар Художественного театра, то и играть их решили здесь же. Новым же постановкам требовалась большая сцена, и потому дирекция срочно затеяла огромный ремонт в театре «Эрмитаж», где и должно было состояться открытие. Ремонт был в самом разгаре, но репетиции «Царя Федора Иоанновича» тем не менее проходили только там. Этим репетициям требовалось пространство, в то время как репетиции «Чайки» были пока еще в самом зачатке, а потому прекрасно помещались в уютном и теплом зале Охотничьего клуба. В этот столь знаменательный для всех день встречи с Чеховым актеры пришли намного раньше назначенного времени и с нетерпением ждали появления автора. Те, кто знал, что у Ольги сегодня день рождения, подходили, целовали, желали здоровья, любви и ролей. Вот только Вишневского все еще не было. «Неужели опоздает?» – испуганно думала она, тревожно поглядывая на вход в зал. Дирекция театра очень строго относилась к дисциплине внутри коллектива, и все опоздания сурово наказывались вычетами из зарплаты, а порой и вопросом об увольнении. Наконец Ольга вздохнула с облегчением. Со светящимися радостными глазами в зал ворвался Александр. Первым делом он сразу же направился к Ольге.

– Мои поздравления лучшей из лучших!

– Ты заставил меня поволноваться. Посмотри на время!

– Да я давно здесь. Ждал возможности пообщаться с Антоном.

– С Антоном Павловичем? И что? Получилось?

– Конечно, – отвечал довольный Вишневский. – Завтра мы с ним встречаемся. Он хочет, чтобы я возобновил знакомство с его сестрой Машей. Я ее немного помню. Она была тогда совсем маленькой девчонкой, а теперь уже совсем взрослая и преподает географию и историю в московской женской гимназии. Представляешь, как бежит время?!

– И зачем же он хочет возобновить твое знакомство со своей сестрой? – спросила Ольга.

– Не волнуйся. Не для того, о чем ты подумала.

– Ни о чем таком я и не подумала, – сердито шлепнула она его по плечу.

– Глупышка, – засмеялся он. – Если бы ты знала, как мне приятна твоя ревность. Но, к сожалению, всё намного прозаичней. Просто Маша хочет прийти на открытие нашего театра, а сам Антон в это время будет в Крыму. Хочешь, я потом познакомлю тебя с Машей?

Ответить Ольга не успела. В этот момент в зале появился помощник режиссера.

– Внимание! Идут! – взволнованно крикнул он.

Все с нетерпением устремили свои взоры на дверь. В сопровождении Станиславского и Немировича-Данченко наконец-то вошел тот, кого здесь так ждали.

Чехов оказался стройным, высоким, необычайно привлекательным, с абсолютно обезоруживающей улыбкой. Его пытливые глаза смотрели из-за стекол пенсне с интересом и, казалось, тоже улыбались. «Сколько же в нем мужского обаяния», – промелькнуло в голове у Ольги.

– Мы договорились с Антоном Павловичем, что сегодня просто прочитаем пьесу по ролям, – сказал Станиславский после того, как представил его труппе, и первый поднялся на сцену.

Там полукругом были поставлены стулья. Актеры стали произвольно занимать места. Рядом со Станиславским, репетирующим роль Тригорина, села Мария Петровна Лилина. Эта актриса была женой Константина Сергеевича и работала под его руководством с самого основания «Общества искусства и литературы», где они, собственно, познакомились и вскоре поженились. Наконец все устроились и, открыв тетрадки с текстом, затихли, устремив свои взгляды на Владимира Ивановича Немировича-Данченко, сидящего в зале рядом с Чеховым. Так обычно музыканты смотрят на дирижера, ожидая команды перед началом игры. Но прежде чем дать им эту отмашку, Владимир Иванович поднялся со своего места, погладил бородку и кашлянул. Было видно, что он тоже волнуется. Еще бы. Он с таким трудом добился у Чехова разрешения на эту постановку и теперь сильно нервничал, желая, чтобы актеры произвели на автора благоприятное впечатление.

– Сосредоточьтесь, господа. Вспомните о том, о чем мы говорили с вами, разбирая пьесу. Ничего не играйте. Идите по смыслу. И, пожалуйста, очень всех прошу, всё на полутонах!

Он вновь сел рядом с автором и произнес:

– Итак, господа, начнем!

В зале было так тихо, что, казалось, даже воздух застыл, боясь шелохнуться.

– Отчего вы всегда ходите в черном? – с удивлением спросил хрипловатый голос актера Тихомирова, и звенящее напряжение в воздухе сразу испарилось.

– Это – траур по моей жизни. Я несчастна, – с легкой иронией, но в то же время очень просто ответила ему Мария Петровна Лилина.

И чем дальше актеры читали свои реплики, тем больше все пространство вокруг наполнялось жизнью, радостью и страданием.

Да, формально это была первая читка, но ей предшествовал такой подробный разбор, что артисты были более чем готовы. Они уже потихоньку намечали характеры своих героев, и у Чехова даже мелькнула мысль: «Неужели получится?» Он с большим интересом прослушал свою же собственную пьесу. Ничто его не покоробило. Разве что актриса, исполняющая роль Нины, была немного нервна, но Антон Павлович отнес это к ее сегодняшнему актерскому волнению, и поэтому она его не раздражала. Никто не раздражал! Это было крайне удивительно. Такого еще с ним в театре не бывало. Да и сами актеры тоже сильно отличались от тех, кого он слышал и видел ранее. Да-да. Именно даже видел, потому что одеты все они были очень скромно. Особенно поразили женщины. Ни у одной из них не было глубокого декольте, ни на ком не сверкали никакие блестящие побрякушки в ушах, на груди или на пальцах. Здесь была сама элегантность, сдержанность и демонстрация высокого вкуса.

После репетиции актеры опять его удивили. Они не обступили его с мнимыми вздохами восторга, желая понравиться, а обрушили на него такую лавину конкретных вопросов и по пьесе, и по ролям, что он еле успевал им отвечать. А актеры, в свою очередь, тоже были удивлены. Ответы Чехова были настолько неожиданны, что они никак не могли понять, шутит он или говорит всерьез.

– А я-то был уверен, что придет автор и откроет нам все тайны, – раздался голос Вишневского.

– Ну, вам-то, Александр Леонидович, тайна роли Дорна уже покоряется, – тут же уверил школьного приятеля Антон Павлович. – Мужского в вас столько, что и притормозить не грех!

– Да! Мы с доктором Дорном такие! – нарочито гордо ответил Александр, и все вновь рассмеялись.

Эта встреча с труппой могла бы продолжаться долго, но вскоре Немирович отпустил всех домой и увел Чехова в свой директорский кабинет.

– Ну, каковы твои впечатления? – нетерпеливо спросил он, как только дверь за ними плотно закрылась.

– Очень даже неплохие, – ответил Чехов. – Действительно неплохие! И я вижу, как ты был прав, когда убрал из разговора Маши с Дорном тот момент, что она его дочь. Это и так витает в воздухе. Конкретика не нужна. Ты был прав!

Еще при первой встрече Немирович-Данченко попросил Чехова изменить эту сцену.

– Если бы ты, Антон, развивал и дальше тему отношений Дорна и Маши как его дочери, то это было бы даже необходимо, но ведь об этом не говорится более ни в одном акте, – говорил тогда Немирович. – А я уверен, что если писатель описал висящее на стене ружье, то оно обязательно в какой-то момент должно выстрелить.

Чехов согласился и переписал сцену. А высказывание по поводу ружья ему так понравилось, что теперь он постоянно им пользовался, и многие даже считали его чисто чеховским. Немирович не возражал. Он вообще легко делился своими творческими мыслями с другими и сейчас был счастлив, что Чехов остался доволен читкой. Только это было для него сейчас важно.

– Я еще и во время репетиции понял твое настроение, – радостно сказал он. – Ты с такой заинтересованностью слушал…

– Что да, то да. Не отрицаю. Но все-таки кое-что меня настораживает. Когда вчера при нашей встрече Станиславский рассказывал мне, какой он видит постановку в целом, то мне показалось, что он слишком увлекается всякими криками петухов, щебетаньем птиц, кваканьем лягушек, ржанием лошадей. Еще не хватает только, чтобы мыши поскреблись за буфетом в столовой. Пошлости боюсь.

– Не бойся. У Станиславского вкус отменный, он просто, как ты правильно заметил, слишком порой увлекается. Но не забывай, я буду рядом. Константин Сергеевич романтик, я реалист, так что все уравновесится.

Чехов слегка ухмыльнулся в усы и неторопливо пощипал свою бородку.

– Ну-ну, – тихо сказал он.

Немирович прошел на свое место за столом, открыл верхний ящик, достал оттуда какую-то бумагу и слегка потряс ею в воздухе.

– Антон, – начал он деловым тоном. – Я хочу поговорить с тобой о нашем дальнейшем сотрудничестве. То есть о твоем сотрудничестве с нашим театром…

– Ты хочешь поставить еще какую-нибудь мою пьесу?

– Да. Я хочу заполучить твоего «Дядю Ваню». В Москве ее еще не ставили! Договор на постановку, как видишь, у меня в руках. Я и аванс смогу тебе завтра выплатить.

– Заманчиво, но… Боюсь, что с «Дядей Ваней» у нас с тобой не получится, – неожиданно изрек автор.

– Что значит «не получится»? – моментально взорвался Немирович. – Это просто даже смешно, Антон! Ведь твои пьесы, в конце концов, идут по всем городам. Я знаю, что Горький смотрел твоего «Дядю Ваню» в Нижнем Новгороде. Он написал мне, что ничего лучше не видел и рыдал, как баба…

– Да. Он и мне писал об этом, – улыбнулся Чехов. – Написал, что в конце так расчувствовался, как будто его распиливали тупой пилой.

– Ну вот видишь! Так почему ты боишься, если «Дядя Ваня» пойдет в Москве?

– Я не боюсь. Дело в том, что пьесу уже взяли в Малый театр.

– В Малый театр?! – почти задохнулся от возмущения Немирович. – Как ты мог отдать ее в Малый театр?! Они погубят пьесу!

Немирович нервно прошелся по кабинету от стола к двери и обратно.

– Ты обещаешь, что, если я добьюсь отмены ее постановки в Малом, ты отдашь «Дядю Ваню» нам? – спросил он. – Учти, я один знаю, как ее надо ставить!

– Обещаю, – улыбнулся Антон Павлович. Самонадеянность Немировича его умиляла. – Только хочу напомнить, что я не пишу трагедий. Надеюсь, ты это учтешь и не заставишь зрителей рыдать и чувствовать, что их «распиливают тупой пилой». Кстати, напоминаю, что и жанр «Чайки» определен мною как комедия.

– А вот с этим я не согласен. В конце пьесы Костя кончает с собой. Неужели это так смешно?

– Жизнь смешна. Глупа, груба и смешна.

– М-м-м… – задумчиво проговорил Немирович и снова сел в свое кресло за столом. – Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь.

– Вот и хорошо. Кстати, юноша, который репетирует Костю, мне понравился, – вспомнил Чехов актера с умными, грустными глазами. – В профиль похож на птицу с вытянутым клювом. В этом даже что-то есть. И нерв у него хороший.

– Это Сева Мейерхольд. Мой ученик, между прочим. Он и Ольга Книппер. Это та, что репетирует Аркадину. Оба только что окончили училище.

– А не очень ли молода эта Книппер? – неожиданно спросил Чехов. – Аркадиной должно быть не меньше сорока пяти.

– Неужели ты никогда не обращал внимания на то, что женщины всегда выглядят моложе своих лет?

– Я не о внешности. Я имел в виду, откуда этой Книппер знать, как пожилая женщина страдает и ревнует, цепляясь за уходящую от нее молодость?

– Ты не будешь разочарован, – уверил его Немирович-Данченко. – Между прочим, сегодня у нее день рождения. И не так уж она и молода. Ей тридцать! Мы в пять часов едем к ней обедать. Ты не присоединишься к нам? Это будет для нее самым приятным подарком.

– К сожалению, не могу. У меня встреча с Сувориным.

– Жаль. А отменить нельзя?

– Нет. Он специально ради этого приехал на один день из Петербурга.

– Ну, тогда конечно, – расстроился Немирович. – Как долго ты еще будешь в Москве?

– Четыре дня.

– Тогда приходи на наши репетиции «Царя Федора». Получше узнаешь труппу. Мы репетируем с семи вечера в «Эрмитаже».

– Только по вечерам?

– Да. С утра у нас там ремонт.

⁂

Через три дня Чехов сидел на репетиции. Пол в зале был еще только черновой, пахло известкой и сыростью, на сцене отсутствовало необходимое освещение и горели лишь большие свечи в бутылях, но даже в этом темном, холодном пространстве, где писатель сидел рядом с Немировичем и Станиславским, зябко кутаясь в пальто, его вера в этот новый театр продолжала крепнуть с каждой минутой. Актеры репетировали сцену примирения Шуйского с Годуновым. Происходящее было столь увлекательно, что Антон Павлович в какой-то момент даже перестал обращать внимание на сырость и холод, а уж когда заговорила актриса, исполняющая роль царицы Ирины, то и совсем забыл про все эти неудобства. «Как хороша», – промелькнуло у него в голове, и, наклонившись к Немировичу, он тихо спросил:

– Как фамилия этой актрисы?

– Книппер. Ольга Книппер. Не узнал? Это же та самая, что репетирует Аркадину в твоей «Чайке»!

⁂

На другой день, покинув дождливую и сырую Москву, Чехов уезжал туда, где было тепло и сухо. Врачи советовали ему проводить зиму в более теплых краях по состоянию здоровья, и он решил обосноваться в Крыму, присмотрев там участок в горном местечке Аутка на окраине Ялты. Но тем не менее свое имение в Мелихове Антон Павлович пока продавать не собирался, оставляя его для летнего проживания. Уж слишком много людей зависело от этого имения: отец с матерью, сестра, работники, школьный учитель в деревне и даже почтовый служащий на станции, который в основном для того и существовал, чтобы доставлять ему многочисленную почту со всей России и из-за рубежа. По дороге на юг Чехов вспоминал об актрисе, исполняющей роль царицы Ирины. Никак не шла она у него из головы.

«Ирина, по-моему, великолепна. Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется… Если бы остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину», – писал он своему другу и издателю Суворину. Имени же актрисы, которая произвела на него такое впечатление, он ни разу в письме не упомянул, хотя порой ему казалось, что колеса так и стучали по стыкам рельсов: «Ольга Книппер, Ольга Книппер, Ольга Книппер…»

«Царь Федор Иоаннович» Ирина (Ольга Леонардовна Книппер) и Федор (Иван Михайлович Москвин)

1898

Глава десятая

В тот день, когда Чехов побывал на репетиции «Царя Федора Иоанновича», Оля вернулась домой в прекрасном настроении. Она даже не могла понять, почему ей так хорошо сегодня. То ли оттого, что репетиция прошла удачно, то ли оттого, какими глазами смотрел на нее потом Антон Павлович? Она почувствовала интерес в этом взгляде. Поняла, что нравится ему. Вот только как понять: он приглядывается к ней как к будущей Аркадиной или она заинтересовала его как женщина?

– Он необыкновенный! – в восторге делилась она своими ощущениями с домашними.

– Что же в нем такого необыкновенного? – поинтересовался брат.

Володе очень нравился этот автор. Он не пропускал ни одного его произведения, да и вообще в студенческой среде писателя Чехова, особенно после его героической поездки на Сахалин, считали самым значимым писателем современности.

– Ну! Так что же в нем такого необыкновенного? – нетерпеливо повторил он свой вопрос, так как сестра немного замешкалась с ответом.

– Да всё! Как он говорит, как смотрит. Такое ощущение, что он заглядывает внутрь тебя.

– О, мне бы этого совсем не хотелось, – тут же рассмеялся Володя. – У меня внутри не всегда прибрано.

– Да ну тебя, – отмахнулась от брата Ольга. – Я же серьезно говорю. Он очень умный и, между прочим, красивый.

– Так уж и красивый? – улыбнулась мать.

– Ну, может, не красавец, но у него очень интересное благородное лицо. Потом, он стройный, высокий! А глаза!!! Необыкновенные глаза! Такое ощущение, что они смеются…

– Глаза смеются? – удивился брат.

– Да. Смеются. Ну уж во всяком случае, они просто искрятся иронией. Удивительные глаза!

– Да ты прямо влюбилась! – воскликнул Володя. – Мама, тебе не кажется, что наша актриса влюбилась в писателя?

– Что ты все передергиваешь, – разволновалась сестра. – Ничего я не влюбилась. Вернее, конечно, влюбилась, но совсем не в том смысле, какой ты в это слово вкладываешь. Да у нас все в него влюблены! За кулисами теперь только и разговоров, что о Чехове.

– А кстати, он женат? – вдруг спросила мать.

– Нет, – ответила Ольга. – А какое это имеет значение?

– А вдруг ты и вправду влюбилась? – улыбнулась мать. – Надо же знать, женат твой избранник или нет. Кстати, а какого он происхождения? Я видела его как-то на фотографии. Внешность вполне благородная. Он из дворян? Твой отец всегда желал выдать тебя замуж за аристократа.

– Приехали! Уже и замуж меня сосватали, – расхохоталась Ольга. – Бедный Антон Павлович, он и не знает, какие мы тут сети вокруг него плетем.

– Нет-нет! Мы тебя за него не отдадим, – подал голос Володя. – Я точно знаю, что он из купеческой семьи и никакими аристократами там не пахнет.

– Из купеческой? – удивилась мать. – Фу, как это не эстетично. Так и вижу его отца: борода лопатой, сапоги на ногах и косноязычность в высказываниях.

– Это ты пьес Островского в Малом театре насмотрелась, – рассмеялся Володя. – Вполне определенное стереотипное представление. А нынешние купцы, между прочим, выглядят вполне прилично.

– Да ладно вам надо мной издеваться. И над Антоном Павловичем тоже, – слегка рассердилась Ольга. – А если уж серьезно, то Антон Павлович очень даже образованный человек. Он же не только писатель. Он еще и врач. Университет окончил.

– Короче, интеллигент, – подвел черту Владимир.

– Да-да! Вот именно, интеллигент! Настоящий интеллигент. И писатель самый лучший в России!

– Писатель-то на сегодняшний день, может быть, и лучший, – согласилась мать, – вот только в историю мировой литературы вряд ли войдет.

– Это еще почему? – удивилась Ольга. – Он очень знаменит. Его каждый человек в России знает. Да и не только в России. Его рассказы и повести даже на другие языки переводят.

– Вот именно, что рассказы и повести. А чтобы войти в историю и стать классиком, надо написать хотя бы один роман! Вот возьми хоть Ивана Тургенева. Писал, писал повести и рассказы, а как разразился первым же романом «Рудин», так сразу и возвысился над другими. Гоголь, Достоевский, Толстой наконец – у всех романы. А твой Чехов всё одни повести да рассказы пишет.

– А как же пьесы? – возмутилась Ольга.

– Мы говорим о нем не как о драматурге, а как о писателе. Он просто обязан хотя бы один роман написать. Без романа классиком мировой литературы не станешь.

– А он станет. Вот увидишь, – упрямо заявила Ольга. – И классиком литературы, и, между прочим, классиком драматургии! Вот так!

⁂

Перед тем как заснуть, Ольга лежала в кровати и мечтала. Мать с братом разбередили ее мысли о Чехове как о вполне реальном предмете ее сердечного влечения. Почему бы и нет? Чехов!!! Вот самая достойная замена личности Немировича в ее сердце. А вдруг у них и вправду что-то получится? Как он на нее смотрел сегодня! С явным интересом. Прямо в глаза смотрел! Ольга сладко потянулась и вздохнула. А ведь как было бы хорошо закрутить с ним роман! Сумасшедший роман! Пожалуй, даже Немирович не посмел бы лишить ее ролей, когда узнал бы об этом. Ведь Чехов – это Чехов. Ольга знала, на какой пьедестал возводил этого автора ее любовник. Стать женой любимого всей Российской империей писателя! Родить сына. Да-да. Вот от кого она хотела бы родить сына. Госпожа Ольга Леонардовна Чехова. Звучит? Или еще так: актриса Ольга Леонардовна Чехова! Тоже звучит.

Ольга еще немного помечтала, потом повернулась на правый бок и крепко заснула. Завтра у нее был тяжелый день. Утром репетиция «Чайки» на Воздвиженке, вечером репетиция «Царя Федора» в «Эрмитаже» на Садовой-Каретной, а днем еще надо было успеть к портнихе, которая шила ей костюмы для роли Ирины. Очень насыщенный завтра у актрисы был день!

⁂

Не спалось в эту ночь и матери. А вдруг Володя прав и Ольга действительно влюбилась в этого Чехова? Ей уже тридцать. Давно замуж пора, а то и рожать поздно будет. Вот только покойный Леонард, царствие ему небесное, вряд ли одобрил бы такого жениха. А впрочем, он не одобрил бы и нынешнюю профессию своей дочери. Анна усмехнулась и тяжело вздохнула, вспомнив мужа. Что уж говорить, теперь все идет не по его воле. Ну а уж если придется все-таки породниться с купеческой семьей, то в конце концов ничего страшного. Володя прав. Отец Антона Павловича наверняка человек культурный, образованный. А как же иначе. Такие писатели, как Чехов, выходят только из интеллигентной среды. По-другому никак!

Интересно, что бы с ней было, узнай она, что отец писателя до шестнадцати лет был обыкновенным крепостным мужиком у графа Черткова и никакого образования, а тем более культуры, у него вообще никогда не было, нет и не предвидится?

Ольга Леонардовна Книппер

1886

Анна Ивановна Книппер

1865

О.Л. Книппер – А.И. Книппер

1901 г., март

«Дорогая моя, милая Оля!

Не могу лечь спать, не написавши тебе. Концерт во всех отношениях чудно удался! Такого приема от публики я еще никогда не видела. В конце мне прямо сделали овацию! Ученицы были великолепны, особенно Нестерова – прямо производит фурор».

Печатается по автографу. Музей МХАТ. Первая публикация.

Ольга Леонардовна Книппер

1871

«Я росла в семье, не терпевшей нужды.

…Жила, по тогдашним понятиям, „барышней“, училась языкам, музыке, тяготела к рисованию; отец мечтал, чтобы я стала художницей или переводчицей. Меня в семье баловали, но держали далеко от жизни… Внезапная смерть отца и потеря сравнительно обеспеченного существования поставили все на свои места. Надо было думать о куске хлеба… Переменили квартиру, отпустили прислугу и начали все работать с невероятной энергией… Мать давала уроки пения, я – уроки музыки. Работали и мои братья… Из барышни я превращалась в свободно зарабатывающего на свою жизнь человека, увидавшего эту жизнь во всей ее пестроте – красоте и неприглядности».

Цит. по кн.: Книппер О.Л. Несколько слов об А.П. Чехове // Антон Павлович Чехов. Переписка с женой / А.П. Чехов. М.: Захаров, 2003. С. 6.

Первая труппа в Любимовке

1899

Вл. И. Немирович-Данченко – К.С. Станиславскому «Первые репетиции вызвали большие прения в общежитии. Было решено, что это не театр, а университет. Ланской кричал, что за три года в школе он слышал и вынес меньше, чем на одной репетиции (конечно, это не очень рекомендует петербургскую школу). Словом, молодежь удивлена…. И все испуганы немного и боятся новой для них работы».

Печатается по автографу. Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: Станиславский К.С. Собр. соч.: в 8 т.

М.: Искусство, 1954–1961. Т. 7. С. 263.

Ольга Леонардовна Книппер

1912

Ольга Леонардовна Книппер и Антон Павлович Чехов

1901

«Дядя Ваня» Елена Андреевна (Ольга Леонардовна Книппер)

1899

Часть вторая

Женитьба

Глава первая

Сентябрь в этом году выдался в Москве и впрямь особенно дождливым и холодным. Уже в первых числах октября почти все деревья сбросили свою листву, и жители были уверены, что вот-вот пойдет снег, как вдруг выглянуло солнце, вновь пригрев землю, и температура воздуха поднялась до +15 градусов.

– Что-то с погодой творится небывалое, – удивлялись москвичи.

В один из таких теплых и солнечных дней, а именно 14 октября, наступил знаменательный для Москвы день: открытие Общедоступного художественного театра. Каретная улица перед «Эрмитажем» была сплошь заставлена экипажами. Все билеты были давно раскуплены, и хотя администрация и выставляла стулья в проходах, усадить всех желающих было просто нереально.

– Это потому, что на новенькое всегда есть интерес, – говорили некоторые критики-злопыхатели, наблюдая этот ажиотаж. – Посмотрим, кто придет на их спектакль завтра.

– Да и мест в этом театре немного. Попробовали бы они продать все билеты, если бы играли в помещении Малого театра, – вторили другие.

Но вопреки всем премьера «Царя Федора Иоанновича» прошла с таким шумным успехом, что было понятно: завтра желающих попасть на представление будет еще больше. Публика аплодировала и кричала «браво» так, что казалось, сейчас театр развалится.

– Это победа! – радовался Немирович-Данченко, обнимаясь со Станиславским за кулисами. – Теперь мы можем с гордостью сказать: «Роды прошли успешно!»

– Как я ждал этого дня, – смахнул набежавшую слезу расчувствовавшийся Константин Сергеевич. – Как ждал!

Он впервые сам не играл в спектакле, который ставил, хоть и любил свою актерскую работу всегда больше, чем режиссуру. Но так уж получилось. На первой премьере своего театра ему оставалось только метаться и страдать в закулисных коридорах.

– Так идите уже, идите на сцену, Константин Сергеевич! Актеры и публика требуют режиссера! – подталкивал его Немирович, слыша неистовые крики из зала.

И хотя Немирович-Данченко и сам очень много внес в репетиции этой пьесы, и особенно в образ царя Федора, сыгранного Москвиным, на афише фамилии Немировича-Данченко не было. Там были указаны только Станиславский и Санин. Немирович не обижался. Главное сейчас было то, что открытие того театра, о котором он так долго мечтал и на создание которого положил столько сил и энергии, состоялось!

⁂

Ольга вернулась домой в этот день поздно. Или даже, можно сказать, рано, так как было пять утра. Открытие театра и премьеру отмечали с размахом. Было много тостов, песен, а потом еще все пустились в пляс. В общем, настроение было прекрасное, и расходиться совсем не хотелось. Конечно, все изрядно напились, но, как ни странно, никаких эксцессов, которые обычно бывают в подобных бурных актерских компаниях, не было. Ну разве что несколько разбитых тарелок, да и то случайно.

Тихонько войдя в квартиру, Ольга на цыпочках прошла в свою комнату, зажгла газовую лампу на столике и только стала раздеваться, как услышала скрип открываемой двери. На пороге стояла мама.

– Ты почему не спишь? – удивилась Ольга.

– Как же я могла уснуть, не повидав тебя сегодня? Даже не представляешь, как я горжусь тобой, – сказала Анна, обнимая дочку.

– Тебе понравилось?

– Не то слово, девочка моя. Я помню, как ты лежала вот на этой кровати вся в слезах, когда тебя отчислили из училища Малого театра. Я тогда еще не совсем верила, что из тебя получится актриса. Но теперь… Ты артистка! Ты лучшая артистка! И то, что ты попала именно в этот театр в начале своего пути, – это счастье! Вся Москва гудит! Вот увидишь, сегодня вечером к театру не то что подъехать, подойти нельзя будет.

В проеме открытой двери неожиданно появился и брат Владимир в домашнем халате.

– А мне можно прикоснуться к великой актрисе земли русской и поздравить ее с премьерой?

– Что же вы все не спите? – счастливо засмеялась Ольга. – Мне теперь даже стыдно, что я так надолго задержалась в ресторане.

– Ты не думай! Мы тут и без тебя отпраздновали. Так и знали, что ты придешь только под утро! – воскликнул Володя. – Но, дорогая сестренка, теперь тебе все можно! Я даже разрешаю тебе сегодня разлохматить мою прическу. Правда-правда! И сердиться не буду.

Владимир наклонил свою голову и, взяв руку сестры, несколько раз быстро провел ею по своим волосам.

– Боже, как трогательно, – рассмеялась Ольга. – Только они сейчас и без меня дыбом стоят.

Обычно Владимир, перед тем как уйти из дома, очень тщательно укладывал свои волосы перед зеркалом, и Ольга, большая любительница пошутить, частенько быстрым взмахом руки вмиг разрушала весь этот порядок. Брат бесился, кричал, обещал, что в следующий раз обязательно сделает с ней то же самое, но, правда, еще никогда свои угрозы не приводил в исполнение. Ольгу забавляла эта его причуда, так как она знала, что, стоит ему только выйти на улицу, ветер сделает то же, что и она. Ведь шляпу Владимир не признавал и надевал ее только в крайних случаях. Так зачем тогда столько времени проводить у зеркала?

– А утром великая актриса сможет тебе перед уходом сделать так же? – задиристо спросила Ольга.

– Только попробуй! – с угрозой в голосе ответил брат. – Это уже будет не твой день!

– Как это не мой? – возмутилась Ольга. – Скоро каждый день будет мой! Знаешь, что мне сказал на банкете Константин Сергеевич Станиславский?

– Что?

– Он сказал, что после премьеры «Чайки» я стану самой знаменитой актрисой в Москве!

– Ну вот когда сыграешь свою «Чайку», тогда и поговорим. А так, предупреждаю, утром не твой день! Только попробуй меня тронуть!

⁂

С утра во всех газетах вышли восторженные статьи о первой премьере нового московского театра. Отмечали более всего работу Москвина в роли Федора Иоанновича и мизансцены, выстроенные Станиславским, костюмы и декорации Симова, хорошо писали об Ольге Книппер в роли Ирины, о Вишневском в роли Годунова. Не было только ничего о Немировиче-Данченко.

Глава вторая

Теплые дни пролетели быстро, и уже в начале ноября наступила настоящая зима. А вскоре грянули такие морозы, что протапливать квартиру семейства Книппер прислуге приходилось по три раза на день, чтобы поддерживать в комнатах приемлемую для комфортного существования температуру.

Премьера «Чайки» была назначена на 17 декабря. Всё в театре теперь было направлено на репетиции этой пьесы, хотя параллельно шли выпуски и других спектаклей. Как всегда в спешке, готовились для всех постановок декорации, шились костюмы, изготавливался реквизит. Ольга параллельно еще репетировала Мирандолину в «Трактирщице», премьера которой должна была пройти 2 декабря. Мирандолину она играла на выпуске, и эта роль не представляла для нее большого интереса, а вот работа над образом Аркадиной доставляла ей истинное наслаждение. Своей женственностью, непосредственным кокетством и искренней взбалмошностью она делала свою героиню столь привлекательной, что даже Немирович после одного из прогонов второго акта, делая всем актерам замечания, не поскупился на похвалы.

– Эдакая обворожительная пошлячка у вас получается, Ольга Леонардовна! Аркадиной в вашем исполнении публика простит и скупость, и ревность, и даже пошлость.

А Ольга между тем с нетерпением ждала приезда писателя. А вдруг он вообще забыл, что есть такая актриса?

– А когда же приедет Чехов? – спрашивала она Немировича. – Хотелось бы видеть его на заключительных репетициях.

– Пишет, что врачи категорически запрещают ему покидать Крым до весны.

– Значит, он и премьеру не увидит? Но это же ужасно!

– Да. Ужасно. Но что же делать? Вряд ли у него вообще получится в этот год увидеть «Чайку». После 28 февраля начинается Великий пост, играть нельзя, так что сезон закроем рано. Весной будем только репетировать.

– А что слышно о «Дяде Ване»? Малый театр отдаст нам пьесу?

– Надеюсь, – хитро улыбнулся Владимир Иванович.

– Я надеюсь, мой дорогой, что роль Елены Андреевны будет моей, – тут же заявила Ольга. – А то Андреева уже везде трубит, что Станиславский обещал ее ей.

– Она очень красива, – произнес Немирович. – Ты не можешь этого отрицать. Станиславский считает, что она по внешним данным как раз очень даже подходит.

– А я что, уродина, что ли? В жизни я, может, и уступаю ей в красоте, но со сцены… Мне все говорят, что со сцены я смотрюсь красавицей! Разве не так?

– Так. Но что ты раньше времени волнуешься? Сначала надо выудить «Дядю Ваню» у Малого театра. Пьесы-то у нас еще нет.

– Как же мне не волноваться сейчас? Потом может быть поздно! Я знаю, что Константин Сергеевич благоволит Андреевой. Она в его «Обществе искусства и литературы» играла все главные роли, но ведь здесь он не один хозяин театра! Не один! Я права?

– Хорошо, кобылка. Я постараюсь, – устало проговорил Немирович. У него сейчас было столько забот, что влезать в интригу, которая будет иметь развязку только к концу сезона, у него сил не было. В данный момент спокойнее всего было просто согласиться.

– Ты чудо! – тут же поцеловала его от всей души Ольга. – Я тебе верю. А теперь, дорогой мой, надо подумать, как устроить Чехову просмотр «Чайки» после Великого поста.

– Подумаем. Обязательно подумаем. Но только и здесь ты торопишься. Давай, кобылка, премьеру сначала сыграем!

А как же ей было не торопиться? Она волновалась. Чехов действительно мог совсем забыть о ней, если ему каким-то образом о себе не напомнить. Но как же это сделать, если он не приезжает? Кто ему напомнит об ее существовании? Вишневский! Да-да! Именно Вишневский! Ведь он предлагал познакомить ее с сестрой писателя. Вот что необходимо. Надо срочно подружиться с Машей. А там и до брата дотянуться можно!

– Саша, – обратилась Ольга к Вишневскому. – А как твои отношения с Марией Павловной Чеховой? Ты с ней видишься?

– Конечно. Она очень милая девушка. Увлекается живописью.

– Рисует?

– Да, и довольно даже неплохо. Берет уроки у одной художницы, кстати, приятельницы Антона. Я так понял, что у этой Хотяинцевой были когда-то близкие отношения с Антоном.

Ольга сделала вид, что пропустила это сообщение мимо ушей.

– Так когда ты познакомишь меня с сестрой Чехова? – нетерпеливо спросила она.

Было решено, что после премьеры «Чайки» Вишневский приведет Машу к Ольге в гримерную. До этого дня у Книппер совсем не было времени ни на что. Сплошные репетиции. Премьера «Трактирщицы» была уже практически на носу, а через две недели после нее должна была еще быть и премьера «Чайки». Кроме того, почти ежедневно Ольга бегала на примерки костюмов. Только для одной Аркадиной ей шили сразу пять разных нарядов и несколько шляпок. Ольга вставала рано и крутилась весь день как белка в колесе. Ну а по вечерам она еще играла «Царя Федора», который стоял в репертуаре довольно часто и непременно шел при полных аншлагах. Спасало только то, что ей хотя бы не надо было учить текст Мирандолины, который она хорошо помнила со времени своего выпуска из училища.

Под конец ноября, а именно 22-го числа, совершенно вымотанная за день, засыпанная снегом и продрогшая на сильном ветру, она вернулась домой в десятом часу вечера, мечтая только об одном: поскорее напиться горячего чаю и лечь в кровать под теплое одеяло. Но, открыв входную дверь, она услышала веселый смех и радостные голоса, доносящиеся из столовой. Пока она снимала пальто, раздались звуки рояля, и мамин голос запел: «Слыхали ль вы…» Потом к ней присоединились голоса Володи и дяди Саши, маминого брата.

Из кухни показалась горничная с блюдом, в котором дымилась огромная рыбина, обложенная кружочками картофеля.

– Что у нас происходит? – недоуменно спросила ее Ольга.

– Анна Ивановна телеграмму получили, – сообщила Марфа, спеша в столовую.

– От кого?

– От вашего брата из Тифлиса, – только и успела ответить та, скрывшись за портьерой дверного проема.

«У него, значит, кто-то родился», – сразу догадалась Ольга. Ведь Лулу говорила, что ожидает прибавление к концу ноября. А она так закрутилась со своим театром и репетициями, что вообще про все на свете забыла.

– Ну, кто там у Кости родился? – звонко спросила Ольга, заходя в столовую и прервав дивно звучащее трио.

– Сын! – радостно сообщила Анна. – Наконец-то у меня появился внук! Лёвушка!

Ну вот у Лулу и мальчик родился. Ольга представила, как сейчас, должно быть, радуется Константин. Он так хотел сына! Теперь у старшего брата уже было трое детей: Ада, Олечка и малыш Лев Константинович. А что же у нее? Когда у нее-то что-либо изменится в личной жизни? Но ничего. Надо подождать два сезона. Не больше. А потом она выйдет замуж за писателя и родит маленького Чехова! Ольга была почти уверена, что у нее непременно все получится. Она ведь верила, что рано или поздно станет актрисой, – и стала! Почему же теперь ее желание выйти замуж за Чехова не может сбыться? Надо только очень в это поверить. Поверить, и всё! А пока надо играть, играть и играть. Как можно больше и как можно лучше.

Глава третья

Второго декабря прошла премьера «Трактирщицы». Публика от души посмеялась, похлопала, подарила цветы, и даже слышались несколько отдельных криков «браво». Занавес подняли всего три раза, аплодисменты сошли на нет, и зал быстро опустел. Той безумной атмосферы, которая творилась на премьере «Царя Федора», на этот раз не было.

– У меня какое-то странное чувство, – сказала Ольга, когда Немирович зашел поздравить ее в гримерную. – Вроде все прошло хорошо, а успеха не ощущаю… Я что, плохо играла?

– Что ты! Ты играла очень заразительно! Нашла много новых красок, да и у Константина Сергеевича получился образ кавалера недурно. Плохо одно: подобных спектаклей по всей Москве предостаточно. Забавно, весело, и только. Ничего нового публика сегодня не увидела.

– Боишься, не будет полных сборов?

– Ну, может, первые пять-шесть спектаклей… Не больше.

– Ну и ладно, – вздохнула актриса. – По правде, обидно, конечно. Столько сил потрачено. Но… Теперь я хотя бы смогу думать только о «Чайке». Мне кажется, там публика найдет то новое, о чем ты говоришь. Вот только неспокойно как-то: а поймет ли она пьесу?

– Вот-вот. Чехову тоже неспокойно. Я это по его письмам чувствую. Ведь в Петербурге, когда он решил, что его пьеса провалилась, он так переживал, что, отправившись на следующий день в Мелихово, даже вещи свои забыл в вагоне. Вышел в Лопасне, а саквояж в Москву поехал.

– Так может, он не приезжает к нам на премьеру, потому что боится? – озарило Ольгу.

– Нет-нет. Уверен, он пишет правду. Врачи не разрешают. Ему нужен теплый климат.

– А у него что с легкими? Застарелый бронхит или что-то посерьезней?

– Посерьезней. Туберкулез.

– Врачи могут и ошибаться, – уверенно заявила Ольга. – Кстати, когда он у нас в театре был, я вообще ни разу не слышала, чтобы он кашлянул. Врачи часто ошибаются.

– Ты забыла, кобылка. Он сам врач.

⁂

Репетиции «Чайки» в последнюю перед премьерой неделю проходили ежедневно на сцене до пяти вечера, чтобы рабочие только успевали разобрать эти декорации и установить другие на вечернее представление. Но актеры и после пяти не расходились. Немирович со Станиславским собирали их для замечаний. Многие в эти дни даже обедать не успевали. Уставали страшно, но все настолько были увлечены работой, так любили свои роли и ту атмосферу, которая создавалась внутри спектакля, что никто не роптал. С нетерпением и огромным волнением все ждали 17 декабря. И наконец этот день наступил.

Еще накануне, ложась спать, Ольга чувствовала себя неважно, но решила, что это просто от усталости. Выспится, отдохнет, и все будет в порядке. Но проснулась она оттого, что почувствовала легкий озноб и в ужасе поняла, что не может поднять голову от подушки. В комнате было темно. Усилием воли Ольга заставила себя встать, сумела зажечь свечу и взглянула на часы. Цифры слегка расплывались перед глазами, но по указаниям стрелок она поняла, что сейчас 6 часов утра. Утро утром, а рассвет в это время года еще и не начинался. Кое-как она добралась до спальни матери.

– Мама, – позвала она. – Мама.

Анна открыла глаза.

– Что? Что случилось? – плохо понимая, что происходит, спросила она.

– Мне плохо.

При этих словах Анна окончательно проснулась и моментально вскочила на ноги.

– Доченька! Да ты вся горишь! – вскрикнула она, стоило ей только дотронуться до ее лба.

Ртуть в градуснике поднялась до 38. Где и когда она простудилась, Ольга не понимала. Ни кашля, ни насморка у нее не было. Она уже несколько дней чувствовала слабость, но была уверена, что это было исключительно из-за усталости. И потом, ведь только две недели назад она сыграла премьеру «Трактирщицы». Когда же ей было думать о своем здоровье? Репетиции, репетиции, спектакли и опять репетиции. Все так ждали премьеру «Чайки». Всё в театре было подчинено только этому дню.

– «Чайка» взорвет Москву, – предрекал Немирович.

И вот теперь, когда вечером должен был состояться этот «взрыв», она вдруг свалилась с температурой. Но ведь она не может подвести театр! Не может подвести Чехова! Надо было что-то срочно предпринимать. На часах было только начало седьмого утра. В театре в это время еще никого не было.

– Мама, пошли Марфу с запиской к Немировичу. Я дам адрес.

В начале девятого часа на пороге квартиры уже возник Немирович-Данченко с одним из лучших врачей Москвы Генрихом Ивановичем Мильке, а около одиннадцати приехал и перепуганный Вишневский.

– Анна Ивановна! Что с Ольгой?

Но Анна не пустила его в дом.

– К ней нельзя, – сказала она. – У нее сейчас врач.

– Скажите только, премьера состоится?

– Ничего сказать не могу. Доктор старается, но…

– Может, я чем-нибудь могу помочь? Может, в аптеку надо?

– Спасибо. У нас всё есть. Вы извините, Александр, но, право, сейчас вы лучше идите.

Вишневский взглянул на вешалку и заметил шубу Немировича-Данченко.

– Владимир Иванович здесь? – спросил он.

– Да-да. Здесь. Врача привез, – выпроваживая Александра за дверь, ответила Анна.

Весь день театр был в напряжении: состоится премьера или нет?

Только в четвертом часу дня объявили:

– Играть будем!

Все цеха успокоились, и костюмеры стали развешивать по артистическим уборным костюмы, а гримеры – разносить гримы и парики.

За полчаса до начала спектакля Вишневский решился заглянуть к Ольге в гримерку. Она сидела уже причесанная и загримированная, плотно запахнувшись в теплый халат. Ей оставалось только надеть красивое светлое платье, которое висело тут же на вешалке, рядом с другими. Переодеваний в этом спектакле было у нее много.

– Можно? – спросил он, приоткрыв дверь.

– Да, Саша. Входи, – тихо проговорила она.

– Как ты?

– Слабость. В глазах все расплывается. Так глупо!

– Ты молодец! Все понимают, какая ты молодец! Ты держись.

– Я стараюсь.

– Ты просила привести к тебе Машу знакомиться сегодня, но, как я понимаю, отложим это до следующего раза?

– Ты все правильно понимаешь, – улыбнулась ему Ольга, откинувшись на спинку стула. – Теперь иди. Мне говорить тяжело.

Но удивительным образом, как только Ольга Книппер вышла на сцену, у нее откуда-то взялись силы, и она провела первую же сцену на таком высоком подъеме, что партнеры даже и забыли, что она больна. Все решили, что болезнь уже отступила. И только в конце спектакля, после бурных аплодисментов не желавших расходиться зрителей, неистовых криков «браво», когда занавес наконец-то опустился в последний раз, у Ольги стали подгибаться ноги, и, если бы не стоящий рядом с ней Станиславский, который тут же подхватил ее, она бы рухнула на пол. Все всполошились. Вишневский взял ее на руки и понес в гримерную. Она вся горела. Дежуривший на спектакле ради нее доктор Мильке смерил температуру. Он смотрел премьеру и до сих пор еще находился под большим впечатлением.

– Почти тридцать девять, – объявил он собравшимся за дверью актерам и Немировичу – Данченко. – Даже не понимаю, как она могла играть. Необыкновенная актриса!

– Вы правы, Генрих Иванович, – сказал Немирович, подходя к Ольге и беря ее за руку. – Надеюсь, вы не оставите ее без вашего присмотра до полного выздоровления?

– Что вы! – обиделся доктор. – Конечно, нет! Сейчас я отвезу ее домой, сделаю укол, а завтра с утра обязательно буду у нее снова. – И, обернувшись к актрисе, уверенно добавил: – Мы поднимем вас, дорогая моя!

– Может, вам помочь? – тут же вызвался Вишневский.

– Ни в коем случае, Александр Леонидович, – пролепетала Ольга. – Отмечайте со всеми премьеру. Такой спектакль! Такой успех! Чехов должен быть счастлив. Так плохо, что его сейчас нет с нами.

Неожиданно в дверях гримерной возникла мощная фигура Станиславского.

– Театр очень вам благодарен за ваше мужество, Ольга Леонардовна, – проникновенно произнес он. – Только так и должны поступать актеры театра, основанного на нравственном отношении к делу и преданности своей профессии. Только так! Сегодня был великий день! День рождения нового театра. День рождения нового зрителя! Нашего зрителя! И мы немедленно дадим Антону Павловичу об этом телеграмму.

⁂

Ночью в номер гостиницы в Ялте, в которой Чехов жил, пока строился его дом, постучали.

– Вам срочная телеграмма-молния.

С волнением открыл он дверь и расписался в получении. «Успех колоссальный… Мы сумасшедшие от счастья», – прочитал автор.

– Значит, получилось? Неужели всё получилось?

Как бы ему хотелось быть сейчас с ними. Как бы хотелось видеть лица публики! Утром в театр пришло ответное послание из Ялты: «Ваша телеграмма сделала меня здоровым и счастливым». И это было действительно так. Настроение Антона Павловича поднялось, и ему стало казаться, что у него прибавилось сил. Вскоре он получил и восторженное письмо от Маши о самом спектакле и об исполнительнице роли Аркадиной: «…Очень очень милая артистка Книппер. Талантливая удивительно, просто наслаждение было ее видеть и слышать…» Писали и слали телеграммы многие, побывавшие на этой премьере. Так, давняя его подруга переводчица Щепкина-Куперник прислала письмо, в котором говорилось: «За последние годы это первый раз, что я наслаждалась в театре. Здесь всё было ново, неожиданно, занимательно. Очень хороша Книппер…»

Газеты писали огромные хвалебные статьи. Чехов рвался в Москву. Он стремился увидеть спектакль, увидеть Ольгу Книппер, увидеть сестру, мать, но покинуть Ялту раньше апреля не мог. Врачи категорически не разрешили выехать даже на похороны отца два месяца назад. Умер он в октябре, совершенно неожиданно для всего семейства. Павел Егорович поднял тяжелый мешок, и произошло ущемление грыжи, которая была у него с детства. К вечеру его повезли из Мелихова в Москву. Сначала сделали одну операцию, на следующий день – вторую, но ничего не помогло. Он скончался. Вдова, Евгения Яковлевна, очень переживала, что он ушел так быстро.

– Странные вещи ты говоришь, мама. Ведь это благо, что он недолго мучился, – удивлялся старший сын Александр, приехавший из Петербурга на погребение отца.

– Что ты, сынок! Чем дольше человек хворает перед смертью, тем он ближе становится к Царствию Небесному.

– Почему?

– Есть время каяться в грехах! – благочестиво ответила мать.

В семье после смерти отца, которого все недолюбливали за его деспотичный и суровый нрав, неожиданно поняли, что именно он и был тем центром, вокруг которого крутилась вся мелиховская жизнь. Теперь же, когда его не стало, все разладилось, да и само имение без присмотра Павла Егоровича стало приходить в упадок. Антон был в Ялте, Маша забрала Евгению Яковлевну в Москву, дом заперли до весны. В Мелихове остались только двое слуг – присматривать за домом – да собаки.

Глава четвертая

Успех «Чайки» был так велик, что об этом говорили не только в театральных кругах, но и в аристократических салонах. Все газеты пестрели статьями, превозносящими и писателя, и актеров, и режиссуру. Именно этот спектакль вывел новый московский театр на тот уровень, к которому так стремились его создатели. Это был не просто успех постановки, это было рождение новой драматургии и нового состояния актера на сцене. Все билеты были раскуплены, но… Последующие две постановки «Чайки» были отменены. На афишных тумбах и на дверях театра повесили объявление: «Спектакли не состоятся по болезни исполнительницы роли Аркадиной, Ольги Книппер».

В то время как публика волновалась, насколько серьезно заболела актриса, на долю которой выпал самый большой успех этой премьеры, именитые актрисы Малого театра, заподозрившие в ней сильную соперницу, волновались о своем сценическом первенстве на московских подмостках.

– Семен Александрович, раздобудьте мне местечко на «Чайку» у Станиславского, – обратилась Мария Николаевна Ермолова к администратору своего театра. – Очень уж хочется самой увидеть, действительно ли это так хорошо, как пишут в газетах.

– Я постараюсь, но, боюсь, это будет сложно, – уважительно ответил администратор. – Все просто с ума сошли. Там два спектакля, что шли сразу за премьерой, отменили из-за болезни Книппер, так никто билеты не сдал. Ждут назначения дополнительных чисел. Говорят, эта Книппер чудо как хорошо играет!

– Удивительное дело, – пожала плечами Ермолова. – Ленский отчислил ее после первого месяца занятий на своем курсе, а она глядите как взлетела в этом Художественном. Надо на нее посмотреть. Постарайтесь, Семен Александрович. Скажете, что лично для меня. Константин Сергеевич не сможет мне отказать.

⁂

А между тем Ольга довольно быстро начала поправляться. Ее часто навещали и Немирович-Данченко, и Вишневский.

– Только никого не вводите там на мои роли, – говорила Ольга Немировичу. – Я скоро встану.

– Не волнуйся. О том, чтобы вместо тебя вводить кого-либо, речи нет, – уверял он ее. – Двадцать третьего декабря в репертуаре стоит «Чайка». Она должна быть обязательно! Так что к этому числу ты должна подняться!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – улыбнулась ему Ольга.

Но 20 декабря Вишневский сообщил ей невероятную новость:

– Завтра «Царь Федор Иоаннович» состоится. Репетируем с утра с Савицкой.

– Как? Немирович обещал, что никаких вводов не будет!

– А это в общем-то и не считается вводом. Ведь она стояла вторым составом с самого начала.

– Нет. Не отдам роль! – воскликнула Ольга. – Сейчас же напишу записку. Передай ее в репертуарную срочно!

«Здорова. Завтрашний спектакль „Царь Федор Иоаннович“ буду играть», – написала она.

– Доктор говорит, что вам, Ольга Леонардовна, еще категорически рано выходить из дома. То, что сейчас нет температуры, еще не значит, что вы здоровы, – разволновался Немирович, тут же появившийся в квартире семейства Книппер, обращаясь к ней на «вы», так как в комнате находилась еще и мать актрисы. – Давайте думать лучше о «Чайке», которая будет через три дня. Нельзя, чтобы простуда дала осложнения!

– Нет, – твердо заявила Книппер. – Завтра я буду играть Ирину.

– Но в составе уже стоит Савицкая.

– Об этом мне уже сообщили и без вас, Владимир Иванович. Так вот, никакой Савицкой! Ирину завтра играю я! Не отдам роль!

– Так нельзя! Доктор сказал, что могут быть последствия. Анна Ивановна, ну может, хоть вы повлияете на свою дочь.

– Оленька, – обратилась к ней мать. – Право, если доктор говорит… Ты еще слаба.

– Я лучше доктора знаю, что мне нужно для окончательного выздоровления, – тут же прервала ее Ольга. – Мне нужна сцена! Я буду играть, и баста!!!

И Ольга Книппер на следующий день была в театре. Некоторые приняли ее восторженно, иные шушукались за спиной:

– Она так никогда и не даст Савицкой выйти на сцену.

– Бедная Мария. Уж слишком она интеллигентна, чтобы отстаивать свои права в дирекции.

– А я так считаю, что Книппер права. Я бы тоже не разбрасывалась такими ролями.

Спектакль, как всегда, прошел при полном аншлаге и с неистовыми криками «браво». Ольга была возбуждена от успеха. Она так соскучилась по сцене во время болезни, что сейчас действительно чувствовала себя просто чудесно. С букетами цветов, поднесенных ей публикой, счастливая, возвращалась она домой в крытой коляске, которую поймал для нее Вишневский.

– Саша, а не пора ли подумать, каким образом устроить мне встречу с Марией Павловной, – произнесла Ольга, как только возница тронулся с места.

Теперь, когда она чувствовала себя прекрасно, ей захотелось как можно скорее познакомиться с сестрой Чехова, чтобы напомнить писателю о своем существовании.

– Подумать-то можно, но только она пару дней назад уехала к брату в Ялту на Рождество, – неожиданно прозвучал ответ Александра, и настроение актрисы сразу на несколько градусов сползло вниз.

– Надолго?

– Понятия не имею.

Встреча с сестрой Чехова откладывалась на неопределенный срок, но наконец все-таки состоялась. Произошло это уже в начале марта, после того, как сезон был закончен. Мария Павловна в сопровождении Вишневского, как полномочный представитель Чехова в Москве, приехала в театр получить причитающиеся ему десять процентов от сборов со спектаклей «Чайка». Когда все дела в дирекции были закончены, Александр предложил:

– А хотите познакомиться с Ольгой Книппер, которой вы так восхищаетесь? Да и с другими нашими актерами, что сейчас в театре?

– Очень! Но вы же сказали, что сезон закончен? – удивилась Маша.

– Спектаклей нет, но репетиции-то продолжаются. Идемте.

Это предложение было принято с радостью, и с этой самой минуты жизнь Марии Павловны Чеховой кардинально изменилась.

⁂

Еще до знакомства с Ольгой Книппер, тогда, когда Маша была в Ялте, брат начал готовить ее к тому, что они с матерью непременно переедут к нему в Крым, как только будет готов дом в Аутке, а Мелихово надо будет продавать. Маша не возражала. Даже успела договориться, что ее возьмут на должность преподавателя географии в ялтинскую гимназию. Но после знакомства с Ольгой Книппер девушка уже не хотела уезжать из Москвы. Теперь у нее началась здесь совсем другая жизнь. Она со вкусом входила в роль «полномочного представителя Чехова» в театре, обедала с актерами и актрисами, посещала званые вечера и принимала друзей у себя в четырехкомнатной квартире, которую ей и матери оплачивал брат. О нет! Она совсем не стремилась теперь преподавать географию в Ялте. Ей теперь весело и интересно жилось в Москве.

– Это чья картина? – спросила Ольга, впервые попав к ней в дом и остановившись перед висевшим на стене полотном, изображавшим женщину с измученным усталым лицом и натруженными руками.

– Называется «Бедность». Нравится?

– Очень.

– Это картина моего брата Николая. Он умер десять лет назад. Вполне мог бы стать таким же знаменитым, как и его друг Левитан. Они вместе учились в Училище живописи, и Колю там даже больше ценили, чем Исаака. Ведь Исаак рисует в основном только природу, а у Николая чудные портреты, а какие жанровые картины! Кстати, ты видела картину Левитана «Осенний день. Сокольники» в Третьяковской галерее? Там еще по дорожке парка идет одинокая женщина в черном… Так вот, эту фигуру ему написал мой брат, – засмеялась Маша. – И это пока единственная картина у Левитана, где есть хоть какая-то фигура.

– Мне неудобно тебя расспрашивать, но…

– Ты хочешь спросить, от чего Коля умер?

– Да.

– От туберкулеза. Он вел беспорядочную жизнь. Пил, гулял. Совсем не лечился. Просто сгорел.

– Жаль. Видно, что твой брат был очень талантлив.

– У меня и старший брат, Александр, тоже талантлив. Но, к сожалению, также ведет беспутную жизнь в Петербурге. Наш папаша его жен никогда в доме не принимал.

– У него было много жен?

– Две. С первой, Анной, он не венчался, так как она была разведенной женщиной, а вот на второй женился. На Наташе Гольден. Это, кстати, она позировала Николаю для картины «Бедность». Когда-то, очень давно, у нее целых два года был роман с Антоном, а вот замуж она, правда, много лет спустя, вышла за Александра. Это было для всех так неожиданно! Но мне кажется, Наталья до сих пор смотрит на Антона влюбленными глазами.

Ольга с еще большим интересом стала рассматривать висевшую на стене картину.

– Так это и есть жена твоего старшего брата?

– Да.

– Сколько же у тебя братьев?

– Было пятеро, а после того как Николая не стало, осталось четверо: Александр, Антон, Иван и Миша. А сестричка у них – я одна! – рассмеялась Маша. – Они меня порой балуют. Папаша, хоть и очень строг был, а тоже баловал. Конфетки давал и в кружевные платьица наряжал.

– И Антон Павлович балует?

– Нет. Он как раз очень строг. Даже не знаю, даст ли мне хоть когда-нибудь создать свою семью.

– Почему ты так думаешь?

– А кто бы ко мне ни посватался, он всем отказывает. Говорит, что они недостойны. Помещик Смагин Александр Иванович, например, уж как был в меня влюблен! Два раза сватался…

– А ты?

– А что я? Я была вроде этим Смагиным даже увлечена, но, видно, не настолько, чтобы пойти против воли Антона. Вот и Левитан тоже предложение делал…

– И что же? – с интересом посмотрела на нее Ольга. – Тоже Антону не подошел?

Маше было уже тридцать пять лет, а между тем она все еще не была замужем и на первый взгляд даже не была этим обеспокоена.

– Антон сказал, что никогда не отдаст свою сестру такому шалопаю и бабнику, как Левитан, – рассмеялась Маша. – И вправду, у него был очень долгий роман с художницей Кувшинниковой, которая лет на сто его старше, а потом он увел у Антона Лику Мизинову…

– Как это увел? Антон Павлович был в нее влюблен?

– Антоша, конечно, был влюблен, но не настолько, чтобы жениться. А она только об этом и мечтала. Лика очень красивая. Теперь живет в Париже. Пробует там сделать карьеру певицы. После Левитана у нее был трагический роман с Потапенко. Ты ведь знаешь такого писателя?

– Конечно.

– Ну, так вот у них был роман. Лика от него родила и всё верила, что он бросит свою жену, а в итоге Потапенко бросил ее. Потом у нее и ребенок умер. В общем, в образе Нины Заречной много что есть от Лики.

– Действительно, что-то общее есть, – согласилась Ольга.

– А в Антошу многие женщины влюбляются, – поведала Маша. – И все, кстати, очень интересные и даже знаменитые. Все страдают, и каждая хочет его на себе женить.

– Я вижу, пока это ни у кого не получилось?

– И не получится! Он всегда говорит, что женат на медицине, а его любовница – литература! – рассмеялась Маша.

– Ты хочешь сказать, что у него нет настоящих любовниц?

– Множество! Но литература – главная! Вот так! А я всех его девиц называю «антоновками». Уже и в Ялте их полно, хоть он живет там только первую зиму. Даже дочь местного священника Надя Терновская записалась в его «антоновки». Очень красивая девушка, между прочим!

– Когда же он приедет в Москву? – нетерпеливо спросила Ольга. Слушать о красоте какой-то девицы, пытающейся в далекой Ялте завладеть сердцем писателя, ей было неприятно.

– В апреле. Антоша очень сожалеет, что не увидел «Чайку», но Немирович-Данченко обещал, что вы непременно покажете ему спектакль.

– Обязательно. Владимир Иванович всегда свои обещания выполняет.

– А Антон, между прочим, много о тебе расспрашивал, когда я у него в Ялте была, – неожиданно сообщила Маша.

– Правда? – обрадовалась Ольга.

– Правда. Его очень интересовало, как ты справилась с ролью Аркадиной.

– И что же ты ему сказала?

– Сказала, что ты великолепна! И мало того, я вчера послала ему письмо, в котором сообщила, как мы подружились и что я в тебя влюблена! Правда-правда!

– Ты такая непосредственная, Маша, – рассмеялась Ольга. – Ты мне тоже нравишься. И брат твой нравится. Как бы ты и меня не причислила к этим «антоновкам».

– Прекрасно! Ты будешь главной «антоновкой». Завтра же пошлю брату письмо, чтобы он за тобой поухаживал, когда приедет. Втроем нам будет в Москве весело!

Глава пятая

Чехов прибыл в Москву в первых числах апреля. В Москве уже вовсю была весна. По реке давно прошел лед и двигались баржи, груженные разным товаром, деревья еще стояли растопырив свои голые ветки, но на них уже появилось что-то наподобие почек, пригревало солнце, люди сбросили шубы и ходили в пальто.

Прежде всего Чехов отправился в Театрально-литературный комитет, который подготовил ему ряд замечаний по пьесе «Дядя Ваня».

– Если вы желаете, чтобы ваша пьеса шла в Малом театре, вы должны переписать указанные места, – заявил ему председатель комитета, протянув пакет с текстом.

– Я ничего менять не собираюсь, – твердо заявил Чехов.

– Но без этих изменений императорский театр не может взять в репертуар вашу пьесу, – твердо сказал чиновник.

– И не надо, – ответил автор и, забрав протянутый ему пакет, передал все права на постановку «Дяди Вани» Немировичу.

– Вот и ладненько, – потирал руки довольный Владимир Иванович.

Он уже давно знал, что Чехову будут сделаны замечания, так как сам входил в этот комитет по литературе. Мало того, он был уверен в том, что автор откажется что-либо переписывать, а значит, рано или поздно пьеса окажется наконец-то в его кармане. Ждал-ждал и дождался!

Ольга тоже дождалась. Так как лично она толком так и не была представлена Чехову, она возложила эту обязанность на Машу, зайдя к ней в гости в первый же вечер после приезда ее брата.

– Антоша, посмотри, кто к нам пришел, – радостно сообщила Маша, вводя в гостиную Ольгу. – Вот, знакомься, актриса Аркадина Ирина Николаевна, собственной персоной.

– Ну как же, – улыбаясь, поднялся ей навстречу Чехов. – Слышал-слышал. Говорят, хорошая актриса. Имеет успех у зрителей.

– «О, а как меня в Харькове принимали, – произнесла Ольга, тут же подхватив игру Маши и войдя в роль. – Батюшки мои, до сих пор голова кружится! Студенты овацию устроили. Три корзины, два венка».

– А брошь? Ирина Николаевна, вам, кажется, там еще брошь подарили, – подхватила Маша.

– Чего ты, дочка, выдумываешь, – вмешалась в разговор Евгения Яковлевна. – Ты их, Антоша, не слушай. Никакая она не Ирина Николаевна. Это Ольга Леонардовна. Машина подруга. А вот то, что она актриса, – это правда. Только когда же вы, Ольга, успели в Харьков-то съездить?

Евгения Яковлевна никогда в театр не ходила, произведений сына не читала, да и вообще считала, что раз его называют литератором, значит, он пишет стихи. И, вероятно, неплохие, раз за них так хорошо платят.

– И правда, – поддержал мать Антон Павлович. – Когда же это вы, Ирина Николаевна, то бишь Ольга Леонардовна, в Харьков-то съездили?

– А вот прямо в день закрытия сезона последний раз туда и съездила. Да вы, наверно, и сами знаете, что закрывались мы «Чайкой».

– Мудрено вы как-то разговариваете, – поморщилась Евгения Яковлевна. – Пойду-ка я лучше распоряжусь, чтобы чаю подали. Вы же будете чай? – обратилась она к Ольге.

– С удовольствием!

Так и завязалось это знакомство. Часто видеться они не могли, так как Чехов готовил к изданию свое полное собрание сочинений. Главным в этой работе было отобрать из ранних рассказов те, что могли бы туда войти. Разыскать эти напечатанные по разным изданиям под псевдонимом Антоша Чехонте вещицы помогала его давняя подруга писательница Лидия Авилова. Антон был ей очень благодарен, и вот теперь, сидя за рабочим столом, он выбирал из прошлого лучшее и дорабатывал его до более прекрасного. Кроме того, в Москве было много друзей, с кем он должен был встретиться, а некоторые даже специально приехали из Петербурга, чтобы увидеться и пообщаться. Посетил его и граф Лев Николаевич Толстой, находившийся в это время в городе. Он высоко ценил прозу Чехова и очень любил вести с ним различные беседы по тому или иному вопросу. Порой великий старец соглашался с молодым писателем, порой спорил, но каждый раз они оба получали удовольствие от этих встреч. На этот раз Толстого волновал скандал, раздувавшийся вокруг издателя Суворина, у которого ранее печатался Чехов. Редакционная статья Суворина в поддержку полицейских, жестоко подавивших студенческую демонстрацию в Петербурге, восстановила против него интеллигенцию. Многие отказывались от подписки на «Новое время», некоторые постоянные авторы прекратили с ним свое сотрудничество. Кончилось тем, что Союз русских писателей учинил над Сувориным суд чести, обвинив его в недостойном поведении.

– Как вам, Антон Павлович, нравится этот суд чести? Я с Сувориным тоже не согласен, но у каждого человека есть своя точка зрения, и он, в конце концов, имеет право ее высказать.

– Безусловно, Лев Николаевич. Кстати, Алексей Сергеевич уже сожалеет о своей статье. Сейчас он готовит покаянное письмо на этот суд и даже присылал мне его для редактирования, но я отказался. В таких делах, я считаю, каждый сам должен найти нужные слова.

– Вы абсолютно правы. Но все же, как вам сама идея этого суда чести? Есть в этом что-то неправильное. Да и из кого состоит этот суд? Имеют ли они на это право? Уверен, подобные суды порой занимаются просто травлей человека, – продолжал возмущаться Толстой. – Так вы, Антон Павлович, говорите, что Суворин готовит покаянное письмо литераторам? Он что же, поменял свои взгляды или просто испугался?

– Не знаю. Мы разошлись с ним еще с «Дела Дрейфуса», которого он осуждал. Я уже год как перешел к другому издателю.

На следующий день после посещения графа приехала его дочь Татьяна и пригласила Антона Павловича вместе с Машей к ним в гости.

– Ты представляешь, – рассказывала потом Маша Ольге. – Лев Николаевич вдруг говорит Антону: «А все-таки не пишите вы пьес, Антон Павлович. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже». А Татьяна, которая своему отцу вообще никогда не перечит, аж вся покраснела и говорит: «Ты, папа, ошибаешься. Я видела „Чайку“ в Художественном театре. Это совсем неплохо».

– И что же Толстой?

– Промолчал. Потом они с Антоном заговорили снова про политику, ну а мы с Татьяной отошли в другую часть гостиной и обсудили «Чайку». Ты знаешь, она, по-моему, ужас как влюблена в брата. Я давно это заметила.

– А он? – с тревогой спросила Ольга.

– Нет, что ты! Она слишком умная, – рассмеялась Маша. – Знаешь, такая очень правильная, что ли. С такими скучно.

⁂

В последний день Великого поста вся семья Книппер собралась ближе к вечеру в гостиной. Пришли и братья Анны, Карл и Александр. Оба они были не женаты и все праздники постоянно проводили со своей сестрой и ее детьми. Мама с Володей разучивали новый романс, ноты которого прислала Анне из Италии ее бывшая ученица, Карл и Александр играли в очко на деньги, Ольга читала в подлиннике пьесу немца Гауптмана «Возчик Геншель», которую собирались ставить на будущий сезон. Вдруг идиллию домашнего уюта нарушил резкий звук дверного колокольчика. Горничная пошла открывать, и Ольга услышала голос Маши. «Как хорошо», – подумала она, отложив книгу. Но когда следом за Машей в гостиную вошел Чехов, Ольга от радости чуть не потеряла дар речи. Все всполошились.

– Антон Павлович, разрешите представить вам моих, – слегка смутившись, сказала Ольга. – Это моя мама Анна Ивановна – профессор консерватории, мой брат Владимир – заканчивает университет, будущий юрист, мой дядя Александр – военный, а дядя Карл – как и вы, врач, только военный. Ну а это, – обратилась она к родным, – это писатель Антон Павлович Чехов.

– Очень приятно, – слегка поклонился Чехов. – Когда мы вошли, я слышал очень красивое пение. Вероятно, в вашей семье всегда много музыки?

– Да, мы тут все поем, – сказал дядя Саша. – Вы приходите к нам на Пасхальной неделе, выпьем, закусим, споем… У нас тут весело.

С этого дня Антон Павлович вместе с Машей еще пару раз побывали в этом интеллигентном доме обрусевших немцев. Он с удовольствием общался со всеми членами семейства, чувствовал в них неподдельное гостеприимство и большое уважение к своей персоне, а в самой Ольге Книппер обнаружил столько обволакивающей женственности и актерской живости, что она порой казалась ему просто неотразимой красавицей, хотя таковой никогда не была. Когда-то она произвела на него сильное впечатление во время репетиции «Царя Федора», теперь он был очарован ею и в жизни.

После Пасхальной недели Антон отправил Машу и мать в Мелихово, чтобы они подготовили дом к его приезду, а сам повел Ольгу на выставку Левитана, которую в конце апреля устроил Московский союз художников. Хотя Чехов и получил приглашение на открытие, он решил избежать ненужных утомительных встреч со знакомыми и отправился туда только на следующий день.

– А сам Левитан будет? – спросила Ольга, когда Чехов заехал за ней на извозчике. – Очень бы хотелось с ним познакомиться.

– Не знаю. В последнее время он из-за болезни редко покидает квартиру, но я послал ему записку. Может, он после вчерашнего так устал, что и не поднимется.

– Он что, так серьезно болен?

– Аневризма сердца.

– Что это значит?

– А то, милая актриса, что его сердце не стучит, а дует. Вместо звука «тук-тук», у него слышно лишь «пф-тук».

Исаак Ильич Левитан, бледный и сильно похудевший с того времени, как они виделись в последний раз, встречал Чехова с его спутницей у входа.

– Очень, очень рад тебе, Антон, – сказал он, обнимая друга.

Между ними было всякое: и большая дружба, и обида за то, что, как ему казалось, Чехов выписал в рассказе «Попрыгунья» его самого в образе художника-ловеласа Рябова, а его любовницу Кувшинникову – в неприглядном образе Ольги Ивановны. Левитан даже хотел вызвать Чехова на дуэль, но, слава богу, вовремя одумался, и они просто очень долгое время не общались друг с другом. Только по прошествии нескольких лет наконец произошло их примирение, но виделись теперь они уже редко.

– Простите, а ведь вы актриса Ольга Книппер? Я не ошибся? – спросил художник.

– Нет, не ошиблись, – довольная тем, что ее узнали, произнесла Ольга.

– Я ведь был на премьере «Чайки», – сообщил художник. – Сильное впечатление. Я только тогда и понял твою пьесу по-настоящему, Антон, когда сходил в Художественный театр.

– Можешь себе представить, а автор еще до сих пор не видел этой постановки, – усмехнулся Чехов. – И самое главное, в отличие от тебя совсем не имеет понятия о том, что там делает его спутница.

– Как это? – на мгновение удивился Левитан, но тут же рассмеялся. – Антон, я совсем отвык от твоих шуток! Вы знаете, Ольга… Простите, как вас по батюшке?

– Леонардовна.

– Так вот, Ольга Леонардовна, он всегда шутит с таким серьезным видом, что не поймешь, серьезно он говорит или просто смеется над вами. А пьесу-то хорошую написал! Образ Тригорина вызвал у меня такое сочувствие, что я почти прослезился.

– Чем же тебя так тронул этот образ? – удивился Чехов.

– Мечется бедный писатель между немолодой любовницей и юной девушкой. Я его чувства очень даже понимаю. Невероятно трогательно подмечено, – выразительно произнес он, глядя в глаза другу.

– Понятно, – тут же сообразил Антон Павлович, к чему ведет Левитан. – Только не воображай, что и этот образ списан с тебя!

– Даже не думаю!

Левитан был твердо уверен, что Чехов использовал в пьесе его метания между уже пожилой, но известной художницей Кувшинниковой и молодой красавицей Ликой Мизиновой, мечтающей о сцене. Но по всему было видно, что это его не обидело. Или он уже был так болен, что на обиды у него не было сил?

– Давайте лучше пройдем на выставку, – произнес художник. – У меня много новых работ, хотя некоторые утверждают, что еврей не имеет права писать русский пейзаж. И что же тогда прикажете делать бедному еврею, если он вырос среди этого русского пейзажа и влюблен в него?

Левитан шагнул в сторону входной двери, но неожиданно схватился за сердце и, глубоко вдохнув, остановился.

– Что? – взволнованно спросил Чехов. – Тебе плохо?

– Ничего страшного, – продолжая глубоко дышать, ответил художник. – Бывает. Сейчас отпустит.

– Приезжай-ка ты ко мне в Ялту. К осени я уже дом в Аутке дострою. Прямо этой зимой и приезжай. Там в это время года для сердечников самый раз!

– А ведь приеду, – благодарно улыбнулся Исаак Ильич. – Жди. Обязательно приеду! А Маша будет? Мы с ней, кстати, иногда видимся. Не знаю, говорила она тебе или нет, но сейчас перед отъездом в Мелихово она меня навещала.

⁂

Первого мая Чехов наконец-то отправился смотреть «Чайку». Волновались все: и автор, и Немирович со Станиславским, и актеры. Играли они после большого перерыва, в чужом театре «Парадиз», так как зал в «Эрмитаже» был ими арендован только до конца февраля. Играли без декораций и только для Чехова. Антрактов не делали. Только небольшие паузы, чтобы сделать перестановку. Когда спектакль закончился и занавес закрылся, актеры спустились в зрительный зал. Антон Павлович скромно всех поблагодарил, затем сделал замечание художнику по поводу костюма Тригорина:

– Тригорин должен быть в стоптанных рваных ботинках и клетчатых брюках. Это не избалованный женщинами франт, а писатель, замученный работой и неустроенной личной жизнью, – раздраженно произнес он. – И еще… Было бы неплохо ускорить темп четвертого акта.

– И это всё? – удивился Константин Сергеевич Станиславский.

– Всё. Еще раз всем спасибо, – произнес автор и поехал с Немировичем обедать. Здесь-то он уже высказался более радикально.

– Ваша актриса Роксанова никуда не годится. Она играет неврастеничку, а Нина вполне нормальная девушка, просто попавшая в сложные обстоятельства. А Тригорин? Он же должен быть мужчиной в конце концов! В него страстно влюблена актриса Аркадина, влюбляется совсем юная Нина! А где в вашем Станиславском мужское начало? Он как гарнир без основного блюда. Тригорин, безусловно, безвольный и слабый человек, но не импотент же?!

– У тебя сложилось не совсем верное представление. Да, Станиславский играет слабовольного человека, но, может, сегодня у него это получилось слишком нарочито, – защищался Немирович. – Да и вообще, актеры уже два месяца как не играли спектакль, декораций привычных нет, публика в зале не дышит. А это все имеет огромное значение для самочувствия исполнителей.

– Но почему тогда Книппер играет так точно? Всё по делу. Ей ничего не мешает! Кстати, и другие актеры тоже хороши. Мейерхольд очень на месте. Все, кроме Роксановой, которую, я тебя умоляю, надо менять! А Станиславскому объясни, пожалуйста, что он должен быть мужчиной, а не рохлей! Пусть хоть немного возьмет мужского начала у Саши Вишневского. Вот настоящий Дорн! Но ты не переживай. В целом-то спектакль мне понравился. Это хотя бы единственная постановка, где сохранены все мои ремарки.

– Ты заметил? – оживился Немирович.

– Конечно, заметил. И еще у меня к тебе просьба. Когда будете с Алексеевым ставить «Дядю Ваню», возьми режиссуру побольше в свои руки.

– Постараюсь, – ответил Немирович, польщенный вниманием автора к себе как к режиссеру.

– А кто будет играть Астрова? – неожиданно спросил Чехов. – Неужто Станиславский?

– Да. Он хочет, и я уверен, это будет неплохо.

– Я так и знал! – недовольно буркнул Чехов.

– Не волнуйся! Я тебя уверяю, он сыграет как надо. Астров у него получится.

– Если тебе удастся впрыснуть ему полный шприц спермина, тогда, может быть, и получится.

– Обещаю, – рассмеялся Немирович-Данченко. – Но и к тебе у меня просьба.

– Какая?

– Мы с актерами, играющими в «Чайке», хотим сделать с тобой фотографию. Я всё организую. Надо только твое согласие.

– Почему бы и нет? – пожал плечами писатель.

Вот так и появилась знаменитая фотография, на которой Чехов якобы читает актерам свою пьесу. Перед съемкой Немирович подробно выстроил всю композицию. В центре за столом посадил писателя с пьесой в руках. Рядом с одной стороны пристроил Станиславского, с другой стороны – его жену актрису Лилину. Остальных актеров Владимир Иванович расставил и рассадил в пропорции к центральной части композиции, затем дал всем актерскую задачу внимательно слушать пьесу, и только тут понял, что совсем забыл о себе самом. Разрушать так удачно выстроенную композицию было уже невозможно, и он скромно встал с краю за сидящим в кресле Вишневским, чем слегка утяжелил левую часть снимка. Но, несмотря на то что таким образом он нарушил им самим же созданную гармонию в построении общей картинки, в целом фотография получилась великолепно.

По окончании съемок Антон Павлович подошел к Ольге.

– Я завтра уезжаю в Мелихово, – сказал он. – Приезжайте к нам погостить. Вы любите природу?

– Очень.

– Приедете?

– Если отпустят с репетиций…

– Приезжайте! Я буду вас ждать, – сказал Антон Павлович. – И Маша будет вам очень рада.

⁂

– Пригласил тебя в Мелихово? – удивился Немирович, когда Ольга попросила несколько дней отпуска. – Зачем? Уж не увлекся ли он моей кобылкой?

– Вообще-то я чувствую, что нравлюсь ему, – кокетливо произнесла актриса, решив сразу выяснить, как к этому может отнестись Владимир Иванович.

– Так это же прекрасно! Если у него будет сердечный интерес в нашем театре, то и пьесы свои на сторону он отдавать не будет.

Ольга даже расстроилась. Что же это такое? Он совсем не дорожит ею? Вот так легко может отдать другому мужчине? И даже говорит это с нескрываемой радостью в голосе.

– Ты решил меня бросить? – спросила она с неподдельной обидой.

– Что ты! Я просто думаю о будущем театра. Привязать к нам драматургию Чехова! Да о чем еще можно мечтать! Поезжай! На три дня поезжай.

«Понятно, – подумала Ольга. – Для него главное – театр. Для Чехова главное – литература. А где же мое место в их жизни?»

Глава шестая

Мелихово показалось Ольге райским уголком на земле! Ей понравилось всё: сад, аллеи в лесу, уютный дом, в котором было так много интересных картин, фотографий и изящной удобной мебели. В гостиной стоял рояль. Значит, в этом доме тоже любят музыку?

– У нас здесь раньше всегда так шумно, весело было, – говорила ей Евгения Яковлевна. – К Антоше столько гостей приезжало! А вот как не стало моего Павла Егоровича, мы как-то сразу все отсюда съехали. Теперь в саду непорядок, и даже печи задымили…

Вспоминала она о муже без скорби в голосе, легко. Вообще дети заметили, что, став вдовой, мать не очень-то печалилась. Она всегда была больше любящей матерью, чем любящей женой. Может, тяжелый характер отца давил и на ее психику?

Когда Ольга приехала в Мелихово, уже цвели яблони и вишни, набирали цвет ранние сорта сирени, в саду распустились крокусы и тюльпаны, которых было несметное количество. Ольга гуляла с Машей и Антоном Павловичем по усадьбе, посетила ближайшую из трех выстроенных здесь Чеховым школ, по вечерам они музицировали, и Ольга с удовольствием пела.

– Жалко, Ольга Леонардовна, мой Павел Егорович вас не слышит. Очень он хорошее пение любил, – сетовала Евгения Яковлевна. – Да и сам пел. Но только больше всё из церковного. Он ведь в Таганроге даже регентом был в хоре греческого монастыря. И Антоша с братьями у него в хоре пели.

– Неужели? – удивилась Ольга.

– Мальчишкой пел, – откликнулся Чехов. – У отца в хоре альтов не хватало, так он нас заставлял.

– И вы пели церковные песни?

– Да. По праздникам. Это было нашей повинностью. До сих пор, когда в Пасху слышу колокольный перезвон, у меня в душе рождается благость, как в детстве. – И, наклонившись к Ольге, тихо, чтобы не услышала мать, добавил: – Хотя в Бога теперь я уже не верую.

Сын знал, что его последняя фраза сильно расстроила бы Евгению Яковлевну.

За все три дня, что Ольга провела в имении, они с Чеховым ни разу не были наедине. Даже когда Антон Павлович повел ее смотреть свой флигель, где жил и где была написана «Чайка», Маша тоже пошла с ними. То ли не хотела оставлять их одних, боясь развития серьезных отношений, то ли не задумываясь об этом, просто хотела быть рядом.

Когда Ольга уехала, на семейном совете было решено усадьбу, которая приходила в полный упадок, срочно продать.

– Ведь вы уже скоро обе переедете в Ялту, – сказал Антон.

– В этой твоей Ялте, говорят, одни татары живут, – обеспокоилась глубоко верующая Евгения Яковлевна. – Маша говорила, у тебя там какой-то Мустафа работает.

– Татары – очень трудолюбивый и честный народ, матушка. Какая разница, какой они веры?

– Большая! Неужели ты думаешь, что я смогу находиться в одном доме с мусульманином?

Маша тоже заявила свой протест по поводу постоянного жительства в Ялте.

– А я хочу остаться работать в своей московской гимназии. У меня здесь подруги, друзья. Зиму я буду проводить в Москве, а к тебе приезжать на лето.

– Нет. Твоя квартира в Москве обходится мне слишком дорого, – строго сказал Антон.

– Можно снимать подешевле, – настаивала Маша. – В Москве жизнь ключом бьет. Выставки, премьеры… Я сейчас вращаюсь в таком обществе, о котором только мечтать могла. И ты хочешь меня всего этого лишить? Что я буду делать зимой в твоей Ялте?

– Быть рядом со мной! – отрезал брат. – Мне обещали для тебя место в ялтинской гимназии.

– Конечно, я понимаю, что меня везде примут благодаря твоей славе, но тем не менее… – На ее глаза навернулись слезы, и она с мольбой посмотрела на брата: – Хотя бы эту зиму я еще могу остаться в Москве?

– Хорошо, – согласился Антон. Слезы сестры всегда воздействовали на него, и она хорошо это знала. – Но только возьми дополнительный отпуск на сентябрь и октябрь. Надо будет помочь матери обустроиться в новом доме.

Маша поджала губки. Когда же придет то время, когда она сама сможет распоряжаться своей жизнью?

В начале июня, как только потеплело и подсохли дороги, имение выставили на продажу. Со стен снимали картины и иконы, упаковывали все ценное и даже мебель. Все отправлялось в Ялту! С Мелиховом было покончено!

Глава седьмая

В конце мая дирекция объявила распределение ролей на пьесу Чехова «Дядя Ваня». Ольга Книппер получила-таки роль Елены Андреевны. Уж как Немирович отстоял ее у Станиславского, она не знала, но недовольный и злой взгляд Андреевой, который она поймала на себе, говорил ей, что это было нелегко. И это воистину было так. Андреева ходила в дирекцию, скандалила.

– Эта роль просто создана для меня! – кричала она. – И потом, Константин Сергеевич, вы мне ее обещали! Почему мне в пьесах Чехова находится место только за сценой?

И правда, в «Чайке» Андреева пела в первом акте за задником. Это про нее говорит доктор Дорн: «Поют на том берегу». Нет, она, конечно, играла главные роли в спектаклях, но в основном в тех, что перенесли из «Общества искусства и литературы», а они такого успеха, как «Царь Федор Иоаннович» и «Чайка», не имели.

– В конце концов я подам прошение на уход из театра, если со мной и впредь так будут обращаться, – чуть ли не плакала она.

– Дорогая моя, – пытался успокоить ее Станиславский. – Я лично обещаю, что в следующей пьесе Чехова вы непременно будете заняты. Но в «Дяде Ване» вам нет роли. Для Сони вы слишком красивы, а Елену Андреевну, как меня уверяет Немирович, сам Чехов определил для Книппер. Ведь так, Владимир Иванович?

– Совершенно верно, – не моргнув глазом соврал тот.

– Но если уж так ставится вопрос, то я могла бы играть и Нину Заречную в «Чайке». Уж там-то моя красота не помешает?

– Не помешает, – тут же согласился Станиславский. – Даже наоборот. Я обещаю вам рассмотреть этот вопрос. И при первой же необходимости…

⁂

Не вникая во все перипетии того, как она получила эту роль, Ольга отправилась отдыхать к брату на Кавказ. Здесь ей было хорошо. Она обожала богатую кавказскую природу, любила забираться по горным тропкам высоко-высоко вверх и любоваться оттуда открывшимися перед нею видами. Именно здесь научилась она верховой езде и теперь наслаждалась ею, объезжая в сопровождении брата окрестности Тифлиса. Любила Ольга и купаться в ледяной быстрой горной реке, хотя это и было очень опасно. Река могла не только унести далеко, но еще и о камни побить. А уж то, как трудно было выйти потом из нее на берег… Вода буквально сбивала с ног, каждый шаг давался с трудом, но именно эта борьба со стихией и возбуждала Ольгу. Лулу же, стоящая при этом с детьми на берегу, каждый раз со страхом следила за тем, как она это проделывала, и в ужасе говорила детям:

– Никогда не повторяйте того, что видите! Не берите с тети пример. Она смелая, но безрассудная!

– А разве смелым быть плохо? – интересовалась маленькая Олечка.

– Смелым быть хорошо. Но то, что она делает, все-таки полное безрассудство.

Но сама-то Лулу при этом искренне восхищалась своей московской родственницей. Она всегда, как и дети, радовалась ее приезду. Ольга нарушала привычный уклад их жизни, вносила в нее разнообразие и доставляла много положительных эмоций своей жизнерадостностью и активностью.

Ольга тоже любила бывать у брата, а в этот приезд ей предстояло увидеться еще и с недавно родившимся Лёвушкой.

– До чего же хорошенький! – воскликнула она, схватив десятимесячного карапуза на руки. – Прелесть, какой дивный ребенок.

– Вот только стоит на ножках плохо, – сказала Лулу. – Доктор считает, что у него слабый позвоночник.

– И что же теперь? – испугалась Ольга.

– Скорее всего, его будут класть на вытяжку, когда косточки окрепнут.

– Вот несчастье-то! А почему ты ничего нам с мамой не писала об этом? И Костя молчал.

– Не хотели беспокоить, – отвечала Лулу. – Я уверена, что все будет хорошо. Доктор обещал, что с возрастом все образуется, если мы будем точно выполнять его указания.

– Я, как вернусь в Москву, обязательно поговорю об этом с врачами, – пообещала Ольга, и на ее лице появилось хитрое выражение. – И потом у меня появился близкий друг – врач. У него узнаю.

– Ты влюбилась?

– Как тебе сказать… В общем, да.

– Ну наконец-то! Поздравляю! Слушай, это же очень хорошо – иметь в семье своего врача. А по каким болезням он врач?

– По правде говоря, не знаю. Знаю только, что доктор. По-моему, по всем. Во всяком случае, в своем имении он принимал всех деревенских от мала до велика. Даже холеру лечил.

– Имении? Он богат? Как его хоть зовут? – засыпала вопросами свою золовку Лулу.

– Нет. Он не богат. Но очень знаменит. Это писатель Антон Павлович Чехов.

– Чехов? – всплеснула руками Лулу. – Костя, Костя, – закричала она и бросилась к дверям, ведущим в сад, где Константин играл с дочками в мяч. – Костя, у твоей сестры роман с твоим любимым писателем. С Антоном Павловичем Чеховым!

– Остановись, Лулу! – воскликнула было Ольга, но сделать это было уже невозможно. Из сада спешил брат, а следом за ним бежали крошки Ада и Ольга.

– Что случилось, Лулу? Какой роман? – недоумевал Константин. – Что с Чеховым?

– У твоей сестры с Чеховым любовь, – гордо заявила Лулу.

– Она меня не поняла, – начала оправдываться Ольга. – Я только сказала, что он мой друг, и всё! Никакого романа пока нет.

– Но ты сказала, что влюблена, – не унималась Лулу. – Что значит нет романа? Влюблена, значит, он будет.

– Не знаю, – устало ответила Ольга и присела в кресло. У нее на руках до сих пор еще был Лёвушка. Мальчик внимательно слушал взрослых, глядя на них своими умными глазками. – Во всяком случае, не удивляйтесь, когда от Чехова в середине июля придет на ваш адрес телеграмма.

– Он приедет к нам? – обрадовалась Лулу.

– Нет, – рассмеялась Ольга. – Это я поеду к нему. Он сейчас в Таганроге, и мы договорились, что он сообщит, когда мы сможем встретиться в Новороссийске и уже вместе доплыть до Ялты. Он покажет мне и Ялту, и свой будущий дом. Он в Аутке дом строит.

– А что такое Аутка?

– Горное село на окраине Ялты.

– И он хочет показать тебе там свой будущий дом? Ну всё, дорогая. Жди предложения! – заявила Лулу.

– Что ты болтаешь, – слегка рассердилась Ольга. – Какое предложение? Да мы только что познакомились. Просто поплывем вместе в Ялту. Я сама хочу побывать в Крыму. Я там раньше никогда не была.

– Ох и счастливая ты, Ольга! – закатила глазки Лулу. – Будешь плыть с самим Чеховым на пароходе! Это очень романтично! Я видела его фотографию. У него такая благородная внешность. Необыкновенно привлекательный мужчина!

⁂

И они плыли на пароходе, разговаривали, любовались морем и плеском волн за бортом.

– Трудно описать всю эту красоту, – задумчиво сказала Ольга.

– Почему трудно? – рассмеялся Чехов. – В сочинении о море один ученик написал только одно предложение: «Море было большое». Всё. По-моему, чудесно. А? Коротко и точно: «Море было большое».

– Этому ученику надо было вручить приз за самое короткое сочинение в мире, – смеялась вслед за писателем актриса.

Когда на следующее утро они сошли на берег Ялты, их сфотографировал корреспондент «Крымского курьера». С выходом газеты все «антоновки», находящиеся в городе, ревновали и негодовали. Об Ольге говорили так: «Это та, которая сыграла Аркадину в его „Чайке“». Ни по имени, ни по фамилии никто из них ее не называл.

Так как его дом в Аутке еще был не готов, Чехов остановился в гостинице «Марино» на набережной, а Ольга сняла комнату у друга Антона Павловича, доктора Средина. Каждый день они встречались после завтрака и отправлялись осматривать окрестности. Ольга впервые была в Крыму, и ей все было интересно. Она любила природу, любила познавать всё новое, любила путешествовать. И это роднило ее с Чеховым.

– Куда мы сегодня? – радостно спрашивала она, когда экипаж с писателем подъезжал к дому Средина, где она проживала.

Они уже побывали в винных подвалах Массандры, наняли лодку и полюбовались на «Ласточкино гнездо» с моря, съездили посмотреть, как идет строительство дома в Аутке. Все подходило к его завершению, и в конце августа Чехов планировал уже там обосноваться.

– О, да это будет не просто дом, – воскликнула Ольга, увидев постройку. – Очень интересная архитектура!

– Здесь неровный ландшафт, и это дало некоторую волю фантазии, – ответил писатель.

– Мне очень нравится! Кстати, здесь на горе уже и воздух другой. Более чистый, что ли. Дышится легко! А эти деревья вы посадили?

– Конечно. О, какой я здесь сад разобью! Вообще-то, вы знаете, я бы мог стать отличным садовником. Правда-правда! Очень люблю деревья сажать, цветы разводить, да и вообще в земле копаться. Не верите? Вот приедете через год и не узнаете этого места.

– Пригласите, обязательно приеду, – тут же согласилась Ольга.

– Приглашу. Как устроюсь, так сразу и приглашу. А давайте-ка съездим с вами в Никитский ботанический сад. Я уже там много растений присмотрел, чтобы осенью посадить. Чего там только нет! Со всего света понавезли!

Именно во время прогулки по Никитскому саду Ольга впервые и заметила, что Антон Павлович действительно болен. Он довольно быстро устал от ходьбы пешком, хотя шли они медленно, и присел на скамейку под огромным раскидистым дубом.

– Вы, Ольга, погуляйте одна. Я этот сад хорошо знаю. Если по этой аллее дойдете до первого поворота направо, то окажетесь в зарослях сахарного тростника. Видели сахарный тростник когда-нибудь?

– Нет.

– Посмотрите. Только не потеряйтесь и меня здесь не забудьте на обратном пути прихватить, а то как я потом домой доберусь? – улыбнулся он и слегка закашлялся, приложив платок к губам.

– А вы знаете, что во время грозы нельзя прятаться под дубом? – спросила она, подняв зеленый желудь, непонятно почему упавший с дерева и лежащий у ножки скамейки.

– Это кто вам сказал?

– Это я недавно в одном научном журнале вычитала.

– Ну так и почему же нельзя прятаться под дубом? – с любопытством взглянул на нее Антон Павлович. Надо же, она еще и научные журналы читает?!

– Потому что замечено, что молнии чаще всего попадают именно в дубы. Почему – ответа пока нет, но ученые этим занимаются.

– Да, это действительно интересно.

– В природе много всего интересного, – разговорилась Ольга, присев на скамейку рядом с писателем. – Вот смотрите, Антон Павлович, электричество уже есть, телефон есть, телеграф есть, и даже автомобили появились на улице… Ну а в Лондоне так и вообще под землей уже даже не паровоз, а состав на электрической тяге по рельсам от станции к станции бегает… Представляете? Они в глубине по тоннелям бегают, а сверху дома стоят, кэбы ездят… Мне кажется, что скоро люди и летать будут, как птицы! Как вы думаете? Эх, дожить бы только! Я бы полетела…

– Да вы мечтатель, – улыбался, слушая ее, Чехов.

– Это правда. Я люблю помечтать. Даже скорее пофантазировать! Ну ладно. Вы тут отдыхайте, а я все-таки сбегаю посмотрю заросли сахарного тростника. Интересно же!

Ольга поднялась и быстрой легкой походкой направилась по дорожке. Чехов смотрел ей вслед. Прежде чем повернуть по аллее направо, она обернулась и помахала ему рукой. Он ответил. Через секунду она скрылась из вида. Ольга была довольна. Раз смотрит вслед, значит, она ему нравится! И это было действительно так. Только она ему уже не просто нравилась. Он заметил, что все его мысли в последнее время были заняты только ею. Писатель был влюблен!

Утром второго августа они отправились в Бахчисарай.

– А мы увидим ханский дворец? А знаменитый «Фонтан слез»? – интересовалась Ольга, сидя рядом с писателем в коляске. – Я так волнуюсь. Ведь именно там происходит действие у Пушкина в поэме.

– Увидим. Только, боюсь, фонтан не произведет на вас впечатления.

– Почему?

– Потому что это просто небольшое сооружение, по ступенчатым уступам которого стекает вода.

Они ехали по горной дороге Ай-Петри. Дорога была довольно узкой и по краю круто обрывалась вниз. Одно неправильное движение лошадей – и… Ольга старалась не смотреть в сторону обрыва. Было страшновато. Выехали к живописной долине Коккоза. Она была вся залита солнцем, и у актрисы невольно вырвался стон восхищения. Чехов же вдруг обнял ее за плечи и прижал к себе. Она замерла от счастья. Неужели сейчас что-то произойдет? Но нет. Через несколько секунд он ее отпустил.

– Простите, – сказал он. – Мне показалось, вы чего-то испугались.

– Что вы! Я восхитилась. Чего тут пугаться?

– Может, той группы ненормальных, – указал Чехов на группу людей, которые почему-то отчаянно махали им вслед руками.

– Вот еще, – рассмеялась Ольга. – А что, здесь где-то рядом есть сумасшедший дом?

– Вероятно, да, – тоже рассмеялся Чехов. – Во всяком случае, похоже, что они оттуда.

Когда возвращались обратно, уже темнело. Коляску слегка покачивало. Выпитое за обедом вино слегка пьянило, и они оба ехали умиротворенно уставшие. Неожиданно он снова обнял ее за плечи. Ольга повернула к нему лицо.

– Думаете, я чего-то вновь испугалась? – тихо спросила она.

– Нет. Это я напуган. Вы вскружили мне голову, и что мне теперь делать, я не знаю.

– А я никогда ничего не боюсь, – проговорила она и, приоткрыв губы, сама потянулась за поцелуем.

Долго они потом ехали молча, прижавшись друг к другу.

– Хорошо, – неожиданно произнес Чехов, и в его голосе было столько нежности, что у Ольги запершило в горле и в глазах появились слезы. Она промолчала.

На следующий день они вместе уезжали в Москву в вагоне первого класса. На вокзале в Севастополе Чехов встретил знакомого доктора из Ялтинского санатория.

– Антон Павлович, – кинулся тот к нему. – Мы же не ошиблись с друзьями? Это вы вчера ехали через долину Коккоза?

– Я, – недоуменно ответил писатель.

– Ну вот! А мы махали вам руками, махали…

– Так это были вы? – рассмеялся Чехов. – А мы-то с моей спутницей решили, что это сумасшедшие.

⁂

Их купе были рядом. Ночью, лежа на своей полке, Ольга замирала от счастья, ведь писатель находился сейчас совсем близко за тоненькой стеночкой. Ей казалось, что она даже слышит его дыхание. Она была влюблена, и причем так сильно, как с нею еще не бывало. И мысли Чехова тоже были заняты ею. Казалось, нужно только руку протянуть, чтобы дотронуться до ее бедра. Но только вместо бедра его рука упиралась лишь в перегородку. После того короткого времени, что он провел с актрисой в Ялте, все другие женщины отодвинулись на такое большое расстояние, что он был для них уже недосягаем. А поезд мчался в ночь, пыхтя и выпуская из трубы огромные столбы дыма. Через два дня Чехов вместе с Ольгой Книппер прибыли в Москву.

Ольга должна была на следующий день приступать к репетициям спектаклей для открытия второго сезона Художественного театра, а Чехов – продолжать подготовку к изданию своего полного собрания сочинений, занимаясь корректурой ранних рассказов.

Глава восьмая

В то время как брат знакомил с Крымом Ольгу Книппер, Маша с матерью сидели в Мелихове, пытаясь его продать.

«Добраться покупателю до нас трудно. Не переставая идут дожди. Дороги размыло. Лошадей на станции нет. Все претенденты на нашу землю поворачивают обратно…» – писала она брату и добавляла с издевкой: «А вообще мне тут радостно, душенька! Бог бы дал поскорее отсюда убраться. Кланяйся своей Книпперше».

Чувствуя, как сестре тяжело продать имение, Чехов согласился на скидку, и покупатель наконец-то был найден. Оплатил этот человек, по фамилии Коншин, только часть суммы. Остальное обещал выдавать по частям в течение года. «Может, он и жулик, но что же делать…» – писала Маша брату, устав сидеть все лето в одиночестве. Из тех денег, что выплатил Коншин, Чехов пять тысяч рублей положил в банк на имя сестры, но разрешил ей брать с них только проценты.

– Пока я жив, будешь делать так, как я тебе говорю, – сказал он сестре. – А когда меня не станет, будешь распоряжаться по своему усмотрению.

– Что значит «пока я жив», – возмутилась Маша, счастливая оттого, что у нее теперь есть свой счет в банке и свой собственный капитал. – А если я уйду из жизни раньше тебя?

– Маша, – укоризненно посмотрел на нее брат. – Ты прекрасно знаешь, что я говорю правду.

Маша поджала губки и промолчала. То, что Антон скоро может уйти из жизни, не умещалось в ее голове. Она просто не могла в это верить и не верила. Ее любимый брат всегда будет рядом!

Итак, Мелихово продали и распрощались с ним навсегда! Но, как и предполагала Маша, покупатель оказался жуликом, и остальные пятнадцать тысяч, которые брат также определил для нее, она увидела нескоро, причем пять из них – вообще никогда.

⁂

В Москве Ольга с Чеховым виделись редко, и при этом Антон Павлович был всегда предельно вежлив, ни разу не дав ей понять, что помнит дорогу из Бахчисарая. Как будто и не было того поцелуя. Странно. Очень странно вел себя писатель. Боялся? Себя или ее?

Во второй половине августа Чехов собрался в Крым. Он спешил подготовить дом к приезду матери и сестры. Да и погода в Москве не радовала. Уже запахло осенью. Деревья стояли желтые и сбрасывали листву, дул холодный северный ветер, по небу бродили тяжелые тучи. Ольга примчалась на вокзал провожать.

– Это для вас, – сказала она, протянув ему корзиночку с провизией.

– Ну вот, – удивился Антон Павлович. – И что я буду с этим делать?

– Кушать. А то эти буфеты на станциях такие коварные. Там легко отравиться можно. А здесь курица запеченная, яйца, огурцы, конфеты, лимон к чаю…

– Спасибо. Спасибо, – сказал Антон Павлович, конфузясь. – Эдак вы меня разбалуете.

Проводить своего друга детства приехал и Вишневский.

– Значит, теперь до весны не увидимся?

– Время покажет, – ответил писатель, садясь в вагон.

Поезд тронулся. Слезы показались на глазах Ольги. Ей стало очень тоскливо. Она была влюблена. Очень влюблена, а между тем человек, которого она так страстно любила, не обнял ее на прощание, не поцеловал. Хотя бы в щеку! Холодно так простился, как будто и не было между ними той искры, которая так ее греет и мучает. Только рукой помахал. А может, присутствие Вишневского помешало?

– Ты чего так расстроилась? Влюбилась, что ли? – заметил он, когда они вместе вышли с вокзала.

– А что? Может, и влюбилась, – сердито ответила она, как будто в том, что Чехов сейчас уехал, был виноват Александр.

Через четыре дня после того, как она проводила писателя, Ольга села писать ему письмо. Вдруг ответит. «…Мне так грустно было, когда Вы уехали, так тяжело… На Юге Вы, наверно, ожили. После нашей сырости и хмурого свинцового неба – увидеть южное ласковое солнце, сверкающее море, сразу духом воспрянешь…» – писала она. Ольга описала сбор труппы, кто как выглядел. Много шутила. Сообщила также, что получила роль Анны в пьесе Гауптмана «Одинокие», и закончила письмо словами: «Спите спокойно, будьте здоровы. Жму Вашу руку, Ольга Книппер».

И он ответил! «Милая актриса… Все, что было в корзине, я съел… Сижу больше дома и думаю о Вас. И проезжая мимо Бахчисарая, я думал о Вас и вспоминал, как мы путешествовали. Милая, необыкновенная актриса, замечательная женщина, если бы вы знали, как обрадовало меня Ваше письмо…»

Боже! Значит, он помнит о том, как они ехали из Бахчисарая! Значит, помнит их поцелуй! Думает о ней!

⁂

С самого начала сезона Ольга очень много работала, и тосковать ей, собственно, было некогда. Вначале театр выпустил со средним успехом у публики спектакль «Двенадцатая ночь» Шекспира, где она играла Виолу, а уже 26 октября вышла и главная премьера нового сезона – чеховский «Дядя Ваня»! Вот здесь успех пьесы был уже ошеломляющий! Публика не расходилась. Занавес поднимали двадцать три раза. Огромную корзину цветов поднесли и от имени губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича Романова, побывавшего вместе с супругой на премьере. Великий князь благоволил Художественному театру и пестовал его с самого появления.

– Благодарю вас за чудесный спектакль. Передайте актерам наши поздравления, – сказал он Немировичу-Данченко.

– И Антону Павловичу Чехову передайте, что его пьеса чудесна, – добавила его супруга, красавица великая княгиня Елизавета Федоровна. – Я слышала, что у него чахотка. Это так?

– Да, к сожалению.

– Жаль. Я всегда читаю его с удовольствием.

Проводив чету великих князей, Немирович-Данченко довольно потирал руки. Литературный-то комитет, предъявлявший автору свои претензии по тексту, оказался в дураках. Такую пьесу проворонили! А в довершение всего еще и великие князья в восторге! Да, Малый театр теперь вряд ли им это простит.

– Чехов необходим нашему театру! – заявил Немирович на заседании соучредителей театра через несколько дней после триумфальной премьеры «Дяди Вани». – Он говорил, что уже вынашивает план следующей пьесы. Нам надо сделать так, чтобы эта пьеса ни в коем случае не попала в другие театры! Ведь только чудом мы перехватили «Дядю Ваню» у Малого.

– Я так думаю, Владимир Иванович, что вам надо подписать с Чеховым такой контракт, чтобы все его новые пьесы сначала ставились у нас, – предложил Станиславский.

– Правильно, – поддержал Константина Сергеевича соучредитель театра миллионер Савва Тимофеевич Морозов. – Надо заинтересовать его, предложить повышенный гонорар. Дело стоит того.

Но Немирович-Данченко знал, как и без повышенных гонораров можно будет заполучить Чехова. Если он попался на крючок к Олечке Книппер, вряд ли она его от себя отпустит, а значит, и пьесы его тоже будут в их театре!

⁂

А в это время находящийся на лечении в Крыму Лев Николаевич Толстой, прочитав недавно вышедший рассказ Чехова «Дама с собачкой», захотел немедленно увидеть писателя, чтобы высказать свое неудовольствие.

– Вы что же? Оправдываете своим рассказом супружескую неверность? Неправильно это, Антон Павлович! Очень вы меня огорчили этим рассказом, – сокрушенно заметил он, когда Чехов появился у него в Гаспре.

– А как же ваша Анна Каренина? – хитро прищурил глаза Чехов. – А впрочем, ведь вы ее за это под поезд отправили…

– Да. За адюльтер надо расплачиваться. И уж коли вы решили создать семью и женились, то извольте усмирять ваши животные страсти, и нечего бегать на сторону.

– А вдруг это любовь?

– Любовь? Любовь – это духовное чувство, а плотская страсть всегда пагубна. Так что своей «Дамой с собачкой» расстроили вы меня, Антон Павлович. А вот ваша «Душечка» тронула до самой глубины. Я ее даже два раза прочитал. Очень, очень талантливо написано. Трогательно.

– Благодарю.

– А пьес ваших я все-таки терпеть не могу, – продолжал Толстой. – Смотрел я «Дядю Ваню» в Художественном театре. И что? Что они у вас там маются? И дяде Ване вашему, и этому вашему доктору Астрову надо просто-напросто жениться и оставить в покое профессорскую жену. Нехорошо это. Понимаете? Нехорошо! Не надо вам писать пьес.

– Значит, вам совсем ничего не понравилось? – слегка расстроился Чехов.

– Почему же ничего? Понравилось. Гитара и сверчок, – вдруг улыбнулся мэтр.

⁂

А между тем пьесы Чехова шли в Художественном театре при полных аншлагах и с таким успехом, о котором любой автор мог только мечтать. Что же мешало великому писателю Толстому понять и по достоинству оценить их? Может быть, он уже настолько погрузился в свой собственный мир, что пульс нарождающегося нового века его раздражал? Может, его раздражало все, что было не по-толстовски?

Антон Чехов Ялта год неизвестен

Глава девятая

Второй театральный сезон был для Ольги очень трудным. Каждый день спектакли. Каждый день репетиции. Кто-то, может быть, и взвыл бы от такого напряжения и занятости, но только не она. Она была счастлива. Усталость помогала ей засыпать без лишних мыслей и была ее отговоркой при отказе от встреч с Вишневским без ненужных объяснений. Но Немировичу она не в силах была противостоять. И не только потому, что от него зависела ее жизнь в театре. Как ни странно, она продолжала его любить. Да-да. Немирович оставался для нее дорогим и любимым. Почему так происходило, она не могла дать точного ответа. Может быть, потому, что он был рядом? Потому что она была с ним близка, а тот, другой, был еще совсем неизведанной и пока только желанной, а может, даже и недосягаемой для нее планетой?

Когда Маша вернулась после Рождества из Ялты, Ольга неожиданно услышала ошеломляющую новость.

– Помнишь, я тебе как-то говорила о дочери священника Ялтинского собора Наде Терновской?

– С трудом вспоминаю, – слукавила Ольга. – Кажется, ты что-то говорила о том, что она очень красива и ты причисляешь ее к «антоновкам».

– Всё точно, – продолжала Маша. – Представляешь, мать сейчас с ней познакомилась и решила, что она вполне хороша собой и годится ей в невестки даже без приданого. Мама у нас очень богомольная, а Надя-то – дочь священника. В общем, маме она нравится, и мама желает, чтобы Антон женился.

– Ты серьезно? – испугалась Ольга. – И что, Антон Павлович послушается маму?

– Антошка никого никогда не послушается, – рассмеялась Маша. – Правда, мама-то этого не понимает и думает, что она главная. А Антон у нас очень хитрый. Вроде бы ей и не перечит, но всегда так ответит, что она никак в толк не возьмет, шутит он или говорит всерьез. Иногда его и вправду трудно понять. Даже мне. Вот такой у нас Антошка!

В тот же день в Ялту полетело письмо. «Сейчас Маша сообщила, что вы женитесь на поповне. А мне можно будет приехать полюбоваться на семейное счастье, да кстати и порасстроить его немножко?.. Помните долину Коккоза?»

А Маша между тем, почувствовав, что брат всерьез заинтересовался актрисой Книппер, в своих письмах брату намекала ему на Немировича-Данченко: «Сегодня были у меня в гостях Немирович-Данченко с Ольгой, – писала она в Ялту. – У него прелестные муаровые шелковые отвороты на сюртуке, и это ему очень идет. У меня появилась мысль, а не отбить ли мне его у Книппер?»

Ольга действительно часто со своими друзьями бывала в гостях у Маши. Маша жила одна в большой квартире, которую, несмотря на ее дороговизну, все-таки продолжал снимать ей брат в самом центре Москвы, и у нее было очень удобно и весело собираться большими компаниями после спектакля. Сама Ольга жила с мамой и братом, а потому это возможно было только по праздникам. Кроме того, мать категорически запрещала, чтобы к ней приходил в гости Немирович-Данченко.

– Он женатый человек. Неприлично ему сидеть в твоей комнате.

– Мы говорим с ним о театре, обсуждаем характер моей новой роли. Он приходит ко мне как режиссер!

– Для этого есть театр. Встречайтесь там.

Но у Ольги с Немировичем часто возникала потребность даже просто посидеть вместе, пообщаться, выпить рюмку-другую вина. Ну не ездить же каждый раз в ресторан для этого! Теперь они стали ездить к Маше. Вместе с ними у нее в доме стали появляться и многие актеры театра. Конечно, частенько заезжал и Вишневский. Маше такая компания нравилась, и она с удовольствием всех принимала и весело проводила с ними время.

⁂

Шел последний год девятнадцатого века. Все были уверены, что двадцатый век принесет много нового, необыкновенного и неизведанного. Вот и Немировичу-Данченко вдруг неожиданно пришло в голову устроить большие гастроли всего театра в Петербурге, чего еще вообще никто никогда не делал.

– А что? – говорил он. – Ездят же на гастроли известные актеры играть роли в театры других городов. А почему бы нам не поехать всем театром? На месяц! Снимем помещение в Петербурге, покажем наш лучший репертуар. Я знаю, что интерес к Художественному театру там очень высок!

– Мысль ваша, Владимир Иванович, мне нравится, – согласился Станиславский. – Но надо просчитать, во что обойдется такая поездка. Наем театра, билеты туда и обратно для всей труппы и обслуживающего персонала, проживание в гостинице…

Вскоре стало ясно, что сделать такие гастроли в Петербург в этом сезоне не получится. Уж слишком мало времени оставалось на подготовку. Но активный и деятельный Немирович-Данченко не унимался.

– А почему бы нам не опробовать в таком случае малый гастрольный выезд? – заявил он. – Ведь Чехов не видел своих премьер. Прошлой весной мы показали ему лишь куцый вариант «Чайки» без декораций и зрителей, а этой весной в том же виде сможем ему предложить и просмотр «Дяди Вани»? Это несправедливо по отношению к автору!

– И что вы предлагаете? – не сразу понял его Станиславский.

– Мы поедем в Севастополь! – радостно сообщил свою идею Немирович-Данченко. – Дадим там в театре «Чайку», «Дядю Ваню» и, возможно, еще захватим парочку названий, для большего сбора в кассе. После Севастополя переедем в Ялту. В ялтинском театре, правда, очень маленькая сцена и мест в зале немного, но ничего…

– А как мы переправим в Севастополь декорации из Москвы? Мы же должны ехать со всеми декорациями, костюмами и реквизитом, не так ли? Это очень важно! – озаботился Станиславский.

– Не беспокойтесь! Я решу этот вопрос. И еще. Вы ведь знаете, как Чехов относится к Роксановой в роли Нины. Не хотелось бы и в Крыму портить ему настроение.

– Так давайте введем на эту роль Андрееву, – обрадовался Станиславский. – Помните, я ей обещал? Вот и случай подвернулся. Кроме того, я уверен, что тогда и Савва Тимофеевич щедро поддержит нас в проведении этих гастролей!

Миллионер Савва Тимофеевич Морозов, меценат и один из учредителей театра, был страстно влюблен в красавицу Марию Федоровну Андрееву…

⁂

В середине февраля у Чехова в саду в первый раз расцвели камелии, и как будто в довершение этого радостного события он получил письмо от Немировича-Данченко о предстоящих гастролях театра в Крыму. Писатель был счастлив. Он увидит свои пьесы в исполнении Художественного театра, и при этом ему не надо будет выезжать из Ялты, нарушая запреты врачей. Но радость его была подкреплена еще и тем, что совсем скоро он увидит Ольгу Книппер. В одном из своих писем он приглашал ее провести лето в Ялте и даже просил Машу повлиять на актрису, но Ольга отвечала уклончиво, хотя и не отказывалась. Теперь же было понятно, что она точно скоро приедет.

«…Я получу в своей гимназии небольшой отпуск и скоро появлюсь у тебя вместе с Книпшиц. Она будет жить у нас. Ты не возражаешь?..» – написала брату Маша.

Еще бы он возражал! Да он был счастлив. И в то время как Художественный театр выезжал на гастроли из Москвы только пятого апреля, Маша с Ольгой уже второго числа вышли на вокзале Севастополя. Но неожиданной новостью для подруг стало то, что, несмотря на хорошую солнечную погоду, море штормило и пароходы до Ялты не ходили.

– Поедем по суше, – сказала Маша. – Дорога здесь не очень хорошая. Нас порядком потрясет, но зато к вечеру мы уже будем дома.

– Как скажешь, – согласилась Ольга.

– Мы можем, конечно, остановиться в гостинице и ждать, пока море успокоится. Но…

– Нет-нет. Не хочу ждать.

На их счастье, с привокзальной площади как раз собиралась тронуться в путь почтовая карета.

– Поедем на ней, – решила Маша. – Это нам обойдется дешевле, чем брать двуколку.

Дорога оказалась действительно долгой и изматывающей. Несколько часов они тряслись по извилистым горным тропам, проехали мимо такого дорогого ей по воспоминаниям Бахчисарая, но чем ближе они подъезжали к Ялте, тем больше Ольгу охватывало волнение. Как-то они встретятся с Чеховым? В его письмах порой сквозило столько нежности, что ей казалось, он тоже скучает, ждет. Но было ли это так на самом деле?

Около почты, расположенной в Ялте недалеко от порта, взяли уже коляску до Аутки. Когда подъезжали к дому, Ольга сразу увидела стройную фигуру в длинном осеннем пальто и кепи, одиноко стоящую около калитки на фоне заката. Он встречал их! Ждал. Как долго стоял он так, вглядываясь вдаль?

– А вот и мы, дорогой братец, с Книпшиц пожаловали, – закричала Маша и, ловко спрыгнув на землю, чмокнула брата в щечку. – Арсений, иди багаж принимай!

– Я сразу понял, что вы сушей поедете, – сказал Чехов. – Море уже два дня штормит.

Он подал Ольге руку, и она, ощутив сильное волнение при прикосновении к его узкой и твердой ладони, медленно сошла с коляски.

– Ну здравствуйте, писатель, – произнесла она.

– Здравствуйте, актриса земли русской, – улыбался он в ответ.

А от дома уже семенила Евгения Яковлевна.

– Как мы рады вашему приезду, Ольга Леонардовна, – начала она громко приветствовать гостью, еще не дойдя до калитки. – Тут весь город ждет ваших спектаклей. Народу понаехало! Наша родня из Таганрога, художник Васнецов, писатель Горький с друзьями, Бунин, группа врачей из Москвы… У нас теперь каждый вечер такое столпотворение! Марьюшка с Полей еле успевают чай подавать. Самовара три выпивают… – На этих словах Евгения Яковлевна уже добежала до Ольги и стала обнимать ее, как родную. – А комнату мы вам приготовили на первом этаже рядом со столовой. Хорошая комната. Светлая. Познакомитесь с моим племянником Георгием из Таганрога. Он тоже у нас остановился. Гостиницы-то все переполнены. Говорят, что в апреле месяце еще такого никогда не было. Вот что ваш театр наделал. Ну, пойдемте же, пойдемте в дом. Маша, куда же ты побежала? Подругу-то свою веди в дом. А ты, Арсений, поаккуратней с коробкой-то. Чего ты ее под мышкой зажал? Там, наверно, шляпка лежит. Помнешь ведь. А вещь-то, небось, дорогая!

С переездом в Крым Евгении Яковлевны из дома исчез Мустафа, и в доме обосновался Арсений, ранее работавший в местном Ботаническом саду. Вместе с ним у Чеховых поселились два журавля, гордо вышагивающих среди деревьев по дорожкам из гравия, да еще откуда-то прибился к дому щенок, в добавление к уже имеющейся на дворе собаке неизвестной породы. Усилиями Арсения сад преобразился до неузнаваемости. Вовсю цвели олеандры, камелии, магнолии и миндаль, ввысь устремились кипарисы, зацвели лимоны, и Ольга невольно остановилась, любуясь всей этой разноцветной красотой.

– А ведь вы были правы тогда. Ничего здесь узнать уже нельзя. Так чудесно стало в вашем саду. Радостно, – сказала она. – А в Москве еще только снег сошел.

– Ну вот видите, – улыбался ей Чехов. – Я вас приглашаю и лето провести с нами. Летом тут вообще рай земной.

Дом получился большой, необычный по своей архитектуре и очень красивый. Заканчивался он башенкой, в которой была просторная и очень уютная комната для Маши.

– Я там как царевна в своем теремке, – смеялась она.

И вновь Ольга с писателем совершенно не могли ни на минуту остаться наедине. Мать была права. С утра до вечера к Чехову шли и шли люди. Сидели, разговаривали, пили чай до позднего вечера. Навестил автора и Немирович-Данченко, прибывший в Крым пораньше.

– Как дела с новой пьесой? – спросил он. – Пишешь?

– Пока всё вот тут, – показал Чехов на свой лоб.

– Понимаю, в эти дни тебе будет действительно не до того, но как только мы уедем, умоляю, садись и пиши! Нам позарез нужна от тебя пьеса в следующем сезоне!

И, покидая дом Чехова, он отвел Ольгу в сторону.

– Проси пьесу для театра! Тебе же нравится играть в его пьесах?

– Очень.

– Ну а мне нравится их ставить.

Ранним утром восьмого апреля Ольга в сопровождении писателя села на пароход до Севастополя. Ярко светило солнце, сидеть в каютах им не хотелось, и, хотя в этот час еще было прохладно, они вышли на палубу. Плотно запахнувшись в пальто и набросив на колени пледы, предоставленные пассажирам первого класса, Ольга с Чеховым удобно устроились в креслах на солнечной стороне, любуясь на воду. Море было на редкость спокойным. Тяжелые волны слегка бились о борт парохода, и их глухой монотонный плеск действовал умиротворяюще. Стюард принес горячий чай, и они пили его вприкуску с кусочками сахара, вспоминая тех персонажей, что наводняли в прошедшие дни дом Чеховых.

– Горький очень интересный человек, только уж очень шумный! – говорила Ольга.

– Скорее громкий, чем шумный, – улыбнулся Чехов. – Волжанин!

– Вот-вот. У него и говор такой обаятельный, волжский. Сказал, между прочим, что вы, Антон Павлович, требуете от него пьесу для нашей труппы.

– Специально для этого и вызвал в Ялту. Пусть знакомится с Художественным театром. Немирович просил меня помочь привлечь лучших современных литераторов для вашего репертуара, вот я и стараюсь.

– Удачно постарались. Алексей Максимович на днях уже пообещал Владимиру Ивановичу пьесу, вот только не знает пока еще, о чем. А вам нравится его «Песня о Соколе»?

– По сути, поэтично написано, но слишком уж социальный подтекст звучит. Я не сторонник революций. А рассказы у него замечательные! Да и вообще он глубокий человек. Настоящий.

– У нас в театре многие увлекаются Горьким. Сева Мейерхольд будет читать в концерте его «Песню о Соколе». У него это очень хорошо получается.

– А вы увлекаетесь Горьким?

– Мне нравится. Но мамин брат, дядя Саша, считает, что Алексей Максимович станет настоящим писателем только тогда, когда откажется от воздействия ницшеанства.

– Вы знакомы с философией Ницше? – спросил Чехов, и в его голосе прозвучало удивление.

– В общих чертах, да.

– Вы с каждым разом удивляете меня все больше и больше. Впервые вижу столь образованную актрису!

– Не издевайтесь надо мной, – рассмеялась Ольга. – У Ницше я читала только «Так говорил Заратустра» о культе сильной личности. Так вот, дядя Саша считает, что Горький выписывает своих героев именно с этой точки зрения, да еще и возвеличивает до романтики право сильного на уничтожение слабого! А правильно ли это?

– Мне жаль, что я так мало пообщался с вашим дядей Сашей. Оказывается, этот бравый военный не только хорошо поет и пьет, но и разбирается в литературе?

– Он у нас во всем разбирается, – снова рассмеялась Ольга. – Вы, Антон Павлович, опять так говорите, что я не пойму, вы серьезно или шутите! А между тем дядя Саша действительно разбирается в литературе и высоко ценит вас. И в нашем театре все очень вас ценят. Вот вы хотите, чтобы Горький написал нам пьесу, а между тем мы все очень ждем вашу. И я очень жду. Владимир Иванович сказал, что вы пишете сейчас что-то из жизни трех сестер. Так?

– Еще не пишу, но собираюсь.

– Великолепно. Только соберитесь, пожалуйста, побыстрее! Надеюсь, вы мне доверите сыграть одну из сестер? Она будет любить? Будет страдать?

– Ох уж мне эти актрисы, – рассмеялся Чехов. – Как же вы любите пострадать на сцене! А я-то всё комедии пишу!

– Хороши комедии! Хотя мне кажется, ваши пьесы вообще нельзя отнести к какому-то определенному жанру.

В это время рядом с пароходом неожиданно появилась стая чаек. Их было много, и они с криками летали над волнами, то взмывая кверху, то падая вниз прямо к воде.

– Посмотрите, как красиво чайки кружатся, – воскликнула Ольга. – Я часто думала о том, какой все-таки дивный образ вы выбрали для своей пьесы. Есть в чайке и красота, и стремление к простору… Вон как красиво она кружит над водой, а если уж садится, то только на мачту корабля… Чем не романтика?

– Над водой она кружит, потому что питается рыбой, и я думаю, с этой стороны корабля идет косяк, а на мачту корабля чайка садится только потому, что устает и ей надо отдохнуть, – просто сказал Чехов. – Все в жизни объяснимо.

– Какой вы! – засмеялась Ольга. – Только я хотела заговорить о возвышенном, как вы меня сразу опустили на землю.

Глава десятая

В Севастополе они остановились в гостинице «Витцеля», в которой уже разместились все прибывшие накануне актеры.

– Антон! Слава богу, приехал! – радостно встретил его Немирович-Данченко. – Билеты распроданы на все спектакли. Аншлаг! Оставили тебе по два лучших места на все пьесы. Ты кого-то будешь с собой брать?

– Буду. И еще у меня просили места начальник железнодорожной станции с супругой, и есть еще пара человек, которым я не хотел бы отказывать.

– Составь список, передай администратору. Мы им стулья в проходе поставим.

Только теперь Чехов впервые увидел свою «Чайку» в декорациях, да еще и с новой актрисой в роли Нины. Красота и мягкая манера игры Марии Андреевой покорили его. «Вот ведь, нашли актрису, а то эта Роксанова какую-то неврастеничку играла». Ну а в конце спектакля Чехов впервые вкусил еще и бремя сценической славы. Публика неистовствовала. Занавес поднимали раз двадцать! Все требовали на сцену автора. Ему пришлось выйти, но чувствовал он себя при этом крайне неловко и, неумело поклонившись несколько раз, ушел в кулису. Публика снова его требовала. Пришлось выходить еще. Наконец занавес закрыли окончательно. Чехова тут же обступили актеры. Каждому хотелось сказать ему теплые слова благодарности за его пьесу.

– Это я говорю вам спасибо за вашу игру, – отвечал он, желая как можно скорее куда-нибудь скрыться.

Он не привык к излияниям, хотя и видел, что сейчас они были вполне искренними. А впереди его ждало еще большее испытание: толпа поклонников перед театром. Севастопольская публика волновалась и не хотела расходиться. Среди приветствий слышалось:

– Браво, Чехов!

– Увези меня поскорее отсюда, – тихо попросил он Немировича. – У меня такое чувство, как будто я диковинный зверь, выставленный в зоопарке, и каждому хочется на меня поглазеть, а то еще и потрогать.

⁂

После первого спектакля местные меценаты устроили банкет. Город не мог пройти мимо такого небывалого события, как открытие гастролей Художественного театра, и щедро накрыл столы в ресторане гостиницы. Когда, переодевшись, сняв парик и приведя свои волосы в порядок, Ольга наконец-то вышла на улицу, она тут же оказалась в кольце обожателей. Они кричали ей «браво», хлопали в ладоши и не хотели отпускать.

– Ольга Леонардовна, мы вас ждем, дорогая, – крикнул ей, сидя в коляске, актер Лужский.

Вишневскому с трудом удалось вырвать актрису из круга поклонников, подсадить в экипаж и вскочить в него самому.

– Поехали, – крикнул он вознице.

В коляске кроме Лужского и Вишневского сидел еще и Москвин. Москвин, гениальный исполнитель роли царя Федора Иоанновича, выходил в «Чайке» в практически бессловесной роли повара. «Каждый актер нашего театра должен помнить: сегодня он Гамлет, завтра – статист! Нет маленьких ролей, есть маленькие артисты», – говорил Немирович-Данченко. Только на таких условиях он и подписывал контракт с актерами, беря их на работу. Пока из всей труппы лишь Ольга Книппер успешно избегала этой участи. Она или играла роль, или просто не была задействована в спектакле, хотя ее контракт ничем не отличался от других.

– А Антон Павлович уже уехал? – спросила Ольга у своих попутчиков.

– Давно. С Владимиром Ивановичем.

Войдя в залу ресторана, Ольга сразу увидела писателя. Он стоял в окружении Немировича, Станиславского, Лилиной, Андреевой и еще каких-то незнакомых ей лиц. Ольга с тревогой заметила, с каким интересом он в это время говорил что-то красавице Андреевой. Чувство ревности резануло актрису. А как же она? Неужели он не стал ее дожидаться после спектакля только для того, чтобы побыть в компании с Марией? Но вот Чехов взглянул на вход, увидел Ольгу, радостно улыбнулся и сделал жест рукой, предлагая присоединиться. Слава богу! Значит, ждал. Но не успела Ольга сделать и шага, как к ней подошел губернатор.

– Теперь, когда и Ольга Леонардовна почтила нас своим присутствием, – громко произнес он, – предлагаю занять места за столом. – И, подхватив актрису под руку, губернатор повел ее во главу стола и посадил рядом с собой справа. Слева от себя он разместил Станиславского и Лилину.

Все места были расписаны. Рядом с Ольгой стояла карточка Немировича-Данченко, затем – жены губернатора, пухленькой женщины с выразительными глазками-пуговками, за ней карточка Чехова, а рядом с ним – Андреевой! Кто сидел дальше, Ольгу уже не интересовало. Как Чехов и Андреева оказались рядом? Кто занимался рассадкой? Случайно? Неужели это он попросил? Ольга злилась и с трудом сдерживалась.

– Вы, Ольга Леонардовна, почему такая напряженная? – наклонился к ней Немирович. – Что-то не так?

– Всё так. Просто немного утомилась. И голова что-то болит.

– Сейчас выпьете, и голову отпустит. Вы что будете?

– Коньяк, – сказала она. – Если его, конечно, предложат.

– Коньяк? – воскликнул губернатор. – Будет вам коньяк! Для вас всё что пожелаете. Я такого дарования, как вы, еще никогда на сцене не видел!

– Вот видишь, кобылка, – прошептал Немирович и тихонько ущипнул ее за коленку. – Ты – необыкновенное дарование.

Поднимали тосты за актеров, за Станиславского с Немировичем, за писателя Чехова, за саму идею этих гастролей, за здоровье императора. Ольга казалась веселой. Она оживленно болтала с губернатором, шутила с Немировичем, отвечала Станиславскому, и даже с пухленькой губернаторской женой перекинулась несколькими фразами, а вот сидящему за ней Чехову не сказала ни слова. Еще бы! Ведь он был так увлечен беседой с Андреевой!!! Он, правда, несколько раз выразительно посмотрел на нее, но не более того.

– Это будет прилично, если я сейчас потихонечку уйду? Голова не прошла, а завтра «Одиноких» играть, да ты еще репетицию назначил. Выспаться надо, – прошептала Ольга Немировичу.

И правда, на часах уже было начало второго ночи.

– Исчезай, пока влюбленный в тебя губернатор пошел общаться на другой конец стола, – разрешил Владимир Иванович. – Смотри не заболей! Ни одного спектакля не отменю. Может, тебе врача вызвать?

– Не надо. Не волнуйся, все будет хорошо.

Ольга легко выскользнула из залы и по лестнице поднялась к себе в номер. Ее жгла ревность! «И зачем только на роль Нины Станиславский ввел Андрееву? Неужели Чехов не на шутку увлекся ею?» Ольга подсела к трюмо и взглянула на себя в зеркало. «Конечно, Андреева красива. Много красивее меня», – удрученно подумала она. И в это время в дверь робко постучали.

– Кто там? – насторожилась актриса.

– Врач.

Дверь открылась, и, о радость, на пороге стоял писатель собственной персоной.

– Вы так неожиданно исчезли, – произнес он. – Немирович сказал, что вы плохо себя чувствуете…

– Ах, милый доктор, – засмеялась Ольга. – Мне просто стало скучно! А чувствую я себя превосходно.

Настроение у нее сразу поднялось. Он заметил, что она вышла! Он оставил Андрееву и поспешил за ней!

– Как мы с вами похожи, – улыбнулся Чехов. – Мне тоже было скучно. Не люблю я банкеты, речи. Особенно глупо себя чувствую, когда говорят обо мне. Теряюсь и не знаю, то ли надо что-то ответить, то ли поклониться, то ли просто молча выпить за самого себя.

– Сегодня было столько тостов за вас, что вы вполне могли бы спиться, дорогой писатель.

Немного помолчали. Возникла небольшая неловкость.

– Я пойду, – сказал Чехов. – Ложитесь спать. Поздно уже.

– А вы? Что будете делать вы?

– Сейчас тоже пойду спать, а завтра утром поеду в Херсонес смотреть развалины античного города. Вы же не сможете составить мне компанию?

– Не смогу. У меня репетиция. А с кем вы едете?

– Друзья пригласили. Ну а вечером буду смотреть ваших «Одиноких». Я уже в курсе, что у вас там роль благородной обольстительницы. Любите вы, дорогая актриса, сводить с ума мужчин, что на сцене, что в жизни…

Чехов ушел, а Ольга разделась и, забравшись под теплое ватное одеяло, вытянулась наконец во весь рост, лежа на спине. Все-таки она чувствовала легкую усталость.

«Интересно, с какими такими друзьями отправится он завтра в Херсонес?» – подумала она и с облегчением вздохнула. Главное, что не с Андреевой. Ведь она тоже будет на репетиции.

И вдруг ее осенило: «А что, если он не сам заметил ее уход? Что, если Немирович послал его к ней? Ведь перед ее уходом он так и спросил: „Может, тебе врача вызвать?“»

Ладно, чего гадать. Главное, что пришел! А Андрееву эту лучше бы вообще убрали из театра.

Ольга еще немного беспокойно покрутилась в кровати с боку на бок и наконец уснула.

Глава одиннадцатая

Маша с нетерпением ждала возвращения Ольги с Антоном и приезда всего Художественного театра в Ялту. Конечно, она читала все рецензии в газетах, знала, с каким успехом прошли спектакли, и особенно «Дядя Ваня», но ей очень хотелось услышать обо всем из первых уст. Сама же поехать на триумф брата в Севастополе она не имела возможности.

– Ты останешься дома с матерью. Посмотришь спектакли после. В ялтинском театре, – строго приказал Чехов.

Но ведь спектакли-то Маша видела и в Москве. Ей не столько хотелось их увидеть, сколько разделить славу с братом и развлечься в компании актеров. Но разве Антон мог это понять? Маша немного обиделась. Мать вполне могла бы побыть с прислугой и одна, хотя бы несколько дней.

Но вот наконец гастроли в Севастополе закончились и все переехали в Ялту. Маша приободрилась. Уж здесь-то она своего не упустит. Теперь ей скучать будет некогда! И действительно, десять дней подряд, пока шли спектакли, их дом осаждали актеры, писатели и художники, находящиеся в это время в городе. Евгения Яковлевна возбужденно бегала на кухню, чтобы кухарка не задерживала подачу закусок, а Арсений ставил второй самовар. Она любила гостей, любила, когда в доме много народу, но такого наплыва у них еще никогда не было. Даже стульев не хватало, не говоря уже о месте за столом. Но между тем все были веселы, и мужчины охотно уступали места дамам, распивая крымское вино на открытой веранде или в саду. Погода стояла великолепная, солнышко пригревало так, что многие даже не надевали пальто. Немирович-Данченко привел в дом и молодого композитора Сергея Рахманинова. Ему было только двадцать семь лет, но он уже был широко известен и как композитор, и как виртуозный пианист.

– Благодаря Владимиру Ивановичу я выпустился из консерватории сразу с оперой, – сказал Сергей Васильевич при знакомстве с писателем. – Правда, она у меня так и осталась пока единственной.

– Это как же Владимиру Ивановичу удалось вдохновить вас на такой подвиг? – улыбнулся Чехов.

– Написал либретто и практически заставил сочинить к нему музыку, – гордо сообщил Немирович. – Получилось очень даже неплохо. Так что я считаю себя немного причастным к развитию этого выдающегося таланта.

– А я слушала вашу оперу «Алеко» в Большом на премьере. Получила огромное удовольствие, – вступила в разговор Ольга. – Вы сыграете нам сегодня что-нибудь?

– С удовольствием, – вежливо ответил молодой композитор. Ему было приятно, что здесь любят и ценят его творчество.

Ежедневно в доме бывала и Андреева, а потому эти вечеринки не всегда бывали для Ольги такими уж безоблачными.

– Маша, тебе не кажется, что Антон Павлович уделяет Андреевой как-то слишком много внимания? – поделилась Ольга своими опасениями с подругой.

– Что же делать! Она красива, а Антон умеет ценить красоту, – ответила Маша и, видя, как сразу помрачнело лицо актрисы, тут же рассмеялась. – Успокойся, Книпшиц! Ты лучше понаблюдай за ней и Горьким. Вот у них, кажется, действительно что-то намечается.

– Но Горький женат!

– Так ведь и она, кажется, замужем? – усмехнулась Маша.

– Замужем. За очень крупным чиновником. Правда, ходит молва, что она еще и любовница Саввы Морозова.

– Этого миллионщика? Интересно, что ее в нем прельстило. Деньги?

– Понятия не имею, Машуня. Но он влюблен в нее страшно.

– Ну вот видишь, – сказала сестра великого писателя. – А теперь в нее явно влюблен еще и Горький. Смотри-смотри, вон они вместе в сад пошли! Эх, Олюша! Это только твоя Елена Андреевна в «Дяде Ване» пугается таких отношений.

– Да. Трусит. Но так твой братец написал, – рассмеялась Ольга.

А для Антона Павловича Чехова нашествие Художественного театра было таким напряженным временем, какого он здесь еще никогда не испытывал. Ежедневные приемы гостей в большом количестве, да еще и маленький провинциальный театр не мог вместить всех желающих, и Чехов должен был ходатайствовать перед Немировичем, чтобы как-то устроить своих знакомых. Удивительно, но даже крымские караимы изъявили интерес к московскому театру! И хотя билеты на спектакли были дорогими, все они очень быстро исчезли из кассы, испарились, растаяли, и перед началом представления перекупщики беззастенчиво продавали их втридорога.

– Надо было нам самим установить цену повыше, – переживал Немирович. – Сколько денег на сторону ушло!

После отъезда театра в доме стало непривычно тихо. Сад чеховского дома украсили качели и скамейка со спектакля «Дядя Ваня», а в кабинете Антона Павловича появились пальмовые ветви с надписью: «Глубокому истолкователю русской действительности». Маша загрустила.

– Приезжай сразу, как только получишь отпуск, – упрашивала она Ольгу перед ее отъездом.

– Я обещала маме сопроводить ее в июне в Боржоми на воды, но в июле я уже обязательно буду у тебя.

Она точно решила провести у них это лето, чтобы разобраться в своих отношениях с Чеховым.

Ольга Леонардовна Книппер

1900

Глава двенадцатая

Перед тем как ехать в Боржоми, Анна Ивановна подумала, что им с Ольгой было бы неплохо навестить Константина в Тифлисе.

– Быть на Кавказе и не повидать сына и внуков было бы неправильно, – заявила она дочери, и впервые за последние десять лет они вместе отправились в долгое путешествие.

Ольга, уже давно привыкшая быть сама себе хозяйкой в любой ситуации, теперь как будто снова превратилась в ребенка.

– Оля, не стой у открытого окна, тебе надует, – командовала Анна. – Иди в купе.

– Но здесь красивые виды, мама. И потом, воздух-то теплый!

– Теплый, не теплый, а все равно дует. Тогда прикрой окно хотя бы наполовину. Простудишься.

Поезд пришел в Тифлис рано утром, а вечером Лулу уже собирала гостей. Ей не терпелось представить своим друзьям знаменитую свояченицу, о которой писали все газеты.

– Ну, как у тебя дела с Чеховым? – полюбопытствовала она. – Замуж еще не звал?

– Нет, – засмеялась Ольга.

– Ну вы хотя бы целовались? – разочарованно спросила Лулу.

– Всего один раз.

– Ну, значит, начало отношений положено! – обрадовалась Лулу. – Счастливая. Целовалась с самим Чеховым!

Анна Ивановна наслаждалась общением со своими внучками, бережно держа на руках Лёвушку. Врачи еще не разрешали ему большую нагрузку во время ходьбы, но уже на пятнадцать минут укладывали его в кровать на растяжку позвоночника. При этом его ступни привязывались к спинке кровати, с них свисали небольшие гирьки, а голова подпиралась кожаным воротником под подбородком. Сестры Ада и Олечка очень жалели братика и всегда находились в это время рядом с ним, а мама читала ему сказки.

– На следующую зиму обязательно привозите к нам малыша, – заявила брату Ольга. – Я договорюсь с лучшими врачами. Его осмотрят.

Пробыли они в Тифлисе лишь неделю.

– Как ни жаль расставаться, – проговорила перед отъездом Анна Ивановна, обнимая внука и очаровательных внучек, – но вашей бабушке пора на воды.

– У нас очень много воды, – удивилась трехлетняя Олечка. – Всем хватит. Зачем тебе уезжать?

– Там другая вода, детка, – засмеялась Анна Ивановна. – Она лечебная. А мне надо немного поправить свое здоровье.

– Ты болеешь? – опять удивилась Олечка, глядя на цветущую и пышущую здоровьем бабушку. – Что у тебя болит?

– Боже мой! Сколько вопросов! – с улыбкой вздохнула Анна Ивановна. – Очень любопытные у тебя детки, Луиза!

Константин повез мать с сестрой на вокзал, а Лулу решила хоть немного разобраться в ворохе наваленных на журнальном столике газет, которые во время пребывания в доме московской родни она даже в руки не брала. Должна же она знать, что произошло в салонах города за последние дни! Не торопясь открыла она одну из них сразу на странице светской хроники и вдруг прочитала: «Сегодня в Тифлис прибыли писатели А.П. Чехов и А.М. Горький. Остановились знаменитости в Северных меблированных комнатах…» Газета была недельной давности! А вдруг он еще в Тифлисе? Лулу тут же села за телефон, осаждая местную телефонную станцию, и, о чудо, дозвонилась!

– Как же я счастлива слышать вас, Антон Павлович! Здравствуйте.

– Здравствуйте, – вежливо ответил ей Чехов, приняв ее за назойливую поклонницу и быстро соображая, как бы ему от нее поскорее отвязаться. – Вы меня, ради бога, извините, но сейчас я не могу говорить…

– А вам и не надо ничего говорить, – радостно прервала его Лулу. – Меня зовут Луиза Юльевна Книппер. Я жена Константина Леонардовича, брата Ольги Леонардовны Книппер. Мы живем в Тифлисе. Ольга вам говорила?

– Да. Говорила, – тут же сменил тон Антон Павлович.

– Так вот, если вы хотите увидеться с Ольгой, то брат только что повез ее с Анной Ивановной на вокзал. Они едут в Боржоми.

Когда Чехов появился на перроне, поезд уже стоял под парами. Быстрым шагом он шел вдоль состава, заглядывая в окна. Где же она может быть? И вдруг он увидел ее прямо перед собой. Вот же она! Стоит рядом с матерью у вагона!

– Ольга! Ольга Леонардовна!

– Вы? – радостно бросилась она к нему, не понимая, откуда и каким образом он здесь оказался.

Они обнялись. Анна Ивановна поздоровалась и скромно ушла в вагон, чтобы не мешать. Она понимала, что сейчас лишняя. Такая неожиданная и короткая встреча. Ведь поезд вот-вот должен отойти.

– Какой же вы, Ольга, подлый немец, – взволнованно говорил Чехов. – Почему вы не сказали, что будете в Тифлисе?

– А вы, дорогой мой писатель, почему не сказали, что сюда собираетесь?

– Да Горький как-то все это надумал спонтанно. Собрались и поехали.

– Да и мы с мамой так же. И давно вы здесь?

– Неделю.

– Боже мой, мы могли быть вместе целую неделю?!

– По вагонам, – раздался крик проводника. – Поторопитесь, господа, поезд отправляется.

– Не будем думать о прошлом. Будем жить будущим, – быстро говорил ей Чехов, помогая зайти в тамбур. – Ведь вы обещали приехать ко мне в Ялту. Не обманете?

– Не обману.

Поезд тихо тронулся. Чехов махнул рукой на прощание, развернулся и пошел прочь.

– Пройдите на свое место, барышня, – приказал проводник, плотно закрывая двери вагона.

– Что он делает в Тифлисе? – полюбопытствовала Анна Ивановна, когда Ольга вошла в свое купе. Щеки ее пылали.

– Я не спросила.

– А откуда он узнал, что ты на вокзале?

– Понятия не имею.

Она, конечно, узнает все подробности его появления потом, но сейчас Ольга даже и не хотела этого знать. Это было просто чудо! Сказка! Волшебство! Счастливо улыбаясь, она уже мечтала о встрече в Ялте. И в начале июля она состоялась.

Глава тринадцатая

Писатель встречал Ольгу на вокзале Севастополя.

– А вы пополнели, – заметил он. – Похорошели.

– То, что похорошела, это приветствуется, а вот то, что пополнела, – ужасно! – смеялась жизнерадостная Ольга. – Мне полнеть нельзя! Я ведь тогда ни в один театральный костюм не влезу! А за чей счет мне их перешивать будут? Я разорюсь.

До Ялты ехали на пароходе, и Ольга красочно описывала свой отдых с мамой в Боржоми.

– Мама у меня удивительная! Она порой забывает, что я взрослая, и постоянно делает мне замечания. Туда не ходи, это не делай, воду пей маленькими глоточками. А вода вкусная! Жарко. Пить хочется! Ну, я когда глоточками, а когда и одним глотком, – смеялась она. – И вообще я решила, что с мамой больше никогда отдыхать не поеду! Подружилась я там с парой из Киева: брат с сестрой. Так она меня с ними на вечернюю прогулку не отпускала. «Этот брат смотрит на тебя как-то уж очень маслеными глазками», – говорила она.

– Я вашу маму очень даже в этом поддерживаю, – с напускной серьезностью высказался Чехов. – Нечего этому брату из Киева своими маслеными глазками темными вечерами вас разглядывать! А может, он тот самый чертушка, что Гоголь в своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки» описал? Много их на Украине водится. Неужто не слыхали?

⁂

Маша радовалась ее приезду как ребенок.

– Наконец-то! Я тебя всё лето жду. Как театр в конце апреля уехал, скукотища настала, ужас! А теперь и Антоша вернулся, и все другие съехались. У нас теперь весело!

И действительно, практически каждый вечер к Чеховым приходили гости: Горький, снявший неподалеку дачу, Иван Бунин, который явно очень нравился Маше, и она игриво называла его Букишончиком, Станиславский с Лилиной, приехавшие ненадолго отдохнуть на море. Были для Ольги и два неприятных момента. Первый – это Мария Федоровна Андреева, столь неожиданно объявившаяся на набережной. Причем она так часто встречалась им во время прогулок по городу, что Чехов не мог не пригласить ее в конце концов в гости. И Андреева, конечно же, не преминула приехать. Если ранее во время вечеров в доме Чеховых блистала своими романсами Ольга, то в этот раз отличилась и Андреева. Голос у нее был не сильный, но нежный и какой-то обволакивающий, в дополнение к ее красоте. Она имела успех, и Маша даже приревновала ее к Букишончику.

– Ты подумай, как он на нее смотрит, – сказала она Ольге. – Это просто какое-то поросячество с его стороны. Скажу Антоше, чтобы больше ее к нам не приглашал.

Лилина, вероятно, тоже слегка приревновала своего мужа, так как неожиданно произнесла:

– Очень жаль, что у вас, Мария, голос такой слабенький. С возрастом такие голоса обычно исчезают.

– По-моему, ты преувеличиваешь, – защитил актрису Станиславский.

– Ничего я не преувеличиваю. С возрастом, мой дорогой, пропадает всё: и красота, и голос! – уверенно сказала Лилина, и на это уже никто ей не мог возразить.

Ольгу порадовала такая женская солидарность против Андреевой, но главное – ее успокоило то, что в тот же вечер у них появился Горький, и когда все стали расходиться по домам, вызвался проводить актрису до гостиницы. Может, она только для встреч с ним и приехала сейчас в Ялту? Возможно, их первое знакомство во время гастролей теперь имеет какое-то скрытое для всех продолжение?

Вторая неприятность – это неожиданное появление Веры Комиссаржевской, первой исполнительницы роли Нины Заречной в «Чайке» на петербургской сцене Александринского императорского театра.

– Она всегда была влюблена в брата, – поведала Маша. – Добивалась его. Я точно не могу сказать, было ли у них что-нибудь, но она до сих пор постоянно шлет ему письма. Может, еще надеется?

Комиссаржевская остановилась в Массандре, о чем тут же сообщила Чехову, и он через несколько дней ранним утром отправился к ней. Ольга очень нервничала. Она опять ревновала. Ведь пока ее отношения с писателем оставались на том же уровне. Мило, и всё! Никаких объятий, никаких поцелуев! Но ведь она ему нравилась! Ольга чувствовала это. Почему же он все время держится на расстоянии? Может, потому, что они вообще не бывают одни? Вокруг них всегда люди.

Вернулся он от Комиссаржевской поздно вечером, когда уже все небо было покрыто звездами. Ольга с Машей, обе в открытых сарафанах, сидели на скамеечке в саду. Легкий теплый ветерок, напоенный ароматами цветов и морской свежести, обвевал их чуть загорелые лица, а в кустах вовсю распевали цикады, создавая всей этой красоте музыкальный фон.

– А что, у твоего брата действительно было много любовниц, как об этом болтают? – спросила Ольга.

– Много. В основном художницы, писательницы, актрисы. Я, между прочим, со многими остаюсь дружна до сих пор.

– А он?

– А что он? Его отношения с ними тоже уже переросли в дружеские. Как Астров говорит в «Дяде Ване»: «Женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности: сначала приятель, потом любовница… а затем уже друг!»

– Да, видать, у твоего братца был большой опыт в этом, – вздохнула Ольга.

И тут послышался цокот копыт по дороге, звуки остановившейся коляски, затем скрипнула калитка и на аллее показалась темная высокая фигура писателя.

– Ну что? Как провели время с актрисой из Петербурга? – иронично спросила Ольга, когда эта фигура приблизилась. – Жениться не надумали? Хотя учтите, сырость Петербурга вам явно не пойдет на пользу.

– Да уж, братишка! Актриса из Москвы против актрисы из Петербурга имеет преимущества хотя бы в климате!

– Какие же вы обе злыдни, – засмеялся Чехов.

– А тут без тебя Станиславский с женой приезжали, – сообщила Маша. – Лилина прелестно пела с Ольгой на два голоса. Ждали они тебя, ждали, да так и уехали.

– Ну а я задержался потому, что сначала Вера Федоровна выманивала у меня для себя новую пьесу, которую я, кстати, никак не могу начать…

– И неужели у нее получилось выманить? – воскликнула Ольга.

– Да нет, – улыбнулся Чехов. – Ведь пьеса обещана уже другому театру, а роль одной из сестер – другой актрисе.

– У вас хорошая память, – удовлетворенно улыбнулась Ольга. – И что, если не получилось выманить пьесу, она решила выманить тогда себе самого автора?

– Почти, – хитро прищурившись, доложил писатель. – Мы ели в ресторане морских ежей и запивали их чудным вином…

– О да! В Массандре подают самое чудное вино, – произнесла Ольга, и в ее голосе почувствовались нотки ревности, которые ей трудно было сейчас скрыть. – Помню, как мы с вами лазили там по винным погребам в мой первый приезд.

Тут уже пришла очередь возмутиться Маше.

– Значит, пока я в поте лица продавала Мелихово, вы тут по винным погребам разгуливали? Вы настоящие поросята! А меня туда свозите? Я там, кстати, еще ни разу не была.

– Да хоть завтра! – отозвался брат.

– И твоя Комиссаржевская тоже с нами будет?

– Нет, сестренка. Она как раз завтра уезжает. И потом, никакая она не моя, – взглянул на Ольгу писатель и весело добавил: – А не пора ли вам, девочки, спать? Уже первый час ночи, кажется.

⁂

На следующий день, после того как Маша с Ольгой вернулись с утреннего купания и позавтракали, Чехов исполнил свое обещание и повез их в Массандру. Кроме осмотра местности Маша непременно захотела побывать в винных погребах, выбрала там пару бутылок хорошего вина, и теперь они спешили домой.

– У нас сегодня на обед готовится крольчатина, и это красное вино будет в самый раз, – говорила Маша на обратном пути. – Заранее предвкушаю удовольствие!

– Ольга, а хотите завтра поехать со мной на дачу в Гурзуф? – неожиданно предложил Чехов.

– Очень хочу. Маша говорила, что дом стоит прямо на берегу моря. Это чудесно!

– Не совсем на берегу, а скорее возвышается над берегом моря, и спуск к воде довольно крут, – улыбнулся Чехов.

– Но это не страшно. Там ступеньки в скале вырублены, – радостно сообщила Маша. – Скалы эти, кстати, остатки Генуэзской крепости! Представляешь, какие древние! У нас там даже собственная маленькая бухта с этими скалами. Я тебе всё покажу.

– Нет, дорогая сестренка. Ты останешься с матерью. Я пару недель должен отдохнуть ото всех и начать писать пьесу.

– Значит, мне нельзя, а Книпшиц можно?

– Надо же ей показать дачу. Надеюсь, она найдет, чем заняться, чтобы не мешать мне писать.

– Конечно. Я буду весь день проводить на море, – радостно сообщила актриса. – Клянусь! Я не буду вам мешать, писатель!

Маша только удрученно вздохнула. Она не перечила брату. Знала, он все равно сделает так, как ему удобно.

Мария Павловна Чехова и Ольга Леонардовна Книппер в Крыму

1900

Глава четырнадцатая

Наконец-то они были одни! Даже в саду их никто не видел из-за высокого глинобитного забора. Когда Чехов купил этот домик, на его территории из всей растительности была лишь одна шелковица, а теперь здесь уже насажали и деревья, и кусты, и цветы, и даже инжир, дающий за год три урожая. Сам же домик был небольшой, из беленой глины, как большинство татарских жилищ, с продуваемой со всех сторон верандой и всего тремя небольшими, но очень уютными комнатами. Самую просторную из них занимал Антон Павлович. Окно выходило в сторону моря.

Как только они оказались одни на этой закрытой ото всех территории, их обоих охватила такая страсть, что ни о какой пьесе Чехов уже не думал. Почти все время они проводили в постели, купались в море и с аппетитом поглощали еду, которую готовила им татарка в летней кухне, стоящей в глубине сада. Оба были счастливы. Чехов ласково называл ее собакой. Он любил собак. Получалось, кто какую живность любил, таким прозвищем ее и наделял. Немирович называл ее кобылкой, потому что любил лошадей, Вишневский звал киской, так как был заядлым кошатником, а во времена ее первой любви с Дмитрием Гончаровым тот называл ее птичкой. Может быть, потому, что более всего любил птиц? Но Чехов пошел дальше. Он был единственным, кто менял эти ласковые прозвища в зависимости от настроения. Кроме собаки, она вдруг становилась то «змеенышем», то «лютераночкой», а то и просто «немкой».

– Мне не нравятся твои «змееныши» и «немки», – как-то обиделась она. – Не надо меня так называть.

– А что же мне делать, если я пригрел на груди немецкого змееныша? – рассмеялся Чехов.

– Ну а ты кто тогда? Русский гад?

– Однажды большой русский гад полюбил изящную немецкую змею, – тут же начал сочинять Антон. – Их поместили вместе в одном отделении дендрария в зоопарке, и русский гад был сразу сражен стройностью, гибкостью и проворностью немецкой красавицы. «Как же мне завоевать ее сердце?» – заволновался гад.

– Может, поделиться с ней вкусными кусочками курочки, которые успел припрятать во время завтрака? – подхватила рассказ актриса.

– Какой курочки? – захохотал Чехов. – Разве змеи едят курицу?

– А откуда мне знать, что едят змеи? А вот я сейчас от курочки не отказалась бы.

– А ну-ка, змееныш, ползи к своему гаду. Он тебя сейчас обовьет, задушит в своих объятиях, и не видать тебе никакой курочки, – притянул ее к себе писатель.

Время у них летело быстро. Единственное, что настораживало Ольгу, так это то, что к морю спускался Антон не каждое утро. Дом стоял на скале, и она чувствовала, как тяжело было ему потом подниматься по ступенькам обратно. Он часто останавливался.

– Иди вперед, – говорил он, явно не желая, чтобы она видела, как трудно ему дышать. – Я скоро.

Плавал он очень хорошо, но недолго. Утром море было еще прохладным, и Чехов осторожно заходил в воду, сначала обмывая голову и лицо, а затем уже с легким криком восторга окунался целиком и плыл навстречу ласковым волнам. Ольга любовалась им, стоя с огромным полотенцем в руках на берегу. Когда он выходил, она помогала ему вытереться насухо и только потом с наслаждением окуналась сама и заплывала аж до высоко выступающей над морской гладью скалы. Забравшись на самую ее вершину, Ольга махала Антону рукой и затем летела ласточкой вниз. Каждый раз Чехов с замиранием сердца следил, когда же покажется ее голова на поверхности, и порой нервничал. Выныривала она уже совсем недалеко от берега и снова приветственно махала ему рукой, а он при этом частенько грозил ей кулаком.

– Ты совершенно безрассудная собака, – говорил он, когда она выходила на берег. – Ведь там могут быть скалистые выступы под водой. Каждый раз заставляешь меня волноваться.

– А ты не волнуйся, – смеялась Ольга. – Я же не дурочка. Я сначала там все эти выступы обследовала. Я знаю, куда прыгаю.

– Какой же ты умный, немецкий змееныш, – целовал он ее. – И все-то он знает!

Так они проводили время до одиннадцати часов, а потом поднимались по ступенькам на дачу, где Фатима уже накрывала стол для второго завтрака.

Порой Антон рыбачил. Тогда он вставал очень рано и уплывал в море с одним из местных жителей на лодке. Ольга ждала их на берегу в бухточке. В такие дни она брала с собой на пляж что-нибудь почитать, но уже часов с десяти всматривалась вдаль, ожидая, когда же они появятся из-за скалы. Возвращался Антон всегда посвежевший, счастливый, с двумя, а то и тремя большими рыбинами, и радостно приветствовал актрису:

– Ждешь своего кормильца, верная собачка?

Но однажды они вернулись с огромным уловом скумбрий.

– Это было восхитительно, – восторженно рассказывал Чехов Ольге. – Сначала мы увидели стаю дельфинов. Представляешь?! Их было очень много. Штук двадцать, наверное… Они так дружно и высоко прыгали над водой…

– А я-то знаю, что они обычно так косяк гонят, – тут же подхватил хозяин лодки, не менее возбужденный от увиденного. – Я сразу туда… И точно! Скумбрия! Ее можно было прямо руками брать. Так что принимай, хозяйка, полную корзину рыбы.

Но в последние дни Антон чаще всего по утрам, когда Ольга уходила плавать, стал оставаться за письменным столом. Появилось вдохновение, и зарождающаяся пьеса стала вырисовываться на бумаге.

Так пролетели их две недели, и надо было возвращаться в Ялту.

⁂

Теперь, после Гурзуфа, просто так жить в одном доме и не быть вместе им было трудно. Днем и вечером они все время были на людях, но, встав на рассвете часов в пять, Ольга спускалась бегом к морю, до которого было около полутора километров, плавала в прохладных объятиях волн, а затем, набросив на плечи полотенце, бежала обратно и, пока Маша и Евгения Яковлевна еще спали, тихонько поднималась на второй этаж в спальню Антона. Лестница предательски скрипела. Она, еще тяжело дыша от бега, забиралась к нему под одеяло и тут же оказывалась в ласковых объятиях писателя. Тело ее еще держало свежесть моря, волосы, заплетенные в тугую косу, были влажными…

– Русалочка, – радовался ее приходу Чехов. – Собака моя хорошая.

Потом он провожал ее до лестницы, предварительно взглянув, нет ли там кого, и, если путь был свободен, она быстро спускалась и ныряла в свою комнату, дверь в которую была из столовой. Ступеньки при этом опять же предательски скрипели. Комната матери располагалась на втором этаже, там же, где и спальня Антона, а Машины апартаменты находились выше, в башенке, но Ольга была уверена, что скрип ступенек был слышен повсюду. Вскоре она поняла, что это и вправду было так, по тому, как строго стала обращаться с ней Евгения Яковлевна. Да и Маша была уже не так дружелюбна в отношениях. Еще бы! Никогда раньше ни одна любовница Антона не позволяла себе пробираться по ночам в его спальню. Он встречался с ними всегда на стороне. И хотя она не была ханжой и со всеми дамами брата была в дружеских отношениях, ничего против них не имея, но чтобы вот так нагло… Прямо здесь… Под боком… И как только Антону такое могло прийти в голову? Ведь мать тоже слышит! Неприлично это! Наверняка это Книпшиц придумала.

– Антон, – неожиданно спросила как-то за завтраком Евгения Яковлевна, придав лицу озабоченность. – Ты чего в такую рань каждый день по лестнице бродишь?

– Пить хочется, – тут же нашелся писатель. – А что? Тебе это мешает?

– Конечно, – сказала Евгения Яковлевна. – Ступеньки скрипят, а сон у меня чуткий. Я сегодня же скажу Марьюшке, чтобы тебе графин с водой с вечера в спальню ставила.

Тонкий намек матери был понят обоими, и с этого дня походы Ольги наверх стали очень редкими и происходили только глубокой ночью. Теперь она прокрадывалась к Антону со свечкой в руках и только тогда, когда они заранее договаривались об этом. Ведь по ночам им самим спать хотелось!

С 10 августа начинались репетиции и подготовка к третьему сезону театра. Пришло время уезжать в Москву. Расставаться влюбленным было тяжело, и Антон поехал провожать ее в Севастополь. Простились нежно. Оба были взволнованы.

– Вот сейчас я уже точно сяду за пьесу. Буду писать, писать, писать!

– Ты пиши, дорогой мой, как можно быстрее пиши и приезжай. Буду очень, очень скучать без тебя.

– В конце сентября приеду. Как пьесу напишу, так и приеду. Я тебе очень интересную роль пишу.

– Прямо для меня?

– Прямо для тебя. Ты там и любить будешь, и страдать будешь. Всё как заказывала!

Когда поезд тронулся и фигура Антона на перроне стала отдаляться от нее все дальше и дальше, Ольга заплакала. Как-то теперь сложится ее жизнь? Всё в их отношениях было так неопределенно, так зыбко!

⁂

А между тем писатель, проводив Ольгу, переночевал в гостинице Севастополя и, на следующий день пароходом вернувшись в Ялту, засел в кабинете, приказав Маше никого не принимать. За его столом рождалась удивительная пьеса. Название он определил сразу, и как бы в дальнейшем ни просили его поменять, уверяя, что оно не звучит для афиши театра, Чехов не соглашался. «Три сестры» – так назвал писатель свою пьесу.

Маше без привычных вечерних посиделок было скучно, но что делать? Она хорошо понимала: сейчас брату мешать нельзя. Он работает! Ее только удивляло то, что Антоша почти каждый день отправлял письма Книппер.

«Ох уж эта Книпшиц, – думала она. – Как она его окрутила! Уж не надумал ли он жениться?»

И, в полном неведении о происходящем, Маша написала Ольге письмо, где как бы невзначай спрашивала: «А не порешили ли вы что с братцем?».

«Странно ты спрашиваешь – на чем порешили мы с братцем твоим? Разве с ним можно что-нибудь порешить? Сама ничего не знаю и страдаю сильно от этого», – отвечала ей Ольга, думая, что та в действительности беспокоится за нее. А Машу это письмо сразу успокоило. Раньше ей действительно тревожно было. Вдруг женится? Куда тогда они с матерью? Ведь дом в Ялте – брата, дача в Гурзуфе – брата, квартиру в Москве снимает ей брат, да и все траты на туалеты тоже дает брат. Что она получает за свою работу в гимназии? Сорок рублей в месяц! Это только на скромное пропитание. Нет! Не надо ему жениться. Ведь в таком случае они с матерью станут нищими! Так же считала и Евгения Яковлевна. Тем более что актрисы такие безнравственные. Зачем ему нужна эта Книппер? Развлекся – и вон из сердца! Евгения Яковлевна даже помолилась за своего сына в местной русской церкви, куда она частенько ездила.

– Пусть освободится он, Господи, от тех пут, которыми окутала его эта женщина. Пусть вернется сердцем в свою семью, а если уж суждено ему полюбить, пусть обратит внимание на дочь нашего батюшки, красавицу и святую девушку Надежду.

А между тем Ольга думала совсем по-другому. Она безумно хотела замуж, но не из-за каких-то там благ. Она просто любила этого великого человека и хотела быть рядом с ним открыто, не скрываясь и ни от кого не таясь. Она мечтала стать его женой! Стать Ольгой Чеховой!

Глава пятнадцатая

Чехов привез в Москву пьесу «Три сестры» 23 октября 1900 года и остановился в гостинице «Дрезден», хотя раньше всегда останавливался в квартире, которую снимал сестре. Теперь же он хотел быть один, чтобы спокойно встречаться с Ольгой, по которой скучал, и Маша догадывалась об истинных причинах этого его поступка, хотя он и объяснял его тем, что в гостинице ему удобнее продолжать работать над пьесой, которая еще не совсем готова. Она всё понимала, злилась, но брату не перечила и с Ольгой оставалась в нормальных дружеских отношениях, как и со всеми его предыдущими любовницами. Ольга ей нравилась и своей жизнерадостностью, и безусловным талантом. Маша любила ходить с ней на различного рода театральные вечеринки и, видя, каким уважением и успехом пользуется там актриса, гордилась своею с ней дружбой. И даже то, что у брата с ней роман, тоже ее устраивало. Вот только бы Книпшиц не повела его под венец! А впрочем, это вряд ли могло случиться. Маша была уверена, что братец в свои сорок лет стал таким закоренелым холостяком, что затащить его в церковь уже ни у одной любовницы не получится.

За время пребывания в Москве Чехов пересмотрел все спектакли в Художественном театре и, главное, внеся кое-какие правки в текст после разговоров со Станиславским и с Немировичем, 29 октября прочитал труппе свою пьесу «Три сестры», хотя, по мнению Немировича, она все еще оставалась не вполне доработанной. И действительно, после читки актеры стали задавать множество вопросов.

– Теперь ты понимаешь, что пьесу надо дописывать? – спросил Немирович, когда они остались одни.

– Понимаю. Выходит, вы будете ее ставить в следующем сезоне?

– Ни в коем случае, – воскликнул Владимир Иванович. – Приступим к ней сейчас же, а ты будешь сидеть в зале и работать прямо по ходу репетиции. Необходимо более емко раскрыть образы, а то у тебя кое-где проскальзывают лишь намеки на них, а актеры это очень чутко ощущают.

И репетиции начались. Антон Павлович сидел на каждой из них, у актеров и у него самого рождались новые реплики, он менял местами фразы у Тузенбаха и Вершинина, сокращал монологи Андрея… Пьеса стала оживать на глазах.

Но в начале декабря погода в Москве резко ухудшилась, а вместе с погодой резко ухудшилось и самочувствие писателя. Появились кашель, частые головные боли. Пора было уезжать туда, где тепло! Получив аванс в 10 тысяч рублей от издателя Маркса за предстоящий выпуск своего собрания сочинений и так и не успев внести все изменения в пьесу, Чехов собрался в Ниццу.

– Милый, милый мой! Солнышко мое! Опять расставаться. Это ужасно! Берем мы с тобой счастье урывочками, по кусочкам. Прямо как моя Маша с Вершининым в твоей пьесе. Когда мы уже навсегда будем вместе? – сетовала Ольга, лежа рядом с ним на гостиничной койке.

Чехов не ответил на столь прямой вопрос. Наступила мучительная пауза.

– В Ницце сейчас плюс пятнадцать. Просто нереально! – вдруг сказал он. – Завтра на вокзале Маша заберет у меня шубу, и я поеду дальше в демисезонном пальто. В Вене, правда, будет пересадка, но мне сказали, что там сейчас тоже тепло.

– Ты только шарфом шею хорошенько укутывай и кофту теплую, что я тебе купила, обязательно с собой возьми, – сказала Ольга, поняв, что не надо было ни о чем таком его спрашивать. Рано. Пока рано.

– Хорошо, собака. Буду и шею укутывать, и кофту твою носить, – благодарно взглянул на нее писатель.

– И с женщинами поменьше там флиртуй, – перешла на шутливый и веселый тон Ольга. – Представляю, как в этом Русском доме, где ты остановишься, все дамы за тобой охотиться будут! Такой знаменитый, обаятельный, да еще и неженатый красавец!

– Но как же, собачка, мне с ними не пофлиртовать? Среди них наверняка будут красоточки! – засмеялся Чехов.

– Ах ты ловелас несчастный, – «прорычала» Ольга и, наклонившись над ним, стала нежно целовать его лоб, глаза, губы… – Твоя собачка будет очень, очень без тебя скучать, – прошептала она…

Одиннадцатого декабря Антон Павлович Чехов покинул Москву, прихватив с собой третье и четвертое действия пьесы, чтобы дорабатывать их уже в Ницце и высылать почтой в театр.

⁂

Погода в Средиземноморье стояла райская. Писатель гулял по набережной в одном твидовом костюме, любовался буйно цветущими кустами и высокими пальмами и писал друзьям в своей шутливой манере: «…культура тут прет из каждого магазинного окошка, из каждого лукошка, даже от каждой собаки пахнет цивилизацией».

А труппа Художественного театра между тем готовилась к премьере. И чем больше актеры входили в роли, тем больше и больше они влюблялись в эту удивительную пьесу. Ольга боготворила свой новый образ. Еще бы, ведь она знала, что он написан специально для нее! Роль же младшей сестры Ирины репетировала Андреева.

– Неужели другой актрисы не нашлось? – недовольно поморщилась Ольга, как только узнала распределение.

– Эта роль ей подходит. И вообще, Ольга Леонардовна, все личные неприязни я прошу оставлять на вешалке, – твердо заявил ей Немирович, перейдя вдруг на официальный тон.

Ольга прислушалась, смирилась и успокоилась. «Наверно, опять Морозов настоял, – подумала она. – Хотя репетирует она совсем даже неплохо. Действительно, роль ей подходит». На ее счастье, она не знала, что Чехов сразу писал роль Ирины на Андрееву, о чем, собственно, и сообщил Немировичу в приватной беседе. Так что даже если бы режиссер и захотел, он уже не имел никакого права передавать этот образ другой актрисе. Да Немирович и не хотел этого.

Вскоре на репетициях появился полковник Виктор Александрович Петров. Чехов порекомендовал его в качестве консультанта по военному этикету, и Станиславский с Немировичем согласились. Ведь почти все герои пьесы – военные, а потому очень важно, чтобы актеры знали, как надо носить форму, как правильно отдавать честь в соответствии со званиями, но полковник Петров так увлекся процессом, что очень скоро начал делать и другие замечания.

– Слишком много вы веселитесь, – заявил он исполнителям ролей Федотика и Родэ во время репетиции первого действия. – Военные люди ведут себя скромнее. Достойнее.

– Они сейчас не на службе, – осадил его Станиславский. – Они в гостях, на именинах, молоды и могут веселиться как их душе угодно. И впредь в поведение актеров на сцене, кроме правильности ношения формы, прошу вас не вмешиваться.

Петров обиделся и написал Чехову письмо, в котором пожаловался на Станиславского: «…он играет Вершинина безнравственным человеком и совращает с пути истинного чужую жену! Это недостойно звания русского офицера…» Письмо позабавило Чехова. Надо же! Полковник защищал нравственность и честь военного мундира! И перед кем? Перед автором! «Уж не желает ли господин полковник, чтобы я переписал пьесу?» – посмеивался писатель.

⁂

Премьера состоялась 31 января, опять без автора, но с еще большим успехом, чем все предыдущие пьесы. Ведь это была совсем новая, нигде еще не идущая вещь, и, придя в театр, зрители даже не догадывались о том, что увидят на сцене. А увидели они, как им всем казалось, непридуманную жизнь трех умных, образованных сестер, вынужденных, по воле судьбы, жить в захолустном сибирском городе. В сцене прощания Маши с Вершининым в зале плакали не только женщины, но и мужчины. Публика была настолько захвачена происходящим, что занавес опустился в полной тишине. Только потом все поняли, что это конец, и раздался такой шквал аплодисментов и криков «браво», что кому-то даже показалось, что люстра закачалась. Многие потом ходили на спектакль снова и снова, говоря, что идут в гости к сестрам Прозоровым, создавая при этом невиданный ажиотаж около театра, так как все билеты давно уже были проданы.

«…По всей Москве только и разговору, что о „Трех сестрах“, – писала Ольга Чехову. – Одним словом, успех… Про твою собаку написали в „Новом времени“, что госпожа Книппер особо выделяется из общего превосходного ансамбля. Славно? Меня хвалят…»

Все друзья писали Чехову в Ниццу о триумфе «Трех сестер», поздравляли и при этом в один голос превозносили Ольгу Книппер в роли Маши.

«…Дуся моя!.. Не забывай. Тебя никто не любит так, как я…» – даже написал своей собаке автор, ревнуя ее то ли в шутку, то ли всерьез.

Никогда ни один театр еще не поднимался до такой высоты, на которой оказался Художественный после этой премьеры.

– После представления «Трех сестер» хочется жить, работать, хотя пьеса полна печали и тоски, – сказал драматург Найденов. – Но это какое-то оптимистическое горе… Какая-то утешительная тоска. И горечь и утешение одновременно.

⁂

В этот сезон Немирович сумел-таки организовать гастроли в Петербурге, и в середине февраля труппа впервые поехала покорять столицу, в то время как Чехов, поколесив по югу Франции и посетив Италию, в начале марта вернулся в Ялту.

– Наконец-то ты дома, – радовалась Евгения Яковлевна. – И что ж хорошего в той Ницце, что ты там так долго сидел?

– Море. Пальмы. Эвкалипты. Олеандры. Женщины. Апельсины, – коротко в своей шутливой манере ответил Чехов. – Но главное, мамаша, там тепло.

– Тепло – это хорошо. А мы тут всё печи топим. Плохо без тебя. Я соскучилась.

– Я тоже соскучился, – поцеловал мать писатель.

Он действительно соскучился и по своему письменному столу, и по своему саду, да и по актрисе тоже соскучился. Но Ольга сейчас была в Петербурге на гастролях, а ему в этот северный город дорога была противопоказана категорически.

Все месяцы его пребывания за границей Ольга писала своему писателю ежедневно, подробно описывая весь прожитый день, оговорки актеров во время спектаклей и трудности на репетициях, ужины в ресторанах и веселые вечеринки, доверяла ему свои мысли и впечатления. Ее письма были длинными, интересными, и порой Чехов читал их по два, а то и по три раза. Он тоже ей писал часто, но весьма коротко, без эмоций, лишь скупо перечисляя то, что видел, с кем общался, и только перед тем, как прощаться, вдруг неожиданно становился нежным и одаривал ее ласковыми словами: «…крепко целую тебя, моя дуся. Извини, что мало пишу. Зато люблю много мою собаку…» Но Ольге этого было мало. Она переживала. Ей казалось, что он не хочет делиться с ней своими мыслями, считая ее глупой. А тем не менее это было совсем не так. Как раз благодаря ее письмам Антон Павлович понял, что имеет дело с умной, талантливой женщиной, умеющей тонко подмечать разные мелочи, порой поднося их с хорошим юмором, и любящей в меру пофилософствовать. Через эти письма он полюбил ее еще больше. А свои мысли он в большей мере поверял своим произведениям, в которых был тоже немногословен, и переписке с друзьями, коих у него было предостаточно. Ольгу волновала не только краткость его писем, но и неясность в их отношениях. Она порой поднимала эту проблему, но Чехов не только не хотел ее решать, но и пресекал эти ее посягательства на корню.

«…Ты хочешь и ждешь какого-то объяснения, – писал он, – какого-то длинного разговора с серьезными лицами, с серьезными последствиями, а я не знаю, что тебе сказать, кроме одного, что я уже говорил тебе 10 000 раз и буду говорить, вероятно, еще долго, что я тебя люблю – и больше ничего. Если мы теперь не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бес, вложивший в меня бациллу, а в тебя любовь к искусству…»

После этого письма Ольга решила более ничего не требовать и ни о чем не спрашивать до поры до времени. Она теперь просто писала ему о своей любви и описывала первые гастроли Художественного театра в Петербурге, которые, кстати, проходили довольно странно. Публика принимала их с восторгом, а критика накинулась на московский театр и ругала их в пух и прах! Самый известный петербургский критик Амфитеатров написал, посмотрев пьесу «Одинокие»: «Г-жа Книппер, с маловыразительным лицом… представляет просто флегматичную даму в роли Анны Мар. Похвалы этой актрисе в некоторых журналах являются для меня совершенной загадкой… Плохая актриса…» При этом он восхвалял Андрееву в этом же спектакле в роли Катхен. Знал бы он, какую боль нанес Ольге, сравнивая ее именно с красоткой Андреевой!

Чехов, прочитав эти статьи в газетах, которые приходили ему в Ялту, немедленно написал своей собаке утешительное письмо, чтобы она не отчаивалась и не переживала.

«…Милая моя, не читай газет, не читай их вовсе, а то ты у меня зачахнешь…»

Но Ольга и не думала расстраиваться.

«…Живем, играем. Облаяли нас все, а мы ничего…» – писала она Чехову.

Но вот театр представил питерской публике пьесу Чехова «Три сестры». Посмотрев спектакль, Амфитеатров тут же кардинально меняет свое мнение об актрисе Книппер и просто захлебывается от восторга, наделяя ее всеми хвалебными эпитетами, которые только находятся у него в лексиконе. Из «плохой» актрисы она в момент превращается у него в «очаровательную и непревзойденную приму российской сцены». Все петербургские критики хором восхваляют и ее, и других актеров, но зато огромную лавину негатива обрушивают теперь на автора. «…Ни мысли, ни диалогов, ни страсти, ни юмора, ничего! А подите – полюбуйтесь: зала набита битком, молодежь млеет и наслаждается всем этим жалким распадом российской интеллигенции», – писал Боборыкин. «Пьеса „Три сестры„– клевета на провинцию, на русскую жизнь, на современного человека…» – писал другой критик. «Эта пьеса – крайний художественный и человеческий пессимизм, выражение личного, мрачного, ужасного, безотрадного взгляда Чехова на жизнь», – писал третий. «Слабая пьеса!» – делал заключение четвертый. А успех спектакля, очереди за билетами и восторги зрителей критики приписывали к массовому психозу, мастерству режиссеров Художественного театра и таланту актеров.

Теперь Ольга пишет утешительное письмо Чехову: «…разве критики люди образованные? Это всё ограниченные люди… Не порть себе настроение! Плюнь на них…»

Станиславский перед очередным представлением «Трех сестер» утешал и себя, и актеров, собрав их в актерском фойе, следующим:

– Почти у каждого театрального критика здесь в Петербурге что ни любовница или жена, так обязательно актриса!

– Вот-вот! У критика Кугеля из «Петербургской газеты» любовница Холмская играла Елену Андреевну в «Дяде Ване», – выкрикнул Москвин. – Отвратительно играла!

– Вот я об этом и говорю, – продолжил Константин Сергеевич. – Потому-то они так болезненно и переживают наш триумф в чеховских пьесах, что в их театрах эти пьесы проваливаются. Не будут же они в этом винить своих жен и любовниц, вот они и обвиняют автора. Пьесы, видите ли, слабые у Чехова! Но Московский Художественный театр преподал им урок! Мы доказали, что автор прекрасен, понятен зрителю и заставляет его думать и сопереживать! Зрители нас любят. Это и есть главное. Мы играем для них, а не для этой злобной кучки бездарностей!

И все ему поверили и играли прекрасно, и публика опять кричала «браво» и не хотела покидать зал.

Но, естественно, все эти рецензии действовали на Чехова удручающе. Кроме того, волновало его и все то, что творилось в это время в стране. А происходили большие волнения. Петербург содрогался от бурных выступлений студентов, протестующих против указа государя о сдаче их в солдаты на целых шесть лет за участие в демонстрациях или любого другого рода беспорядках, а в довершение к этим волнениям интеллигенция и те же студенты проводили митинги в защиту Льва Николаевича Толстого, которого Святейший синод отлучил от церкви!

– Как можно преследовать этого великого человека? – возмущался Чехов. – Неужели люди не понимают, что если его не будет, то в жизни образуется большое пустое место?

Чехову казалось, что, сидя в Ялте, он совершенно оторван от того, что происходило в стране, но при этом выехать в Москву у него не было никакой возможности. Врачи категорически не разрешали ему покинуть Крым, и, как послушный пациент, желающий жить, он оставался на месте, хотя его душа рвалась быть в гуще событий. Яростно будоражили его еще и письма Горького о предчувствии революции. В своих письмах он называл это «большой дракой» и уверял, что «драка» эта и есть жизнь и что только такая жизнь – прекрасна! Чехов не был с ним согласен. Он в принципе был против любого рода революций, но ответить не успел. Горького арестовали.

Глава шестнадцатая

Антон Павлович и Ольга Книппер были в разлуке уже четыре месяца.

«…Приезжай на Страстную неделю с Машей в Ялту…» – звал ее писатель, зная, что в это время она уже вернется с петербургских гастролей в Москву.

«В Ялту я не приеду. Подумай и поймешь почему. Это невозможно, – отвечала актриса. – Ты такая чуткая душа и зовешь меня! Неужели не понимаешь?..»

«…Я буду ждать тебя, – опять пишет ей Чехов. – …Я жив… хотя еще кашляю неистово. Работаю в саду, где уже цветут деревья. Погода чудесная, такая же чудесная, как твои письма… Я привез тебе из-за границы духов хороших. Приезжай к нам на Страстной. Непременно приезжай, милая, добрая, славная. Если же не приедешь, то обидишь глубоко, отравишь существование. Я считаю дни и часы… приезжай, пожалуйста. Слышишь, собака? Я ведь тебя люблю, знай это. Жить без тебя мне уже трудно…»

Ольга же настаивала на своем. «…Кажется, я буду свободна апрель и май. Тебе это улыбается? Если в театре будут репетировать „Крамера“ и „Дикую утку“ Ибсена – мне там делать нечего. А потом отпуск. Получается четыре месяца свободы! Надо подумать, как их прожить получше… Согласен? Отвечай скорее… Только пойми, милый, что в Ялту я теперь не могу приехать. Чем я приеду? Опять скрываться, опять страдания матери от скрипа ступеней, недоумевающее лицо Маши, прятки, мне это, право, тяжело, поверь мне. Ты как-то не понимаешь этого пункта или не хочешь понять. А мне трудно об этом говорить. Ты ведь помнишь, как тяжело было летом, как мучительно. До каких же пор мы будем скрываться? К чему это?.. Люди скорее замолчат и оставят нас в покое, раз увидят, что это свершившийся факт. Да и нам с тобой легче будет. Я не выношу этих неясностей, зачем так отягощать жизнь?! Ну, понял ты меня? Согласен?..»

И он понял. «…Позвольте сделать вам предложение…» – написал Чехов в своем письме как бы между прочим, в ряду других сообщений.

Вот и дождалась! Неужели?! Но опять шутит или всерьез? Ведь понять у него что-либо бывает порой очень трудно. Сердце Ольги уже прыгало от радости, как почти следом за предложением пришло следующее письмо. «…Поживаю я недурно… чувствую старость. Ты в моей особе получишь не супруга, а дедушку, так сказать…» – писал он, вероятно решив идти на попятную. Нет! Надо было срочно действовать. Срочно добить эту ситуацию! Сам он может приехать в Москву только в мае, но сейчас ждать целый месяц нельзя. Надо ковать, пока горячо. Значит, надо ехать к нему самой, и срочно!

«…Приеду, приеду!!! Ты рад? Ты улыбаешься? Сегодня одна литературная дама спросила меня, невеста ли я Чехова, – при Савицкой. Я покраснела, засмеялась и ничего не ответила – глупо?..» – написала она ему в письме, а 27 марта в Ялту уже полетела телеграмма: «Выезжаю завтра Ольга».

В тот же день прилетело обратное послание: «Счастлив жду приезда погода весенняя пароход пятницу воскресенье Антуан».

⁂

Чехов встретил ее на вокзале в Севастополе. Был четверг. Ольга специально подгадала так, чтобы парохода не было и хотя бы сутки они могли побыть в городе одни. Писатель снял в гостинице два номера рядом, так как вместе селиться было бы неприлично, и они наконец-то были весь этот день и всю ночь только вдвоем. Но всего одну ночь!

– Милая, милая моя девочка. Как же я соскучился. Как это чудесно, что ты приехала, – говорил он ей. – А я уж было собрался к тебе в Москву.

Они лежали в неширокой гостиничной кровати одноместного номера, тесно прижавшись друг к другу. В окно уже было видно слегка порозовевшее от восходящего солнца небо. Ночь отступала.

– Что ты! Я же понимаю, что в Москву тебе еще рано. Мне Маша написала, что ты кашляешь, что у тебя температура часто к вечеру поднимается. Тебе, наверно, и встречать-то меня не надо было. Ведь это семь часов по горной дороге.

– Да. Мои не хотели пускать. Но где же мы еще можем побыть спокойно одни, кроме как в Севастополе?

– Ну вот, значит, мать с Машей опять будут на меня сердиться, – расстроилась Ольга.

– Не будут. Ты же видишь, как твой приезд на меня положительно действует! Я себя прекрасно чувствую! Просто свеженький крепенький огурчик.

– Дай-ка я тебе одеяло сзади подоткну, огурчик, – забеспокоилась Ольга. – Тебе тепло? Не дует?

– Как же мне может быть холодно, когда рядом такая горячая печка, – засмеялся Антон.

– Я рада, – улыбнулась актриса. – Вот и от меня наконец-то польза есть. А спать мы сегодня будем?

– Обязательно. Надо, чтобы моя собака утром выглядела гладенькой и хорошенькой!

Ольга перешла в свой номер, легла в постель, которая показалась ей слишком холодной и жесткой, но тем не менее она моментально заснула.

Утром они сели на пароход и отплыли в Ялту.

Глава семнадцатая

Страстная неделя пролетела быстро. На Пасху приехал Бунин, что радовало не только влюбленную в него Машу, но и Антона. Он отдавал должное таланту писателя и любил вести с ним беседы. Погода стояла прекрасная. Днем было так тепло, что впору было ходить в одних платьях. Кругом цвели азалии. Воздух был исключительный!

– Все-таки крымскую весну с московской вообще нельзя сравнить. Здесь воистину рай земной, – восклицала Ольга, подставляя лицо солнцу и греясь в его лучах.

Частенько Чехов с Буниным уединялись в кабинете Антона. Ольгу это обижало.

– Что ты от них хочешь? – смеялась Маша. – У мужчин ведь мозги другие, и им обязательно надо иметь свое собственное пространство, где бы эти мозги могли самовыражаться.

Бунин в это время разводился со своей женой-гречанкой, и Маша, давно страдающая по писателю, была уверена, что они обсуждают именно эту тему. Этот вопрос ее очень волновал, и она с нетерпением ждала, когда же Бунин уже разведется. Он был так к ней внимателен, так с ней обходителен… Может, она ему тоже нравится, и потом он сделает ей предложение руки и сердца? Как это было бы чудесно!

Но друзья говорили совсем о другом. Кроме того, Антона беспокоил вопрос собственной женитьбы. Он готовился к важному решению и не совсем был уверен в себе.

– Я еще много лет назад написал Суворину в шутку, что женюсь только в том случае, если сам буду жить в деревне, а жена в городе, потому что каждый день такого счастья я не выдержу, – делился с ним Чехов. – И вот представьте себе, теперь выходит такой случай. Зиму я должен быть в Ялте, она в Москве. Видеться будем только весной и летом. А правильно ли это женатому человеку? Может, лучше и вовсе не жениться?

– По мне, так не жениться. Не видеться с женой по полгода – это ненормально. Выдержит ли это актриса? Она молода, талантлива, вокруг нее всегда будут вертеться всякие воздыхатели… Я, конечно, ничего не могу вам советовать, но подумайте все же хорошенько, прежде чем решиться на этот шаг.

– А, все равно! И если уж суждено жениться, то лучше на немке, чем на русской. Немки аккуратнее, – закончил Чехов разговор в своей обычной шутливой манере.

Потом прошла еще неделя. За все эти четырнадцать дней Ольга ни разу не ложилась с Антоном в постель. Она наотрез отказалась пробираться к нему ни глубокой ночью, ни рано утром по предательски скрипучим ступеням.

– Ты должен меня понять, – говорила она. – Если ты хочешь, чтобы мы были вместе в этом доме, мы должны обвенчаться.

У Маши заканчивался двухнедельный пасхальный отпуск в гимназии, и она собиралась уезжать к своим ученицам, а между тем у Ольги впереди были еще целых четыре месяца свободных. Оставаться здесь? Но на каких правах?

– Может, и мне приличней будет тоже уехать с Машей в Москву? – спросила Ольга.

Антон промолчал, но неожиданно заказал не один, а два билета в одно купе.

– Как хорошо! – радовалась Маша. – Ведь двое суток ехать, а вместе-то веселее!

Но он же знает, что у нее сейчас в театре нет никаких репетиций, спектакли не идут. Ей совсем не надо в Москву. Что она будет там делать? Ведь она не просто так сюда с Машей ехала. Она ехала к нему! А он промолчал… Заказал билеты, посадил в Ялте на пароход до Севастополя и только махнул рукой на прощание. Неужели разлюбил? Как только берег Ялты стал отдаляться все дальше и дальше, Ольга зарыдала.

– Ты что? – удивилась Маша.

– Зуб разболелся. Скорей бы до Москвы доехать. К врачу пойду.

– Бедненькая! – заботливо обняла ее подруга. – Представляю, как тебе больно. В Севастополь приплывем, я в аптеку при вокзале сбегаю.

В Москве Ольга немного пришла в себя, но замалчивать свою душевную боль не стала и тут же написала Чехову письмо.

«Не могу отделаться от мысли, что мы зря расстались… Это делается для приличия, да?.. Тебе не хочется, чтобы я была у тебя, раз Маша уехала?.. У меня остался какой-то осадок, впечатление чего-то недоговоренного, туманного… Я так ждала весны, так ждала, что мы будем вместе, и вот я опять „погостила“ в Ялте и уехала… Приезжай в Москву… повенчаемся и будем жить вместе. Ты согласен, милый мой?»

Он прислал ответ: «…напрасно ты сердишься… Никаких у меня тайных мыслей нет… Мой кашель отнимает у меня всякую энергию, и я вяло думаю о будущем… Мы непременно обвенчаемся хоть в день моего приезда, но при условии, что ни одна душа не будет знать об этом. Более всего меня пугают поздравления и шампанское, которое надо будет держать в руке и при этом неопределенно улыбаться… А после уедем куда ты захочешь, хоть на Северный полюс…»

Понимая, что это письмо ни к чему его не обязывает и что его надо еще больше подтолкнуть к важному решению, Ольга шутливо пишет Чехову, что один его школьный друг не верит, что Антон вообще когда-нибудь женится, а потому «противный Вишневский клянется, божится и крестится, что через год или два я буду его женой – каково?»

⁂

В мае Чехов приехал в Москву, поселился в гостинице «Дрезден» и сразу же отправил Машу в Ялту к матери, несмотря на то, что она чуть ли не со слезами на глазах просила разрешить ей задержаться в Москве хотя бы еще на недельку, пока, собственно, не закончится срок найма ее квартиры. Но брат был непреклонен.

– Ты знаешь, что мать не любит оставаться одна. Ты должна ехать немедленно, – твердо заявил он и вручил ей билет в первый класс.

Затем он сделал полное обследование у врача Щуровского. Раз он решил жениться, он хотел знать о своем здоровье всё.

– Прошу вас говорить со мной без обиняков, – сказал писатель. – Я должен всё четко понимать о себе.

В итоге неприятными оказались два момента. Первое – это блуждающее яичко, что могло стать большим препятствием к зачатию ребенка, и второе – туберкулез легких.

– К сожалению, должен вам сообщить, что в легких уже началось отмирание тканей, и этот процесс начал распространяться на кишечник. И вы как врач, конечно, понимаете, что это и есть ваша проблема с пищеварением, – заключил Щуровский через несколько дней после тщательного обследования.

– И что вы посоветуете? – глухо спросил знаменитый пациент.

– В башкирских степях есть чудесный санаторий. Поезжайте туда. Непременно поезжайте, Антон Павлович. Там лечат кумысом. Многим помогает. Во всяком случае, уже установлено, что кумыс хотя бы останавливает развитие процесса.

Ольга тут же сообщила обо всем Маше в своем подробном письме, из которого та поняла, что на кумыс актриса поедет вместе с Антоном. Маша запаниковала. Поедут вдвоем? Не значит ли это, что для приличия он перед отъездом все же поведет ее под венец? И не потому ли ее саму в такой спешке отправили в Ялту, чтобы она не мешалась у них под ногами? Брату тут же полетело письмо: «…позволь мне высказаться насчет твоей возможной женитьбы. Для меня лично свадебная процедура ужасна! Да и для тебя эти лишние волнения ни к чему. Если тебя любят, то тебя не бросят, и жертвы тут никакой нет… Так и передай своей Книпшиц. Прежде всего надо думать, чтобы ты был здоров… Ты для меня всегда был самым близким и дорогим человеком, и, кроме счастья, я для тебя ничего не желаю другого…»

Чехов ответил, что ни о чем таком и не думал, и мало того, «…не поеду… Жить на кумысе скучно, а везти с собой кого-нибудь было бы эгоистично и потому неприятно. Женился бы, да нет при мне документов… Пришли несколько пустых чеков…»

Маша успокоилась, выслала чеки и была уверена, что брат скоро вернется к ней и матери в Ялту. Но вместо этого они получили телеграмму: «Милая мама благословите женюсь Все остается по-старому…»

Новость сразила и мать, и сестру.

«Благословляю Будь счастлив здоров», – послала тут же ответ Евгения Яковлевна. А что ей оставалось делать? Видно, ее молитвы не были услышаны Богом. А может, услышаны, но не приняты?

⁂

Двадцать пятого мая, надев обычное белое летнее платье, которое у нее было в гардеробе, и легкие белые туфельки на маленьком каблучке, Ольга сначала заехала в театр, где одолжила в костюмерной фату.

– Мне нужна записка от заведующего репертуаром Лужского, – сказала костюмерша. – Я не могу просто так выдать вам предмет театрального костюма.

– Очень нужно, милая. Выступаю сегодня на благотворительном концерте, а записку брать уже некогда. Тороплюсь!

Костюмерша сначала немного посопротивлялась, но потом, под натиском ведущей актрисы, сдалась.

– Только, пожалуйста, завтра с утра верните, – протянула она ей аккуратно упакованный пакетик.

– Вам мой брат сегодня вечером ее уже занесет, не беспокойтесь.

Получив столь необходимый, по ее представлению, атрибут для венчания, Ольга немедленно отправилась к зубному врачу. Она предполагала, что закончит лечение раньше этого дня, но не успела. Осталось-таки еще запломбировать один зуб. И это в день свадьбы! А что делать? Ведь вечером они уже садятся в поезд! Просто сумасшедший дом! Да! Не об этом она мечтала, представляя себе, как это у нее когда-нибудь будет. Ну да бог с ним! Главное, что это вообще состоится!

Антон ждал ее в гостинице к трем часам. Задержавшись немного у врача, она попала в «Дрезден» только в четверть четвертого.

– Ну здравствуй, подлый немец, – встретил ее жених. – А я уже тут решил, что моя лютераночка передумала, и прикидывал, к какой бы барышне закатиться вечерком.

– Ах ты несносный Дон Жуан!

Они обнялись.

– Церемония у нас в пять. Не волнуйся. Еще десять раз успеем доехать, – сказала Ольга.

– А я волнуюсь, – вдруг сказал Чехов. – Даже не думал, что буду так волноваться. Вот смотри, получил телеграмму от матери. Благословила.

– Моя тоже благословила, только расстроилась, почему это все так не по-людски, – отвечала невеста, просматривая телеграмму из Ялты. – Ни платья, ни гостей…

– А ты?

– А что я? Я как ты. Я только хочу быть с тобой и в счастье и в горе, и в болезни и в радости… Такая, кажется, дается клятва в церкви?

В пятом часу они поехали в Большой Воздвиженский переулок. Церковь по просьбе Чехова закрыли на время церемонии и никого туда не пускали. У ограды выставили сторожей. Подъехали и шаферы: ее брат Владимир и ее дядя Саша, которому Антон Павлович очень благоволил. Он напоминал ему его собственного старшего брата, Александра, человека талантливого, умного, но излишне обожающего женщин и выпивку, что никак не давало ему сил достойно реализоваться в жизни. Со стороны Антона на церемонию ожидали брата Ивана, живущего в Москве. Он и подсказал Антону заказать венчание именно в этой церкви Воздвижения Креста.

– Почему ты решил, что все должно произойти здесь? – спросил его тогда Антон.

– Здесь мы отца отпевали, – ответил брат.

Антон этого не знал. Он ведь отца не хоронил. Врачи не разрешили ему тогда покинуть Ялту. И вот теперь писатель ждал брата, а он все не ехал. Ждали более получаса, но Ивана все не было. Почему? Ведь знал, что он единственный от семьи Чеховых сейчас мог быть рядом. Единственный, кто мог поддержать брата в этом судьбоносном для него решении. А может, потому и не приехал? Выходит, семья полностью проигнорировала его венчание? Спасибо матери, хоть благословение прислала!

– Ладно, давайте начинать, – сказал Антон Павлович.

⁂

Еще накануне Чехов дал денег Вишневскому, чтобы тот 25 мая устроил обед в ресторане «Эрмитаж».

– По поводу чего? – удивился Вишневский.

– Завтра узнаете. Скажите труппе, что я прошу быть ровно в шесть тридцать вечера.

В ресторане «Эрмитаж» Художественный театр обычно отмечал все свои премьеры и праздники. «Что за праздник хочет нам устроить Чехов?» – заинтригованно гадал теперь Вишневский. Ресторан этот, кроме того, что находился совсем рядом с помещением театра, славился еще на всю Москву и отличной кухней, да и вообще был знаменит на весь мир. Ведь именно здесь изобрел свой знаменитый салат французский повар Оливье в 1860 году! Так что то, что Чехов попросил устроить обед в ресторане «Эрмитаж», Вишневского не удивило. Удивила лишь та тайна, которой было окутано само это мероприятие.

На следующий день все лица, также заинтригованные таким необыкновенным приглашением писателя, в назначенный час собрались в ресторане, в недоумении глядя на роскошно накрытый стол.

– Как вы думаете, чем Чехов хочет нас удивить?

– Понятия не имею. Может, хочет читать новую пьесу?

– Да вы что? За бутылкой водки? Разве Чехов позволил бы такое?

Все посмотрели на Станиславского и Немировича-Данченко, предполагая, что, может быть, они в курсе.

– Нет-нет, – тут же сказал Немирович, но в его голосе звучала какая-то радостная нотка, как будто он знал, в чем тут дело, и это было ему приятно. – Ничего читать Чехов нам не будет.

– А чего гадать, господа, подождем и узнаем. Кстати, вы не видели Ольгу Леонардовну? Что-то ее тоже нет.

– Наверно, она появится вместе с Чеховым.

– Ну естественно! Ни для кого не секрет, что у них роман.

И тут в ресторане неожиданно появился брат Ольги Леонардовны, Владимир.

– Господа, внимание, – сказал он своим зычным оперным голосом, трижды ударив в ладоши. – Прошу внимания!

Все стихли и в нетерпеливом ожидании уставились на говорящего, понимая, что вот сейчас они наконец-то и узнают причину этого обеда, сейчас что-то и объяснится.

– Я только что из церкви, – возвестил Владимир. – Антон Павлович Чехов и моя сестра Ольга Леонардовна Книппер обвенчались.

Сначала у всех был недолгий шок, затем раздались радостные возгласы, а уже сквозь них стали прорываться и недоуменные голоса:

– Почему же в такой тайне?

– Так где же они сами?

– Когда их ждать?

Владимир поднял руку, и все опять смолкли.

– Антон Павлович и Ольга просят прощения, что не смогут присутствовать, так как сразу уезжают в Уфимскую область на кумыс. Но они очень просят вас немедленно сесть за стол и поднять тост за их счастье и здоровье.

– Это нечестно! – раздался голос Москвина в полной тишине. – А кому же мы будем кричать «горько»? Кто целоваться-то будет?

Все рассмеялись.

– Вот именно этого Антон Павлович, вероятно, и боялся, – произнес Станиславский, слегка обидевшись на то, что был не в курсе этого брака. – Давайте поднимем тост за их здоровье и их совместное счастье. Храни их Бог!

– Наполняйте рюмки, господа! – воскликнул Лужский.

Столы ломились от яств и выпивки, и, невзирая на отсутствие новобрачных, гости с удовольствием поднимали тосты. Грустил один Вишневский. Он-то был уверен, что рано или поздно Чехов с Ольгой расстанутся, она вернется к нему, а он ее не только утешит, но и поведет под венец. Ошибся! Чехов сам женился на ней!

Зато Немирович довольно потирал руки. Слава богу, свершилось. Ольга еще вчера предупредила его о венчании, но была не уверена. Всё боялась, вдруг Антон передумает. Не передумал, значит! Теперь все его пьесы принадлежали Художественному театру!

– Так и знал. От Олечки ему уже никуда было не деться! – счастливо улыбался Владимир Иванович, опрокинув рюмку водки за здоровье молодых.

Глава восемнадцатая

В тот день, когда актеры широко праздновали женитьбу любимого автора и актрисы, в 9 часов вечера в вагоне первого класса новобрачные выехали на кумыс через Нижний Новгород, где Чехов непременно хотел повидаться с Горьким. Тюремное заключение ему заменили на домашний арест, и Антон Павлович был уверен, что эта встреча хоть на короткое время, но все же поможет заключенному перенести свое нахождение в неволе.

– Как я рад! Как рад, – говорил Горький, пожимая руку друга. – Ко мне никого не пускают. Удивляюсь, как вы смогли преодолеть этот кордон.

– Невероятно, но полицейский, что гуляет у вашего дома, поклонник моего творчества, – весело заявил Чехов. – Оказывается, они тоже книжки читают.

– Поздравляю вас, Ольга Леонардовна, – развел Горький руками. – Видите, какого себе знаменитого мужа отхватили. Его даже полицейские читают!

Тем же вечером молодые должны были сесть на поезд до Казани, чтобы там пересесть на пароход до Уфы, но неожиданно для них билетов в кассе не оказалось.

– Это не страшно, – заявил провожавший их на вокзале знакомый врач, большой поклонник Чехова. – Берите билеты до Пьяного Бора. Оттуда тоже идет пароход.

– Какое удивительное название города, – расхохоталась Ольга. – Почему же этот бор такой пьяный?

– Должен же хоть кто-нибудь по поводу нашей свадьбы быть пьяным, в конце концов, – стараясь быть серьезным, произнес писатель. – Так пусть это будет целый город.

Но в итоге это оказался совсем даже не город, а большая деревня, где весь день молодоженам пришлось провести в ожидании парохода. Никаких гостиниц тут не было, и за небольшую плату их пустила в свой дом простая крестьянская семья. Хозяева уступили им свою кровать, а сами ушли ночевать на сеновал.

Ночью молодожены почти не спали. Пароход на Уфу проходил через Пьяный Бор в пять утра, и они боялись, как бы его не пропустить!

– Ты куда? – спросила Ольга, почувствовав, как Антон встал и начал одеваться.

– Хочу выйти на улицу. Все равно не спится.

– Я с тобой.

Они вышли на крыльцо. Небо было сплошь усеяно звездами, казавшимися такими бесконечно далекими и таинственными, что, глядя на них, захватывало дух. Полная луна освещала дикую красоту степи, стояла умиротворяющая тишина, и воображение поражал тот простор, что открылся перед ними.

– А ведь этой луне и звездам в сущности все равно, что творится на земле: мир или война, живы люди или умерли… Они светят себе и светят… – задумчиво произнес писатель. – И так будет вечно!

Ранним утром они поспешили на пристань, сели на пароход и наконец-то добрались до санатория, где дорогих гостей уже с нетерпением ждал главный врач по фамилии Варавка, приготовив для молодых отдельный домик. Но то, что они увидели, стоя ночью в Пьяном Бору на крыльце простой деревенской избы, они уже никогда не могли забыть и часто вспоминали эту холодную красоту вечности на протяжении всей своей недолгой совместной жизни.

⁂

А в это время в Ялте страдала и не находила себе места от вероломства подруги Маша.

– Книпшиц все-таки его добила. Я всю свою жизнь только и занимаюсь его делами, его имением, устройством этого дома и сада, а теперь все это будет принадлежать его жене?

– Но ведь он написал в телеграмме, что все остается по-старому, – говорила ей мать. – Что он хотел нам этим сказать? Может, то, что мы с тобой будем жить в этом доме, как и жили до сих пор? И что содержать нас с тобой он будет, как раньше? А то как же?

– Возможно. Но это ведь пока Антоша жив, а потом, когда она станет вдовой? Ты же, мама, знаешь, что он болен. Мы с тобой никогда не говорим об этом, но ведь наш Николай уже умер от туберкулеза…

– Коленька вел распутную жизнь. Бог его за это и прибрал к себе. А Антоша – врач. Он знает, что ему можно, а что нет. Он еще долго проживет, дай бог ему здоровья, – перекрестилась мать.

– Хотелось бы, – тяжело вздохнула Маша и тоже перекрестилась.

Она не стала рассказывать матери о заключении Щуровского по серьезному поражению легких, о котором ей написала Ольга. Зачем лишний раз ее волновать? Но находящемуся в это время в Ялте Бунину излила свою боль.

– Как вы думаете, к чему Олечке понадобилась вся эта нервотрепка для больного человека? Она что, бросит театр? Будет жить в Ялте? Очень сомневаюсь. Видно, ей просто захотелось носить нашу фамилию. Как же, в пьесе Антона Чехова играет Ольга Чехова! Так и вижу эту свинскую афишу.

– Вам, Маша, надо с этим примириться. Женился – значит, сам так захотел. Ведь вы всегда говорили, что на него трудно влиять.

– Трудно! Но хитрая немка все же нашла эту струну. Сам-то по доброй воле он ни за что бы под венец не пошел, – твердо заявила Маша и вдруг, то ли в шутку, то ли всерьез, добавила: – Может, и мне замуж выйти? А что мне еще остается? Найдите мне, дорогой Букишончик, жениха побогаче, но только чтобы непременно был щедрый!

Глава девятнадцатая

В санатории условия проживания были ужасны. Кровати скрипели, и казалось, что они вот-вот развалятся, ветхий стол качался, в небольшом шкафу дверцы закрывались только при вкладывании между ними плотного листа бумаги, водопровод и баня отсутствовали, туалет был на улице в виде выгребной ямы, парком для прогулок служил какой-то кустарник, а в цветочной клумбе было полно сорняков. В общем, жить здесь удавалось с трудом, и физически, и эстетически. Но тем не менее были и положительные стороны: отличное питание, кумыс, который в действительности так благотворно действовал на организм Антона Павловича, что вскоре он даже поправился на целых пять с половиной килограммов, чего с ним вообще давно не бывало. Кроме того, рядом всегда была жизнерадостная Ольга, окружившая его своей нежностью и любовью, а также речка, в которой он мог по утрам ловить рыбу, сидя в полной тишине на берегу. И тем не менее, если бы не почтальон, регулярно привозивший в санаторий газеты и корреспонденцию, они ощущали бы себя живущими на затерянном в океане острове, куда еще никогда не добиралась никакая цивилизация.

Почти ежедневно Чехову приходило сразу по нескольку писем. Одни были обижены, что он не сообщил им о своей женитьбе, другие в довольно резкой форме выражали свое неприятие Ольги, и только некоторые поздравляли, но опять же довольно сухо. И вскоре все эти письма стали доставлять писателю одно беспокойство и огорчения. Особенно тревожили его довольно злые письма от близких ему людей. Художница Мария Дроздова, с которой у Чехова когда-то давно был роман и с которой, как он считал, у него остались навсегда дружеские отношения, так вообще разразилась бранью: «…ведь я до последней минуты не теряла надежды выйти за вас замуж… Как я теперь ненавижу Ольгу Леонардовну. Ревность моя доходит до исступления. Теперь я вас видеть не могу… Она мне ненавистна, и вы с ней вместе, всегда и навсегда».

– Что ты загрустил? – спросила Ольга, когда он вложил это письмо обратно в конверт.

Они недавно вернулись с купания, и сейчас Ольга, распустив свои мокрые волосы, пыталась высушить их при помощи полотенца.

– Все понятно. Опять тебе что-то пишут против нашего союза? Я права? О, я уверена, все это только оттого, что все они ревнуют тебя ко мне. Хотя я их понимаю, – весело проговорила она и, откинув полотенце, стала целовать мужа, оттесняя его к кровати. – Я бы тоже ревновала. Очень ревновала!

– Собачка, остановись! – рассмеялся писатель. – Посмотри, сколько еще писем мне надо прочесть.

– Письма подождут, и газеты подождут, и журналы подождут… – ласкала его Ольга. – В конце концов, у нас с тобой медовый месяц или что?

– Ладно уж, – сдался Антон. – Кушай меня с потрохами…

За все время пребывания в санатории Ольга ни разу не дала ему понять, что ей здесь некомфортно, хотя в подобных условиях вообще никогда в своей жизни не жила. Да, не таким она когда-то представляла себе свое свадебное путешествие, впрочем, как и саму свадьбу. Но что ж делать. Получилось так, как получилось. Всё как он хочет! Главное, хоть под венец повел, и она теперь, не прячась, открыто может с ним жить! Теперь она жена. Теперь никто не может бросить на нее презрительный взгляд и осуждающе ткнуть в нее пальцем.

Ольга съездила в Уфу, накупила там постельного белья, хороших подушек и одеял, скатерть на стол, вазу для цветов, кружевные занавески на окна, и их домик сразу превратился в мало-мальски приличное на вид помещение.

– Я всегда знал, что жениться надо только на немках, – улыбался, глядя на все это «великолепие», Антон.

А когда Ольга написала еще и картину, на которой была изображена местная речка с приукрашенными в более яркие краски живописными берегами, вставила свое произведение в рамочку и повесила на стену, то стало совсем уютно.

– Не знал, что моя собака еще и рисует, – изумился муж. – Ты, конечно, не Левитан и даже не Кувшинникова, но, уверяю тебя, это совсем неплохо.

– Как же зло ты умеешь пошутить! – расхохоталась Ольга.

Она никогда не ныла, всё умела превратить в шутку и смеялась так заразительно, что и Чехов заряжался от нее этой радостной энергией. Вместе им было хорошо. Очень хорошо. Но через месяц пребывания в Башкирии Чехов все-таки захотел домой, в Ялту, в свой уютный кабинет, цветущий сад, нормальный туалет…

– Антон Павлович, вам бы еще хоть месяц здесь пожить, – провожал их главный врач Варавка. – Понимаю, условия нашего санатория оставляют желать лучшего, но я вам обещаю, что на будущий год мы постараемся их улучшить. Денег не хватает. Все средства мы вкладываем только в питание. Правильное питание очень важно для туберкулезников. Вот смотрите, какой у вас даже за этот короткий срок наметился прогресс: вернулся аппетит, вы набрали вес! Обязательно приезжайте на следующее лето. Только месяца на два! А лучше на три.

– Посмотрим, – уклончиво ответил писатель.

Его напрягали не только условия, но и окружение. У многих из больных была тяжелая форма туберкулеза, и на них нельзя было смотреть без сострадания. Все это действовало удручающе. Чехов уже твердо знал, что никогда больше сюда не приедет.

Глава двадцатая

Крым встретил молодоженов яркостью красок, высокими кипарисами, свежим морским воздухом, теплым ласковым ветерком. Они стояли на палубе парохода, подходящего к Ялте, и Ольга видела, как глаза мужа все больше и больше освещались радостью, а на губах играла улыбка.

– Вот мы и дома! – тихо сказал он своим низким грудным голосом.

Да, он-то дома, а вот как ее встретят его мать и сестра? Станет ли наконец Ялта и ее домом? Ольга как в воду глядела. Встретили ее неласково. Но если с Евгенией Яковлевной она нашла хоть какой-то контакт, то с Машей общаться было крайне сложно.

– Что, Книпшиц? Удалось-таки окрутить моего братца? – зло заявила она.

– Почему ты исключаешь, что между нами настоящие чувства?

– Ничего я не исключаю. Только жениться-то ему было ни к чему. И вообще… я думала, ты мне подруга, а ты… Ты меня обманула. Проделала все по-тихому за моей спиной…

– Да я и сама толком до последнего момента ничего не знала, – оправдывалась Ольга. – Я же тебе писала, что у меня даже свадебного платья не было.

– До этого мне вообще дела нет, но если ты превратишься в Наташу из «Трех сестер», я тебя собственноручно задушу, – резко сказала Маша. – Прокусывать горло не стану, а прямо задушу!

Маша порой демонстративно не разговаривала с Ольгой, уходила от нее в глубину сада с мольбертом и рисовала. Не очень-то разговаривала она и с Антоном, дулась на него, часто плакала. Она страдала. Ей казалось, что жизнь ее прошла зря. Ничего из нее путного не получилось. Так, учительница географии и истории. Вот и всё, чего она добилась! Работала много, а оказалось, постоянно устраивала лишь чужое гнездо то в Мелихове, то в Ялте. А ведь ей уже тридцать восемь. Через два года будет сорок! Ужасно! Даже замуж выйти не сумела. Посвятила себя брату, и что? Оказалась ему не нужна. Он женился, видите ли! Теперь всем тут будет заправлять его жена… А ее-то, Машу, куда?

Ольге было очень нелегко жить в такой атмосфере. Мать и сестра мужа воротили от нее лица, Антон тоже стал раздражаться по пустякам. Ведь его тонкая душа подмечала недобрые отношения между тремя женщинами, которых он любил, и это его сильно напрягало. Кроме того, буквально через несколько дней после возвращения он неожиданно стал кашлять и при этом сплевывать кровь. Приходилось часто менять платки.

– Выходит, этот кумыс не очень-то тебе и помог, – злорадно заметила ему Маша, когда он закашлялся во время обеда. – Стоило ехать так далеко от дома?

– Попрошу не делать мне замечаний, – вдруг нервно выкрикнул Чехов. – Могу я в своем доме хотя бы поесть спокойно?!

Маша заплакала и выбежала из-за стола.

– Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне? – выкрикнула она. – Раньше ты себе такого не позволял.

Антон поковырял вилкой в тарелке, потом поднялся и, с грохотом отодвинув стул, стремительно пошел к Маше в комнату, откуда хорошо были слышны ее громкие всхлипы. Евгения Яковлевна неодобрительно поглядела на Ольгу, как бы давая ей понять, что весь этот сыр-бор происходит исключительно из-за нее. А Ольге и самой хотелось плакать. Она вдруг особенно остро почувствовала себя здесь совсем чужой.

– Извините, Евгения Яковлевна, я тоже пойду. Есть что-то не хочется, – сказала она.

– Ну вот. Все из-за стола повскакивали, – произнесла мать. – Уж хотя бы ты подожди. Может, Антоша еще вернется.

– Ему, Евгения Яковлевна, обязательно хорошо питаться надо. Он должен доесть и пюре, и куропатку. Вы уж проследите, – ответила Ольга и быстро вышла через открытые стеклянные двери в сад, где и дала волю еле сдерживаемым слезам, спрятавшись в кустах азалий.

Спустя какое-то время она неожиданно снова услышала раздраженный крик Антона.

– Что вы пихаете мне эту куропатку, мамаша! Она холодная.

– Марьюшка, – раздался голос Евгении Яковлевны. – Подогрей барину второе. Остыло.

– Какому барину? Сколько раз я вас просил меня так не называть! И не надо ничего греть. Я к себе пошел. А где Ольга?

– Кажется, в саду, Антошенька. Это она сказала, чтобы я тебе эту птичку скормила.

– Ладно, мамаша. Вы меня простите. Нахамил я вам.

Ольга стояла в кустах, по ее щекам бурным потоком текли слезы, но она удерживалась от рыданий, чтобы никто здесь ее не услышал. Чужая она им. Уехать бы далеко-далеко! Но нет. Надо терпеть. Ведь Антон ее любит. Она знает. Очень любит. И здесь она только ради него! Значит, надо терпеть!

– Книпшиц! Ты где? – неожиданно услышала она голос золовки.

Ольга быстро вытерла слезы, глубоко вдохнула несколько раз, чтобы побыстрее успокоиться, и вышла из кустарника на тропинку.

– Что? – спросила она.

Маша спустилась с крыльца и сделала несколько шагов в ее сторону.

– Антон просил, чтобы я была с тобой помягче, – произнесла она. – А разве я с тобой груба?

– Нет. Ты со мной ни груба, ни любезна. Ты со мной никак. Только не подумай, что это я ему жаловалась. Это, право, чисто его инициатива. Он ведь видит, как между нами кошка пробежала. Но ты, Маша, конечно, можешь относиться ко мне как хочешь, но знай, что я тебя люблю и мне больно, что ты не понимаешь моего нынешнего положения в вашем доме. Вы с матерью принимаете меня за своего врага, а ведь это не так. Он мой муж! Ты должна это понять или, во всяком случае, хотя бы при нем не веди себя враждебно по отношению ко мне. Он мучается.

– Да. Он сказал, что ему больно. Еще он сказал, что теперь он должен будет оплачивать квартиру в Москве тебе, и в этой квартире будет и для меня комната. Он дал мне понять, что не будет снимать уже мне отдельное жилье.

– Ты сердишься? Но ведь это хорошо. Мы будем вместе. Ведь мы всегда были подругами.

– Не знаю. Посмотрим, – сказала Маша и ушла в дом.

Но как бы ревниво на нее ни смотрела Маша, Ольга все равно по-хозяйски продолжала отдавать распоряжения кухарке по приготовлению блюд, которые рекомендовал писателю доктор Варавка, а также следила за уборкой его кабинета и спальни, давая всем понять, что она здесь не случайная гостья, а жена, и имеет право!

– Ты, Арсений, запомни! У хозяина не должно быть ни пылинки. У него больные легкие, и он должен дышать чистым воздухом. И обувь его надо чистить ежедневно! Посмотри на его сюртук. Его тоже надо чистить щеткой, вот так. – И она проводила слегка влажной щеткой по костюму сверху вниз.

Маша бесилась. Она теперь стала в доме никем. Прислуга слушалась только Ольгу, и если Маша просила горничную даже о такой малости, как, например, поставить в кабинете брата букет собранных ею в саду цветов, та спрашивала:

– А Ольга Леонардовна не будет против? Она предупреждала, что ему не всеми цветами можно дышать. – И, забрав у Маши букет, добавляла: – Я все-таки, Мария Павловна, у хозяйки сначала спрошу.

У хозяйки?! Вот теперь даже как! Да Маша сама знает, какие цветы можно ставить в кабинете брата, а какие нет!

– Все правильно, – успокаивала ее самолюбие мать. – Он здесь хозяин. Она его жена. Значит, она и есть теперь хозяйка. А ты только сестра. Привыкай. Теперь всегда так будет.

С утра Антон часто проводил время в кабинете, продолжая заниматься корректурой своих рассказов для полного собрания сочинений. Ольга в это время, проследив, чтобы он вовремя принял лекарства и те отвары для работы желудка, которые она сама ему готовила, уходила в сад и устраивалась в гамаке с книжкой в руках. Обедали четко по расписанию, и к вечеру, когда спадала жара, если сами не принимали гостей, то ехали куда-нибудь погулять, пройтись по набережной, выпить чашечку кофе с мороженым, повстречаться с друзьями. Частенько они брали с собой и Машу. Спать ложились рано. Комната Ольги была все там же, внизу, с проходом из столовой. Только отныне это была ее личная комната в этом доме, и Ольга полностью переделала ее на свой лад. Теперь здесь висело большое зеркало, на окнах появились цветы, столик покрылся кружевом, и на нем был установлен портрет ее матери, Анны Зальца-Книппер, а около столика притулилось глубокое кресло, которое Ольга прозвала «угрюмым и задумчивым». Наверх к мужу она, как и раньше, поднималась ранним утром после пробежки и купания в прохладном море, но чаще всего ложилась с ним спать с вечера, только утром спускаясь к себе, чтобы переодеться и бежать к морю. Предательский скрип ступеней ее больше не волновал. Когда хотела, тогда и ходила. Теперь все было по закону.

Да, ей было тяжело общаться с его сестрой и матерью, но, чувствуя, что нужна Антону, Ольга оставалась в этом доме, хотя порой ей было просто невыносимо здесь жить. Стараясь больше времени проводить рядом с мужем и как можно реже сталкиваться с Евгенией Яковлевной и Машей, Ольга частенько после обеда, когда он просматривал газеты и корреспонденцию, пристраивалась в кабинете на диване тоже с газетой или журналом в руках и сидела как мышка, стараясь его не тревожить. Писатель не возражал, а ей здесь очень нравилось. Большое венецианское окно его кабинета открывало вид на утопающую в садах долину Учан-Су, проглядывал синий треугольник моря с проплывающими по нему белыми кораблями, стены украшали картины друзей-художников и фотографии близких по духу людей. На самом видном месте – фото Льва Николаевича Толстого, подаренное великим старцем писателю в одну из их встреч. В кабинете было очень уютно, легкий ветерок, проникающий вместе со свежим воздухом сквозь открытое окно, слегка шевелил тяжелые занавески.

– Немирович и Константин Сергеевич желают получить от меня в этом сезоне еще одну новую пьесу, – сообщил он жене, прочитав письмо от Немировича-Данченко.

– Ах, как это было бы хорошо, милый. Помнится, ты говорил, что у тебя уже есть какая-то идея.

– Да. Пресмешная будет комедия.

– А мне роль будет?

– Будет, актрисуля. Но в центре всего будет сад. Весь сюжет будет крутиться вокруг него.

– Как интересно, – удивилась Ольга. – А когда же ты сядешь за работу?

– Не знаю. Пока она, как обычно, рождается понемногу вот здесь, – показал он на свой лоб. – На этот сезон точно не получится.

– Жаль. Я так люблю играть в твоих пьесах! Ни одна роль у других авторов не доставляет мне такого наслаждения.

– Ах ты подхалимка, – засмеялся писатель. – А вот Владимир Иванович пишет, что Горький принесет ему свою пьесу. Что ты запоешь, когда получишь там роль?

– Не знаю. В его пьесах я еще не играла. А сам Горький что тебе пишет?

– В основном о ней же. Название – «Мещане». Грозится привезти в конце августа почитать.

– В конце августа? А меня здесь в это время уже не будет. Жаль.

– И мне жаль, что ты уедешь, собака.

– Но ты ведь скоро ко мне приедешь? Как только я сниму квартиру, так и приедешь. Да? Ты обещал.

– Приеду, дуся моя. Когда я тебя обманывал? Только не торопись. Квартиру подыщи хорошую, чтобы и у Маши комната была приличная. Надеюсь, в Москве у вас с ней отношения наладятся.

– Это ужасно, Антончик, но я уверена, Маша не воспринимает меня в качестве твоей жены, решив, что я вышла за тебя исключительно из корыстных побуждений…

– А разве это не так? – засмеялся Чехов и, слегка поправив свое пенсне, уставился на жену, изображая следователя, производящего допрос. – Не к моему ли несметному богатству ты хочешь подобраться, когда станешь вдовой?

– Да ну тебя с твоими шутками. Я сейчас говорю совершенно серьезно, – слегка рассердилась Ольга. – Так вот, я подумала, если ты оформишь через завещание этот дом на Машу, может, тогда ей станет спокойнее. Как ты думаешь?

Чехов притянул ее к себе и крепко обнял.

– Девочка моя, значит, тебе правда не нужен мой ялтинский дом?

– Фу, какой противный, – рассмеялась Ольга. – Будто не знаешь, что кроме тебя мне вообще ничего в этой жизни не нужно!

– Совсем-совсем ничего?

– Ну разве что только сцена, – слегка улыбнулась Ольга.

– А как ты думаешь, после того как меня не станет, меня долго будут читать? – внезапно спросил Чехов.

– Конечно долго, – слегка растерялась Ольга, но тут же спохватилась: – Что ты спрашиваешь такую глупость? И вообще, прекрати говорить о том, что тебя не будет. Это жестоко в конце концов!

– Замолкаю. Но ты сама завела разговор о завещании.

– Я это не потому, что тебя не будет, – разволновалась Ольга. – Я это для Маши! Может, успокоится, когда будет знать, что в перспективе она останется здесь хозяйкой.

⁂

Третьего августа Антон Павлович Чехов составил завещание, адресованное Маше в виде письма, и заверил его у местного нотариуса Вахтина.

«Милая Маша! – написал Чехов. – Завещаю тебе в твое пожизненное владение дом мой в Ялте, деньги в банке и доход со всех моих литературных трудов и драматических произведений. Жене моей Ольге Леонардовне – дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Братьям: Александру – три тысячи, Ивану – пять тысяч, Михаилу – три тысячи. После смерти матери и последующей твоей смерти всё, что окажется в наличии, должно перейти на нужды просвещения города Таганрога, кроме доходов с пьес. Эти доходы – брату моему Ивану. Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно».

По этому завещанию Ольга поняла, что из братьев он более всего пекся о своем брате Иване, простом учителе приходской школы, и о сестре. Но как ни странно, из этого завещания также следовало, что Антон вообще исключал даже возможность для Маши когда-либо иметь детей. Вероятней всего, он исходил из того, что ей уже тридцать восемь лет, а никакого достойного и реального жениха на ее пути он так до сих пор и не видел. Но этот вопрос Ольгу вообще-то мало интересовал. Она думала о своих детях. А если у нее самой родится ребенок? Ведь все доходы от литературных произведений, включая и драматические, должны бы по справедливости достаться тогда ему! А это были совсем не малые суммы. Одни только пьесы, идущие в Художественном театре, принесли в общей сложности за этот год девять тысяч рублей, а ведь они активно ставились и в театрах других городов, откуда тоже шли в банк немалые поступления. А переиздание книг? Нет. Отдавать всё Маше, а после нее Ивану Ольга считала в высшей степени несправедливым.

– Милый, а если у нас с тобой родится полунемчик, ты пересмотришь завещание на литературное наследие хотя бы частично в его пользу? – робко спросила она.

– Конечно, собака, – тут же отозвался Чехов. – Родишь – сразу все перепишем.

Ведь врач, осматривавший его в Москве перед женитьбой, ясно дал ему понять, что из-за блуждающего яичка у него вряд ли могут быть дети, но тем не менее надежда на это всё же была.

– А как ты думаешь, собачка, сколько лет продержатся еще мои пьесы на сцене? – внезапно спросил он.

Сам-то он давал себе возможность прожить лишь лет шесть-семь, и его очень волновал вопрос: будут ли после смерти ставить его пьесы, читать его рассказы и повести или все его труды превратятся вместе с ним в такой же пыльный тлен, как и он сам? И волновало его совсем не то, сумеет ли он обеспечить свою мать и сестру в дальнейшем доходами со своих произведений, а то, останется ли вообще его имя в литературе. Будет ли он интересен новым поколениям? А если нет? Зачем он тогда жил? Зачем писал?

Чехов ошибался. Жить ему оставалось не шесть-семь лет, а только три года, а его произведения станут такими же вечными, как пьесы Шекспира, с которым его когда-то сравнил Лев Николаевич Толстой.

«Дядя Ваня» Елена Андреевна (Ольга Леонардовна Книппер)

1899

Владимир Иванович Немирович-Данченко

1898

В.И. Немирович-Данченко – А.П. Чехову (Москва – Ялта)

1900 г., февраль

«Ты, вероятно, уже знаешь, что на „Дяде Ване“ был Толстой. Он очень горячий твой поклонник… Очень метко рисует качества твоего таланта. Но пьес не понимает… Говорит, что в „Дяде Ване“ есть блестящие места, но нет трагизма положения. На мое замечание ответил: „Да помилуйте, гитара, сверчок – все это так хорошо, что зачем искать от этого чего-то другого?“

Не следует говорить о таком великом человеке, как Толстой, что он болтает пустяки, но ведь это так. Хорошо Толстому находить прекрасное в сверчке и гитаре, когда он имел в жизни все…

И вообще Толстой показался мне чуть-чуть легкомысленным в своих суждениях. Вот какую ересь произношу я! Тем не менее я с величайшим наслаждением сидел с ним все антракты».

Цит. по кн.: Немирович-Данченко Вл. И. Избранные письма.

М.: Искусство, 1979. Т. 1. С. 211.

Константин Сергеевич Станиславский

1900

Антон Павлович Чехов среди участников спектакля «Чайка»

1899

«…Спектакль имел очень шумный успех – и пьеса, и исполнение. В интересующихся театральными делами кругах только и разговоров, что о „Чайке“. Спорят, горячатся… Давно уже современная пьеса не возбуждала такого живого интереса. Да, Художественно-Общедоступный театр одержал крупную победу. И думается мне, она сыграет важную роль в судьбе этого молодого, еще не успевшего прочно встать на ноги, театра…»

Эфрос Н.Е. Чайка // Новости дня. М., 1898. 23 декабря.

«Чайка» Аркадина (Ольга Леонардовна Книппер) Тригорин (Константин Сергеевич Станиславский)

1898

М.П. Чехова – А.П. Чехову

1898 г., 18 декабря

«Вчера шла твоя „Чайка“. Поставлена она прекрасно… Актрису, мать Треплева, играла очень, очень милая артистка Книппер, талантливая удивительно, просто наслаждение было ее видеть и слышать. Доктор, Треплев, учитель и Маша были превосходны. Не особенно мне понравились Тригорин и сама Чайка. Тригорина играл Станиславский вяло, а Чайку – плохая актриса, но в общем поставлено так жизненно, что положительно забываешь, что это сцена.

В театре была тишина, слушали внимательно…»

Цит. по кн.: Чехова М.П. Письма к брату А.П. Чехову.

М.: Художественная литература, 1954. С. 91.

Евгения Яковлевна Чехова, Мария Павловна Чехова, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, Антон Павлович Чехов Ялта.

1901

«Любили ли друг друга прожившие бок о бок М.П. и О.Л., – это в конце концов не наше с вами дело…

В чем они были друг на друга похожи – в любви к Чехову, в любви к саду… и в любви к праздникам».

Цит. по кн.: Соловьева И.Н. [Вступ. ст.] // Переписка О.Л. Книппер и М.П. Чеховой. Т. 1. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 11, 15.

Ольга Леонардовна Книппер-Чехова с матерью

год неизвестен

«…Мать моя была в высшей степени одаренная музыкально натура – у нее был прекрасный голос, и кроме того, она была хорошей пианисткой. Отец был исключительным семьянином, и по его настоянию мать ради семьи не пошла на сцену….»

Цит. по кн.: Книппер О.Л. Несколько слов об А.П. Чехове // Антон Павлович Чехов. Переписка с женой / А.П. Чехов. М.: Захаров, 2003. С. 6.

Ольга Леонардовна Книппер

год неизвестен

А.П. Чехов – О.Л. Книппер (Ялта – Москва)

1900 г., 13 августа

«Милая, славная, великолепная моя актриса, я жив, здоров, думаю о тебе, мечтаю и скучаю оттого, что тебя здесь нет. Вчера и третьего дня был в Гурзуфе…

Дует жесточайший ветер… дождя нет, все вянет – одним словом, после твоего отъезда стало здесь совсем скверно.

Без тебя я повешусь.

Будь здорова и счастлива, немочка моя хорошая…

Целую тебя крепко, крепко четыреста раз.

Твой Antonio».

Цит. по кн.: Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т.

М.: Наука, 1974–1978. Т. 9. С. 99.

Ольга Леонардовна Книппер и Мария Павловна Чехова

Крым.

1900

О.Л. Книппер – М.П. Чеховой (Москва – Ялта)

1900 г., 9 августа

«…Моя нежная, Машечка! Как мне хочется увидеть твою мордочку, поцеловать, приласкать, поболтать. Мне странно без тебя… Ну, приезжай скорее, хочу тебя видеть. Вспоминаю Гурзуф. Повесила твой этюдик и любуюсь…»

Цит. по кн.: Книппер-Чехова О.Л.: Переписка (1896–1959). Воспоминания об О.Л. Книппер-Чеховой: в 2 ч. М.: Наука, 1972. Ч. 2. С. 15. М.П. Чехова – А.П. Чехову (Москва – Ялта)

1900 г., 21 февраля

«…Книппер уехала в Тулу в гости к знакомым, и теперь мне без нее скучно. Мы очень подружились…»

Цит. по кн.: Чехова М.П., Чехов А.П. Письма к брату. М.: Художественная литература, 1954.

Антон Павлович Чехов

1900

«Чехов неисчерпаем… Чеховские мечты о будущей жизни говорят о высокой культуре духа, о Мировой Душе, о том Человеке, которому нужны не „три аршина земли“, а весь земной шар, о новой прекрасной жизни, для создания которой нам надо еще двести, триста, тысячу лет работать, трудиться в поте лица, страдать».

Цит. по кн.: Станиславский К.С. Моя жизнь в искусстве. М.: Искусство, 1962. С. 274.

«Три сестры» Маша (Ольга Леонардовна Книппер)

1901

Антон Павлович Чехов и Ольга Леонардовна Книппер

1902

«Вишневый сад» Раневская (Ольга Леонардовна Книппер)

1904

Часть третья

Потери

Глава первая

Полтора месяца, проведенные молодоженами вместе, закончились быстро, и Ольге пора было возвращаться на работу в Москву. Перед отъездом она составила большой список того, чем надо кормить мужа по системе доктора Варавки, и отдала его Евгении Яковлевне.

– Сейчас Маша проследит за этим, а когда она уедет, пожалуйста, придерживайтесь этого списка.

Вот еще! Список какой-то. Как будто она сама не знает, что надо ее сыну! И как только Маша уехала, Евгения Яковлевна сразу отправилась к Марьюшке на кухню и закинула бумажку поглубже на полку.

– Невозможно человеку питаться одной отварной птицей, кроликами да тушеной постной говядиной, – возмущалась она. – Вот, пишет, что баранину нельзя категорически, свинину давать только в виде котлет, да и то редко… С чего это она взяла? И вообще, не понимаю, каким образом еда может на легкие влиять? Приготовь-ка, милая, завтра жирненького борща на свиной грудинке, а на второе – баранину на ребрышках. Да хорошенько прожарь их. Чтоб корочка была!

– Ох, Евгения Яковлевна, у меня даже слюнки потекли! Надо будет Арсения утром на базар отправить.

И Марьюшка начала готовить что-то совершенно неприемлемое для желудка писателя. Пища была жирная, пережаренная, тяжелая. У Чехова снова заболели кишки. Он потерял аппетит. Необходимые ему травяные настойки никто ему не заваривал. Набранные когда-то на кумысе килограммы довольно быстро испарялись. Чувствовал он себя неважно. И тем не менее, когда все уехали, он достал давно начатый рассказ «Архиерей» и засел за письменный стол в своем кабинете. Сюжет сидел у него в голове лет пятнадцать, и вот только теперь стал яснее вырисовываться на бумаге. Это был рассказ о предчувствии смерти и неприятии славы.

Теперь ему вроде бы и не надо было писать, как раньше, ради куска хлеба, пьесы давали неплохой доход, но совсем не писать он не мог. А сколько нереализованных до сих пор сюжетов роилось в его голове! Писать бы и писать, вот только здоровье не позволяло, да и вдохновение посещало теперь редко.

⁂

Как и обещал, Чехов приехал к Ольге в середине сентября, к самому началу четвертого сезона Художественного театра. Она встречала его на вокзале.

– Боже мой, как же я соскучилась по тебе, – говорила Ольга, целуя мужа.

Погода в Москве стояла удивительная. Солнце пригревало так сильно, что казалось, лето решило не уступать осени и продлить свои права еще на месяц.

– Вот видишь, как у нас тепло, – прижавшись к нему, говорила актриса, когда они уже ехали в пролетке. – И квартира тебе понравится. Она теплая, уютная. Мы с Машей постарались. У тебя и кабинетик есть. Он небольшой, но удобный. Вот увидишь.

Тем же вечером к ним в гости заехал Немирович-Данченко. Как всегда элегантный, полный сил и идей по репертуару театра, он сразу начал с места в карьер.

– Антон, позарез нужна от тебя пьеса! – громогласно объявил он, обнимая писателя. – Без нее этот сезон провалится!

– Может, для приличия ты все-таки начнешь разговор с чего-нибудь другого, – усмехнулся Чехов. – Давай хоть чаю выпьем для начала. Чувствуешь, какой удивительный запах пирогов исходит из кухни?

– Да, запах чудесный, – согласился Немирович. – С капустой?

– И с капустой, и с мясом, и кулебяка с рыбой, – счастливо улыбалась Ольга, прислонившись к плечу мужа. – Идите-ка вы, мои дорогие, пока в кабинет, поговорите, а мы с Машей стол накроем.

Кабинет Антона и вправду был совсем небольшим, но вполне отвечал своему предназначению. Письменный стол у окна, узкий книжный шкаф, небольшой диван, два стула, этажерка для журналов и газет – вот и все, что поместилось. Но все это было расставлено так умело, что ничего более и не нужно было.

– В этом сезоне нового у меня точно ничего не будет, – сказал Чехов, как только Владимир Иванович удобно расположился на диване. – А что «Иванов»? Передумали?

– Передумали. Константина Сергеевича все-таки смущает поднятый там еврейский вопрос. Он уверен, что сейчас опасно говорить об этом со сцены. Подождем. Пройдут студенческие волнения… И потом, «Иванов» – уже старая пьеса. Где только она не шла! Нет! Нам необходимо от тебя что-то принципиально новенькое! Без твоей премьеры у нас будет провальный сезон! Просто провальный сезон!

– Что ты паникуешь? – воскликнул писатель. – Он никак не может быть провальным. У вас же пьеса Горького! Первая его пьеса. Она однозначно привлечет публику в театр.

– Согласен. Публику привлечет, но это не значит, что у нее будет успех. По мне, так в этой бытовой драме поднимается слишком много социальных вопросов, хотя я и не отрицаю, что написана она талантливо.

– Очень талантливо, – тут же согласился писатель. – И мне кажется, если найти верный тон в постановке, пьеса будет иметь успех.

– Возможно, – неуверенно произнес Немирович. – Кстати, у твоей жены там будет неплохая роль.

– Знаю. У меня же крупный агент служит в вашем театре под псевдонимом Книппер. Всё знаю. Даже то, что Станиславский приступает сейчас к постановке твоей пьесы «В мечтах», знаю.

– Да, вот решился дать в театр и свое произведение, – слегка смутился Немирович. – Читал на труппе, всем понравилось…

– Дорогие мои, – появилась в дверях Ольга. – Прошу к столу. Вы, Владимир Иванович, даже не представляете, какое вкусное крымское вино привез Антон из своей Ялты…

Глава вторая

Первые дни после приезда в Москву Чехов частенько ходил в Художественный театр вместе с сестрой. Ведь он не видел их последних премьер и, кроме того, решил заново пересмотреть все свои пьесы. В «Чайке» Немирович и Станиславский даже разрешали Маше участвовать в сцене ужина за столом. Ей это очень нравилось, хотя она и сидела при этом спиной к зрителям и не произносила ни единого слова. Пребывание на сцене рядом с действующими актерами приводило ее в трепет. Она без оглядки бросила бы свое преподавание в гимназии и попробовала бы поступить в театральную школу, если бы верила в свои способности. Но этой уверенности у нее не было, да и возраст уже был не тот, чтобы начинать жизнь заново. Как-никак тридцать восемь!

В середине октября в Москве резко изменилась погода. Пошли дожди, подул холодный ветер. Чехов начал кашлять и из дома теперь выходил только по крайней необходимости. В основном он сидел в своем кабинете за письменным столом и всё продолжал утомительную, но столь необходимую работу над корректурой своих рассказов, что выходили когда-то под псевдонимом Антоша Чехонте.

– Я писал их, вообще не задумываясь над стилистикой. Писал, можно сказать, на ходу. Вот этот, например, вообще написал в бане.

– В бане? – изумилась Ольга. – Как это?

– Когда парился, пришла идея. Выскочил, взял карандаш, бумагу… Пятнадцать минут – и готово! Пришел домой, переписал и тут же в газету послал. Деньги нужны были!

– А ты что, все свои ранние рассказы в собрание сочинений хочешь вставить?

– Нет, конечно. Есть такие, что и внимания не стоят. Но вот этот, что в бане написал, совсем даже неплох, – улыбнулся он.

В квартире, которую сняла для них Ольга, было пять комнат. Здесь всем было удобно. И ей самой, и Антону, и Маше. Но главное удобство заключалось в том, что в доме было паровое отопление и электрический свет, что, конечно, увеличивало оплату, но при этом освобождало от покупки дров, свечей и газовых ламп. Кроме того, рядом были Сандуновские бани, да и до театра в «Эрмитаже» Ольга доходила пешком всего за десять минут. Все было хорошо в этой квартире, кроме одного. Была она на четвертом этаже, и Чехову было трудно подниматься по этим высоким лестничным пролетам, а потому выходил он из дома крайне редко не только из-за дождей и холодного ветра.

В первые недели Ольга всегда после представлений спешила домой к мужу, но потом стала вести такой образ жизни, к которому привыкла.

– Знаешь, дорогой, мы вообще-то всегда после спектаклей в ресторан ходим. Спать-то не хочется. Организм перевозбужден. Надо как-то отвлечься. Повеселиться.

– Ты хочешь сказать, что сегодня после спектакля не вернешься?

– Если ты не против, конечно. Ты ведь не сможешь составить нам компанию?

Возвращалась Ольга обычно в такие дни часа в три, а то и в четыре ночи. И хотя она каждый раз старалась быть как мышка, но Антон все равно просыпался.

– Зажги уже свет, забулдыжка, – говорил он. – Я не сплю.

– Ах, какая я плохая, плохая жена! Сейчас, милый, я быстро.

«Чайка» Тригорин (Константин Сергеевич Станиславский) и Аркадина (Ольга Леонардовна Книппер)

1905

Она раздевалась, ныряла к мужу под одеяло и, уютно устроившись у него на плече, рассказывала о прошедшем вечере. При этом от нее всегда пахло не только дорогими духами, но и вином.

– Представляешь, сегодня на «Дяде Ване», когда Астров раскрыл ломберный столик, чтобы показать Елене чертежи, стол так заскрипел, что весь театр захохотал, – рассказывала она с увлечением. – Ну и я, конечно, не утерпела. А Станиславский молодец. Не растерялся и продолжал, как ни в чем не бывало. Мол, что делать, в этом доме всегда так стол скрипит.

– А ты знаешь, эту деталь можно и закрепить, пьяненькая моя собака. В этом доме все может скрипеть и даже рушиться.

– А Лужский в третьем акте чуть штаны не потерял. Хохоту было!

– Жаль, не видел я вашего спектакля сегодня. И эту деталь можно закрепить. Я ведь всегда говорил, что пишу комедии.

– Хитрец! И почти всегда в финале твоих комедий публика рыдает!

– Человеку полезно и смеяться, и плакать. На то он и человек.

– Обожаю тебя, чудный мой философ!.. А любить человеку полезно? – говорила она, скользя рукой все ниже и ниже по его телу. – О, я уже чувствую, что полезно…

– Собачка моя, – нежно откликался на ее призыв писатель.

Каждый раз, когда шла «Чайка», Маша после своего выхода в сцене ужина всегда дожидалась конца спектакля, а потом вместе с Ольгой тоже отправлялась гулять в ресторан, невзирая на то, что порой ей надо было на следующий день рано утром ехать на работу в гимназию. Компания актеров, к которой часто примыкали писатели и художники, была столь привлекательна, что отказать себе в этом удовольствии было выше ее сил. Маша развлекалась сама, но Ольгу при этом в глубине души осуждала. «Все-таки ее долг сейчас быть рядом с мужем, – думала она. – Если бы я была замужем, то мне бы даже в голову не пришло гулять по ресторанам! Тем более что муж нуждается в уходе».

⁂

Антона Павловича почти ежедневно навещали друзья, приходили и просто знакомые с какими-нибудь просьбами. Это его утомляло, так как мешало работе, но порой и радовало, если это были близкие и интересные ему люди. Так, однажды утром, когда Ольга уже ушла на репетицию, а Антон сидел за письменным столом и работал, раздался звук колокольчика.

«Кого там еще с утра принесло?» – подумал писатель, но уже через несколько секунд он услышал радостные голоса сестры и какого-то мужчины.

– Антуан! Наш Саша из Петербурга приехал! – возвестила Маша, распахнув дверь кабинета, и Чехов увидел стоящего за ней Александра.

Они давно не виделись. Антон Павлович поднялся и, счастливо улыбаясь, открыл ему свои объятия, внезапно ощутив, как сильно соскучился по старшему брату. Когда-то они были очень близки. С детства Александр казался Антону самым умным и необыкновенно талантливым человеком, ему хотелось походить на него, подражать. Но по мере взросления мнение Антона на этот счет изменилось. Чем старше становился Александр, тем больше он пил, и общаться с ним было все труднее. Он не просто пил. Он запивал. И причем надолго. Куда постепенно делся его талант? Пропал? Растворился в вине? В последние годы Александр, продолжая работать у Суворина в журнале «Новое время», писал уже какие-то низкопробные романы, а его юмор и философские идеи, в самом высоком понимании этой науки, исчезли. Появившись же сейчас перед Антоном, Александр был абсолютно трезв и выглядел великолепно.

– А я, собственно, на Кавказ по заданию «Нового времени», – заявил брат. – И специально через Москву, чтобы с твоей женой познакомиться. Говорят, она вполне даже неплохая актриса? Так? Впрочем, уверен, на плохой ты бы и не женился! Твои женщины всегда отличались талантами. Или я не прав?

– Этот поток ехидства можешь направить себе знаешь куда?! А она и вправду талантлива. Ты мог бы и сам ее видеть во время гастролей в Петербурге. Наш младший братишка, между прочим, ходил там на все ее спектакли.

– Знаю. Мишка очень хвалит ее в своих статьях как актрису, но мне жаловался, что она общалась с ним свысока. Как будто делала одолжение, раз он твой брат.

– Нет-нет. Она не такая. И потом, на прошлогодних гастролях мы еще не были женаты, так что это просто Мишина мнительность.

– Женаты – неженаты. Какое это имело значение, если ты уже с ней спал? Она могла бы с твоим младшим братцем быть и поласковей.

– Отвык я уже от твоего юмора, – усмехнулся Антон. – Ну а ты почему не ходил на спектакли? Тебе неинтересно, как они поставили мои пьесы?

– Билетов не было. А просить, суетиться и доставать где-то мне лень.

– Ладно. Ты просто не хотел. А то я не знаю, как ты всегда добиваешься того, чего желаешь.

– Когда-то добивался, а теперь, говорю же тебе, мне лень.

– Ладно, оставим этот разговор, – произнес Антон.

Было не очень приятно, что старший брат, мнением которого он всегда дорожил, не ходит на постановки его пьес. Может, он просто боится, что ему не понравится, или боится признаться себе в том, что Антон оказался в итоге более талантлив, чем он? Ведь, казалось, еще совсем недавно Саша покровительственно критиковал его рассказы и пристраивал их в те журналы, где сам успешно печатался, знакомил его с издателями и другими писателями…

– А как у тебя дела с Натальей? – спросил Антон Павлович, сменив тему.

– Да никак. В основном ругаемся. Иногда думаю: зачем я женился? А как на своего сына посмотрю, так сердце радуется. Хотя бы ради него стоило Наталью под венец вести. Мальчишка растет смышленый. Ему только десять лет, а он уже любит, когда я ему рассказываю что-нибудь по философии. Вот этим летом говорил с ним о Канте. Пытался донести до него разницу между чистым разумом и практическим.

– Донес? – улыбнулся Антон.

– Не знаю. Но слушал он меня очень внимательно, а когда я закончил, спросил: «Значит, вера в Бога и в бессмертие нужна нашему практическому разуму только для нравственности? А по-настоящему их существование недоказуемо?»

– У тебя смышленый парень. Я видел его, когда ему четыре года было. Помню, меня уже тогда поразили его глаза. Умные глаза.

– Как же, и я помню. Ты тогда еще сказал: «Твой Михаил будет гением!» И мы все очень смеялись.

– Напрасно смеялись. Видишь, уже интересуется Кантом. А вдруг докажет, что бессмертие и вправду существует, и станет великим философом Михаилом Чеховым?

– Вряд ли. К сожалению, он больше всего интересуется театром, и если уж из него что-то и вырастет гениальное, так это актер! – рассмеялся Александр. – Ты бы видел, как Мишка копирует людей! Суворина показывает точь-в-точь, да и всех наших знакомых. Обхохочешься! Рисует, кстати, прекрасно. Особенно шаржи. Помнишь, наш Коля, царствие ему небесное, тоже с шаржей начинал.

– Братики-касатики, – заглянула в кабинет Маша. – Хватит секретничать. Обед подан, марш за стол. Ольгу ждать не будем. У нее после репетиции должна быть еще примерка костюма, так что наверняка освободится нескоро.

– Жаль, – покачал головой Александр. – У меня ведь поезд вечером. А мне хотелось бы встретиться с этой «прекрасной незнакомкой».

– Может, и успеешь, – откликнулась Маша. – А сейчас марш за стол!

Александр просидел до пяти вечера и, так и не дождавшись прихода Ольги, поспешил на вокзал. Поезд на Тифлис отходил в семь, а ведь надо было еще успеть и бутылочку купить в дорогу. Со вчерашнего дня ни капли в рот не брал из уважения к брату!

– Гони, – приказал он кучеру. – Остановишь около винного, что рядом с вокзалом. Есть там такой?

– Как же не быть, барин, – важно ответил тот. – Остановим, коль надо. Прям у самого вокзала и будет.

Антон был единственным человеком, мнением которого Александр дорожил и с которым считался. Предстать перед ним в пьяном виде он не посмел и теперь торопился наверстать упущенное. Жалел только, что с его женой так и не удалось познакомиться.

«Знать, не судьба», – подумал Александр, устроившись в купе второго класса, и, откупорив бутылку, дрожащими от нетерпения руками налил себе сразу полстакана водки.

Другие братья Антона Павловича были давно знакомы с Ольгой. Иван жил с женой и сыном в Москве и смотрел все премьеры в Художественном театре. К тому же он часто посещал свою сестру Машу на квартире, где также встречался с невесткой. Самый младший в семье, Михаил, жил, как и старший брат Александр, в Петербурге и, несмотря на то, что закончил юридический факультет, посвятил свою жизнь журналистике. Во время гастролей Художественного театра, каждый раз встречался с Книппер, ходил на ее спектакли и писал рецензии в суворинскую газету «Новая жизнь». Только Александр никогда не видел ее на сцене и никогда не искал с ней личных встреч. Талантливый, образованный, остроумный и музыкальный, он мог бы добиться очень многого, если бы не пьянство, приведшее его к разбитому корыту. А ведь когда-то отец считал его надеждой семьи, и многие склонялись даже к тому, что Александр – гений! Но Ольга так с ним никогда и не познакомилась, как не знала и другого талантливого брата Антона, художника Николая, ушедшего из жизни задолго до ее знакомства с мужем. Поэтому она говорила своей матери так:

– У Антона братья совершенно обыкновенные, ничем не выделяющиеся люди. Особенно Михаил Павлович, что живет в Петербурге. Порой он даже раздражает меня своей приторностью и излишней болтливостью. Иван Павлович, наоборот, тихий, сдержанный, немногословный, очень порядочный, но скучный. Он учитель. И жена у него учительница.

– А сестра?

– О нет. Маша сильно отличается от Ивана и Михаила. Маша – это индивидуальность яркая. Жаль только, что никак не определится в жизни. В любой отрасли искусства она остается дилетантом и не больше того. В общем, получается, что в их семье только один бриллиант – Антон!

⁂

По мере того как осень все больше вступала в свои права, Чехов чувствовал себя в Москве все хуже и хуже. Под утро он заходился в глухом кашле, и, боясь нарушить сон жены, тихонько вставал и уходил на кухню, где кухарка уже растапливала большую кухонную печь, на которой ей предстояло готовить еду на весь день. Она давала ему сладкого горячего чаю со сливками, писатель садился у стола и пил маленькими глоточками обжигающий напиток, но это совсем не помогало. Да и вряд ли могло помочь.

– Ему надо немедленно уезжать в тепло, – вынес свой вердикт доктор Щуровский, осмотрев больного. – Осенняя сырость для его легких губительна.

Ольга расстроилась. Она очень рассчитывала, что он пробудет с ней хотя бы до декабря, но октябрь выдался уж слишком дождливым и холодным. И несмотря на то, что в комнатах топились батареи, неплохо прогревая всю квартиру, эта промозглая осень проникала и сюда.

– Маша смотрит на меня волком из-за того, что я не бросаю театр и не живу с тобой в Ялте. А как я могу? На мне, кстати, весь чеховский репертуар. Да и других ролей полно. А ты? Ты хочешь, чтобы я всё оставила?

– Нет, собачка! Ты ведь не сможешь без сцены.

– Для меня это и правда трудно, – тут же согласилась она. – Давай попробуем эту зиму жить как раньше, а на следующий год посмотрим. Да? Ты только пиши мне. Каждый день пиши. И я буду писать. Будем ждать весны! А может, мне удастся вырваться к тебе и зимой.

– Это было бы неплохо. Постарайся приехать с Машей на Рождество. Я буду тебя ждать. Очень ждать. Скажи Немировичу, если он тебя не отпустит, я буду его бить! – тоскливо улыбаясь, произнес Чехов.

Глава третья

Ольга вела свою богемную жизнь в Москве, муж проводил зиму в Ялте, оторванный от всего, что ему было близко. Друзья редко приезжали в это время года в Крым, «антоновки» после его женитьбы оставили его в покое. Ольга на Рождество не приехала.

– Твою жену не отпустили. Она репетирует в пьесе Немировича под названием «В мечтах», и премьеру должны играть прямо перед Рождеством, – заявила Маша брату, как только переступила порог дома. – У нее спектакли, репетиции… Ей, мой милый братец, сейчас не до тебя. Твоя жена вся «В мечтах» Немировича, а ее приезд так и остается в твоих мечтах!

– Какая же ты все-таки язва, сестрица.

– Может, и язва, а братца своего люблю, – поцеловала его в щеку Маша. – Слушай, а у тебя-то тут прямо лето. Солнце греет. Можно даже в одном платье ходить.

Следом за Машей в Ялте появился и Бунин. Антон был рад приезду друга. Радовалась его приезду и Евгения Яковлевна. Бунин был из древнего дворянского рода, и его присутствие в доме было для нее важным событием. Ведь ее дед был крепостным мужиком, да и муж, Павел Егорович, до шестнадцати лет был крепостным, а теперь, благодаря известности ее сына, в доме бывают люди дворянского сословия! То, что Бунин талантливый и уже известный писатель, ее не волновало. Книг она не читала. Главное, что он был дворянином и относился к ней учтиво, как к равной!

Приехал на Рождество, как и обещал другу, Левитан. Поселили его в гостевой комнате на первом этаже. Ходил художник уже тяжело опираясь на палку. Даже небольшой подъем в гору преодолевал с трудом.

– Исаак Ильич, сейчас к нам из гостиницы подъедет Бунин, и мы едем гулять на набережную, – сообщила ему Маша после завтрака на следующий день после приезда. – Вы с нами?

– Нет, уважаемая Мария Павловна, – покачал головой художник. – Тяжело мне будет гулять. Я лучше дома с Евгенией Яковлевной посижу.

– Это хорошо, – обрадовалась мать. – Мы с вами в дурачка сыграем.

Евгения Яковлевна любила Левитана. Он напоминал ей то счастливое время, когда еще был жив ее сын Коленька, когда рядом с ней был Павел Егорович… В общем, с приездом в Ялту Левитана на нее нахлынули воспоминания о прошлом, причем вспоминалось только хорошее. Было в этом прошлом и много плохого, такого как Николашины запои и его быстро прогрессирующая болезнь, грубость и тяжелый характер мужа, но Евгения Яковлевна давно изгнала все это из своей памяти. Вспоминалось только хорошее, и потому присутствие сейчас Левитана, сокурсника и лучшего друга ее Коленьки, было для нее радостным событием.

– Антоша, ты бы осмотрел Исаака Ильича, – попросила как-то мать, переживая за здоровье Левитана. – Все-таки ты у нас врач. Может, посоветуешь что дельное.

– Я готов, если Исаак Ильич позволит… Я готов.

Исаак Ильич позволил. После того как Чехов послушал работу его сердца, он немного помолчал.

– А что тебе твой доктор говорит? – спросил он.

– Говорит, чтобы я как можно скорее привел все свои дела в порядок и готовился к худшему.

– И что? Ты готовишься?

– Все мы приговорены. Кто раньше, кто позже. Все там окажемся, – грустно произнес Левитан.

За несколько дней до отъезда в Москву художник написал этюд, на котором изобразил лунную ночь во время сенокоса. Этюд как раз поместился в небольшое каминное углубление в кабинете Чехова. Луг, копны, вдали лес и царящая надо всем этим луна окунали теперь писателя в так любимую им русскую природу даже при взгляде на камин. Это был последний подарок художника. Скоро его не стало.

Глава четвертая

Пока Маша проводила время в Ялте в обществе Бунина и Левитана, наслаждаясь рождественским солнцем, гуляла по саду без пальто, в одном платье, Ольга, передвигаясь по заснеженной Москве, страдала от пронизывающего холода.

– Шуба у меня совсем износилась, – пожаловалась она своей приятельнице, Марии Александровне Самаровой, актрисе и владелице костюмерной мастерской. – Ношу ее уже лет пять.

– Белка быстро протирается. Для нее три года – предел. Представляю, как вас продувает, – посочувствовала Самарова. – Я советую вам сделать шубку из песца. И красиво, и тепло, и смотрится великолепно. Вы теперь известный человек и должны выглядеть на все сто!

– Согласна. Только шубка эта должна быть светлой и с капюшоном. Капюшон лучше всего защищает от ветра и прическу не портит.

– Прекрасно. Цвет песца может быть либо чисто-белым, либо чисто-голубым. Я же вам советую приобрести шкурки, которые в основе волоса белого цвета, и только кончик голубой. В этом случае на фоне светлого пуха создается красивая голубоватая вуаль. Очень впечатляет. В целом шкурка матово-дымчатая. Правда, стоит она дороже.

– Намного?

– Я сегодняшних цен не знаю. Надо смотреть.

– А, один черт! – махнула рукой Ольга. – Давайте эту дымчатую. Она же на много лет будет?

– Долго прослужит, Ольга Леонардовна. Зато у вас в ней будет необыкновенно роскошный вид. Это я вам гарантирую!

Шубку Самарова обещала сшить уже к середине января, а пока Ольга ездила по морозной Москве на репетиции пьесы Немировича «В мечтах», кутаясь в свою беличью.

Премьера состоялась перед самым Рождеством, как и планировали. Публика приняла новый спектакль неплохо, но пресса восхваляла только работу Книппер и Качалова и в один голос ругала на чем свет стоит саму пьесу.

– Почему они так ополчились на меня? – расстраивался Владимир Иванович, придя к Ольге за утешением.

Было всего 10 часов утра. Кухарка еще не вернулась с рынка, Маша гостила в Ялте. В доме стояла тишина. Лишь слышался стук напольных часов в гостиной, где сидели Ольга с Немировичем, да ветер бил снегом в стекла окон, покрытых причудливым морозным узором.

– Не переживай, – говорила актриса, наливая Немировичу чашку крепкого чая. – Главное – зрители. А у них твоя пьеса имеет успех. Конечно, он не такой шумный, как чеховский, но все-таки…

– Это так, – согласился Немирович. – Публика принимала отлично, но эти ужасные статьи о пьесе так неприятны…

– Не обращай внимания! Эти критики – сплошные выскочки! Из них вообще мало кто понимает что-либо в искусстве. Но если честно, дорогой, если хочешь услышать правду…

– Говори, – напрягся Владимир Иванович. – Ты тоже что-то имеешь против пьесы?

– Конечно, нет, – воскликнула Ольга. – Пьеса великолепна, а вот ее неуспеху, мой дорогой, ты обязан исключительно исполнительнице главной роли. Да-да. Именно Андреевой. Что она играет? Только девичью чистоту. Ходит этакая красивая невинность. Но это же скучно в конце концов. В любви должна быть страсть, неудовлетворенность, страдания. Вот что увлекло бы зрителя. Тем более что в пьесе есть всё для яркой трактовки образа. Смело заявляю: именно Андреева завалила тебе пьесу.

Ольга была уверена, что только она одна и могла бы правильно сыграть эту главную роль, в то время как ей доверили лишь эпизодическую. Но зато как мастерски она ее исполнила! Какую дала сочную характерность своей ненадолго появляющейся на сцене героине! Все газеты только о ней и писали, превознося ее яркую игру до небес. Ольга обыграла свою соперницу и была счастлива.

– Может, ты и права по поводу Андреевой, – тяжело вздохнул Немирович. – Но Станиславский настоял. А на него, возможно, Морозов давил… Нет! Больше никогда не дам ставить своих пьес в нашем театре. Это невыносимо мучительно. Всякий хочет сделать больно! Щиплют и грызут отовсюду. Больше никогда…

Немирович встал, нервно прошелся по комнате, остановился около окна и потрогал батареи, как бы проверяя их на степень нагрева.

– А может, тебе самому надо было ставить свою пьесу? Зачем ты отдал ее Станиславскому? – робко спросила Ольга.

– Нет, сам я… В общем, это было бы нескромно как-то…

Немного помолчали. В комнате было тихо, тепло и уютно.

– А у меня к тебе просьба, кобылка, – вдруг сказал Немирович, слегка смутившись. – Ты не могла бы одолжить мне некоторую сумму до конца сезона?

– Опять проигрался?

– Грешен.

– И как велик твой долг?

– Лучше не спрашивай. Основную-то часть я опять у Станиславского занял. Полностью назвать сумму даже не посмел. Он и так на меня косо смотрит.

В это время послышалось, как хлопнула входная дверь. Немирович вздрогнул и удивленно взглянул на Ольгу.

– Это Маня с рынка пришла, – пояснила актриса. – Так сколько тебе надо?

– Пятьсот рублей.

– Так много?! – изумилась она. – Тебе срочно?

– Сегодня отдать надо. Ты же знаешь, завтра я уже уезжаю в Ниццу…

– Хорошо, – тяжело вздохнула она, вставая. – Поехали в банк. Но Константин Сергеевич прав, что смотрит на тебя косо. Ты слишком увлекаешься и картами, и бегами. А что говорит твоя Катиш?

– Стараюсь скрывать, как могу. Ты только ей не проговорись.

«Сколько же тайн у него от своей жены?» – промелькнуло в ее голове.

На улице был сильный ветер, и колючий снег бил прямо в лицо. Пролетка Немировича стояла недалеко от подъезда.

– Егор! – зычно крикнул Владимир Иванович.

Кучер дремал, плотно завернувшись в свой тулуп, но, услышав голос хозяина, неторопливо поднял голову и, тронув вожжи, подал коляску к крыльцу.

– В банк на Неглинную, – приказал Немирович, стряхивая с себя снег и усаживаясь рядом с Ольгой на сиденье под широким навесом, защищающим их от снегопада.

– На Неглинную так на Неглинную, – лениво пробурчал Егор, трогаясь с места.

– А как продвигается работа Антона над комедией? – спросил Немирович, с интересом взглянув на Ольгу. – Скоро он ее закончит?

– Ты же знаешь, что его надо все время подталкивать, – ответила она, зябко кутаясь в свою старую шубку. – Если бы ты мог отпустить меня к нему, тогда, может, дело и пошло бы быстрее.

Она совершенно не ожидала положительной реакции на свою просьбу. Сказала просто так. Ведь у нее сейчас было столько спектаклей, а впереди еще маячили и репетиции «Мещан». Конечно, Немирович никуда ее не отпустит.

– Хорошо. Поедешь. Я распоряжусь, – вдруг совершенно неожиданно согласился он, вероятно в благодарность за помощь в покрытии долга. – Как закроем сезон в Москве, так и поедешь, до начала гастролей в Петербурге. Только помни, что на гастролях мы выпускаем «Мещан». Тебе нельзя будет опоздать туда ни на один день.

– Кошмар! – разволновалась Ольга. – Насколько я понимаю, московский сезон заканчивается 20 февраля, а петербургский начинается 4 марта. Это значит, что у меня получится побыть с Антоном всего неделю? Ты ведь знаешь, что одна дорога до Ялты и обратно заберет четыре дня! Это ужасно! Ужасно! Кстати, а какую роль я получу в «Мещанах»? Почему контора никак не повесит распределение?

– Есть кое-какие сложности.

Подъехали к банку. Немирович остался ждать Ольгу в экипаже. Ни к чему им было показываться там вместе. Кучер опять задремал. Владимир Иванович откинулся на спинку сиденья, чтобы никто из знакомых не мог его здесь увидеть, и в нетерпении поглядывал на дверь. Наконец Ольга вышла, села рядом и протянула ему пачку купюр.

– Держи.

– Даже не представляешь, как ты меня выручила, – произнес он с благодарностью.

Немирович довез ее до дома, они обнялись, поцеловались и попрощались. На следующий день он вместе с женой и сыновьями сел в поезд и на шесть недель уехал в Ниццу, недалеко от которой, в старинном городке Ментоне, жила его больная сестра. Выросший в Грузии, Владимир Иванович так и не привык к крепким русским морозам и всегда проводил Рождество и Новый год в теплом климате Средиземноморья. Но не только из-за сестры и тепла. Там на Лазурном Берегу в Монте-Карло находилось еще и знаменитое на всю Европу казино. А ведь Немирович-Данченко был игроком. Азартным и неисправимым игроком!

Глава пятая

На эти рождественские праздники Ольга впервые осталась одна. До этого она жила с матерью и братом и никогда не задумывалась о том, откуда в квартире появлялась елка. Это происходило как-то само собой, и Ольга только активно участвовала в ее убранстве. Теперь же, когда она вышла замуж и, уйдя из дома, поселилась с сестрой мужа, она решила елку не ставить. Зачем? Маша в Ялте, а само Рождество, да и встречу Нового года, Ольга, естественно, проведет, как всегда, у матери с братом. А там будет и елка, и празднично убранный стол, и подарки, и гости, и музыка… Но рано утром накануне праздника Рождества Христова в дверь неожиданно позвонили, и актриса в изумлении увидела на пороге улыбающегося Вишневского с зеленой красавицей в руках.

– Это вам, Ольга Леонардовна, – громко возвестил он. – Без елки вы тут совсем заскучаете. Куда ставить будем?

– Как это мило, – растерялась Ольга. – Но ведь у меня даже игрушек нет.

– Нет? – удивился Вишневский. – Значит, через пару часов появятся!

– Все-таки ты настоящий друг, – растроганно чмокнула его в щеку Ольга. – Маня! – радостно крикнула она горничной. – Маня! У нас будет елка!

Александр действительно уже давно вел себя исключительно как лучший друг, хотя Ольга была уверена, что он все еще любил ее. Вот и квартиру эту он для нее нашел. Очень хорошую квартиру. Кроме всех ее бытовых достоинств, она к тому же была в одном доме с Вишневским. Это было очень удобно для обоих. Теперь он не только провожал ее со спектакля или с вечеринки, а и возвращался к себе домой. Ольга даже прозвала его «мой выездной кавалер».

Когда в гостиной установили и нарядили елку, настроение у Ольги действительно поднялось. Все-таки с этим обязательным атрибутом Рождества и Нового года в доме стало сразу празднично и появилось, как в детстве, радостное чувство чего-то необыкновенного, что непременно должно произойти. Само Рождество Ольга провела, как и планировала, у матери, а вот во время рождественской недели у нее у самой ежедневно бывали гости, приезжающие и во время обеда, и после ее вечерних спектаклей. Заехали к ней и бывшие «антоновки», художницы Дроздова и Хотяинцева. Обе были Машиными подругами и прекрасно знали, что она уехала к брату, но тем не менее все равно приехали. А ведь когда-то Мария Дроздова написала Чехову во время его пребывания на кумысе такое злое письмо, что казалось, она никогда к Ольге даже близко не подойдет. И что же? Теперь она регулярно посещала все ее спектакли, да еще и набивалась в подруги. Вот и пойми этих «антоновок»!

В канун Нового года играли «Дядю Ваню». Все актеры торопились к новогоднему столу и играли быстро. Никаких нюансов, никаких пауз. Как ни странно, зрители остались очень довольны. Наверно, тоже торопились.

– Ты к маме? – спросил Вишневский.

– Конечно. Сегодня еще будут объявлять о помолвке брата Володи с Элькой. Придут ее родители. В общем, типичный семейный Новый год.

– Приезжай потом к Верочке Павловой. Там будут Качаловы, Грибунин, Москвин со своей невестой…

– С Любой Гельцер? Значит, у них все-таки сладилось?

– Говорит, обручились.

– Рада. Кстати, у Любы сестра в Большом театре танцует.

– Знаю. Ну, так ты приедешь к Павловой?

– Приеду, – улыбнулась ему Ольга. – Но только после часа ночи…

– И хорошо. Мы будем ждать.

⁂

После спектакля Ольга сразу поехала к маме. В 12 часов ночи зажгли елку, потом запускали хлопушки и пили шампанское, но Ольге было невесело. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы муж сейчас сидел рядом с ней, улыбался бы своей заразительной улыбкой, смотрел бы на нее своими добрыми умными глазами, обнимал бы ее… Ей хотелось плакать. Сколько еще таких одиноких праздников у нее будет без Антоши? Как-то он там встречает этот 1902 год? Вспоминает ли о ней? Ольге было очень грустно. Ведь это был ее первый Новый год, когда она была замужем. Замужем, но без мужа! Вот у брата Володи с Элькой такого не будет. Они всегда будут вместе. Элька была танцовщицей в Большом театре, а Володя вот-вот собирался принять решение оставить свою юриспруденцию и начать карьеру певца, так что, вполне возможно, они даже работать будут вместе. Счастливые! Ольга взглянула на часы и ахнула. Было уже начало третьего! Она заторопилась, извинилась, попрощалась. Володя с Элькой вышли ее проводить. Возницу поймали не сразу.

– Еще раз поздравляю с обручением, – крикнула она им, отъезжая.

Странно все получалось в этой жизни. Она стала актрисой, мать выступает на сцене, брат женится на танцовщице… Отец, наверно, уже раз десять перевернулся в своем гробу!

В гости Ольга попала только в три часа ночи, но, как оказалось, все ее ждали с нетерпением и даже встретили кантатой из первого акта «В мечтах». Милые, талантливые, близкие ей по духи люди! Очутившись в своей привычной компании, Ольга развеселилась. Мысли об Антоне отошли на задний план, и она хохотала, танцевала, играла на рояле, пела вместе со всеми. Только в 7 часов утра вернулась она домой в сопровождении Вишневского.

– Не забудь, завтра всех собирают в театре к часу дня, – сказал он, прощаясь. – Не проспи!

– Сам не проспи, – ответила Ольга смеясь и исчезла за дверью.

Мало того, что дирекция собирала днем всю труппу для поздравления, вечером ей еще предстояло играть «Три сестры», которые отнимали много душевных сил. Особенно финал спектакля. Поэтому, придя домой, актриса сразу улеглась в постель. Желая хоть немного пообщаться в Новый год с мужем, Ольга прочитала его рассказ «Перед Рождеством», поцеловала фотографию, стоящую на тумбочке, погасила свет и закрыла глаза. «С Новым годом, милый!» – прошептала она и моментально уснула.

⁂

Придя днем 1 января в театр, Ольга сразу увидела возбужденную толпу около доски объявлений. Дирекция наконец-то вывесила распределение на пьесу Горького, и впервые вторые составы давались сразу всем исполнителям ролей без исключения. Так вот о каких «сложностях» намекал ей перед отъездом Немирович! Все были в недоумении.

– Непонятно! Как мы будем репетировать? Все по очереди, что ли? – спрашивали актеры друг у друга. – Эдак мы будем полгода спектакль выпускать!

Ольга получила роль Елены, а в дублерши ей назначили опять Савицкую! Странно. Роль милой обольстительной мещаночки не годилась Марии, и она сама это хорошо понимала.

– Для чего это? Чтобы посмеяться надо мной? – сокрушалась несчастная.

– Наверно, эта роль дана тебе на сопротивление, – предположила Литовцева, и Савицкая тут же разревелась.

Ее все пытались утешать, но получалось это плохо. А Ольга не переживала. Она знала, что играть будет только она одна. Бедная Савицкая! Действительно, зачем Станиславский ее так подставляет? Может, для того, чтобы было кому репетировать, когда Ольга уедет к Антону? Хотя вторые составы были даны не только ей, а и всем остальным… Для чего? Неужели у них нет твердого решения постановки?

А тем временем Морозов организовал праздничный обед в большом репетиционном зале. Здесь были и паюсная икра, и балык, и разные сорта французского сыра, но более всего волновал запах свежих огурцов, совершенно непонятно каким образом в это время года появившихся на тарелках. Общая атмосфера была приподнятая. Одна Савицкая еще шмыгала носом. Официанты открыли шампанское, и сразу несколько пробок почти одновременно взмыли вверх.

– Поздравляю всех с наступившим Новым, 1902 годом! Он будет для нас трудным. Мы впервые соприкоснемся с драматургией Горького, и, я уверен, это будет непросто, – произнес Станиславский. – Пьеса сложная.

Затем он зачитал две поздравительные телеграммы. Одна из них была от Немировича-Данченко из Франции, а вторая – от Чехова из Ялты.

– С Новым годом! С Новым годом! С Новым годом! – дружно прокричали актеры, и шампанское в бокалах быстро испарилось.

Официанты тут же наполнили их вновь.

– А теперь я предлагаю выпить за здоровье Антона Павловича Чехова! – выкрикнул Санин.

И тут произошло что-то странное. Все один за другим потянулись к Ольге со своими бокалами!

– За здоровье Чехова! Нашего любимого автора! Когда мы дождемся от него новой пьесы? Главное, чтобы он был здоров, – наперебой говорили они, чокаясь с Ольгой.

Как же ей было приятно. Всё правильно. Ведь теперь-то она его жена! Официальная жена!!!

– Жаль, выпить нормально сейчас нельзя, – шепнул ей Вишневский. – Может, закатимся куда-нибудь после спектакля?

– Почему бы и нет, – ответила Ольга.

После «Трех сестер» они вместе с другими актерами хорошо посидели в своем любимом ресторане «Эрмитаж», и только в пятом часу утра, изрядно пьяненькие, наконец-то добрались до дома.

– Ну что, «выездной кавалер», до завтра, – махнула Ольга рукой, направляясь к своему подъезду.

– Подожди. А почему бы нам с тобой не пойти ко мне? – спросил Вишневский. – Посидим. Выпьем еще шампанского. Спектакля у нас завтра нет. Репетиций нет… Мы свободны! Ну так как?

– И вправду, почему бы и не пойти? – задорно ответила Ольга. – К тому же меня дома никто не ждет. Да и выпивки в моем доме нет.

⁂

Утром она проснулась с головной болью и вдруг поняла, что она не дома, а в кровати Вишневского. Это привело ее в полный шок.

– Саша! – испуганно заорала она. – Почему я здесь?

Тяжело открыв полусонные глаза от этого душераздирающего крика, Александр вяло произнес:

– Ты что? Ничего не помнишь?

– Смутно… – натягивая на свое голое тело одеяло, проговорила Ольга, превозмогая головную боль. – Мы пришли к тебе из ресторана, пили шампанское…

– Целовались…

– Целовались? – с трудом вспоминала она, и вдруг сердито крикнула: – Вспомнила! Всё вспомнила! Ты меня начал раздевать! Я это хорошо помню! Зачем ты начал меня раздевать?

– Но ты сама так захотела, – сказал совершенно проснувшийся Вишневский и на всякий случай отодвинулся на самый край кровати. – Ты сказала: «Сейчас ты просто мужчина, а я – просто женщина. Давай забудем обо всем остальном». Ты сама, сама мне предложила!

– Неужели? Какой ужас! Хотя помню, ты, кажется, пропел мне что-то о своей любви…

– Да, а ты сказала: «К черту любовь. Просто поиграем в мужчину и женщину…»

– Как это ужасно! Мне так стыдно, – закрыла лицо руками Ольга. – Значит, я изменила этой ночью своему мужу? Какая же я подлая! Какая подлая!

– Давай считать, что не изменила, – пытался ее успокоить Вишневский, держась на всякий случай подальше. – Ты не изменила… Мы оба были пьяны. Оба не понимали, что делали…

– Господи! Ну почему это произошло с нами?! – сокрушалась Ольга, и по ее щекам лились слезы.

– Не надо так убиваться, киска. В конце концов, в жизни бывает всё. Это просто жизнь.

– Ты прав. Это жизнь! Это жизнь моя виновата! Ведь мы с Антоном так давно не были вместе. А я не монахиня. Я просто женщина. Всего лишь нормальная женщина!

– Ты чудесная женщина. Ты самая прекрасная! Самая лучшая! Ты…

– Нет-нет. Больше ничего не говори. Ради бога, – прервала его Ольга, молитвенно сложив руки перед грудью. – Сашенька, милый! Я так виновата перед тобой. Ты меня прости. Я ведь люблю своего мужа. Очень люблю! Такое больше никогда не должно повториться. Никогда. Я сейчас оденусь, и мы забудем всё. Так? Мы ведь с тобой друзья? Навсегда? Обещаешь? – И когда он кивнул, тихо спросила: – У тебя есть что-нибудь от головной боли? Голова просто раскалывается.

Глава шестая

В середине января Ольга получила новую роскошную шубу из дымчатого песца, а вскоре вернулась из Крыма и Маша. Они, кстати, неплохо уживались, когда жили вдвоем и им не надо было делить между собой Антона. Вишневский частенько навещал своих соседок по дому. С начала этого сезона он уже числился в театре не только актером, но и был помощником Немировича-Данченко по финансовой части. Должность была ответственной, уважаемой и, естественно, хорошо оплачиваемой.

– Александр-то у нас стал завидным женихом, – шутила Маша. – Богатый, известный, да и собой хорош. Может, мне за него замуж пойти?

– Если говорить серьезно, то тебе действительно пора как-то определяться по жизни, – заявила Ольга. – Твой Букишончик совсем не надежная пристань. Кстати, он уже развелся?

– Развелся. Но у нас с ним все равно какие-то странные отношения. Он всё шутит. Называет меня своей Амарантой. И главное, я чувствую, что нравлюсь ему, но в то же время он постоянно держит дистанцию. Не пойму я его.

– Ну а он-то тебе нравится?

– Очень, – сказала Маша и покраснела. – Но ведь я старше его на семь лет. Да еще и не дворянских кровей. Как ты думаешь, сможет он когда-нибудь сделать мне предложение?

– Не знаю, – обняла ее актриса. – Милая моя, я представляю, как ты страдаешь от неясности отношений между вами. Очень, очень хорошо себе представляю. Может, тебе первой сделать какие-то шаги?

– Как ты, что ли? – тут же вырвалась из ее объятий Маша.

– Нет! Как Татьяна Ларина, – засмеялась Ольга. – А я тут ни при чем.

– Как же ни при чем! Сам бы Антон на такое никогда не решился!

– Вот и ошибаешься. Он сам! К тому же в письменной форме. Черным по белому. Не веришь, могу показать.

– Не надо, – пробормотала Маша. – Пусть сам. Но он ошибся. Разве можно было на тебе жениться? Ты в Москве, он в Ялте. Это что? Семейная жизнь? Курам на смех!

Многие осуждали Ольгу за то, что она не оставляет сцену и не уезжает к мужу.

– Он не только ваш муж, но и великий писатель, – говорил ей режиссер Сулержицкий. – Вы должны быть рядом с ним. Его здоровье необходимо всем. Всей русской литературе! Всей России, наконец!

– Ольга Леонардовна, вы обязаны оставить сцену, – распекал ее и доктор Долгополов, прибывший в Москву из Крыма. – На Антона Павловича губительно действует то, что вы находитесь не рядом с ним. Его изнутри разъедает болезнь, а вы потворствуете ей. Вы добавляете его душе тоску!

Не могла же она им всем объяснять, что Антона устраивает такое положение вещей. «…В Москве ты живешь не по своей воле, а потому, что мы оба этого хотим…» – писал он ей.

И Вишневский поддерживал в этом Чехова.

– Если ты оставишь сцену, ты станешь Антону неинтересна.

– Почему ты так думаешь?

– Я его знаю. То, что ты не всегда рядом, только подогревает его любовь к тебе. Он любит одиночество. И то, что ты с таким успехом играешь в его пьесах и об этом пишут во всех газетах, ему тоже нравится. Если ты оставишь сцену, кем ты будешь? Никем. А он не любит праздных людей. Об этом все его пьесы кричат. Так что не делай глупостей. Да и сама ты без театра не сможешь.

– Ты прав. Но и Маша права. Из нашей с Антоном семейной жизни действительно ерунда какая-то получается!

Часто в квартире Ольги и Маши бывали не только Вишневский, Немирович, Бунин, но и Горький, Сулержицкий, Санин, иногда заезжали в гости и Станиславский с Лилиной. Возможно, в пику Ольге Маша возобновила свои дружеские отношения с Ликой Мизиновой, и, как показалось Ольге, та вела себя довольно вульгарно во время посиделок, которые проходили в их квартире.

– Твоя подруга ведет себя неприлично, – сказала она как-то Маше. – По-моему, ей противопоказано пить.

– Не обращай внимания, Книпшиц. У нее натура такая. Она всегда кокетничает с мужчинами. Что трезвая, что пьяная.

– Значит, ей не хватает воспитания.

– Она, между прочим, дворянка. И образование получила очень хорошее. Ты на нее не нападай. Она всегда была красивой, доброй и доверчивой, и от этого у нее все несчастья. Если бы ты узнала ее получше, то убедилась бы в ее благородстве.

– Несомненно, – усмехнулась Ольга. – Только узнавать ее получше мне что-то совсем не хочется.

– Неужели ты ревнуешь ее к Антону? Да с тех пор уже сто лет прошло!

– Не говори глупости. Ничего я не ревную. Просто она мне неприятна, и всё! Ты бы поменьше ее приглашала в дом.

А через какое-то время Маша вдруг еще подружилась и с Марией Андреевой. Присутствие в доме Андреевой было для Ольги уже выше всяких сил. И не только потому, что она ее ревновала к мужу и к ролям, но и потому, что она была твердо уверена: именно Андреева с Саввой Морозовым вели интриги против Немировича в театре, так как он открыто высказывал свое неприятие того, что Морозов вмешивается в творческие процессы. А Савва Тимофеевич возмущался со своей стороны: почему, собственно, он не может этого делать? В конце концов, он финансирует театр!

– Немирович вам не нужен, – говорил Морозов Станиславскому. – Вы и только вы должны ставить спектакли в Художественном театре. Вы режиссер! А он лишь драматург, да и то не очень-то хороший.

– Савва Тимофеевич прав, – вторила ему Андреева. – Поставили вы его пьесу «В мечтах». И что? Спектакль выигрывает только благодаря вашей режиссуре, а его пьесу только ленивый не обругал. Возможно, Немирович теперь вообще захочет наводнить нашу сцену своими пьесами, в то время как пьеса Горького «Мещане» его, видите ли, не удовлетворила, и он требует там что-то изменить. А пьеса изумительная! Правда, Савва Тимофеевич?

– Правда, Мария Федоровна.

Константин Сергеевич пытался возразить, но так, чтобы не обидеть Морозова. Все-таки тот вкладывал немалые деньги в дело театра.

– Мы создавали этот театр вместе с Владимиром Ивановичем, – говорил он. – И отстранить Немировича от дел было бы верхом несправедливости. Ну а что касается пьесы Горького… Видите ли… Там действительно есть кое-какие огрехи. Пьеса хороша, но в ней надо все-таки кое-что поправить… Для ясности.

Станиславский промолчал о том, что вообще не понимает какие-то вещи в этой пьесе. Идеи Ницше о сверхчеловеке, о торжестве сильных над слабыми были глубоко ему чужды. Да и пылкие тирады Тетерева воспринимались Константином Сергеевичем настолько нереальными, что в своем режиссерском экземпляре он даже пометил для актера: «Тетерев, говоря это, находится в высшей степени опьянения».

В то время как Морозов с Андреевой вели войну против Немировича-Данченко, тот, со своей стороны, пытался достучаться до Станиславского и перетянуть его на свою сторону.

– Я не позволю, чтобы какой-то капиталист вмешивался в репертуарную политику театра. Он не может нам с вами диктовать, какие пьесы мы должны ставить, да еще и распределять в них роли. В последнее время он даже начал вмешиваться в режиссуру. Делает замечания актерам, влезает в решения художника по декорациям. Это невыносимо! Он забывает, что он всего лишь фабрикант. Фабрикант, помогающий нам выживать экономически.

– Вы забываете, Владимир Иванович, что я тоже фабрикант.

– Константин Сергеевич! Между вами и Морозовым огромная разница. Вы хоть и фабрикант, но человек искусства, в то время как он…

– Мне жаль, что вы не видите в нем такого же человека искусства, каким считаете меня, – недовольно поморщился Станиславский. – Сейчас он перестраивает для нас театр-варьете в Камергерском переулке исключительно из своей любви к нашему искусству, которое ценит и понимает. Кроме того, если бы он ничего не понимал в искусстве, как вы утверждаете, он не привлек бы к строительству одного из самых талантливых архитекторов нашего времени.

– Он привлек? Напоминаю, что это Чехов навел Морозова на этого талантливого представителя модерна. Антон дружит с Шехтелем с тех самых пор, как тот учился на одном курсе вместе с его братом Николаем в училище ваяния и зодчества, – защищал свою точку зрения Немирович. – Хотя не отрицаю и то, что, раз Морозов согласился с выбором Шехтеля, у него, безусловно, есть художественный вкус.

– Еще бы! А какую Савва Тимофеевич нам сцену проектирует! С поворотным кругом, с множеством электрических софитов…

– Ну, во-первых, проектирует не он, а опять же Шехтель. Он только финансирует…

– Вы правы. Проектирует Шехтель, но ведь Морозов-то эти проекты одобряет. А это всё стоит немалых денег. И я, кстати, как фабрикант это очень хорошо понимаю.

– Ладно. Согласен с тем, что он очень много делает для театра, но тем не менее он все равно не имеет права вмешиваться в творческие вопросы и репертуар. Это наша с вами прерогатива.

Владимир Иванович страдал, но не сдавался. Финансы финансами, но ведь этот театр, в конце концов, создавал он! Да-да, именно он и Алексеев! И не Морозову тут решать, что ставить, кому тут играть и кто должен уйти!

А Ольга Книппер между тем гнула свою линию.

– Всё дело в Андреевой, – говорила она Немировичу. – Лучше всего было бы как-то её от театра удалить. Только воду мутит своими социалистическими идеями да Морозова настраивает. Уверена, как только Андреева исчезнет, в театре сразу станет спокойнее. А то на каждом собрании пайщиков лишь вечные споры и выпады против тебя, вместо того чтобы обсуждать репертуар и наши дальнейшие планы. Надоело!

Савва Морозов, как попечитель и меценат театра, превратил его в «Товарищество на паях». Возглавили товарищество он сам, Станиславский и Немирович-Данченко. Из актеров были приняты Книппер, Андреева, Вишневский, Лилина, Лужский, Самарова… В общей сложности там было пятнадцать человек. Теперь они все стали хозяевами театра. Был приглашен в пайщики также и писатель Чехов, а вот актер Мейерхольд и актер и режиссер театра Санин почему-то были проигнорированы, хотя и работали в театре с самого его основания. Это их оскорбило. Были оскорблены и другие артисты. Почему их оставили за скобками решений по распределению театральной прибыли? Ведь они работают не меньше тех, кто вошел в товарищество! Этот денежный конфликт раздробил труппу. Теперь атмосфера здесь была уже не такая радужная и светлая, как в начале, когда они, полные энтузиазма, только начинали строить свой театр.

– Я подсчитал, этот сезон принесет нам прибыли в пятьдесят тысяч рублей, – радостно поделился своими подсчетами Вишневский, как-то по-соседски зайдя вечерком на чай к Ольге и Маше.

– И что это означает для пайщиков?

– То, что вы, Ольга Леонардовна, получите, я думаю, еще не менее двух тысяч перед отпуском.

– Как это хорошо! – воскликнула Ольга. – А то я такую дорогую шубу сшила, что пришлось в долги влезть.

– Насколько я знаю, ты этот долг уже погасила, – хитро прищурилась Маша.

– Да. Я взяла в кассе необходимую сумму из процентов Антона. Он мне разрешил, – с вызовом ответила актриса.

– Еще бы не разрешил! Антоша всегда был добрым.

– Он мой муж! Ты как-то все время забываешь об этом.

– Да и тебе бы надо об этом помнить. Он, между прочим, в Ялте один. Болеет. Скучает. А ты никак не вырвешься из своего театра. Могла бы во всех постановках вторые составы иметь. Боишься, что кто-нибудь сыграет лучше тебя?

– Какая же ты бываешь злая! – воскликнула Ольга со слезами на глазах.

– Девочки, ну что вы ссоритесь! – встрял Вишневский. – Обе прекрасные, чудные. Не надо вам ругаться. Вам надо любить друг друга.

– А я ее и люблю, – смахнула набежавшую слезу Ольга. – Но иногда она бывает такой неисправимой язвой!

– И я тебя люблю, – сказала Маша. – Но порой ты бываешь такой неисправимой эгоисткой.

Глава седьмая

В начале февраля Ольга подписала с театром контракт на три года, что уже ставило под сомнение ее возможный уход, и наконец, получив отпуск с 20 февраля по 4 марта, на следующее же утро выехала в Севастополь, боясь потерять хотя бы час. Ведь только на дорогу туда и обратно нужно было потратить целых четыре дня, а потом еще и из Москвы выехать в Петербург, где она должна была объявиться не позже 4 марта. Мало того, в этом году в феврале было всего 28 дней, и получалось, что у нее оставалось всего-навсего пять дней, которые она могла провести с мужем. Безумно мало!

На море штормило, и из Севастополя до Ялты Ольга добиралась на лошадях, продрогнув почти до костей, несмотря на то, что была в своей новой шубе, да еще и закуталась в широкий шерстяной плед, что дал ей возчик. Ольга впервые была в это время года в Крыму. Она ожидала, что Ялта встретит ее теплой весенней погодой, а вместо этого на улице было минус два градуса и дул сильный холодный ветер.

– Не понимаю, почему ты должен жить зимой здесь! – удивилась она, после того как улеглись их волнения от встречи. – В Ялте просто отвратительно. Воздух промозглый, сырой. А ведь через несколько дней уже март месяц! Нет, в Москве сейчас определенно намного лучше!

– Тебе не повезло. Совсем недавно было тихо, и солнышко грело так, что в саду миндаль расцвел.

– А теперь его цветочки замерзнут. Я уверена, что тебе полезнее проводить зиму хоть и в более морозном, но зато абсолютно сухом московском климате, чем в этой сырой Ялте.

Они почти не выходили из дома. Никого не принимали. Никому не писали. Ведь прошло целых четыре месяца с тех пор, как они виделись в последний раз.

– Девочка моя хорошая. Собачка моя ненаглядная, – гладил ее Антон. – Как же я соскучился по тебе.

– А я-то как соскучилась по твоему дыханию, по твоим ласкам, по твоему телу, даже по твоему голосу соскучилась, – льнула к нему жена. – Ты для меня всё на этом свете. Самый дивный! Самый лучший. Любимый мой…

После первого дня эйфории от встречи и близости муж стал интересоваться и тем, что происходит в театре. Особенно интересовали его репетиции пьесы Горького.

– Репетируем двумя составами, – рассказывала Ольга. – Я в первом – у Станиславского. Савицкая во втором – у Тихомирова. У нее забавно получается. Смешно как-то. Никто не привык видеть ее в подобных ролях.

– А как у тебя?

– А меня Константин Сергеевич хвалит. Но я все равно еще не нащупала чего-то главного. Но знаешь, дусик, там столько криков, столько скандалов! Особенно в четвертом акте. Иногда просто до противности. Тяжело находиться постоянно в каком-то вселенском хамстве и оре. Так хочется уже от тебя дождаться пьесы. У нас все за кулисами в перерыве только и говорят о том, как соскучились по твоим интеллигентным образам, по твоей тонкости выражения мысли и отношений между персонажами…

– Ну-ну. Не надо. Пьеса Горького хороша. Вам надо только правильно ее сыграть. И передай Станиславскому, что не нужно вам там всем окать по-волжски. Говорить надо нормально. Вот как мы с тобой. Неправильно вы там что-то ощущаете. Вот и пьесу Найденова «Дети Ванюшина» пропустили мимо. Почему? Я, правда, не видел, как ее поставили у Корша, но уверен, это лучшая пьеса современности!

– Да. У нас ее все хвалят. А я еще не смотрела. Всё некогда. Ведь у меня почти каждый вечер спектакли, – сокрушенно покачала головой Ольга.

– Трудолюбивая ты моя, – погладил ее муж. – Работать так неумеренно – это по меньшей мере приведет к болезни.

– Вот еще! Это без работы я заболею, – рассмеялась Ольга. – Да, совсем забыла тебе рассказать, – вдруг воскликнула она. – Ты же знаешь, что Станиславский с Немировичем открыли при театре актерскую студию? Так вот, твоя собака в этом году сидела в отборочной комиссии. Боже мой, сколько же мы пересмотрели претендентов! Все хотят и мечтают учиться только в Художественном театре! И представляешь, кто захотел пойти в артистки? Никогда не отгадаешь.

– Отгадаю. Мне Маша писала. Лика Мизинова. И ты ее зарубила на корню.

– Я? Да все единогласно ее не приняли! Читала она ужасно. Да и по возрасту поздно ей уже учиться. А ты давно ее видел?

– Давно.

– Она ужасно толстая! Не обхватишь! Вот не поверишь, но весит больше ста килограммов. Талию у нее уже никто в жизни не найдет.

– Уверен, что она и без талии красива, – улыбнулся Чехов.

– Не спорю. Красива. Кажется, она даже нашему Санину приглянулась. Он предложил взять ее в статистки. Пусть в массовке ходит. Колоритно будет там выглядеть. А открывать рот на сцене ей противопоказано. Во всяком случае, в нашем театре. Ну ни слова в простоте. Завывает, как белуга!

Внезапно Антон рассмеялся.

– Ты чего? – удивилась Ольга.

– А откуда ты знаешь, как завывает белуга?

– Не знаю, но так говорят, – захохотала и Ольга. – А саму белугу я, кстати, видела на фотографии, и Лика чем-то действительно похожа на нее. Здоровая такая, бесформенная и дебелая.

– Ох, какая же ты злая собака! Тяф да тяф. Так и норовишь бедную Лику покусать хорошенько.

– И никакая она не бедная. В обществе так очень даже бойкая. А как выпьет, так сразу лезет ко мне со своим брудершафтом.

– А ты против?

– Очень мне надо, чтобы она мне тыкала. Конечно, я против! Да ты и сам мало кому на «ты» позволяешь с собой разговаривать. Даже со своим другом детства Вишневским и то на «вы».

– Ты права. Не всем позволяется мне тыкать в вашем театре, – рассмеялся Чехов. – Вот только разве тебе да еще Немировичу.

– Ну и ладушки, – решительно сказала Ольга. – Меня судьба этой вашей Лики вообще как-то мало волнует.

– А чья же судьба тебе интересна?

– Лилиной. Правда-правда. Она меня в последнее время серьезно беспокоит. Вот играем мы «Чайку». В первом акте, как ты помнишь, я кричу: «Костя, сын! Костя!» – а она должна мне сказать: «Я пойду поищу его!»

– Так. Ну и что?

– Так вот, я кричу: «Костя, сын, Костя!», а Лилина сидит, молчит, в пол смотрит. Я опять кричу: «Костя, сын, Костя!», а она опять молчит. В третий раз кричу. Она молчит. На сцене уже все актеры трясутся от хохота. Еле сдерживаются, чтобы вслух не расхохотаться, и смотрят на меня: мол, как я выкручусь в такой ситуации. А я подхожу к ней, трогаю за плечо и говорю: «Может, вы, Маша, сходите и поищете Константина?» Она перепугалась, вскочила и убежала. В общем-то смешно получилось… Все решили, что она просто задумалась. Мыслями отвлеклась.

– А что с ней произошло на самом деле?

– Не знаю. Но только позже я поняла, что это все было не случайно. Недавно на «Дяде Ване» она вдруг встала в кулисе и заявляет: «Я на сцену не пойду. У меня весь текст из головы выскочил». Представляешь наше положение? Сначала суфлера позвали. Он ей первую сцену читает, а она твердит: «Не пойду. Не помню». Немировича позвали, он ее уговаривать стал, потом Станиславский пришел. Думали уже спектакль отменять, как вдруг она встряхивает головой и говорит: «Вспомнила. Давайте начинать». Немирович считает, что это что-то нервное. Какой-то внутренний страх перед выходом на сцену.

– Да. Похоже, что так. Так бывает: страх, внутренняя паника, и мозг парализуется. Ей обязательно надо провериться у психиатра. Кстати, давно хотел тебе сказать, что если ты будешь мало спать да пьянствовать со своими друзьями по ночам, то и у тебя здоровье подорвется.

– Ладно, милый, – прильнула к нему Ольга. – Я ведь пьянствую не каждый день.

– Почти каждый! Я всё про тебя знаю. Знаю даже, что вокруг тебя вьется мой гимназический друг Вишневский…

– Интересно, кто же это тебе на меня доносы строчит? – рассмеялась Ольга. – Ах да! Твоя сестричка старается… Хотя я, кажется, и сама тебе об этом писала. Но, право, милый, не могу же я поздно ночью одна домой добираться!

– А зачем же моя собака вообще поздно ночью по улицам бродит? – хитро прищурился Антон Павлович. – Вероятно, для ее воспитания придется применить силу. Да-да, придется ее побить.

– Ты что?! Нельзя меня бить, – разыграла испуг Ольга. – Я знаешь какая известная актриса. Ого-го! Я в пьесах лауреата Пушкинской и Грибоедовской премий Антона Павловича Чехова играю. Ах да. Забыла. Ведь его недавно еще и в почетные академики приняли! Вот видишь, какой знаменитый этот Чехов! А зрителей на его пьесах каждый раз видимо-невидимо. Ни одного свободного места не найдешь. Даже у стен стоят. Вот ты мне тут говоришь: Найденов, Горький, а того не знаешь, что в Москве самый востребованный автор у публики – Чехов. Он необыкновенно талантливый человек!

– Слушай, я тебя уже начинаю ревновать к этому лауреату всех немыслимых премий, – сделал сердитое лицо муж.

– И правильно делаешь. Я должна тебе сознаться: я его люблю. Очень люблю.

– Как? Ты любишь не меня, а этого почетного академика? Ну всё! Терпение мое лопнуло. Придется тебя все-таки поколотить!

– Нет-нет! Тебя тоже люблю! Очень люблю! Как было бы славно совместить тебя и этого почетного академика в одного человека!

– Так и быть, собака. Я, как великий маг и волшебник, подскажу, как это можно сделать. Произносишь заклинание: «Трибли, трабле, бумс…»

– Трибли, трабле, бумс! – тут же воскликнула Ольга. – Хочу, чтобы мой любимый муж превратился в писателя Чехова!

Антон повернулся с боку на бок.

– О, да я уже не я! Кажется, я уже превратился!

– И правда. Это удивительное заклинание, – смеясь и целуя его, сказала Ольга. – А теперь, трибли, трабле, бумс, хочу, чтобы мой писатель всегда был со мной и чтобы нам никогда не надо было расставаться!

– Просчиталась, дорогая моя немочка, – усмехнулся Чехов, и на его лице появилась блуждающая улыбка. – Это заклинание действует только на одно пожелание. Второе и третье игнорируются.

– Жаль! Ведь они-то и есть главные. Не хочу с тобой расставаться, – прижалась она к нему. – Хочу каждую ночь видеть твои ласковые глаза, ощущать твои нежные руки, слышать биение твоего сердца…

Никто им не мешал. Маша была в Москве, Евгения Яковлевна к ним не лезла, и лишь иногда после обеда Ольга раскладывала с ней пасьянс, чтобы как-то развлечь старушку. Да и вообще атмосфера в доме на этот раз была спокойная, положительная. Без Маши и мать была дружелюбна. Ни разу Ольга не увидела в ее взгляде недовольства. Значит, летом это напряжение здесь создавала все-таки именно Маша?

Ольге впервые было хорошо в этом доме, но тем не менее время ее отъезда неумолимо приближалось. В этот грустный день с раннего утра не переставая дул сильный ветер. Стрелка термометра опустилась до минус четырех градусов. Изморозь покрыла траву, зеленые ветки кустов и деревьев, цветы миндаля…

– Ты не грусти, милый, тут без меня, – говорила Ольга, надевая свою шубку. – Пиши пьесу! Сам знаешь, за работой время летит быстро.

– Постараюсь, – покорно отвечал Чехов. – Но не обещаю.

Марьюшка вынесла из кухни корзинку, заполненную продуктами в дорогу. Следом за ней семенила Евгения Яковлевна.

– Это вам, Олечка. Здесь утка жареная, бутылочка вина… – ворковала она.

– Вы что, мама, решили споить мне жену? Куда ей двухлитровая бутыль? – воскликнул Антон, увидев торчащее из корзинки горлышко.

– Ехать-то до Москвы долго! – парировала Евгения Яковлевна. – Да еще до Севастополя по такой холодной погоде трястись! Выпьет и согреется.

Настроение было тоскливое. Ольга и Антон вышли на застекленную террасу. Арсений подхватил вещи и понес их в повозку, Ольга тут же пошла следом, наклонив голову от резкого холодного ветра, бьющего прямо в лицо. Когда дошла до лошадей и обернулась, чтобы обнять и поцеловать мужа, его не было. Он остался на террасе и стоял сейчас за стеклом, не решившись выйти на улицу в такую погоду. Так они и не поцеловались на прощание. Как же это получилось? Почему она так поторопилась, что даже не заметила, что идет к коляске одна? Ольга подняла руку и помахала. Антон взмахнул в ответ лишь один раз, затем оперся ладонью на стекло двери, ведущей в сад, и застыл. Ольга помахала еще, но муж не отвечал. Лишь смотрел. Его одинокая фигура стояла неподвижно и казалась такой тоскливой, что Ольге захотелось немедленно бежать назад, прижаться к нему.

– Садитесь, барыня, быстрее, – крикнул ей в этот момент извозчик. – Дорога дальняя, а погода не в нашу пользу.

Ольга колебалась, но Арсений уже стал подсаживать ее в коляску. Она поддалась его движениям, взошла по ступенькам, села, Арсений накрыл ей ноги пледом, убрал лесенку, лошади тихо тронулись с места. Ольга наклонилась вперед и выглянула из-под поднятого над сиденьем верха. Одинокая фигура все еще стояла у стеклянных дверей, ведущих в сад. Невероятная тоска сжала сердце, на глаза навернулись слезы.

– Вам ведь надо к московскому поспеть в Севастополе? – прервал ее мысли извозчик.

– Да, – ответила она, шмыгнув носом, и, достав платочек из кармана своей шубки, забилась в глубь сиденья. Там было теплее.

– К московскому, боюсь, не успеем. Ветер сильный прямо в морду лошадям. Они быстро не побегут.

– И что ты предлагаешь? – испугалась Ольга. Ведь ей нельзя было задерживаться ни на один день!

– Ехать в обратном направлении на Симферополь. Там сядете в поезд.

– Успеем?

– Успеем. Расстояние одинаковое. Мы еще раньше подъедем, чем состав из Севастополя прибудет. Да и ветер будет в спину.

Дорога была для Ольги новой, неизведанной, и потому ей стало даже интересно. Тем более что ветер действительно теперь дул сзади, и, сидя в коляске с поднятым верхом, она его уже почти не ощущала. Но никаких красот новой дороги разглядеть Ольге так и не удалось. Как только выехали из Ялты, неожиданно большими хлопьями пошел снег. А за Алуштой уже началась самая настоящая вьюга. Все вокруг покрылось снегом, ничего не было видно. Как возница различал дорогу? Хорошо, что Ольга хоть в шубе из Москвы поехала. А ведь Маша ее отговаривала.

– Ты в этой шубе в Ялте ходить не сможешь. Жарко будет.

– Нет, Машенька. Я хочу шубу Антоше показать. Она такая красивая!

– Ну, и то верно, – согласилась Маша, хитро прищурившись. – Должен же он видеть, за что такие деньжищи отвалил.

– Нет, ты все-таки неисправимая язва, – рассмеялась Ольга.

Теперь, плотно закутавшись в свою новую шубу и плед, накинув на голову капюшон, она благодарила Бога, что не послушала Машу и не поехала в Ялту в демисезонном пальтишке. Благодарила Ольга и Евгению Яковлевну за бутыль вина, которую уже достала из корзинки и теперь прикладывалась к горлышку каждые пять минут, чтобы согреться.

– Да у вас тут прямо сибирская зима! – крикнула она вознице. – А мне говорили, что в Крыму снега и холодов не бывает.

– Бывает, – крикнул он в ответ. – Еще как бывает!

⁂

В поезде Ольге неожиданно сделалось плохо. Ее тошнило. Рвало. Казалось, что выворачиваются все внутренности. Сил не было. Отказывали руки и ноги. На короткое время она даже потеряла сознание, но не упала, успев кое-как удержаться, ухватившись за раковину. Видно, почувствовав неладное, женщина из соседнего купе приоткрыла дверь в туалетную комнату, которую Ольга даже не успела закрыть.

– Вам плохо? Вам помочь? – тревожно спросила она.

В женском купе люкс первого класса, где ехала Ольга, туалет был расположен между двумя смежными купе. Им могла пользоваться как дама, едущая в одном купе, так и дама, путешествующая в другом.

– Вероятно, чем-то отравилась, – с трудом выговорила она. – Будьте добры, пригласите проводника. Здесь надо прибрать. Вы уж меня извините.

– Ничего-ничего, – ответила добрая дама и побежала за проводником.

Чуть позже, когда в туалете уже все было убрано, соседка заглянула к Ольге.

– Вам лучше?

– Лучше. Спасибо. И за то, что чай мне заказали, спасибо, – проговорила Ольга, сидя в кресле около столика и отхлебывая крепкий горячий напиток из стакана, любезно принесенного ей проводником. – Да вы пройдите. Садитесь, пожалуйста.

Дама присела на мягкий бархатный диван, который тем же проводником по первому требованию будет превращен к ночи в спальное место.

– Я не думаю, что это отравление, – улыбнулась дама. – Я вижу по кольцу, вы замужем?

– Замужем, – недоуменно ответила Ольга.

– Ну так такое бывает при беременности. Как я понимаю, у вас еще нет детей?

– Нет. Но сейчас, если я и могла забеременеть, то только четыре дня назад. Разве такая реакция уже возможна?

– Нет. Невозможна, – согласилась дама. – Значит, вы действительно отравились.

– Я ела только утку, что мне свекровь в дорогу дала.

– Уж не свекровь ли вас хотела отравить? – рассмеялась соседка. – У вас с ней хорошие отношения?

– Да вроде ничего, – улыбнулась Ольга. – А впрочем, неплохой сюжет…

– Для криминальной хроники, – закончила за Ольгу веселая дама. – Дорогая моя, если у вас еще осталась эта утка, лучше немедленно ее выбросьте!

Утром Ольга уже чувствовала себя лучше. В Харькове она вместе со своей новой знакомой зашла в привокзальный ресторан и с удовольствием съела украинский борщ с пампушками.

– Ну слава богу, теперь я точно вижу, что вы здоровы, – сказала веселая дама. – Интересно, как эту ужасную новость воспримет ваша свекровь? – спросила она и опять расхохоталась.

В Москве Ольга ненадолго заехала домой – захватить вещи для пребывания в Петербурге – и сразу вновь поспешила на вокзал. Она не должна была опаздывать на гастроли ни на один день, как и обещала Немировичу.

Глава восьмая

Петербург, в отличие от Ялты, встретил ее прекрасной погодой. Слегка морозило, ярко светило солнце, с крыш уже повисли ранние сосульки, создающие некоторую угрозу пешеходам, в воздухе витало предвестие весны. «Почему он всю зиму должен сидеть в этой промозглой Ялте? Не понимаю!» – мысленно возмущалась Ольга.

Она только успела помыться с дороги и переодеться, как к ней уже зашли Немирович-Данченко вместе с Константином Сергеевичем. Они с нетерпением ждали ее приезда.

– К сожалению, пьесы нет, – сообщила Ольга своему руководству, разведя руками. – Говорит, что для вдохновения ему нужны новые впечатления. Этим летом мы собираемся поехать по Волге, потом, возможно, в Швейцарию или еще куда-нибудь. Надеюсь, что-то у него и родится. А вот Горький, между прочим, уже вовсю пишет следующую пьесу. Каковы темпы! Теперь из жизни ночлежки. Не очень себе представляю, как это может выглядеть на сцене…

– Да-да. Алексей Максимович уже сообщил нам о своей новой пьесе, – отозвался Станиславский, расстроенный тем, что у Чехова ее нет.

В дверь постучали.

– Войдите, – крикнула Ольга в недоумении.

Она никого не ждала. Если это Вишневский, то он явно не вовремя. Но… О радость! На пороге стоял ее старший брат Константин в темно-синей форменной одежде. Китель с золотым шитьем по вороту облегал его стройную спортивную фигуру, брюки также были с золотыми галунами, и даже фуражка была с золотым шитьем.

– Костя! – бросилась к нему актриса.

После объятий и поцелуев она обернулась к сидящим в ее комнате мужчинам.

– Господа, знакомьтесь. Это мой старший брат Константин Леонардович Книппер. Служащий министерства путей сообщения. А это, Костенька, наши руководители Станиславский Константин Сергеевич и Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Константин Леонардович Книппер, переехавший этой осенью в Петербург, получил в министерстве высокую должность, и ему почти сразу же была выделена служебная квартира. Находилась она в Царском Селе, занимала целый этаж небольшого кирпичного дома и состояла из восьми просторных комнат. Лулу была в восторге. Довольно быстро она уже имела свой музыкальный салон по субботам. Только теперь гостями этого салона были в меньшей мере офицеры, как это было в Тифлисе, а в большей – люди артистического мира: композиторы, певцы, художники, благо в Петербурге их было предостаточно.

– Очень приятно, – протянул руку Немирович-Данченко. – Благородным делом занимаетесь. Железные дороги чрезвычайно необходимы для развития страны.

– Да-да, чрезвычайно необходимы, – поддержал его Станиславский. – Заводы задыхаются без столь удобной транспортировки грузов. Это я вам как фабрикант говорю.

– Стараемся. Строим, – ответил инженер. – Осваиваем Дальний Восток, на очереди развертывание большой железнодорожной сети в Крыму…

– В Крыму? – обрадовалась Ольга. – А можно будет проложить пути от Москвы прямо до самой Ялты?

– Этот вопрос пока не рассматривался, – улыбнулся брат. – А вообще-то я заехал, если ты не устала с дороги, прихватить тебя в Царское Село. И Лулу, и дети очень хотят тебя видеть. Ждут.

– Конечно, с удовольствием, – засуетилась Ольга. – У меня сегодня ничего нет. Могу поехать. Так ведь? – обратилась она к своему начальству.

– Так, – откликнулся Станиславский. – Но только помните, что завтра в 11 утра у вас репетиция, а вечером – спектакль.

– Я ее доставлю в целости и сохранности, – уверил Константин. – Мне самому к десяти в Министерство. Приедет со мной, не волнуйтесь.

– Кстати, мы завтра открываемся пьесой Владимира Ивановича, – сказала Ольга брату, указывая на Немировича. – Ты ведь хочешь посмотреть на меня в характерной роли коварной обольстительницы?

– Мечтаю! – улыбнулся брат.

– И пьеса называется «В мечтах», – рассмеялась Ольга. – Владимир Иванович! Вы ведь сможете как-то устроить моего Константина вместе с женой на спектакль?

– Постараюсь. Будет сложно. Но ведь вы, Константин Леонардович, не обидитесь, если вам просто поставят стулья?

⁂

До Царского Села ехали в поезде, где у Константина, как у руководителя одного из отделов министерства, было служебное купе в вагоне первого класса.

– Как роскошно ты стал жить, братик, – удивилась Ольга.

– По должности положено. Ведь я каждый день езжу из Царского Села в министерство и обратно. А как же иначе? И Лулу с детьми в Петербург ездит. А порой она и одна за покупками катается. Обожает по магазинам бегать.

– Как же, помню, – засмеялась Ольга. – Она у тебя большая модница.

– И девчонки в нее, – махнул рукой брат. – Тоже уже перед зеркалом крутятся. Особенно Ольга. Такая кокетка растет.

– В актрисы пойдет?

– Ты что? Ни-ни! Никаких актрис в моем семействе не будет.

– Ты мне нашего отца напоминаешь. Он тоже всегда кричал: ни-ни. А что в итоге?

– А у меня этого не будет! – твердо заявил брат. – Оля, кстати, неплохо рисует. Может, из нее художник получится? Вообще, я уверен, что девочки должны лишь стремиться получить достойное образование, а главное, готовить себя к замужеству. Всё!

– Как же ты мне все-таки напоминаешь нашего отца! – смеялась Ольга. – Помнишь, он тоже хотел из меня художницу сделать и всё мне мужа искал.

Квартира брата поразила Ольгу своим простором и богатством.

– Сколько же у вас тут комнат? – удивлялась она, пока Лулу показывала ей свои роскошные апартаменты.

Дети сопровождали их во время этого осмотра, наперебой рассказывая, где что находится.

– Это игровая. Смотрите, тетя Оля, какая у нас тут железная дорога. И поезд бегает! – похвасталась Ада. – Мама, можно запустить?

– Можно.

Подбежав к пульту управления, Ада отвела рубильник в сторону, и состав на игрушечной железной дороге пришел в движение. Он пробегал мимо деревьев и небольших городков, пока не встал опять на той же станции, с которой начал свой путь.

– Какая прелесть, – как завороженная смотрела на это Ольга. – В моем детстве такого не было.

– В нашем с тобой детстве и электричества не было, – заметила Лулу.

– А это моя кукла Аленушка. Она говорит «мама». Вот послушайте. – И Олечка, нажав в кукле какую-то кнопку, с гордостью протянула ее тете.

«Мама, мама, мама!» – звала механическая игрушка у Ольги в руках, и у нее почему-то сжалось сердце в тоске. Когда же ей и вправду кто-то скажет эти волшебные слова!

Когда они вошли в просторную гостиную, напоминающую бальную залу, маленькая Олечка разбежалась и с криком:

– Тетя Оля, смотрите, как я могу, – прошлась колесом и села на шпагат. – Опа! – подняла она вверх руки, слегка отведя их в стороны.

– Это мы недавно в цирке были, – смеялась Лулу. – Там акробатка так делала. Представляешь, вернулись домой, а Ольга раз-два – и на шпагат села. А теперь еще и колесо научилась крутить.

– Молодец! – похвалила ее тетя.

– А я мостик могу, – сказала Ада и, легко прогнувшись назад, уперлась ладошками в пол.

– Ой, ерунда какая, – фыркнула Оленька и сделала то же самое.

– Да они у тебя циркачки, – восторгалась своими племянницами тетя Оля.

– А я так не могу, – печально сказал четырехлетний Лёвушка.

– А тебе пока и нельзя, а то позвоночник повредишь, – взяла его на руки тетя Оля. – Вот вырастешь и еще такое нам покажешь, что сестренки умрут от зависти! Так?

– Так, – улыбнулся малыш, обнимая свою тетю за шею. – Ты хорошая.

– Ах ты мой милый, – растрогалась Ольга, целуя племянника в щечку. – Самый лучший мальчик на свете!

После ужина Луиза и Ольга уединились в малой гостиной.

– Ну как тебе замужем? – нетерпеливо спросила Лулу. – Ребеночка еще не ожидаешь?

– Мы так редко бываем вместе.

– Но ведь все-таки бываете?

– Бываем. Но пока всё мимо. Сейчас от него только что вернулась. В конце месяца посмотрим, придут «гости» или нет. А так уже хочется маленького полунемчика!

– Это ты правильно сказала – «полунемчика». Ведь ты первая нарушила традицию семьи и вышла замуж за русского. Вон, даже Володя, и тот себе немку-танцовщицу нашел.

– Эльку-то? Он говорит, что это случайно получилось, – засмеялась Ольга.

– Да. Ты первая полунемчика родишь. Кстати, напишешь мне, придут ли у тебя сейчас «гости». Мне это очень хочется знать.

– Как это напишешь? А куда ты собираешься?

– А мы вместе с Костей в Екатеринбург уже 26 марта уезжаем. Он там будет налаживать работу по строительству дорог через Урал, ну и мы с ним.

– И надолго?

– До июня. Всего-то на пару месяцев, но Костя везет нас всех с собой. Говорит, что без меня ни дня не проживет, а я так думаю, что просто ревнует. Боится моих ухажеров, глупый!

– Но ты, Лулу, и вправду любишь собирать вокруг себя толпу воздыхателей…

– Люблю. Грешна. Но лишь легкий флирт, и всё! Ничего более. И ты знаешь, я заметила, что это ему даже нравится. Правда-правда! Ему льстит, что его жена пользуется успехом. Он как-то даже мне сам это сказал.

⁂

Брат с Луизой перед отъездом успели все-таки посетить многие спектакли Художественного театра, в которых играла Ольга, и пришли в полный восторг от «Трех сестер».

– Ты настоящая актриса, – целовал ее брат. – Думаю, даже если бы отец увидел тебя сегодня на сцене, он ничего не мог бы сказать против. Я плакал.

– Ты чудо, чудо, чудо! – восторгалась Луиза. – И конечно, твой муж – чудо. Нет. Он не чудо, он – гений! Написать такую пьесу! Какая ты счастливая.

«Да. Счастливая, – думала Ольга. – Только где он, мой гений? Наша любовь превратилась в долгоиграющий эпистолярный роман. Только письма, письма, письма».

В этот раз гастроли в целом проходили уже с бóльшим успехом у критики, чем прошлые, и в оценке актрис Андреевой и Книппер было теперь все наоборот. Ольгу хвалили во всех ролях, особенно выделяя Машу в «Трех сестрах», а Андрееву ругали в пух и прах за Веру в пьесе «В мечтах» и Микалину в «Микаэле Крамере». Ольга торжествовала! Наконец-то пришел и ее час.

«Три сестры», где она блистала, шли довольно часто, но все равно билеты на этот спектакль достать было невозможно. Кстати, почему-то в этот раз повезли в Петербург лишь одну чеховскую пьесу.

– Почему не взяли еще хотя бы «Дядю Ваню»? – возмущалась Ольга.

– Потому, кобылка, что надо было представить и другие спектакли, которые мы еще не играли в столице. А кроме того, ведь мы выпускаем здесь премьеру «Мещан». Даже без «Дяди Вани» получилось шесть названий. Более чем достаточно для месячных гастролей.

– Ну ты же видишь, что самым большим спросом пользуется все-таки Чехов! – гордо заявила она.

И была права. Город просто обезумел. Многие хотели посмотреть «Три сестры» еще и еще раз. Каждый раз около Панаевского театра на Адмиралтейской набережной, где они гастролировали, собиралась огромная толпа с просьбой о лишнем билетике. Вероятно, слух дошел и до государя. Немировича-Данченко вдруг срочно вызвали к директору императорских театров.

– Государь хочет видеть «Три сестры», – заявил директор императорских театров Теляковский. – Мы назначим просмотр в Михайловском театре.

– В Михайловском? Почему в Михайловском? – удивился Немирович.

– Панаевский театр для этого слишком прост. Там нет царской ложи.

– Но… у нас репертуар. Все дни расписаны, билеты проданы…

– Не беспокойтесь. Мы всё устроим. Мало того, весь сбор, а он, уверяю вас, будет немаленьким, поступит вам.

– И, как я понимаю, мы не будем платить за аренду Михайловского театра, – осторожно, но в то же время в утвердительной форме произнес Немирович. – Я правильно понимаю?

– Конечно, не будете. Ведь это императорский театр! – вежливо улыбнулся Теляковский.

Это пожелание государя вызвало целую суматоху в театре и в обществе.

– Представляете, какой о нас идет слух? – радостно сообщил Немирович актерам эту сногсшибательную новость. – Нас считают сейчас лучшим театром страны, а «Три сестры» Чехова – лучшей постановкой!

«И лучшей пьесой», – хотела было добавить Ольга Книппер, но промолчала. Ведь они привезли в Петербург и пьесу самого Немировича-Данченко «В мечтах», а обижать его она не хотела.

Глава девятая

Узнав, что актеры 13 марта будут играть для государя императора, из Москвы в Петербург тут же примчался Савва Тимофеевич Морозов.

– Если кому-либо что-то надо докупить для костюма, я готов субсидировать, – объявил он участникам спектакля.

– Мне бы надо платок белый на голову новый. Мой уже весь застиран, – сказала Самарова, играющая няньку Анфису.

– А мне было бы неплохо рубахи поменять. Тоже уже все застираны, – произнес Вишневский. – А на одну я пятно жирное недавно посадил. Не отходит.

– Рубашки было бы неплохо всему мужскому составу новые купить, – поддержал его Лужский, исполнитель роли Прозорова.

– А у меня все подворотнички на стойке платья от стирки стали желтыми, – сказала Савицкая.

– А мне бы надо новые черные ботиночки для второго акта, – сказала Ольга Книппер.

Зрительный зал Михайловского театра, отделанный золотом с невероятной величины хрустальными люстрами, был великолепен. Партер и ложи, заполненные высшим светом Петербурга, утопали в роскоши. Казалось, что в театр прибыли все родственники императора. Даже великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой Федоровной из Москвы пожаловали, хотя уже и видели этот спектакль. Все сверкало, блестело и переливалось. Единственное место, где нельзя было встретить даму с бриллиантами на шее и мехами на плечах, – это только ярусы. Зал был переполнен! При входе государя и императрицы в царскую ложу все зрители встали с легким поклоном, после чего управляющий сценой дал отмашку на подъем занавеса.

Настроение у актеров было приподнятое. Они впервые играли в таком красивом театре, где даже актерские уборные были с бархатными диванами и креслами. И конечно, впервые они играли перед императором и императрицей. Играли тонко, с нервом, легко заставляя публику смеяться, плакать, а порой и замирать так, что было слышно не только легкое гудение ветра в печи Прозоровых, но и шелест березовых листьев в их саду. А когда под звуки военного марша в конце спектакля прозвучали последние слова старшей сестры в исполнении Савицкой: «…кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!», а затем после напева Чебутыкина: «Тара… ра… бумбия… сижу на тумбе я…» – она повторила: «Если бы знать, если бы знать!» – и занавес опустился, в зале была полная тишина. Ни одного хлопка! Актеры на сцене замерли в недоумении. Тишина!.. Управляющий сценой не выдержал и припал к дырочке, устремив свой взор в царскую ложу.

– Государь вытирает платком слезы, – взволнованно прокомментировал он. – Встает… Государыня тоже встает… Хлопают!

И сразу за этими двумя одиночными хлопками зал просто взорвался. Вот, оказывается, как проходят спектакли в присутствии монарха! Раньше государя нельзя хлопать, что ли? А с ярусов уже слышались крики «браво». Занавес поднимали много раз. Даже император с императрицей аплодировали два вызова, что уже считалось невероятным. Все поняли, что это был полный успех и театра, и автора, и теперь уже и у высшего света! Ольга была счастлива и, придя в гостиницу, тут же села писать мужу восторженное письмо.

Глава десятая

После того как император через Теляковского передал свои слова благодарности за доставленное удовольствие, все воспряли духом. Авось и с «Мещанами» все пройдет благополучно, ведь упорно ходили слухи, что спектакль к показу не разрешат.

– Сначала генеральную репетицию посмотрят князь Святополк-Мирский, князь Шаховской, Клейгельс, а потом будем разговаривать, – дал однозначный ответ Немировичу-Данченко Теляковский.

Генерал-лейтенант князь Святополк-Мирский был министром внутренних дел, князь Шаховской – начальником управления по делам печати, а генерал Клейгельс – градоначальником Петербурга. Было понятно, что государственные лица главным образом будут решать судьбу спектакля с точки зрения возможных беспорядков в городе, которые могли бы возникнуть среди студенчества, хотя Немирович-Данченко и изменил в пьесе не только то, что требовал цензор, но даже и то, что им со Станиславским самим казалось слишком назойливым.

– Не уверена, что Горький разрешил бы нам играть свою пьесу в таком виде, – делилась Ольга своими мыслями с Вишневским. – Какое счастье, что он сейчас в Ялте.

– Да уж. Сидит, пишет другую и не знает, что тут проделали с первой. Кошмар! Хотя, знаешь, я думаю, что, может быть, он и не был бы против. Ведь сейчас для него главное, чтобы его имя вообще прозвучало после того, как его выпустили из-под ареста, да тут еще государь не утвердил его кандидатуру в почетные академики… Так что, думаю, он согласился бы.

– Возможно, – подтвердила Ольга. – Но я боюсь, что и в сокращенном виде спектакль все равно не пропустят. А жаль. Я уже нашла в этой роли то самое зерно, о котором говорил Станиславский, да и очень уже хочется сыграть что-то новенькое.

– Тебе грех жаловаться, – засмеялся Вишневский. – Как минимум по две новые роли в сезон.

– Да и ты пока не засиживаешься, – усмехнулась актриса.

⁂

Спектакль посмотрели и неожиданно разрешили без всяких замечаний.

– Ольга Леонардовна, вы играете великолепно! Первым номером, – восторженно заявила Лилина после этого просмотра. – С меня фунт шоколада.

Мария Петровна лишь недавно приехала из Москвы, так как была в этом месяце больна. Все гастроли роль Наташи в «Трех сестрах» за нее исполняла Мунт, чем очень был недоволен Чехов. Она ему не нравилась, как не нравилась и жена Качалова, Литовцева, играющая во втором составе Ирину. «…Если главные роли будут, хотя бы случайно, исполняться такими актрисами, как Мунт и Литовцева, то театр ваш погибнет…» – писал он Ольге. А между тем жена Качалова играла в «Мещанах» совсем даже неплохо роль Татьяны, и премьерная публика приняла ее очень хорошо. Да и вообще можно было считать, что «Мещане» прошли с успехом. Но… успех этот не был единодушным, как и предполагал заранее Немирович.

– Бытовая семейная драма. Я от Горького ожидал большего, – говорил один из зрителей после спектакля.

– Да уж. Пьеса Найденова «Дети Ванюшина», написанная на ту же бытовую тему, много сильнее, – говорил другой.

– Уверен, не надо Горькому вообще писать подобных пьес, – морщился третий. – Он силен в «босяцкой» теме. Вот его конек.

– А я слышал, что он уже пишет что-то «босяцкое», и снова для МХТ, – делился своими познаниями четвертый.

– Но сознайтесь, господа, что поставлены «Мещане» все-таки неплохо. Да и актеры в этом московском театре чудесные!

Билеты на премьеру были очень дорогими, но тем не менее их быстро продали на все представления, и во время каждого спектакля около театра дежурили отряды полиции. Городские власти боялись: вдруг студенты что-либо учудят после спектакля?

Ольга Леонардовна успела сыграть только три спектакля. Тридцатого марта после обеда ей стало плохо. Ее мутило. В животе появились боли. Неужели опять отравилась? Рядом был номер молодой актрисы Косминской. Она еще училась в актерской школе при МХТ, но уже активно была занята в массовках, как и многие другие учащиеся. Ольга еле добралась до ее двери, распахнула и прошептала:

– Люба, позовите кого-нибудь. Мне плохо.

– Ольга Леонардовна, – испугалась девушка. – Да вы прямо белая вся.

Косминская подхватила Ольгу под руки, отвела в ее номер, уложила на постель и побежала за подмогой. И тут Ольгу пронзила такая страшная боль в животе, что круги поплыли перед ее глазами, и она потеряла сознание. Когда она очнулась, вокруг суетились женщины.

– Она пришла в себя, – раздался радостный крик Самаровой, которая все еще по инерции продолжала водить ваткой, пропитанной нашатырным спиртом, около ее носа.

– Что со мной? – прошептала Ольга, не совсем понимая, что происходит. Она отвела руку Самаровой, так как от резких паров нашатыря у нее заслезились глаза. Боль внизу живота слегка притупилась, но все равно давала о себе знать.

– Не волнуйтесь, Оленька, – произнесла Литовцева, накладывая мокрое полотенце ей на лоб. – Все будет хорошо. Доктор уже едет. Потерпите, дорогая моя. Потерпите. Может, еще все и обойдется. Может, врачам удастся, и вы сохраните ребеночка.

– Ну что вы говорите, – прервал ее хрипловатый голос Самаровой. – После такой потери крови ребенка вряд ли сохранят. Надо приготовиться к худшему.

Ольга посмотрела на окровавленный подол своего платья, на простыню и ужаснулась:

– Что происходит?

Был уже одиннадцатый час ночи, когда ее наконец-то привезли в клинику. Врач в приемном отделении взглянул на доставленную ему на носилках женщину, неторопливо открыл паспорт и стал читать вслух.

– Чехова Ольга Леонардовна. Дата рождения: 9 сентября 1868 года. Значит, выходит, вам уже за тридцать. Роды были?

– Нет.

– Э, да тут написано, что вы жена ялтинского врача Антона Павловича Чехова, – изумился доктор. – Вы жена писателя Чехова, что ли?

Ольга молча кивнула и, скрючившись, застонала.

– Она очень плоха, – тихо сказал доставивший Ольгу врач. – Крови потеряла много.

– Жена такого человека! Так чего же мы время теряем, – сразу засуетился доктор. – Госпожу Чехову срочно в просмотровую, – приказал он санитару, – а вы, дружочек, поезжайте-ка за профессором Якобсоном, – обратился он к врачу кареты скорой помощи. – Только быстро, милый! Эту Чехову спасать надо!

Вскоре Ольга уже лежала на операционном столе под хлороформом. Диагноз – внематочная беременность и разрыв трубы. Еще совсем недавно все это заканчивалось чаще всего летальным исходом, но Ольге повезло. В Клиническом повивальном институте, куда она попала, профессор Вильгельм Иванович Якобсон и его ассистент Дмитрий Оскарович Отт уже год как удачно проводили подобные операции. Главное – вовремя сделать. Операция длилась четыре часа, и по ее окончании оба хирурга устало повалились на диваны в ординаторской и моментально уснули.

⁂

Поднявшись в восемь утра, первым делом они зашли проведать свою знаменитую пациентку.

– Как тут наши дела, милая? Вижу, температура еще держится, но это нормально после того, что перенес ваш организм. Давайте я посмотрю ваш живот, – сказал профессор и слегка нажал на него. – Больно?

– Немного. Сестра недавно вколола мне морфий.

– Придется несколько дней потерпеть, – мягко произнес Якобсон. – Главное, вы живы. Если бы с операцией промедлили хотя бы еще минут двадцать, все могло бы кончиться плохо.

– Но ребенка-то я все-таки потеряла, – слезы сами собой покатились из ее глаз. – Ему ведь только чуть больше месяца было. Такой махонький. Почему же он не удержался во мне? Мы так с мужем его хотели! Так о нем мечтали.

– Да нет, милая, вашему крохе был не месяц, а уже около двенадцати недель, – поведал профессор.

– Двенадцать недель? Но это же невозможно. Вы ошиблись! – У Ольги даже слезы высохли, а глаза застыли в удивлении.

– Профессор никогда не ошибается, Ольга Леонардовна. А почему вы считаете, что это невозможно? – спросил Дмитрий Оскарович Отт.

– Да потому, что у меня были месячные… В этом феврале еще были…

– Это бывает при внематочной. У вас была, моя милая, внематочная беременность.

Внематочная! Двенадцать недель. Выходит, уже три месяца как беременна?! Откуда? И тут Ольга вспомнила ту злополучную ночь, которую она провела у Вишневского. Ужасно! Они оба были так пьяны, что, конечно, не предохранялись. Что же теперь делать? Как она сможет объяснить это мужу? Господи! Что же делать? Что делать? Позор. Страшный позор. Он ей этого не простит! Никто ей этого не простит! Надо немедленно что-то придумать. Но что? Соображай, Олечка, соображай!

– Господа… Я знаю, что доктора обязаны хранить врачебную тайну, – начала она, еще толком не понимая, каким образом объяснить им свою просьбу.

– Это наш долг, – недоуменно произнес профессор Якобсон.

– Тогда, пожалуйста, не говорите никому о моей внематочной беременности, – с мольбой глядя на профессора и быстро соображая, что же ей говорить дальше, произнесла Ольга. – Пусть для всех у меня был выкидыш. Выкидыш месячного зародыша… Не могу вам сейчас ясно объяснить, зачем так надо, но… Я вас очень прошу никому не говорить правды. Никому!

– Врачебная тайна, Ольга Леонардовна, конечно, наш долг, но я обязан переслать медицинскую карту вашему врачу в Москве. Он должен знать, что с вами было на самом деле, – сухо произнес профессор Якобсон, начиная догадываться об истинных причинах переживаний актрисы.

– Ну, гинекологу – это, конечно… Гинекологу можно. Только у меня еще нет своего… Как-то не нужно было.

– Теперь понадобится. Операция была сложной, возможны последствия…

– Конечно… Я лично передам ему медицинскую карту… Я уверена, он тоже будет молчать, он меня поймет, так же, как понимаете меня вы. Ведь вы меня понимаете?

– Возможно. Но я должен вас предупредить, что ваше выздоровление будет долгим и не таким легким, как при месячном выкидыше.

– А сколько я буду болеть?

– Точно не могу сказать. Вам надо беречься от резких движений, вставать только по необходимости, ничего не поднимать ни в коем случае…

– Вставать только по необходимости? – вскрикнула Ольга. – Но как долго?

– Пока ничего сказать не могу. Посмотрим, – ответил профессор Якобсон и через небольшую паузу спросил: – Значит, вы хотите, чтобы мы всем отвечали, что зародышу было только четыре недели?

– Вы всё правильно поняли, – с облегчением ответила Ольга, воспринимая его слова как согласие.

Но Якобсон вдруг поменялся в лице и произнес таким строгим тоном, что у Ольги все похолодело внутри:

– Я, конечно, как и все врачи, давал клятву хранить врачебную тайну, но это совсем не означает, что я имею право врать. Вы меня поняли? Ни о каком выкидыше от меня никто никогда не услышит, как не услышит и о внематочной беременности. Я вам обещаю молчать. Обещаю только молчать, но не врать!

– Понимаю, – пролепетала Ольга. – Когда вас будут расспрашивать журналисты или мои друзья, ваше молчание будет оправданно, но муж… Он может поинтересоваться. По-серьезному только он и может. И я почему-то уверена, он это сделает. Я вас умоляю! – сложила руки перед грудью Ольга, глядя на профессора полными мольбы глазами. – Умоляю! Только раз. Только один раз сказать неправду. Только для него. Для него одного! – И слезы потоком полились из ее глаз.

– Успокойтесь, дорогая, – наклонился над ней ассистент профессора доктор Отт. – Я выполню вашу просьбу. Я скажу вашему мужу так, как вы хотите.

– Спасибо, – благодарно прошептала актриса.

Профессор Вильгельм Иванович Якобсон не протестовал. По всему было видно, что Ольге Леонардовне Чеховой есть что скрывать. А ведь ее муж такой великий, уважаемый, да к тому же еще и такой больной человек, что волновать его и вправду было совсем ни к чему. Зачем ему знать, что жена ему изменяет?!

«Как это нехорошо, – думал профессор, возвращаясь в этот день домой. – Как это несправедливо по отношению к такому человеку. И зачем он женился на актрисе? Разве можно вести под венец женщину со столь сомнительной профессией? Бедный. Во всех своих произведениях борется с пошлостью жизни, а сам по собственной же инициативе угодил в самую ее сердцевину».

Все доктора России любили писателя.

Глава одиннадцатая

Ольга лежала в отдельной палате. Ей определили сиделку. Аня – так звали скромную, невзрачную молодую девушку – дело свое знала. Она помогала Ольге умываться не вставая с постели, ставила клизмы, подносила судно, клала лед на низ живота, кормила, вызывала, если была такая необходимость, сестру милосердия или врача, вовремя давала таблетки и проделывала все другие необходимые процедуры. Ночевала она тут же на диване, стоящем напротив кровати. Ольга сначала жалела, что Лулу уже уехала с Костей на Урал, так как, конечно, она была бы сейчас ей очень нужна, но вскоре успокоилась. Сиделка была так расторопна, предупредительна и осведомлена во всех вопросах медицины, что актрисе было с ней комфортно. Кроме того, она совершенно не была Анне обязана за этот труд. Ведь ухаживать за больными было ее работой. И это Ольге тоже нравилось. Порывалась приехать мать, но Ольга категорически запретила ей это делать, написав, что уже почти здорова. Она боялась. Мать что-нибудь да пронюхает, а Ольге очень не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь узнал о ее позоре. Даже мать! Вот только разве что с Вишневским поделиться своей болью? Пусть тоже помучается хотя бы совестью. Но эту мысль Ольга отогнала. А вдруг потом где-нибудь проболтается? Нет, и ему ничего знать не надо!

На третий день после операции профессор разрешил пускать посетителей, и они пошли потоком. Все несли фрукты, конфеты, черную икру, цветы. Очень много цветов.

– Мне несут столько цветов, как будто я родила, – слабо улыбалась Ольга. – Вы, Анна, уже, наверно, вазы со всей больницы собрали.

– Правда ваша, Ольга Леонардовна. Но я их и в бутыли ставлю, – весело отвечала девушка. – Цветы в начале апреля редкость. Из оранжереи разве что. Дорогие небось.

Ей было невдомек, что актеры приносили Ольге те цветы, что дарили им благодарные зрители после спектакля, и, уверенная, что они покупают их сами, на свои собственные деньги, она очень уважала этих щедрых друзей.

Каждый день приходил к ней Станиславский, навещала Лилина. Конечно, ежедневно находились здесь Владимир Иванович Немирович и Саша Вишневский. В ее палате было всегда так много народу, что в четыре часа дня доктору приходилось всех выставлять, взывая к совести. Зашла навестить Ольгу и Савицкая, которая играла теперь за нее Елену в «Мещанах».

– Ну вот, Мария, видите, как хорошо, что вы получили тогда роль во втором составе. А как плакали, – сказала Ольга. – Думали, что никогда не сыграете, а вот ведь, получилось! И Константин Сергеевич вами доволен. Он мне сам говорил.

– Я ведь понимаю, что вы это делаете лучше, – скромно ответила Савицкая. – Вот выздоровеете и опять будете играть.

– Ну, когда я еще выздоровею… Закрывать нынешний сезон вам.

Конечно, Ольге было жаль, что она не блистает сейчас на сцене в премьерной роли Елены в «Мещанах», а лежит в больнице, оторванная от жизни, но актеры, ежедневно навещая ее, рассказывали обо всех событиях, происходящих за пределами этих толстых белых стен.

– Ольга Леонардовна, вы уже знаете о свадьбе Санина и Лики Мизиновой? – спросила Самарова, как только вошла в тот день в палату.

– Нет. Этого мне еще не сообщали!

Эта новость вызвала у Ольги чувство недоумения. Значит, Санин все же не устоял против чар этой стопудовой красотки! Еще бы. Уж как Лика старалась. Со всеми актерами заигрывала, а попался в ее сети один бедный Санин. Ухватила все же себе мужа на излете лет. Ведь ей уже сорок!

– Я тоже впервые об этом слышу, – произнесла уже сидящая у Ольги в гостях Лилина. – Но зато знаю, что Санину предложили место режиссера в Александринском театре и он согласился. Мало того, они хотят, чтобы он ставил у них пьесы Чехова. Представляете? Это очень беспокоит моего Костю. Ведь ни для кого не секрет, что, как ближайший его помощник по режиссуре, Санин вполне может просто-напросто перенести все наши чеховские спектакли на петербургскую императорскую сцену.

– Константину Сергеевичу нечего беспокоиться, – уверенно заявила Самарова. – Санин не сможет составить нам конкуренцию. У него не получится.

В дверь осторожно постучали.

– Аня, посмотрите, кто там, – попросила Ольга и, обернувшись к находившимся у нее дамам, улыбнулась: – По стуку чувствую, это мужчины.

И действительно, в палату вошли мужчины. Их было трое: Владимир Иванович Немирович, Саша Вишневский и Ваня Москвин.

– Где-то тут у нас больная актриса затерялась, – балагурил Иван Москвин. – Ах, вот же она. Лежит себе полеживает. Осрамилась наша красавица! От такого великого человека – и то не удержала!

– Вы бы, Иван Михайлович, на эту тему не шутили, – прервала его Лилина.

– Ничего, – улыбнулась Ольга. – Плод был еще такой маленький, что и сформироваться не успел. Доктор сказал, что я еще рожу. Надо только будет во время беременности вести себя поспокойнее, а я ведь почти каждый день играла, да еще в «Мещанах» репетировала, где постоянно надо было по лестницам бегать!

– Ох-ох! – покачала головой Самарова. – Представляю, моя дорогая, как Антон Павлович расстроился.

– Он сейчас больше всего волнуется за мое здоровье, – тут же прервала ее вздохи Ольга. – В Петербург ему врачи не разрешают ехать, так он почти каждый день присылает мне телеграммы. Но я, как только выпишусь, сразу к нему в Ялту отправлюсь. Вот только проблему с вещами решу и отправлюсь.

– Эту проблему я уже решил, – сообщил Вишневский. – Сундук с вашими зимними вещами уйдет в Москву с декорациями. Люба Косминская обещала помочь мне всё уложить. Вы не против?

– Конечно, нет. Спасибо большое, – благодарно взглянула на него Ольга.

– А откуда возьмутся весенние и летние? – удивилась Самарова.

– Их мне привезет невеста моего младшего брата, – ответила Ольга. – Десятого апреля Элька уже будет в Петербурге.

– Значит, вас, красавица, еще так долго не выпишут? – подал голос Немирович-Данченко. – А ведь мы через два дня закрываем гастроли и… в Москву. Как вы тут одна будете?

– Я остаюсь, – доложил Вишневский. – До приезда Эльки скрашу тут пребывание Ольги Леонардовны.

– Это хорошо, – благодарно взглянул на него Немирович-Данченко.

– Мне бы только зарплату здесь получить, – попросила больная.

– Об этом не беспокойтесь, – ответил Владимир Иванович. – Вот мой заместитель по финансовой части вам ее и выплатит, – указал он на Вишневского. – Кстати, виделся вчера с Сувориным. Он сказал, что, если актриса Книппер захочет остаться в Петербурге, он готов взять ее в свой театр на оклад тысяча рублей в месяц. Представляете, Ольга Леонардовна, сколько вы стоите?

– Он пошутил? – ахнула Самарова.

– Нет, Мария Александровна. Говорил вполне здраво.

– Но, надеюсь, Ольга Леонардовна, вы не купитесь на эту огромную сумму и не бросите нас? – заволновалась Лилина.

– Куда же я от вас? – рассмеялась Ольга. – Да ни за какие деньги!

И действительно, Ольга никогда и ни за что не ушла бы от такого режиссера, как Станиславский, но главное – от своего учителя Немировича-Данченко. За Немировичем она была готова идти куда угодно. Преданность ее не имела границ.

⁂

А между тем Ольга мучилась еще не только болями внизу живота, но и угрызениями совести. Боли снимали ей дозами морфия, а вот душевную боль снять было некому. Но не держать же ее постоянно внутри! Необходимо было хотя бы раз кому-то выговориться. А с кем, кроме как с Вишневским, могла она это сделать? Ей теперь даже хотелось, чтобы он всё узнал. Пусть поймет, что именно он виноват в том, что с ней произошло, пусть тоже помучается совестью. А то бегает такой довольный, такой счастливый.

Только тогда, когда театр закончил гастроли, Ольга наконец-то смогла с ним поговорить. Вишневский приехал после обеда с огромной корзиной цветов.

– Вчера поднесли театру на прощание, а Станиславский приказал доставить вам, – сообщил он.

– Очень мило. Аня, поставьте корзину так, чтобы я могла ее видеть.

Ольга лежала на спине, и доктор не разрешал ей даже поворачиваться на бок. Днем, когда она хотела почитать, Аня подкладывала ей еще подушки, чтобы голова была повыше, но садиться ей не разрешали категорически.

– Сегодня вечером все уже уезжают домой, – сказал Вишневский.

– И хорошо. Значит, мне никого уже, кроме вас, не ждать?

– Из театра? Нет. Я один в вашем распоряжении. Все укладываются. Легли-то только под утро. Как вы догадываетесь, вчера нам устроили шикарный банкет. Баранов опять напился, устроил дебош, но его вовремя увезли, чтобы он не попал в руки полиции…

– Да, жалко его. У меня с утра перед отъездом был Немирович. Сказал, что, если бы Баранов так гениально не играл Тетерева в «Мещанах», с ним надо было бы немедленно расстаться. Позорит театр. А еще сказал, что сам со своей баронессой на днях в Ялту едет, и обещал подготовить Антона, чтобы он не пугался, когда меня такой похудевшей увидит. Аня, – неожиданно обратилась Ольга к своей сиделке. – Нам с Александром Леонидовичем поговорить надо. Вы посидите в коридоре. Как покончим, он вас позовет.

– Конечно, – заторопилась Анна. – Я тут рядом буду.

– Что, дорогая? О чем ты хочешь со мной говорить? – взволнованно спросил Александр, как только Анна плотно затворила за собой дверь. – Что-то случилось?

Глава двенадцатая

В вагоне первого класса, в сопровождении своей сиделки, услуги которой стоили ей в дороге три рубля в сутки, Ольга выехала в Севастополь в середине апреля. И хотя в Петербурге снега уже не было, в полях, что мелькали за окном вагона, он еще лежал, как напоминание о только что прошедшей зиме. Когда же Ольга с Аней проснулись ранним утром следующего дня и посмотрели в окно, то застыли в изумлении. Они увидели высаженные вдоль железной дороги деревья и кустарники с яркими сочными листьями, поля, покрытые травой, людей, одетых совсем по-летнему, и эта огромная разница в погоде между севером страны и югом была поразительной.

– Аня, вы бывали раньше в Крыму?

– Нет, Ольга Леонардовна. Но знаю, что там красиво и тепло.

– Да. Сейчас там чудесно. Весна. Уже все цветет. Но тем не менее зимой там бывает ужасно холодно. Я на себе это недавно испытала.

По прибытии в Севастополь Ольга села на пароход до Ялты и отпустила сиделку, хотя и чувствовала себя не очень хорошо.

– Ох, Ольга Леонардовна, мне прямо страшно оставлять вас одну. Может, все-таки мне сопровождать вас и дальше?

– Не беспокойтесь. Всё хорошо. В Ялте меня встретят.

Чехов еще в клинику прислал Ольге телеграмму: «…акушерку бери до Севастополя Ялту приезжай одна Телеграфируй Жду нетерпением». И Ольга послушалась. Ани рядом не было, а на пароходе ей стало так плохо, что ходить она совсем не могла. Ноги были как чужие, сильная слабость, температура, боли.

– Немирович уверил меня, что ты чувствуешь себя хорошо, – испугался писатель, как только увидел, что матросы несут ее с парохода на носилках. – Как же тебя в таком состоянии выпустили из больницы?

– Я действительно чувствовала себя неплохо, – виновато улыбалась Ольга. – Наверно, в дороге растрясло. Но ты не волнуйся. Я отлежусь, и всё наладится.

– В таком случае тебе не надо было отпускать сиделку, – сокрушался муж. – Как же так? А Немирович сказал, что ты уже здорова…

Ольгу уложили в гостиной, где заранее по ее просьбе была устроена кровать. Она хотела быть ближе к Антону. Ведь ее комната находилась внизу, а одолевать лестницу она была бы не в силах. Гостиная же располагалась рядом с его кабинетом и спальней. Таким образом, Ольга всегда могла быть рядом с мужем.

– Как же жаль, милая, что ты потеряла ребеночка, – сокрушалась Евгения Яковлевна, сев у постели невестки. – Антоша так переживал. Я впервые видела, что он плакал.

– Вы бы, мамаша, поменьше говорили, – недовольно пробормотала находящаяся тут же Маша. – Не волнуйте Ольгу. Ей вредно.

Маша сразу стала самоотверженно ухаживать за золовкой по той схеме, что прописал профессор Якобсон. А уход нужен был нешуточный. Как можно чаще ставить клизмы, на низ живота укладывать мешок со льдом с перерывами в 15–20 минут, готовить теплую воду с ромашкой для спринцевания и отвар корня барбариса для питья.

– Все, что тебе прописали, обычно делают при периметрите, – недоумевал муж. – Какой тебе поставили диагноз?

– Не помню. Как-то по латыни.

– Но тебе дали медицинскую карту?

– Нет. Ее вышлют в Москву моему гинекологу, когда он у меня будет, – вяло улыбалась больная. – Но доктор сказал, что это воспалительный процесс после выкидыша. Сказал, что так бывает. А что такое периметрит?

– Тоже воспалительный процесс.

– Ну вот видишь. Как хорошо иметь мужа-доктора. И все-то мой Антонка знает, и все-то он понимает…

Медицинскую карту Ольга запрятала еще при выезде из Петербурга в свои бумаги где-то между письмами. А писем за месяц гастролей она получила много и от Антона, и от Маши, и от мамы, и от брата. Все это было завернуто в оберточную бумагу и перевязано лентой. Кроме того, медицинская карта была написана на латыни. Понять там что-либо мог только врач, но Ольга была уверена, что Антон в ее бумагах рыться не будет. Для этого он слишком благороден, да и повода нет.

А между тем Чехов действительно ничего не мог понять. Ведь ее оперировал лучший гинеколог Петербурга. Что он мог сделать не так? Отчего произошло воспаление? Ольга не знала, что ее муж Чехов Антон Павлович был не только врачом-терапевтом, но еще имел и узкую специальность врача-гинеколога, а потому, работая по своей непосредственной профессии, принимал роды, лечил женщин от венерических заболеваний, и, конечно, имел дело с выкидышами. Он хорошо знал, что периметрит – воспалительный процесс наружной оболочки матки, связанный с прерыванием внематочной беременности. Также он знал, что при этом труба разрывается между восьмой и двенадцатой неделями. Если это случилось с Ольгой, то, значит, зачатие произошло тогда, когда их разделяла тысяча триста километров? А между тем признаки периметрита были налицо: вздувшийся живот, высокая температура, резкие боли, скопление газов, задержка стула.

Чехов запросил клинику о характере проделанной его жене операции и получил ответ за подписью доктора Дмитрия Оскаровича Отта: «Выкидыш четыре недели Следствие периметрит». Значит, все-таки и от этого бывает периметрит? Он с таким случаем в своей практике никогда не сталкивался, а впрочем, он ведь и от врачебной практики отошел давно. Очень давно! И кроме того, вполне возможно, что во время операции ей была занесена инфекция.

Со знанием дела Антон Павлович активно включился в лечение жены, и вскоре она стала вставать, тихонько передвигаться по дому и даже выходить на веранду. Погода стояла великолепная. Уже вовсю цвели олеандры, магнолии, вишни, яблони, лимоны… Солнышко пригревало, воздух был наполнен ароматами. Хотелось жить! Впервые Ольга встречала Пасху в семье мужа. На пасхальный обед пригласили Немировича-Данченко с женой и доктора Средина. После обеда Ольга, прихватив плед, вышла подышать в сад, присела на скамейку, подставила лицо солнышку и закрыла глаза. Тихо. Покойно. Но вот послышались чьи-то шаги по гравию дорожки.

– Можно мне посидеть с вами? – неожиданно услышала она голос баронессы.

Ольга открыла глаза, но не успела ответить. Екатерина Николаевна уже устроилась рядом с ней.

– В жизни часто бывает не так, как мы планируем, – произнесла баронесса, и вдруг спросила с участием в голосе: – А что говорит ваш доктор? У вас еще могут быть дети?

– Да. Конечно. Надо лишь быть осмотрительной и, находясь в «интересном» положении, не вести такую активную сценическую жизнь, – ответила Ольга и, испугавшись продолжения подобного разговора, быстро перевела беседу в другое русло: – Вы только посмотрите, как Хина Марковна ходит за нашим аистом! – засмеялась она, указывая на соседнюю аллею. – Такая важная, будто бонна выгуливает своего подопечного.

Такса, которую Антон Павлович прозвал Хиной Марковной, действительно очень важно и комично вышагивала за длинноногим аистом, живущим в их саду. Баронесса рассмеялась.

– Действительно смешно, – произнесла она. – Это хорошо, что к вашему саду прибился аист. Он символ материнства. Так что все у вас будет отлично.

Ранее баронесса никогда не удостаивала ее частной беседой. Почему вдруг решилась? Просто жалеет ее? Хочет по-женски поддержать своим участием? А может, ей что-то стало известно? Может, она каким-то образом связана с тем профессором, что делал ей операцию, и теперь хочет что-то у нее выведать? В это время на крыльце показалась Маша.

– Маша, – обрадовалась Ольга, что теперь уже можно будет совсем спокойно уйти от затронутой баронессой темы. – Маша! Иди к нам! Чем там наши мужчины занимаются? Средин наверняка учит Евгению Яковлевну, как ей правильно лечить ее распухшие ноги, а Владимир Иванович мучает Антона по поводу новой пьесы?

– Почти, – рассмеялась Маша. – Ошиблась только в том, что Средин говорит с мамой не о распухших ногах, а о том, как снять боль в пояснице. А ты как тут? Может, пойдешь в дом? Учти, простужаться тебе ни в коем случае нельзя, а то роль твоей сиделки мне ужас как надоела.

– Хочешь, поменяемся ролями? – тут же предложила Ольга. – Впервые отдаю свою роль с легкостью!

– Нет уж, уволь, – усмехнулась Маша.

Ольга поднялась, поправила шерстяную шаль на плечах и, обернувшись к Екатерине Николаевне, произнесла:

– Жаль, мне врачи не разрешают никакого напряжения, а то я с удовольствием сыграла бы вам сейчас что-нибудь на рояле.

– А хотите, я вам сыграю? – вдруг предложила Екатерина Николаевна. – Вы любите Моцарта?

– Конечно! – воскликнула Ольга. – Если вас не затруднит.

– Да нисколько, – ответила баронесса. – Я и сама получу удовольствие.

⁂

После Пасхи Маша сразу засобиралась в Москву. Пора было принимать экзамены в гимназии и исполнить роль подружки невесты на свадьбе Лики Мизиновой.

– Лика выходит замуж за Санина? – удивился Чехов. – Странно. Она хорошая девушка, умная, порядочная, но вряд ли его любит. Уверен, через года полтора она уже будет ему изменять.

– Как, изменять? Ты же говоришь, что она порядочная, – усмехнулась Ольга.

– Да, порядочная, – повторил Антон, и Ольга почувствовала в его голосе легкое раздражение.

Ольга решила, что надо промолчать, хотя его раздражение немного задело ее. Неужели он ревнует Лику к Санину? Хотя почему бы и нет. У всех мужчин есть это эгоистическое самолюбие, когда его бывшая достается кому-то другому.

– Ты не прав, братец, – горячо возразила ему Маша. – Лика любит Санина. Очень даже. Ты ведь мало его знаешь. Он некрасив, но он талантливый актер и режиссер. Его даже пригласили в Александринский императорский театр. И Лика сказала, что в следующем сезоне он будет ставить там «Дядю Ваню»…

– Надеюсь, она не будет играть у него Елену Андреевну, – рассмеялась Ольга и тут же осеклась. Ведь она знала, что смеяться над Мизиновой в присутствии Маши непозволительно, да и Антону это тоже вряд ли могло понравиться. – Простите, я вспомнила, как Лика читала монолог Елены Андреевны при поступлении в нашу школу. Это было ужасно!

– Театр просит разрешения на постановку «Чайки», а не «Дяди Вани», – сказал Чехов. – Месяц назад я получил письмо из Петербурга.

– И что? – разволновалась жена.

– Откажу. Не хочу. Не верю я этому театру. Опять в газетах будет одна брань.

Ведь его «Чайка» в этом театре уже ставилась несколько лет назад, и Чехов считал, что постановка эта была провальной.

– А может, у Санина получится? – робко сказала Маша. – Ведь он работал над пьесой вместе со Станиславским в Художественном. Знает, что к чему…

– Вот то-то и оно! – тут же высказалась актриса. – Зачем нам нужен конкурентный спектакль, повторяющий наше решение? Ты, Антонка, все-таки посоветуйся с Немировичем, прежде чем разрешать им постановку. Послушай, что он скажет по этому поводу.

– И советоваться ни с кем не буду. Откажу, и всё! – твердо заявил автор.

– Что вы раскудахтались? – недовольно поморщилась Евгения Яковлевна. – А что касается Лики, так она девушка хорошая, ладная. Поет прекрасно. И что замуж наконец-то выходит – тоже хорошо. Давно пора! А вот то, что он актер, – это, конечно, плохо, – добавила она и тут же осеклась, исподлобья взглянув на Ольгу.

Маша уехала в Москву, мать в сопровождении горничной Насти тут же отправилась в трехдневное паломничество в монастырь, и хотя бы на три дня, но Антон с Ольгой наконец-то остались одни. Атмосфера в доме сразу улучшилась. Все-таки и мать, и Маша ревниво относились к ней. Ольга остро чувствовала их постоянную обиду, будто она у них отняла сына и брата. Но ведь это было не так! Никого она не отнимала, она просто была его женой!

⁂

С каждым днем Ольга чувствовала себя все лучше и лучше. Вдвоем с Антоном им было покойно. Частенько они тихим шагом прогуливались по саду, греясь в лучах весеннего солнца, а потом отдыхали на скамейке, на которой более всего любил сидеть Горький, когда приезжал сюда.

– Ты не знаешь, как у него движется новая пьеса? – как-то спросила Ольга.

– Осенью собирается представить ее вашей труппе.

– Не вашей, а нашей, – поправила его актриса. – Ты ведь пайщик театра! Значит, нашей!

– Хорошо, – улыбнулся Чехов. – Нашей с моей больной собачкой труппе.

– А как ты думаешь, у меня будет там роль? – мечтательно спросила актриса. – Очень хочется получить новую роль. Я так по сцене соскучилась!

– Роль? Да ты сначала на ноги встань! Еле ходит, и туда же… Роль ей подавай. Ну и жадина же ты, собака!

⁂

К середине мая Ольга совсем окрепла, и только боли внизу живота всё еще продолжали порой беспокоить ее.

– Не нравится мне это, – заявил муж. – Надо тебя в Москву к врачам везти. Вот только мать одну тут нельзя оставлять. Маша вернется, тогда и поедем.

– А когда я поправлюсь, мы с тобой сядем на пароход и поплывем по Волге. Да, Антонка? Ты же хочешь по Волге?

Глава тринадцатая

При подъезде к Москве боли в области живота у Ольги усилились. Вероятно, сказалась вагонная тряска. Антон вколол ей дозу морфия, стало немного полегче. «Господи, зачем ты послал мне такие страдания», – думала Ольга, закусив полотенце, чтобы не кричать от сильной рези внизу живота. Слезы катились из ее глаз. Поезд уже подходил к перрону, но было ясно, что идти самостоятельно Ольга не сможет. Еще из Севастополя Чехов дал телеграмму Вишневскому, чтобы он их встретил, так как и вещей было немало, да и жена ходила еще медленно, но того, что она совсем не сможет подняться, он даже не предполагал. Теперь Чехова мучили сомнения: а вдруг Вишневский не получил телеграммы или просто не сможет приехать? Внимательно вглядывался он в толпу встречающих. Но вот поезд остановился, и буквально через несколько секунд Антон увидел Александра. Слава богу!

– Александр Леонидович! – крикнул он ему, высунувшись из окна. – Зайдите в купе.

Вишневский вынес Ольгу на руках. Носильщик погрузил вещи на тележку.

– Коляска уже стоит около вокзала, – сказал Александр. – Я ее заранее нанял. Как чувствовал.

Ольгу еле довезли до дома. Вишневский все так же на руках донес Ольгу до квартиры, отдыхая на каждой площадке между пролетами лестниц вместе с Антоном и кучером, груженным дорожными баулами. Тут же забегала и заахала прислуга. Морфия больше не было, а боли всё усиливались. Ольга начала заговариваться, рвала на себе волосы, орала не своим голосом. Чехова мучила одышка после подъема по лестнице, он еле дышал, но тем не менее все его внимание было сосредоточено на жене.

– Ее надо срочно везти в клинику, – заявил Чехов, направляясь в прихожую. – Александр Леонидович, вы поможете отнести ее вниз?

– Антон Павлович, вам сейчас самому отдых нужен, – остановил его Вишневский. – Я и отнесу, и отвезу. Сейчас сбегаю за извозчиком и отвезу. Куда вам-то еще сейчас по лестницам бегать.

– Спасибо, – благодарно посмотрел писатель на друга. – Только как отвезете в больницу, потом прямо ко мне. Я не буду ложиться. Я буду вас ждать.

В клинике Ольгу осмотрел доктор Штраух, после чего ей впрыснули дозу героина и она наконец-то уснула.

– Сильный воспалительный процесс, – сообщил доктор Вишневскому. – Завтра ее еще осмотрит доктор Таубе. Очень толковый врач. Мы с ним посовещаемся и вынесем окончательный вердикт. Но, как я понял, Ольге Леонардовне делали операцию в Петербурге. Вы не в курсе, где ее медицинская карта?

– Мы не могли ее найти. Может, в Ялте забыла или во время переездов потеряла. Но я знаю, что у нее был выкидыш.

– Выкидыш? Странно, – сказал доктор. Он сразу увидел, что пациентке была сделана совсем другая операция, но обсуждать это с мужчиной, представившимся другом Чехова, не стал. – Вы можете передать Антону Павловичу, что завтра он сможет навестить жену после четырех часов дня.

Когда Чехов приехал в клинику, Ольгу уже успел осмотреть Юлий Романович Таубе, и она успела пообщаться с ним наедине.

– Я вас понимаю, – сказал он. – Некоторые мужья действительно очень неадекватно воспринимают всякого рода женские болезни. Я сохраню вашу внематочную беременность в тайне. Хотя Антон Павлович сам врач и, я уверен, смог бы понять…

– Не надо ему ничего понимать. Ведь вы знаете, что он тяжело болен, а узнает правду – начнет за меня волноваться… Не надо…

– Да-да. Конечно. Я согласен. Но все-таки я хотел бы увидеть вашу медицинскую карту. Мне сделать запрос в Петербург или вы найдете ее у себя?

– Я найду. Как только меня выпишут, я ее найду и сразу же покажу вам.

– Хорошо.

Доктор Таубе Чехову понравился.

– Толковый немец, – сказал он Ольге. – Говорит, возможно, понадобится вторая операция. Он уверен, что в Петербурге тебе занесли какую-то инфекцию, но постарается продезинфицировать твои внутренности без операционного вмешательства. Надеется, что получится.

Через четыре дня пришли к выводу, что операция действительно не нужна, и Антон Павлович забрал Ольгу домой.

– Выполнять всё, что прописано, и ровно через неделю я жду вас для осмотра, – сказал, прощаясь с ней, Таубе.

Когда Ольга в сопровождении матери приехала через неделю в больницу и зашла в кабинет Таубе, первым делом она вручила ему свою медицинскую карту.

– Что ж, – произнес доктор, прочитав написанное. – Профессору Якобсону надо отдать должное. Он вытащил вас с того света…

– Да. Я ему очень благодарна. И ему, и его ассистенту доктору Отто… Теперь карта вам больше не нужна? Я могу ее забрать?

– В общем-то можете. Но только обязательно ее сохраните. Мало ли что…

– Конечно.

Таубе осмотрел пациентку, отдал распоряжение сестре милосердия сделать еще одну процедуру дезинфекции и отпустил Ольгу домой.

Медленно, с остановками преодолев лестничные пролеты, Ольга вошла в квартиру и сразу направилась к кухне.

– Я посижу немного у печи, – сказала она. – Тепла хочется.

На улице был конец мая, и в общем-то совсем не было холодно, но Анна Ивановна не удивилась. Вероятно, процедура, да и само воспаление давали дочери ощущение озноба. Мать усадила Ольгу напротив печи, которую Маня уже растопила для готовки обеда.

– Хорошо, – сказала Ольга, вытянув ноги. – И дверцу открой.

– Неужто так замерзли? – удивилась Маня.

– Знобит. А ты, мама, поезжай по своим делам. Антон-то, я уверена, как обычно в это время, сидит за письменным столом и письма пишет? Ну так пусть пишет. Передай ему, что мне Маня поможет в кровать лечь.

Анна Ивановна, поцеловав дочь, покинула кухню и заглянула в открытую дверь кабинета своего зятя.

– Вернулись? – спросил Чехов, оторвавшись от письменного стола. – Ольга уже в кровати?

– Нет. Села погреться у печки. Ее немного знобит. Просила передать, чтобы вы не тревожились, ее Маня потом уложит, – ответила теща.

– Что сказал Таубе?

– Сказал, что он доволен тем, как идет выздоровление, но все-таки еще нужен строгий постельный режим и полный покой. Он все еще боится за последствия, – ответила теща. – А мне сейчас надо ехать, Антон Павлович. У меня занятия с учениками через полчаса.

– До свидания, Анна Ивановна. Спасибо за помощь. Ведь мне по этим лестницам туда-сюда…

– Знаю-знаю. Вы уж себя берегите… И не волнуйтесь. Олечка поправится. Придет время – и поправится. Она сильная!

Ольга услышала, как хлопнула входная дверь. Значит, мать ушла. Хорошо. Муж в кабинете. Маня усердно что-то намывает сейчас в раковине и не может ее видеть… Пора! Ольга достала из-под корсета спрятанную там медицинскую карту и бросила ее поглубже, насколько хватило ее болезненных сил, в топку. Тонкие листочки тут же схватились пламенем. Горят! Хорошо горят! Завороженно смотрела она, как исчезал в огне ее позор. Смотрела, пока не остался от него один лишь пепел. Кончено! Теперь никто уже не прочтет! Никто не узнает.

⁂

Вишневский приезжал ежедневно, ухаживал как мог и за больной Ольгой, и за нездоровым другом. Он и в аптеку ходил, и письма отправлял, и нужные писателю газеты и журналы привозил. Каждый день бывал и сидел рядом с кроватью больной актрисы и вернувшийся из Ялты Немирович-Данченко.

– Ты давай-ка выздоравливай поскорей. Ты знаешь, как ты мне дорога, кобылка, – тихо сказал он ей, когда они остались ненадолго одни.

– Как актриса или как женщина? – улыбнулась Ольга.

– И то и другое. Не притворяйся, что не знаешь, как я к тебе отношусь.

– Догадываюсь. Я скоро поднимусь. Не волнуйся.

– Да я и не сомневаюсь. Ты удивительная.

А вот Константин Сергеевич Станиславский, приехавший навестить актрису, увидев, в каком состоянии она находится, испугался. Кроме того, Чехов прямо сказал ему, что врач советует Ольге ехать в Швейцарию и как минимум год соблюдать постельный режим. А как же тогда пройдет следующий сезон? Кто заменит Ольгу Книппер в спектаклях?

– Что вы думаете о Комиссаржевской? – озабоченно спросил Станиславский у Немировича. – Может, переговорить с ней?

– Зачем? – удивился Владимир Иванович. – Вы не верите в выздоровление Ольги Леонардовны?

– Антон Павлович говорит…

– Она поднимется. Вот увидите. К началу сезона уже будет готова выйти на сцену, – твердо заявил Немирович и неожиданно, задорно взглянув на Станиславского, добавил, щелкнув пальцами: – Я мог бы даже с вами поспорить на крупную сумму по этому поводу, но ведь вы не игрок!

– Не игрок, хотя уверен, что выиграл бы это пари.

– Не обольщайтесь. Спорим на сто тысяч?

– Не могу я вовлекать вас в такие страшные долги, – глубоко вздохнув, сказал Константин Сергеевич. – И вообще, Владимир Иванович, я хотел бы вам посоветовать поменьше играть. Ведь только недавно вы с трудом сумели оплатить свой последний карточный долг! Пора повзрослеть!

⁂

Ольга фанатично выполняла все предписания, желая как можно скорее выздороветь, и неожиданно для врачей действительно быстро пошла на поправку. Уже в первых числах июня ей разрешили вставать, и она довольно бодро могла передвигаться по квартире. У нее появился аппетит, и она с удовольствием пила куриный бульон. Чехов вздохнул свободно. Он и до этого-то не каждый день сидел дома, встречаясь с друзьями или уезжая с Буниным на рыбалку, а как-то даже выбрался поужинать с Комиссаржевской и ее любовником Паниным в ресторане и один раз сходил даже с Сулержицким на бокс, но теперь решил, что, раз жене стало лучше, он сможет уехать и подальше, и на более долгое время.

– Морозов приглашает меня проехаться по Волге, а потом по Каме до его имения, – сообщил он жене. – Как ты думаешь, могу я оставить тебя на пару недель?

– Его имение где-то за Пермью, кажется? – спросила Ольга. – С каким удовольствием я бы проехалась с вами. Ведь именно в Перми живет моя Маша с сестрами в твоей пьесе. А ты сам-то бывал там, куда их поместил?

– Нет. И мне это интересно.

– Тогда, конечно, поезжай, дорогой. Ты ведь так хотел этим летом плыть по реке, – улыбнулась она мужу, превозмогая свое грустное настроение от приближающейся разлуки.

Ему были необходимы и разрядка, и новые впечатления, которые вдохновили бы его на новую пьесу, и Ольга это хорошо понимала, тем более что еще и чувствовала себя чудовищно виноватой перед ним. Она обязана была его отпустить.

– Только непременно возьми с собой пальто и стеганую куртку, – наказала она. – Ведь точно захочешь посидеть на палубе, любуясь берегами.

Несмотря на жару, которая стояла в Москве, писатель взял с собой и новое пальто, и стеганую куртку и отправился с Саввой Морозовым сначала по Волге до Камы, а затем спустился вниз по реке до Перми. Пароход был комфортабельным, питание приличное, компания приятная, но по вечерам на реке было сыро, и частенько Антон Павлович заходился в кашле, что мучило и его, и тех, кто ехал в соседних с ним каютах.

С отъездом писателя место около больной дочери заняла мать. До этого Анна Ивановна довольно часто только наведывалась к Ольге, но после отъезда зятя поселилась у нее уже окончательно. Вишневский, как и прежде, бывал ежедневно, Немирович собрался ехать в имение жены Нескучное под Донецком, доставшееся баронессе после смерти ее отца, а Станиславский с семьей отъезжал в Европу. В театре был отпуск, и многие уже разъехались кто куда.

– Вернусь в конце августа, – заявил Владимир Иванович при прощании. – К этому времени, моя дорогая актриса, вы уже должны быть здоровы! Обещаете?

Перед своей поездкой заехали навестить Ольгу и Станиславские.

– На улице такая жара, – обмахивалась веером Лилина. – Находиться в городе преступно даже здоровому человеку.

– Маша права, – поддержал жену Константин Сергеевич. – Вам, Ольга Леонардовна, непременно нужно на свежий воздух. Здесь вы не поправитесь.

– Вот и я ей то же самое говорю, – сказала Анна Ивановна. – Вернется Антон Павлович – и будем решать. Наверно, снимем где-нибудь дачу.

– А почему бы вам не поселиться у нас в Любимовке? – внезапно предложила Лилина. – Мы уезжаем, вернемся только к сентябрю, так что имение вместе с прислугой будет целиком в вашем распоряжении. Ведь ты, Костя, не будешь против?

– Конечно, нет!

– Боже мой! Даже не верится. Вы сейчас решили такую большую проблему… – растрогалась Анна Ивановна. – Оленька, ведь вы с Антоном Павловичем воспользуетесь этим приглашением?

– С огромным удовольствием! – воскликнула Ольга. – Спасибо вам. Большое спасибо.

– Константин Сергеевич, а вы не будете против, если и я составлю им компанию? – внезапно спросил присутствующий в комнате Вишневский. – Ведь не только Ольга Леонардовна еще не вполне поправилась, но и Антон Павлович не совсем здоров. Должен же с ними быть хоть один человек, крепко, так сказать, стоящий на ногах.

– Вы правы, Александр Леонидович, – тут же согласился с ним Станиславский. – Хоть и говорите это в шутливой форме, но говорите дельные вещи. И вам комната найдется.

Ольга в нетерпении стала ждать возвращения мужа. Покинуть жаркий и пыльный город ей действительно было необходимо. И, о счастье! Вместо 5-го, как собирался, Чехов вернулся в Москву уже 2 июля.

– Тебе понравилась поездка? Ты получил вдохновение для новой пьесы? – радостно расспрашивала его Ольга при встрече.

– Жизнь в тех краях не вдохновляет. Она серая, неинтересная и тяжелая. Но в целом съездил я туда не зря. Повидал много. Ну а ты что тут без меня делала? Как себя чувствуешь? – обнимая Ольгу, закидывал ее вопросами писатель.

Антон Павлович не стал распространяться и посвящать ее в то, что Морозов, покровитель искусства, к тому же принимающий немалое денежное участие в жизни революционеров, как оказалось, содержал своих рабочих в крайней нищете, и на том заводе, где побывал писатель, они работали по двенадцать часов в сутки, жили в бараках, ну а если болели, то к их услугам был лишь пьяный фельдшер да разворованная аптечка, а школа для детей в рабочем поселке стояла без крыши. Не стал он рассказывать и о том, что немедленно выразил бурный протест против подобного варварства.

– Я давно здесь не был, – оправдывался Савва Тимофеевич. – Завтра же всё изменю! Вы правы.

Не обманул. Через четверо суток рабочий день сократился до восьми часов, пьяницу-фельдшера уволили, выделили деньги на лекарства, а из Перми выписали доктора, положив ему приличное жалованье. Немедленно приступили и к ремонту школы. Закончив все эти преобразования, Морозов отправился объезжать другие свои заводы, и Чехов остался в имении один. Бездумные прогулки по парку, безлюдье, безделье и кашель его утомляли. Он бы выехал в Москву еще раньше, но обещал местным властям принять участие в открытии отремонтированной школы, которая в итоге получила его имя. На следующий же день после торжеств он незамедлительно сел на пароход. Делать в имении Морозова ему больше было нечего.

Глава четырнадцатая

Имение Станиславских находилось на реке Клязьме, недалеко от Москвы. Со всех сторон его окружали леса и луга. Вид был великолепный. Речка, правда, была неширокой, но в ней водилась рыба и даже был устроен пирс для купания и причал для лодки.

– Как же здесь хорошо! – воскликнула Ольга. – И скошенным сеном пахнет. Ты чувствуешь, Антонка?

Ольга обосновалась на первом этаже флигеля, а Антон Павлович с Вишневским – на втором. В комнате Чехова был балкон с видом на реку, и он любил там сидеть перед сном, глядя на воду или на закат солнца.

Ольга поначалу больше лежала. Но через неделю она уже стала вставать и даже гулять вместе с мужем по усадьбе.

– Сад у них такой запущенный, – говорил Чехов. – А помнишь, как у нас в Мелихове было? Красиво, ухоженно.

– Помню. Но у тебя и в Ялте всё красиво и ухоженно.

– Это моя слабость. Если бы не мое писательство, я стал бы хорошим садовником, – засмеялся муж.

Ольга внезапно качнулась и чуть не упала. Антон успел подхватить ее.

– Тебе плохо? – забеспокоился он.

– Нет-нет. Просто споткнулась обо что-то. И боли у меня теперь бывают реже. Правда-правда.

– И все-таки пошли к дому. Утруждаться тебе нельзя. Я, как твой личный врач, запрещаю! Поняла? И кушать надо больше, а то ты за месяцы болезни совсем превратилась в палочку.

– А разве ты не заметил, что я стала уже больше есть? С тех пор как в Любимовку приехали, меня еще ни разу не тошнило.

– А выглядишь все равно тощей палочкой. Пей больше сливок!

Свежая рыба, которую он сам же ловил в реке, грибы, парное любимовское молоко приводили Чехова в восторг, и он начал даже подумывать о подмосковной даче.

– Конечно, милый мой Антонка, – обрадовалась Ольга. – Мой доктор Таубе вообще считает, что сухой московский климат полезнее туберкулезникам, чем сырой морской воздух. Если у нас будет зимний теплый дом недалеко от Москвы, то тогда вообще мы могли бы не расставаться.

– А что? – обнял ее писатель. – И вправду. Только чтобы непременно у реки. Лодку купим. Рыбу ловить будем. Как хорошо!

Вишневский бывал наездами, привозя из города то, что ему заказывали Антон или Ольга. Жил с ними два-три дня и снова уезжал в Москву. Ему было поручено проследить за финансами, идущими на строительство и реконструкцию театра в Камергерском переулке.

– Леса уже с фасада сняты, – рассказывал он. – Шехтель просто волшебник! Такой театр получается! Даже входные двери у нас в стиле модерн.

– Как же не терпится всё поскорее увидеть! – радовалась Ольга.

– Но самое главное – это то, как Шехтель решил занавес! – заговорщицки произнес Вишневский. – На нем будет подарок нам всем, и прежде всего вам, Антон Павлович.

– Знаю. Мне и Немирович писал об этом, и Станиславский писал, – смутившись, поправил пенсне Чехов.

– Какой подарок? А почему я ничего не знаю? – заволновалась Ольга. – Александр Леонидович, расскажите же мне, в чем там дело.

– На занавесе будет чайка! – радостно сообщил Вишневский. – Представляете?! Чеховская чайка! И когда занавес будет раздвигаться, чайка будет махать крыльями.

– Шехтель гений! – воскликнула Ольга. – Это означает, дусик, что ты будешь нашим вечным талисманом!

– Ну а как зрительный зал? – тут же спросил Чехов, переведя разговор в другое русло.

Ему было неловко, когда его превозносили, но тем не менее эмблему чайки он одобрил, решив, что это дань не ему лично, а рождению Художественного театра после постановки его пьесы. Ну уж во всяком случае, если его основатели Немирович-Данченко и Станиславский так в этом уверены, то почему бы и нет?

– Зал еще не доделан, но он огромен. Там есть балкон и еще два яруса. В общей сложности он будет вмещать 1200 зрителей, – увлеченно отвечал Вишневский. – Представляете? На 350 мест превосходит «Эрмитаж»!

– 1200 зрителей! – обрадовалась Ольга. – Выходит, Антонка, ты теперь будешь за каждый спектакль получать намного больше денег от сбора! Скажите, помощник по финансам, ведь так?

– Так, – кивнул головой Александр. – Да и мы все, пайщики, тоже будем получать больше.

– Если будете делать полные сборы, – предупреждающе поднял указательный палец правой руки Чехов.

– Но вы же напишете нам новую пьесу? – тут же вставил Вишневский. – Весь театр ждет с нетерпением.

– У вас будет в этом сезоне такая новая пьеса Горького, что и без меня обойдетесь! – сказал писатель. – Я читал рукопись. Ничего подобного еще на сцене не было.

– А мне там роль есть? – с жадностью спросила Ольга.

– Пьеса, дорогая моя женушка, об опустившихся людях. Живут в ночлежке. Не представляю даже, кого бы ты там смогла сыграть. Проститутку разве что? Дешевую такую девку с улицы. Сможешь?

– Девку с улицы? Не знаю… – засомневалась актриса. – А других ролей для меня там нет?

– Есть там еще и хозяйка этой ночлежки. Образ очень непростой. Она и убить может, если кто на ее пути встанет.

– О, чувствую, пьесу с подобными персонажами тонкая душа Станиславского не примет, – засмеялся Вишневский. – Придется вам, дорогой вы мой знаменитый друг, все-таки самому написать нам пьесу!

– Лень. Пойдемте-ка лучше рыбу удить!

Здесь, в Любимовке, Чехов наконец-то дорвался до удочек. Свой улов он отдавал кухарке, и рыба на столе почти не переводилась. Из нее варили наваристую уху, жарили или подавали в маринаде. Пьесу он не писал, даже писем почти никому не писал. Удил рыбу, любовался природой, общался с прислугой и соседями. Многие из них дадут ему потом почву для создания образов новой пьесы, как и сама усадьба Станиславских превратится в запущенную усадьбу Раневской. А сейчас он наблюдал, накапливал материал, и пьеса понемногу начинала складываться в голове в то время, когда он неподвижно сидел на плоту с удочкой или любовался закатами.

– Сегодня пробовали поворотный круг на сцене, – восторженно сообщил Вишневский, в очередной раз приехав в Любимовку. – Изумительно! Теперь нам не придется перед каждой сменой декораций опускать занавес. Круг поворачивается, и всё! Мы сразу в другой картинке.

– Это удивительно, – радовалась Ольга.

– С такой быстрой сменой декораций можно придумать много чего, – поддержал восторги жены Чехов. – Например, актер идет вместе с поворотом круга и плавно переходит из одной комнаты в другую или из дома через дверь выходит прямо на улицу…

– Какой Шехтель молодец! – счастливо улыбалась Ольга.

– Поворотный круг проектировал не Шехтель, а Шухов, – поправил ее Александр.

– Шухов? – удивилась Ольга. – Владимир Григорьевич?

– Ну да. Владимир Григорьевич.

– Насколько я знаю, он проектировал нефтяные вышки и нефтепровод на Каспии, – произнес Антон Павлович. – Я не ошибаюсь?

– Да, это он, – вдохновенно сказал Вишневский. – А еще он создал сводчатые стеклянные потолки для Верхних торговых рядов и над рестораном гостиницы «Метрополь», а сейчас готовится перекрыть таким же стеклянным потолком строящийся Петровский пассаж. Да он сейчас самый известный инженер не только в России, но и в мире!

– Ну надо же, – слегка удивленно произнесла Ольга. – А когда-то очень давно я была с ним знакома. Мне было семнадцать лет, наша семья отдыхала на даче в Вишняках, и мы с ним играли вместе в любительских спектаклях… Он был в меня страстно влюблен и, кстати, даже просил моей руки.

– И почему же вы, Ольга Леонардовна, не вышли за него? – с интересом спросил Чехов. – Были бы вы теперь мадам Шухова…

– Ну, во-первых, отец всегда мечтал выдать меня замуж исключительно за аристократа, – рассмеялась Ольга. – А во-вторых, Владимиру Григорьевичу было уже тридцать пять лет! С позиции моих семнадцати мне казалось, что он немыслимо старый, и полюбить такого «старика» я не могла.

– И с тех пор вы его не видели? – поинтересовался Вишневский.

– Нет. Дачу в Вишняках мы больше не снимали, а по жизни мы, видно, ходили с ним разными дорогами.

– Теперь встретитесь, – деловито сообщил Александр. – На открытии театра. Он обязательно будет.

– Ну вот, – улыбнулся Чехов. – Встретишь своего давнего кавалера и пожалеешь, что не вышла за него, здорового и знаменитого…

– Никогда! Ведь теперь-то ему уже за пятьдесят! Нет уж. Я нашла свою любовь в вашем молодом лице, мой дорогой писатель! Нашла и счастлива!

– Ишь ты! – рассмеялся Чехов.

Ольга с каждым днем чувствовала себя все лучше и лучше. Она уже даже стала выезжать вместе с Антоном в лодке по реке, а вскоре и плавать в медленно текущей прозрачной воде. Доктор Таубе, приехавший осмотреть свою пациентку в начале августа, остался очень доволен.

– Снимаю перед вами шляпу, – сказал он. – Вы очень стойкая женщина. Признаться, я не верил, что выздоровление пойдет так быстро.

– Скажите, Юлий Романович, а выходить на сцену в этом сезоне я смогу? – в волнении спросила Ольга.

– Если до сентября будете себя беречь и выполнять все мои предписания, то сможете и репетировать, и играть, и даже ребеночка зачать.

– Милый доктор! Дайте я вас расцелую! – обняла его в порыве переполнявших ее эмоций Ольга. – Антонка, ты слышал, что сказал Юлий Романович?

– Слышал. Но, надеюсь, что и ты слышала, что должна себя еще пока поберечь от резких движений. Успокойся!

– Да, Ольга Леонардовна, – поддержал его врач. – Покой прежде всего. Ходить можно и даже нужно, но ни в коем случае не бегать. Ничего тяжелого не поднимать. Даже стул не надо переставлять самой. Вы меня поняли?

– А как же вы сказали по поводу ребеночка? – слегка стесняясь, спросила Ольга.

– Интимные отношения с мужем вы сможете возобновить уже с сентября. Мне кажется, что я сказал об этом довольно ясно.

Пока же было только начало августа. Месяц как они уже сидели в имении. И хотя они познакомились с соседями и порой играли с ними в лото или в карты, плавали на лодке и ловили рыбу, безмятежная жизнь в чужом доме стала тяготить Чехова. Он уже скучал по своему кабинету с венецианским овальным окном и видом на море, по своему письменному столу, по своему саду. Кроме того, несколько раз у него шла горлом кровь. Он упорно скрывал это от Ольги. Ведь сразу начнет волноваться, а ей этого нельзя… А тем временем Маша и Евгения Яковлевна часто слали ему письма из Ялты, беспокоясь за здоровье Ольги и, конечно, самого Антона. Машу волновало еще и то, когда они приедут. Ей было без брата в Ялте скучно, хотелось общества. «…Погода у нас чудесная. Персики такие сочные, дыни сладкие, а ты, братец, не с нами. Так и не успеешь поесть вволю фруктов. Как там твоя болезная жена? Может, уже сможет сесть с тобой в поезд? Лето-то проходит… Были в Ялте Лика Мизинова с Саниным. Снимали дачу недалеко от нас. Теперь уже уехали… Приезжал Бунин. Тоже уехал… Это такое свинство, что я тут с матерью одна. Пришло письмо от Коншина. Видно, опять просит отсрочить свой долг за Мелихово. Переслать тебе его письмо в Москву или ты уже сам приедешь?..»

– Ну, что пишет Маша? – каждый раз спрашивала Ольга. – Зовет в Ялту?

– Зовет. Но ведь доктора ни за что не разрешат тебе ехать?

– Конечно, нет! Да я и сама еще боюсь. А разве тебе здесь плохо? Здесь и речка, и природа диво до чего хороша. Воздух теплый, сухой. Мы спокойно можем с тобой аж до конца сентября жить в Любимовке. Ты пиши свою пьесу, я буду выздоравливать…

Ольга нервничала. Ей уже и Вишневский говорил, что получил от Маши письмо, в котором и она, и Евгения Яковлевна не могут понять, что Антон делает на даче в Подмосковье, в то время как они ждут его в Ялте. Странные какие-то! Как это что он здесь делает? Он здесь с ней! Со своей женой! Что они себе там вообразили? Что он все время должен принадлежать только им, что ли? Ведь даже в Евангелии говорится: «Прилепись к жене своей!..»

– Мне надо ненадолго съездить в Ялту, – вдруг заявил муж в первой половине августа. – Надо разобраться с долгом Коншина за Мелихово, еще кое-какие дела есть…

– А что, все эти дела нельзя будет решить хотя бы в конце сентября?

– Да я всего на пару недель. Я быстро. Туда и обратно.

– Нет. Ты не вернешься! Я знаю, что не вернешься! – нервно и быстро заговорила она. – Ты от меня бежишь. Да-да. Я понимаю, что происходит. Ты устал. – Слезы брызнули из ее глаз. – Ну конечно, зачем тебе нужна такая больная, ни на что не годная жена, с которой даже в кровать лечь нельзя.

– Ну что ты говоришь! Я тебя люблю… – обнял ее Чехов. – Но мне надо уехать. Через неделю возвращаются Станиславские, Вишневский навещает тебя почти ежедневно, мама, брат с Элькой. Тебе тут не будет скучно. Кстати, Немирович писал, что приедет уже пятнадцатого. Ты и не заметишь, как пролетит время. Всего-то две недели, и я вернусь.

– Ты не вернешься! – рыдала Ольга. – И при чем тут Станиславские, Вишневский и мама с братом? Мне никто, кроме тебя, не нужен. Я не смогу без тебя! Я задохнусь без тебя! Такая тоска без тебя будет, что жить не захочется.

– Ну-ну! Это уже мелодрама.

– Мелодрама? – возмутилась Ольга так сильно, что у нее даже перехватило дыхание и моментально высохли слезы на глазах. – Моя любовь к тебе – мелодрама? Всё! Довольно! Поезжай. Куда хочешь поезжай! Хоть в Ялту, хоть в Австралию, хоть на кудыкину гору! Мне абсолютно все равно.

– Собачка моя, ты же знаешь, что я тебя люблю, – обнял ее муж. – Успокойся. Уеду-то я всего на две недели.

И он уехал. Он сделал так, как хотел. Эту черту в его характере очень хорошо знала Маша, но Ольга еще не была к этому готова. Провожал Чехова Вишневский.

– Зря ты на него обижаешься, – сказал Александр на следующий день, приехав в Любимовку. – Он был в очень грустном настроении, когда я сажал его в поезд.

– А меня тебе не жалко? Я не в грустном настроении? Его мамаша с сестрой только и думают, как бы нас разлучить. Решили воспользоваться моей болезнью. Знали ведь, что мне нельзя ехать, а всё писали и писали, звали и звали! Значит, понимали, что он приедет без меня. Радуются теперь. Не получается у меня с ними по-доброму. Я вчера в письме всё высказала Маше, что я думаю по этому поводу. Вот всё, что сейчас тебе говорила, то и написала.

– Глупо. Отправила?

– Отправила. С Антоном и отправила. Он передаст.

– Зря. Вот увидишь, зря. Он ведь очень привязан к сестре, а о матери и говорить нечего. А если Маша покажет ему письмо? Представляешь, какая катавасия может выйти? И потом, не верю я, что они так уж хотят разлучить тебя с Антоном. Это у тебя мнительность.

– Ничего не мнительность. Я же чувствую.

Московский Художественный театр (МХТ)

год неизвестен

Глава пятнадцатая

Вишневский оказался прав. Как только Антон передал Маше письмо от Ольги, мать тут же участливо поинтересовалась:

– А как Оленька себя чувствует? Мы ее так ждали.

– Ей уже много лучше, мамаша. Но ехать в поезде врач категорически запретил.

– Понятно, сынок. Жаль. А в Крыму сейчас столько фруктов! Может, ей бы тут и полегчало. Ты только попробуй, какие вкусные дыни принес Арсений сегодня утром с рынка.

И пока Антон наслаждался после утомительной дороги вкусом сочной и сладкой дыни, Маша закончила читать письмо, молча бросила его на стол, поджала губы, и слезы брызнули из ее глаз.

– Что такое? Что случилось? – заволновался брат.

– Читай сам, в чем тут твоя Книпшиц нас с матерью упрекает, – гневно сказала она. – Называет нас жестокими. За что? За то, что мы так нежно и с любовью относились к ней во время ее болезни в Ялте? Страдали, когда она лежала в Москве? Ее, вероятно, просто не устраивает, что у тебя есть сестра и мать, которые тебя любят. Но мы есть! Не можем же мы стереть себя с лица земли!.. Мы есть!!!

– Успокойся, Маша. Что бы Ольга там ни написала, ты должна ее простить, – сказал Чехов.

– Ни за что!

– Маша, ты бы ее сейчас видела. Она только начинает приходить в себя. Она измучена болезнью. Ты только представь – пять месяцев терпеть сильнейшие боли! Нервы расшатаны. Ей кажется, что она никому не нужна, что она только обуза. Вот выздоровеет, начнет работать, репетировать, и внутренняя гармония к ней вернется. Она ведь хороший, добрый человек.

А вечером Чехов сел в своем кабинете и написал жене: «Дусик мой… Мне дали прочесть твое письмо… За что ты обругала Машу?.. Твое письмо очень несправедливо… Нельзя, нельзя так, дуся. Несправедливости надо бояться. Надо быть чистой в смысле справедливости, совершенно чистой, тем паче что ты добрая, очень добрая и понимающая…»

Ольга ответила: «…я не зверь, а Маша далеко не такой человек, который даст себя в обиду. Она сильнее меня. А я кажусь такой, только потому что говорю громко…»

Ольга написала и Маше. Обмениваясь письмами, они наконец-то помирились и успокоились. Но Ольга оказалась права. Через две недели Антон не приехал. Не приехал он и через месяц. И не потому, что не хотел, а только лишь потому, что самочувствие его резко с каждым днем ухудшалось. Он кашлял, мучился насморком и чувствовал большую слабость. Его ялтинский врач Альтшуллер пришел в ужас от того, в каком состоянии писатель вообще вернулся из Москвы.

– Я немедленно должен вас обследовать, – заявил доктор.

– Надоело. Оставьте меня в покое, – отмахнулся от него Чехов.

Конечно, он понимал, что его организм, кроме того, что был вымотан своей собственной болезнью, был сильно истощен за эти месяцы еще и болезнью жены, но дать это понять кому-либо, кроме самого себя, он считал не только излишним, но и совершенно невозможным!

– Я просто простудился, – заявил он Альтшуллеру. – Насморк пройдет, и всё сразу нормализуется.

А между тем Художественный театр упорно требовал от него новую пьесу.

«Приступили ли вы к написанию?» – интересовался Станиславский.

«Дорогой мой! Ты нас просто режешь!» – ставил его перед фактом Немирович.

«Как поживает „Вишневый сад“? Скоро ли он начнет цвести?» – спрашивала его в письмах и Ольга.

Но писать пьесу не хотелось, Чехова тянуло на прозу. Он сел и сделал наброски к рассказу «Невеста».

⁂

В конце августа Ольга переехала из имения Станиславских в Москву, и начался для нее новый сезон, в новом здании театра в Камергерском переулке. Театр, отстроенный Шехтелем, поражал своей четкой архитектоникой. Все было идеально выполнено в стиле модерн снаружи и внутри. Уютные артистические уборные, артистические фойе и на мужском, и на женском этаже, электрическое освещение по всему зданию! Поворотный круг на сцене, созданный Шуховым, работал безупречно. Казалось, о чем еще мечтать? Только играй и радуйся. Но именно с этого года начнутся самые непримиримые противоречия между Станиславским и Немировичем, которые чуть было не приведут театр к расколу. С постановкой пьес революционно настроенного Горького ворвется в театр и революционная разрушительная сила.

Пьесу «На дне» труппе читал сам автор. В процессе чтения сам несколько раз плакал, актеры же сидели «с холодным носом», пьесу не поняли, восторгов не было.

– Грабители, алкоголики, убийцы, разглагольствующие о жизни. Как мы будем это играть? – сомневались многие.

– Надо только представить себе весь ужас их ежедневного бессмысленного существования, – взволнованно сказал Станиславский. – У этих людей есть только один выход – смерть. Я уверен, что если каждый актер проникнется до глубины своим образом, мы сыграем. У нас получится.

– Да, согласен, здесь, конечно, присутствует безнадежная игра с судьбой, – высказался и Немирович. – Но между тем я уверен, что герои сохраняют силу духа, здравый смысл и чувство юмора. Я считаю, что играть это надо легко… С эдакой бодрой легкостью… И ни в коем случае не надо думать о том, что выход этих людей только в смерти. Если мы найдем правильный тон в этом направлении, у нас действительно может получиться.

Станиславский и Немирович совершенно по-разному смотрели на конечное решение этой пьесы, но в художественном решении декораций и костюмов были единогласны. Несколько раз вместе с актерами и художником Симовым они ходили по ночлежкам Хитрова рынка в сопровождении писателя Гиляровского, прекрасно знающего эту среду, и пропитывались духом этих опустившихся людей. Наблюдали. Ходила с ними по ночлежкам и Ольга. Как и предполагал муж, она получила роль дешевой уличной проститутки Насти. Роль ей давалась нелегко, но все же наконец она нашла верный образ. Ее Настя пронзительно тосковала по настоящей любви, о которой читала только в дешевых романах, куталась в старую кофту и смолила папиросу за папиросой. Как только Ольга нашла внешний рисунок, роль сразу пошла.

– Очень хорошо, – как-то похвалил ее Станиславский. – Глубоко чувствуете. И зритель с вами страдать будет. Не осуждать, а жалеть вас будет.

⁂

Чехов приехал в Москву только 14 октября. Вместо обещанных двух недель их расставание затянулось на целых два месяца. Ольга с нетерпением и огромным волнением встречала мужа на вокзале. По всему было видно, что он тоже соскучился.

– Похорошела моя собачка. Розовенькая да гладенькая, – целовал он ее, сойдя с поезда.

Теперь Ольга все свое свободное время посвящала только ему. Ни в какие рестораны после спектакля ей не хотелось, и она спешила домой. Да и играла она в это время мало. Но Чехов все же успел посмотреть ее в пьесе Немировича «В мечтах». После спектакля восторгов не проявлял, но жену хвалил.

– Пьеса изначально была обывательской, таковой и осталась, – сказал он ей. – Серьезно о спектакле говорить нельзя.

– А публике нравится. Занавес в конце каждый раз поднимают раз пять, – защищала Немировича Ольга.

– Смешные вы люди, артисты. Вы бы, вместо того чтобы считать, сколько раз вам занавес поднимают, подумали бы, с каким внутренним багажом люди от вас из зала выходят, – усмехнулся писатель. – Но ты меня удивила, собака. Оказывается, ты хорошая характерная актриса.

– А Маша сказала, что я выгляжу пошло в красном платье. Что грудь слишком открыта. Но что же делать, коли у меня такой образ. Это не я пошлая, это моя героиня с легкой пошлинкой.

– Видишь, какая ты у меня талантливая собака? Заставила даже Машу поверить, что ты сама по жизни развратная, – рассмеялся муж.

Через несколько дней после этого, в большом волнении от того, что он увидит на сцене, отправился Чехов на спектакль «Мещане».

– Я после окончания буду ждать тебя в пролетке около театра. Не хочу ни с кем встречаться, обсуждать…

– Все актеры будут знать, что ты в зале, – удивилась Ольга.

– Не важно.

– Ты так нервничаешь. Странно. Ведь это не твоя пьеса, – пожала плечами Ольга.

Антон смотрел спектакль из директорской ложи и ни разу не зашел в перерывах между актами за кулисы. «Ему не нравится», – сразу поняла настроение мужа Ольга.

– Зачем вы так много кричите на сцене? – недовольно поморщился Чехов, когда она села к нему в экипаж. – Неправильно это. К пьесам Горького другой подход нужен. Да и вообще, поставлено как-то странно. Как будто я другую пьесу читал. Огромная разница! Впрочем, вы-то здесь ни при чем. Об этом я с Немировичем говорить буду.

– Пьесу Станиславский ставил. Немирович не имеет к ней отношения, – обиделась за учителя Ольга.

– Это вряд ли, – усмехнулся Антон. – Точно знаю, что сокращал ее именно Немирович.

Вскоре пришли новости из Петербурга. Постановка «Чайки» на императорской сцене в Александринке, на которую Чехов все же дал разрешение, уступив их настойчивым просьбам, имела огромный успех.

Немирович-Данченко бесился.

– Я знаю, они зовут тебя хотя бы на один премьерный спектакль. Я тебя как друга прошу, не езжай! Они нанесли нашему театру громадный урон. Санин не имел права ставить там «Чайку». Уверен, он просто скопировал наш спектакль. Мы с Константином Сергеевичем возмущены и считаем, что это крайне непорядочно с его стороны. Если ты к ним поедешь, получится, что ты поддерживаешь этот безнравственный поступок!

– Ты несправедлив, – спокойно ответил писатель. – Чтобы иметь право обвинять, надо сначала увидеть. Но можешь спать спокойно. Я не поеду. Мне врачи не разрешат ехать на север, да и самому лень. Как только представлю, что там начнется, лишь я сойду с поезда, мне дурно становится. От большого внимания я устаю страшно. Не люблю.

А Ольга была счастлива.

– Милый мой! – целовала она мужа. – Я так рада, что твоя «Чайка» прозвучала в императорском театре. Тебе, конечно, все равно, что он императорский, но я чувствую какой-то подъем внутренней энергии от этого факта. Может, стоит поехать?

– Сегодня утром я получил письмо от одной дамы из Петербурга, – усмехнулся Чехов. – Была на премьере. Пишет, что ей было скучно, что играли по-станиславски, с паузами и даже с настоящей травой в саду, а актеры постоянно всхлипывали и много рыдали… И как ты думаешь, понравился бы мне такой спектакль?

– Не знаю, что это за дама тебе написала, и не понимаю, почему ты ей так веришь…

– Как же не верить? Наталья Сергеевна Смирнова написала. Родная племянница самого Станиславского!

– Тем более, – усмехнулась Ольга. – Она наверняка слишком ревниво отнеслась к постановке Санина. А то, что у тебя наконец-то успех и на императорской сцене, очень ценно. Может, даже сам император пойдет не сегодня завтра смотреть твою «Чайку»!

– Вряд ли он сейчас пойдет смотреть мою пьесу. Я тебе еще не говорил, но я ведь подал прошение снять с меня звание почетного академика. Если император отклонил кандидатуру Горького, то и мне там не стоит быть.

– Это ты ради солидарности с Горьким? – ужаснулась Ольга.

– Нет, – слегка поморщившись, ответил муж. – Ради справедливости.

Чехова настораживало слово «солидарность». Он считал, что в этом понятии есть насилие большинства над меньшинством, а значит, подчинение инакомыслящих людей общему призыву, повелению, приказу, приговору. Антон Павлович мало думал о державности власти, его волновали лишь мысли о суверенности человеческой личности и торжестве общечеловеческой справедливости!

⁂

В ноябре подули холодные ветра, температура упала до минус шести градусов. Чехов кашлял, чувствовал слабость. Ему пора было ехать, как он и планировал ранее, в теплую Ниццу, но неожиданно его приятель, в прошлом оперный певец, а теперь редактор его произведений Виктор Сергеевич Миролюбов, с которым он сговорился о совместной поездке, испугался отправляться в путь с таким больным человеком и объявил, что его планы изменились. Другого попутчика не нашлось. Отправляться же в путь одному было рискованно. Настроение Чехова резко упало. Из дома он уже практически не выходил и в конце ноября, подгоняемый непрекращающимся кашлем, собрался домой, в Крым.

– Может, все-таки останешься хотя бы до премьеры «Дна»? – спросила Ольга.

– Не могу. Мой ялтинский доктор требует моего немедленного отъезда из Москвы.

– Твой всезнайка Альтшуллер не всегда бывает прав.

– Возможно. Но он пишет, что в Ялте сейчас плюс пятнадцать.

– Так тепло? – удивилась жена. – Тогда, конечно, поезжай, но только обязательно пиши там пьесу, мой дорогой. Если тебе самому тяжело писать, найми секретаря. А что? Будешь лежать себе на диване и диктовать. Чем плохо?

– Плохая идея, – покачал головой писатель.

– Ты хотя бы попробуй. А вдруг получится?

– Не получится.

Не мог он объяснить жене, что не рука его устает писать, а именно его мозг устает работать из-за мучительного кашля и болей в желудке. И когда это происходит, на него нападает жуткий страх: а вдруг у него исчерпаются слова, устареют мысли… и он уже никогда ничего больше не напишет?

Глава шестнадцатая

В последние дни на репетициях пьесы «На дне» была особенно нервная обстановка. Постоянно происходили столкновения между Немировичем и Станиславским в построении той или иной сцены, и эта неспокойная атмосфера передавалась актерам. Все были на взводе. В итоге Станиславский с Немировичем впервые не поставили даже свои фамилии на афише. Как будто и не было тут никакого режиссера. На афише не было даже и самого слова «режиссер». Это многим показалось странным. Но так или иначе, в середине декабря эти утомительные репетиции наконец-то закончились и настал день премьеры.

– Впервые я не прихорашиваюсь перед выходом на сцену, а наоборот, – смеялась Ольга, стоя в актерском фойе и вертя папироску в руках. – Еще и эту гадость курить приходится…

– И не говорите, Ольга Леонардовна, – усмехнулась Муратова, исполняющая роль Василисы. – А уж сколько мне гадостей приходится делать в этом спектакле! Меня наверняка будет ненавидеть вся зрительная зала. Говорят, что билеты проданы даже на стоячие места яруса. Это значит, что меня будут ненавидеть более полутора тысяч человек! Бр-р-р! Страшно!

Актеры волновались. Как-то публика примет их рваные одежды и невероятно убогие декорации? Как-то примет она и саму эту необычную и ни на что не похожую пьесу? Перед началом Немирович и Станиславский пожелали всем ни пуха ни пера, актеры послали их к черту, и помощник режиссера дал сигнал на занавес. Спектакль начали. И, о чудо! Зал с первых же минут был захвачен всем, что происходило на сцене, бурные аплодисменты продолжались после каждого акта, а в финале у публики вообще был шок, так как заканчивался спектакль очень страшно. Проститутка Настя входила следом за Бароном, сообщавшим, что Актер повесился, и с искаженным от ужаса лицом шла прямо на публику. Шла, пока занавес не преграждал ей путь. Эта мизансцена, которую выстроил ей Немирович, далась Ольге нелегко, но подействовала на зрителя точно! Успех был ошеломляющий. Стон стоял в зале. Публика неистовствовала, лезла на рампу, гудела, кричала. Пьеса стала потрясением. Такого триумфа у театра еще вообще не было. Да и пышный банкет по этому поводу в «Эрмитаже» прошел тоже не как обычно.

Горький денег не пожалел. Было полно шампанского и коньяка. Настроение у всех было превосходное! Друг Горького писатель Степан Гаврилович Скиталец играл на гуслях и пел, плясали русскую, поднимались красивые тосты за единство актерской братии, потом пели цыганские песни… В общем, веселились от души! А закончилось всё грандиозным скандалом с дракой и битьем посуды. Затеял всё, как обычно, пьяный Баранов, возмутившийся тем, что Горький рано уехал с банкета. Услышав нелестные слова в адрес Горького, Морозов тут же указал Баранову на его место. В ответ Баранов, не долго думая, подбежал и со всей силы ударил Морозова кулаком в лицо.

– Ах ты, мразь подзаборная! – вскочил Савва Тимофеевич и, нанося мощные удары профессионального боксера, моментально разбил в кровь Баранову нос и выбил зуб. Но артист и не думал сдаваться. Баранов и Морозов схватились не на шутку. Завязалась такая страшная потасовка, вовлекая все новых и новых участников, что со стола уже летала во все стороны посуда. Драка была жестокой. Актер, весь в крови, пытался отбиваться, но Морозов не отставал и, казалось, решил добить его окончательно. Попытки растащить их в разные стороны были бесполезны. Некоторые дамы кричали от страха, некоторые стали падать в обморок, а с Муратовой случилась истерика. Ольга в сопровождении Немировича тут же срочно покинула празднество.

– Подождите, Владимир Иванович, и я с вами, – выбежал за ними Вишневский.

– Нет, – отрезал Немирович. – Возвращайтесь в зал. Вы, как представитель дирекции, обязаны всех утихомирить. Только по-тихому. Чтобы ничего в прессу не просочилось! И без полиции!

– Да как же я их утихомирю?

– Прикажите вылить на Баранова и Морозова пару ведер холодной воды.

Когда коляска тронулась с места, Немирович грустно произнес:

– Ты заметила, что с приходом в наш репертуар пьес Горького атмосфера в театре стала сгущаться? Мы с Алексеевым почти не разговариваем. Хамство поперло из всех щелей. Да и публика в театр другая пошла. Рушится что-то! Чувствую, что рушится.

– И правда, от Горького одно беспокойство! Вот и Антон подал из-за него прошение о снятии с себя членства в Академии.

– Знаю. Неправильно это. Получается, если государь не утвердил Горького, так надо и всю Академию распускать? А между тем сами-то академики за принятие Горького в свои ряды проголосовали почти единогласно. Ведь там все сплошь порядочные люди…

– Антон сказал, что поступил так из справедливости. Я тоже не совсем понимаю этот его поступок, но что сделал, то сделал, и не будем его осуждать, – прервала Ольга учителя.

– А я и не осуждаю. Я рассуждаю, – ответил Немирович и обиженно замолчал.

Было около половины восьмого утра, но в это декабрьское утро на улице было еще совсем темно. Шел легкий снег, морозный ветерок пощипывал щеки, и Ольга надвинула капюшон своей новой шубки глубоко на глаза. На душе было нехорошо. И почему банкет так по-хамски закончился? Очень неприятный осадок. Как будто сами на это «дно» опустились. Вот даже и она сейчас так нехорошо прервала Немировича.

– Ты на мой тон не обижайся, – проговорила она, тронув Владимира Ивановича за рукав, когда подъехали к дому. – Это что-то нервное. Вероятно, от только что пережитого.

– Я не обиделся. А Баранова надо все-таки гнать из театра, – ответил Немирович и глубоко вздохнул. – Когда уже Чехов новую пьесу напишет? Душно в театре без его пьес!

Глава семнадцатая

В Ялте погода тоже не радовала. Дул холодный ветер с моря, тяжелые волны бились о гранитную набережную, временами шел легкий снег вперемешку с дождем, в печных трубах гудело. Афанасий топил по два раза на день, но в доме все равно было прохладно. Чехову писалось очень тяжело. Болезнь пожирала его. Кашель мучил нестерпимо. Душил.

– Нет. Определенно надо переезжать в Москву, – сказал он Маше, приехавшей, как обычно, на Рождество. – Вот и доктор Таубе говорит, что здешний зимний воздух слишком сырой и лишь разрушает мой организм.

– А здешний доктор Альтшуллер говорит, что тебе даже весной не надо покидать Ялту, – возразила сестра. – Почему ты больше веришь московскому врачу?

– Потому что он очень толковый немец. И я сделал вывод: лечиться лучше всего у немцев!

– А жениться только на немках?

– Опять язвишь, – проговорил Антон и закашлялся. На платке показалась кровь, но он быстро, чтобы сестра не видела, свернул платок и спрятал его в карман. – Этот дом надо продать и купить хорошую теплую дачу под Москвой.

Маша испугалась. Как это продать этот дом? Ведь по завещанию он принадлежит ей. Зачем же его продавать?

– И что? Ты на этой подмосковной даче собираешься жить со своей Ольгой? А где будем мы с мамашей?

– Тоже там будете, а где же еще, если мы продадим дом в Ялте?

– Нет. Мне это постоянное проживание с твоей Ольгой совсем не улыбается. Ты же видишь, что, как только мы все съезжаемся, возникает напряжение. Мама часто на нее обижается, когда она начинает руководить на кухне.

– Но Ольга права. Она беспокоится о моем правильном питании.

– Я тоже беспокоюсь, но делаю это не так бесцеремонно, как она.

– Напрасно ты так говоришь, – устало ответил писатель. – Просто от Ольги мамаша воспринимает это болезненно.

– Не хочу, чтобы ты продавал этот дом. – Маша поджала губы и пустила слезу для положительного воздействия на решение брата. – Я наш дом люблю и наш сад люблю. Здесь столько моих и твоих сил вложено! У нас так красиво, так уютно. Этой весной промажем в доме все щели. Заново стены отштукатурим. Печь переложим в твоем кабинете. Будет тепло зимой. Вот увидишь! А что в этом подмосковном раю? Когда ты там еще отстроишься? Где мы до этого жить будем? Тесниться вчетвером в одной московской квартире? Как ты все это себе представляешь? Не торопись. Отложи решение по этому поводу хотя бы до следующей зимы.

– Ладно, – закашлялся Чехов. – Посмотрим. А тот участок, что я купил в Кучукое, продавай. Он нам точно не нужен.

Этот раунд Маша у брата выиграла. Мать, как только узнала о намерениях сына, тут же встала на сторону дочери.

– Ты, Машенька, уж проследи, чтобы наш дом не продали. Уверена, это всё Ольгины идеи. Так и хочет нас с Антошенькой разлучить и по миру пустить.

⁂

А в это время Ольга, счастливая оттого, что муж согласился купить дом под Москвой, подыскивала уже имение как можно ближе к городу. Она радовалась тому, что тогда им не надо будет расставаться, что она уже не будет чувствовать себя виноватой, а будет иметь возможность постоянно ухаживать за ним, и при этом не надо будет порывать с театром. Да и писателю здесь будет жить веселее. Он сможет посещать выставки и премьеры в театрах, ходить на литературные кружки… Ведь он так скучает один в этой Ялте, оторванный от кипучего московского мира искусств! Он и сам называет Ялту ссылкой.

В свой отпуск Ольга всегда планировала куда-нибудь уехать с мужем вдвоем, а не проводить время с его матерью и сестрой в Крыму, что было для нее просто невыносимо. Даже когда он приезжал к ним в Москву, Маша сразу менялась, и жить с ней становилось трудно. Почему? Ольга понимала. Маша ревнует брата. Она совершенно не могла переносить то, что он всегда стремился к Ольге, слушал Ольгу, делал то, что говорила Ольга… На самом-то деле не так уж он ее и слушал, но Маше казалось, что все происходит именно так. Она чувствовала, что не нужна ему, когда рядом с ним жена, и от этого страдала. То же самое происходило и тогда, когда Ольга приезжала летом в Ялту. Только теперь там страдала от ревности не только Маша, но и мать. Нет. Ольга совсем не стремилась ехать в Ялту на отдых! Там ей было некомфортно.

А между тем пьеса, которую писатель назвал «Вишневый сад», ценой невероятных физических усилий с его стороны начала наконец-то принимать какие-то очертания, в то время как в Художественном театре, которому она предназначалась, продолжали бушевать страсти, и этой весной 1903 года уже назревал серьезный раскол.

– Мы должны ставить пьесы, которые будоражат общественность, – утверждала Андреева на заседании пайщиков. – Максим Горький – вот кто должен быть главным нашим драматургом!

– Вы хотите сделать из нашего театра трибуну для революции? – возмущался Немирович.

– Эти революционные пьесы дают, между прочим, прекрасный доход, – подметил Морозов, показывая, что он заодно с Андреевой.

– Мы, конечно, должны беспокоиться о сборах, но не таким путем, – упорствовал Немирович. – В конце концов наш интеллигентный зритель совсем нас покинет, если будет по-вашему.

– Владимир Иванович прав, – согласился с ним Станиславский. – Спектакли должны представлять художественную, а не революционную ценность.

– Нет, Владимир Иванович совсем не прав, – высказался Морозов. – Его консерватизм не только не приносит нашему театру пользы, но и вредит!

– Вредит? – почти задохнулся от гнева Немирович. – Я наношу вред своему театру? Ну, знаете! Вы, Савва Тимофеевич, уже перешли все границы.

Немирович-Данченко гордо поднялся со своего места и покинул помещение. У него было такое ощущение, что он только что оказался в положении гимназиста, поставленного Морозовым на место. Ему было нанесено сильное оскорбление, и мириться с ним он не собирался.

– Как вы можете говорить с Владимиром Ивановичем в таком тоне? – горячо вступилась за Немировича Ольга. – Вы не имеете права!

– Я не имею права? – воскликнул в сердцах Морозов. – Посмотрим, у кого здесь какие права! Посмотрим, как театр будет существовать без моих вложений! Посмотрим!

И тоже вышел. Андреева разрыдалась. Все были в смятении.

– Что же делать? – растерялся Станиславский.

– Но Морозов действительно взял неверный тон разговора, – поддержала Ольгу Лилина.

– И этот тон он себе позволяет, между прочим, с прошлой весны, – волновалась Ольга. – Мало того, этим тоном он как будто говорит, что Немирович вообще лишний для дела театра. А разве это справедливо?

Многие поддержали ее, но некоторые промолчали, боясь взять чью-либо сторону. А вдруг? Лишь одна Андреева напала на Ольгу.

– Но и с Морозовым нельзя говорить таким тоном, как позволила себе Книппер, – выкрикнула она. – Мы работаем в театре, который он нам построил, мы ставим спектакли, постановку которых он оплачивает…Нельзя кусать руку дающему!

– Да-да! Театру будет трудно без Морозова, – быстро произнес Вишневский, чтобы не дать Ольге ответить на этот выпад, что могло бы привести к непредсказуемым последствиям. – Но, господа! Театру совершенно невозможно и без Немировича…

– Вы правы, Александр Леонидович. Поэтому их надо срочно примирить, – тут же согласился Станиславский, глубоко вздохнув. – Я берусь за это, если вы все, конечно, мне поможете.

Сначала всем составом правления они поехали к Немировичу. Это его порадовало. Раз актеры во главе со Станиславским его поддерживают, он успокоился. Потом поехали к Морозову. Там главной в примирении выступила Книппер. Прежде всего она извинилась перед ним за свой тон, затем все пайщики сообщили Морозову, что уже были у Немировича и тот сожалеет о произошедшем инциденте. Затем поговорили о том, как и тот, и другой каждый по-своему необходимы театру… В общем, все старались как могли. Морозов принял извинения.

– И все-таки мы вовремя осадили Морозова, – радовалась Ольга после этого. – Больше он не позволит себе так обращаться с Владимиром Ивановичем!

Морозов и Немирович-Данченко встретились. Поговорили. Пожали руки. И внешне, казалось, конфликт был абсолютно улажен, но никто в театре тогда еще не знал, что Морозов не умел прощать.

⁂

Зимний сезон закончили чеховскими «Тремя сестрами». Восторженная публика неистово кричала «браво», как обычно, занавес закрывали и открывали много раз, а затем труппа собралась на гастроли в Петербург.

В этот раз Немирович договорился в столице с Сувориным. Тот предоставлял им роскошную сцену своего театра, но с условием, что Художественный театр даст ему разрешение на постановку в следующем сезоне пьесы «На дне». Немирович-Данченко соглашение подписал. Почему бы и нет? В эти гастроли в Петербурге Художественный театр покажет свою постановку, а на следующий год – пожалуйста, делайте свою. Оставалось только автору пьесы поставить на этой бумаге свою подпись.

– Никогда! – закричал Алексей Максимович, как только услышал об этом. – Между мной и Сувориным не может быть никаких соглашений. Никогда!

– Почему такая категоричность? – изумился Немирович. – Суворинский Малый театр – один из лучших в столице.

– Суворин – антисемит. А с антисемитами я никаких дел иметь не намерен!

«Опять скандал. Ну почему, как только что-то касается Горького, так сразу начинаются одни неприятности», – переживал Немирович.

Но вскоре ему удалось все-таки этот конфликт с Сувориным уладить, и тот предоставил свою сцену Художественному театру без всяких условий. Суворинский театр был выстроен на реке Фонтанке. Большой, красивый зрительный зал, обустроенный удобными креслами, вмещал в себя 1100 зрителей, потолки в зале и зрительских фойе, украшенные росписью и лепниной, поражали богатством, в полукруглых нишах притаились изящные скульптуры, на мраморной лестнице стояли фигуры мальчиков-арапчат, держащих в руках лампы освещения. В общем, все, что предназначалось для зрителей, было роскошно, а вот в артистических уборных ощущалась сырость, мебель была старой, потертой, и вообще было грязно и неуютно.

– Не думала, что у Суворина за кулисами такая неопрятная нищета, – поделилась своими ощущениями с другими актрисами Ольга Книппер, зайдя в одну из гримерных.

– Да уж, – поморщилась Лилина. – Огромная разница с нашим театром!

– У нас, правда, сейчас новое здание и вся мебель новая, – сказала Самарова, – но в «Эрмитаже»-то у нас было хотя бы чисто. Надо попросить, чтобы здесь всё вымыли и проветрили!

В Петербург привезли только два спектакля: «Дядю Ваню» Чехова и «На дне» Горького. Ольга была занята в обоих.

– Кошмар, – говорила она Вишневскому. – Как я выдержу? Семнадцать спектаклей подряд по вечерам и еще три утренника! И роли-то непростые!

– А у меня разве по-другому? И тоже роли сложные, – отвечал Вишневский. – Но зато заработаем мы с тобой как пайщики совсем неплохо на этих названиях. И Антон Павлович за гастрольные спектакли получит, я думаю, не меньше трех тысяч.

– Тогда конечно. Вот и будут у нас с ним деньги на путешествие! – обрадовалась Ольга. – Антон хочет, чтобы мы летом поехали сначала в Швейцарию, потом в Италию на озеро Комо, а закончили бы отдых в Париже.

– Недурно!

⁂

Гастроли открыли «Дядей Ваней». Как всегда, публика кричала «браво», занавес поднимали и опускали много раз, актерам дарили цветы букетами и в корзинах. А вот на следующий день в репертуаре стоял спектакль «На дне». Все волновались. Как-то примет петербургская публика эту непростую пьесу, где почти гамлетовские вопросы решали отбросы общества?

– Всех билетеров в зале заменили на полицейских в штатском, – сообщил Вишневский, узнав об этом от администратора.

– А у театра-то что делается! – удивлялся Москвин. – Видели, сколько полиции? У меня такое впечатление, что у нас сегодня не спектакль, а какая-то нелегальная сходка.

⁂

Зал был битком. Верхние ярусы заполнили студенты. Первые два акта прошли довольно скромно. Публика реагировала совсем не так, как в Москве. Между актами хлопали вяло.

– Надо же, как петербургский зритель отличается от нашего! – удивлялись актеры в перерыве.

– А вы разве не почувствовали этого в прошлые наши гастроли? Здесь публика не такая открытая в своих эмоциях. Сдержанная.

– А по-моему, им просто пьеса не нравится.

В третьем акте Наташу, которую играла Андреева, обваривают кипятком, и она кричит. Подошли к этому моменту. Андреева закричала, и вдруг ее крик тут же подхватила какая-то женщина в зале, вероятно, решив, что актрису и вправду ошпарили, а за ней закричала другая. Как цепная реакция, истерика передалась по залу, и кто-то уже кричал: занавес! Но актеры, собрав всю свою волю в кулак, продолжали играть, и постепенно публика в зале утихомирилась и стала смотреть спектакль дальше. Что это было? Неужели так верили во все, что происходит на сцене, или только посочувствовали несчастной Наташе? Так или иначе, но потрясение от произошедшего у зрителей было настолько сильным, что в конце спектакля все это вылилось в бурные аплодисменты и крики «браво». Особенно неистовствовали студенты на ярусах.

– А ведь просто какая-то барышня не выдержала всех этих ужасов, что мы тут показывали, и завела всю залу. Вот тебе и успех! – говорил Вишневский. – Может, нам теперь каждый раз такую подсадку в зале делать?

– А кто-то говорил, что питерская публика более сдержанна на эмоции, – смеялся Лужский. – Я еле сдерживался, когда эта ненормальная закричала, ну а когда ее крик подхватили другие, то тут со мной от смеха чуть истерика не случилась.

– А я вовсю хохотала, – веселилась Ольга. – Сижу-то я в это время спиной к зрителям, так что могла и не сдерживаться. Даже слезы текли.

– А я вот сейчас подумал, – задумчиво произнес Москвин. – Может, в перерыве между актами публика потому так мало хлопала, что она была просто ошарашена картиной дна, куда опустились люди? Ведь вряд ли они даже подозревали, что где-то существует подобное. Тут и вправду нервы не выдержат.

⁂

Погода в Петербурге в начале весны была относительно безветренной, и Ольга звала мужа приехать, чтобы насладиться и встречей с ней, и тем успехом, что вновь выпал на долю его «Дяди Вани». «…Номер в гостинице у меня чудесный, большой. Мы бы пофлиртовали с тобой…» – писала она.

Маша, как обычно приехавшая на Пасху в Ялту, негодовала. Ведь знает же, что ему вреден сырой питерский воздух. Зачем зовет? Зачем дразнит? Черт знает какое поросячество со стороны этой Книппер! И в открытке с поздравлениями по поводу воскрешения Христа она написала Ольге, чтобы та не тревожила ее брата своими призывами.

Ольга на нее не обиделась, а только подумала о том, что Антон зря делится со своей сестрой тем, что пишет ему жена, и что надо бы обязательно сделать ему на этот счет небольшой выговор!

А Маша тем временем уже вернулась из Ялты в Москву и сама стала ждать приезда к себе брата и возвращения Ольги с гастролей.

Глава восемнадцатая

В Петербурге было еще холодно и даже кое-где в парках еще лежал снег, когда гастроли Художественного театра подошли к концу. В Москве же солнце уже согревало землю, появилась первая травка и на деревьях даже вот-вот должны были распуститься молоденькие листочки.

– В Москву! В Москву! В Москву, – шутили актеры текстом из пьесы Чехова «Три сестры», отыграв последний спектакль 25 апреля.

Чехов же решил появиться в Москве за день до возвращения Ольги.

– Сегодня же пойду в «Сандуны», – заявил он Маше, встретившей его на вокзале. – Как только приедем домой, сразу же собери мне белье и все необходимое.

Ему хотелось предстать перед женой в надлежащем виде. Ведь доктор Альтшуллер запретил ему мыться, и за всю зиму он ни разу не был в бане! Наконец-то, напарившись и намывшись при помощи расторопного банщика, Антон Павлович зашел там же в парикмахерскую, подстригся, привел в порядок свою бородку с усами и вышел из «Сандунов» абсолютно обновленным человеком.

– Прямо как молодожен, – воскликнула Маша, помогая ему снять пальто в прихожей. – И пахнешь прекрасно. Что за одеколон?

– Будет тебе насмехаться над старшими.

– Но мне правда нравится этот запах. Что за одеколон? Тот, что тебе Ольга со мной передавала?

– Нет. Это тот, которым меня брадобрей опрыскал.

– А что? Хороший одеколон!

⁂

Ольга, зная, что Антон уже ждет ее в квартире, торопила поезд ехать побыстрее, а потом еще и подгоняла кучера, что вез ее по улицам Москвы с вокзала. Вперед, вперед к нему. Скорее, скорее к нему. По лестнице в подъезде, которая была для Антона почти непреодолимым препятствием, Ольга вбежала как на крыльях, несмотря на тяжелый саквояж в руке. Возница, груженный сундуком, еле поспевал за ней. Вот наконец и входная дверь. Ольга перевела дух и дернула за шнурок звонка. Сейчас. Сейчас она увидит его дивные глаза, прижмется к его плечу!

– Антонка!!!

Встреча была жаркой и радостной. Маша, поняв, что совершенно сейчас лишняя, обиделась и ушла в свою комнату. Захотят – позовут. Но им было не до нее. О Маше вспомнила только кухарка, когда накрывала к обеду, а как только закончились занятия в гимназии, брат тут же отправил ее в Ялту присматривать за Евгенией Яковлевной и за садом, и в московской квартире наступили полные мир и благоденствие.

⁂

Между тем Чехов ехал в Москву не только увидеться с женой и поработать над пьесой, ему необходимо было провериться у лучшего врача по легочным болезням – профессора Остроумова, лекции которого когда-то он и сам слушал в университете. Писатель понимал, что здоровье его с каждым годом ухудшается, и его настораживала невероятная слабость во всем теле, почти полная потеря аппетита, быстро наступающая усталость и затрудненность дыхания.

– О, батенька ты мой, – воскликнул профессор, осмотрев больного на рентгене. – Да ты совершенный калека! Как вообще ты еще дышишь! Завтра утром сдашь анализы, и потом поговорим более конкретно.

Профессор Остроумов Антону Павловичу не понравился.

– Почему это он мне «тыкает»? – возмущался он. – И потом, разве можно пациента называть калекой прямо в лицо?

Когда Чехов вторично пришел на прием к профессору, тот мало того что встретил его с нерадостным лицом, но еще и с места в карьер заявил:

– У тебя, батенька мой, оба легких уже так сильно поражены эмфиземой, что вылечить это невозможно. Анализы показали, что уже и кишечник затронут. Всё запущенно. Очень запущенно. Пришел бы ты ко мне лет эдак восемь назад…

– Вы хотите сказать, что уже ничего нельзя сделать?

– Можно только попробовать замедлить процесс. Остановить его уже невозможно.

– Вы откровенны.

– По-другому с больными и нельзя. Уверен, они должны знать правду, тогда и лечатся интенсивнее.

– И сколько же мне осталось?

– Этого точно сказать не могу, но… немного. Года два, если очень постараешься. Ни в коем случае нельзя простужаться. Воздух должен быть сухим. Питание для твоего кишечника – только диетическое. Я пропишу тебе еще травяные отвары. Все это пропивать ежедневно.

– А мыться мне можно?

– Конечно. Кто-то запрещал тебе мыться? – удивился профессор.

– Ваш бывший ученик, доктор Альтшуллер.

– Значит, плохой ученик! Не мыться нельзя, а простужаться нельзя! Ты слышишь разницу?

– А кофе можно?

– Нет. Вот кофе твоему кишечнику нельзя. Слишком большой раздражитель. Даже чай крепкий нельзя. Лучше с молоком или со сливками. И жить зимой в Ялте категорически нельзя! Сырой воздух легочникам противопоказан.

– А в Подмосковье?

– В Подмосковье лучше. У нас зимы много холоднее, но зато воздух сухой.

Чехов расстроился. Выходит, что он напрасно просидел четыре зимы в Ялте?!

– Мы с женой хотели ехать на лето в Швейцарию, – сказал он.

– Швейцария – это вообще лучшее, что для тебя было бы нужно, но сейчас не советую никуда ехать вообще. Дорога может оказаться для тебя губительна. Сейчас Подмосковье. Только Подмосковье!

⁂

На следующий же день после неутешительного медицинского обследования Ольга вместе с мужем выехали за город в имение художницы Якунчиковой, предложившей им на лето свою дачу. Дом стоял на реке Наре, и первым делом Антон сразу отправился рыбачить. Вишневскому, желающему навестить их с Ольгой, Чехов отказал. Он хотел покоя. Давно хотел оказаться где-нибудь только вдвоем с женой. Только он и она. Как хорошо! Никаких болтливых визитеров! Никого лишнего. Тем более когда он еще и узнал, что жить ему осталось всего ничего.

Здесь, сидя у большого окна просторного флигеля, он понемногу работал над корректурой своего нового рассказа «Невеста», ходил с Ольгой на речку или вместе с ней объезжал окрестные имения, подыскивая будущее жилье, хотя вроде и обещал Маше этого не делать в этом году. Но ведь не только доктор Таубе, но теперь еще и профессор Остроумов сказали, что в Ялте зимой ему жить нельзя! Выходит, что следующую зиму надо провести здесь, а значит, надо было срочно искать дом!

Как только Антон закончил корректуру «Невесты» и отослал рассказ издателю, они с Ольгой отправились на две недели погостить в имение Морозовых в Новом Иерусалиме. В имении была конюшня, и Антон впервые увидел, как заправски Ольга сидит в седле, разъезжая по дорожкам парка вместе с другими всадниками. Это было красиво, и Чехов любовался женой. Он любил лошадей. В Мелихове они были. Но только не скаковые, а трудовые. Их мягкие губы так ласково забирали с его ладони кусочки сахара, которыми он порой баловал их после выполненной работы, что он и сейчас помнил эти приятные ощущения.

– Как только купим дом в Подмосковье, сразу куплю тебе лошадь, – как-то сказал он, целуя жену перед сном. – Будешь там скакать по окрестностям…

– Скаковую лошадь? – рассмеялась Ольга. – Да ты представляешь, сколько она стоит? И потом, одной ей будет скучно. Придется покупать в пару еще и жеребца! Мы с тобой разоримся!

– А что, лошадка жить без жеребца не может?

– Ну конечно! Вот я же не могу без тебя жить, – игриво ответила она, прижавшись к мужу.

– Так ты у меня, выходит, лошадка? – удивился он и ласково провел ладонью по ее спине. – Что ж. Действительно похожа. Хорошая у меня лошадка. Гладенькая. И круп у нее ничего. Мощный! – засмеялся он своим тихим смехом, шлепнув ее по заду. – А жеребец нужен моей лошадке?

– Конечно, нужен. Как же без него?

– И где мы его возьмем?

– Далеко ходить не надо, – ласково шепнула Ольга, тут же откликнувшись на его ласку.

И здесь, в Новом Иерусалиме, как и в имении Якунчиковой, они почти ежедневно после обеда разъезжали по окрестностям, приглядываясь к выставленным на продажу домам. Но ничего подходящего так и не увидели.

А между тем прошло уже два месяца, как Чехов покинул свой дом в Ялте, и однажды, проснувшись утром и поглядев в окно, он понял, что очень хочет домой. Может, потому, что ему надоели чужой уклад жизни и чужие вещи? Или то праздное времяпрепровождение, которое вели хозяева тех усадеб, где они отдыхали? Да и сам он вот уже две недели, как сдал корректуру «Невесты» в печать и тоже теперь ничем не был занят. Нет, так не годится! Ему очень захотелось домой! Захотелось в свой уютный привычный кабинет. И вправду, хватит гулять. Сколько можно бездельничать? Пора за письменный стол. Пьеса, которая продолжала все это время складываться в голове, уже рвалась на бумагу.

– А не поехать ли нам с тобой в Ялту? – спросил он жену. – Маша пишет, в нашем саду персики созрели. Сочные, сладкие! Сливы с кулак.

– Что ж. Я не против, – неожиданно для мужа сразу согласилась Ольга. – Я ведь понимаю, только там ты сможешь начать писать пьесу. Ведь так?

– Все-то ты правильно понимаешь, лошадка! В гостях не пишется…

Глава девятнадцатая

В Ялте их встретили теплый ветерок, жаркое солнце, ласковое море и Маша с Евгенией Яковлевной, счастливые оттого, что наконец-то Антошенька вернулся к ним под крыло.

– Я кухарку новую наняла. Хорошая женщина, готовит отлично, так что по поводу Антона не беспокойся, – тут же сообщила Маша Ольге. – Для него все будет только диетическое!

– А что же Марьюшка? – удивился Антон. – Она ведь уже лет двадцать как с мамашей…

– Марьюшка, естественно, осталась. Она и на кухне помогает, и в саду Арсению мешается, – рассмеялась Маша.

Маша так испугалась продажи ялтинского дома, что решила быть с золовкой ласковой, ни в чем не перечить, и мамаше так же наказала. Она ясно поняла, что от решения Ольги многое зависит. Внешне жизнь в ялтинском доме наладилась. Никто ни с кем не ссорился, никто ни на кого не сердился.

Чехов писал пьесу, а потому гостей не принимали. Всем посетителям Ольга давала от ворот поворот. В кабинет же вообще никого не пускала, даже Машу. Маша обижалась, но виду не подавала.

– Ты ведь знаешь, как в театре нужна пьеса, – говорила ей Ольга. – А пишется ему нелегко. Говорит, что сюжет труден, и много переписывает. Устает. Ему главное сейчас – покой и тишина.

– А Букишончик написал, что скоро приедет в Ялту. Его-то, я надеюсь, ты к нам пустишь?

– Не говори глупостей! Твоему Букишончику тут все будут рады! А вот твой кавалер Лазаревский, этот военный следователь, решивший, что может переквалифицироваться в писатели, пусть даже и не пытается в дом прорваться. Очень уж говорливый. Бу-бу-бу да бу-бу-бу! – веселилась Ольга.

– У меня у самой от него порой голова начинает болеть, – рассмеялась вслед за Ольгой и Маша.

⁂

Приезд Бунина очень порадовал всё семейство Чеховых. Его здесь любили. Ради него нарушился даже дневной распорядок. Теперь Антон работал только до обеда. После того как профессор Остроумов вынес ему свой вердикт о продолжительности его жизни, Антон Павлович особенно ценил общение с теми людьми, которые были ему интересны, и потому частенько уединялся с Буниным в своем кабинете, чтобы никто не мешал их откровенным разговорам. Через распахнутое венецианское окно доносился запах жимолости, теплый ветерок мягко колыхал занавески…

– Не могу понять, – сказал как-то Чехов, глядя на закат солнца за окном, – как Лермонтов, будучи совсем юным, мог написать «Тамань»? Написать хотя бы одну такую вещь – тогда и умереть не страшно.

– Думаю, Лермонтов, как и Пушкин, это некая вершина, к которой все писатели так или иначе всегда будут стремиться…

– Вы правы. Но правда жизни заключается в том, что есть собаки большие и есть собаки маленькие. И маленькие не должны смущаться существованием больших. Все должны лаять – и лаять тем голосом, какой Господь Бог им дал.

– И к каким же собакам вы причисляете себя, Антон Павлович? – хитро прищурил глаза Бунин.

– А не все ли равно. Главное, что я лаю, – неожиданно широко улыбнулся писатель. – Я лаю, вы лаете… И каждый из нас лает по-своему. Вы вот, например, пишете: «море пахнет арбузом…» А я бы так никогда не написал. Вот про курсистку бы написал… А про море…

– Это какая же курсистка у вас арбузом пахнет? – рассмеялся Бунин. – Уж не та ли, которую мы с вами как-то пару лет назад придумали? Та, что плюнула в открытое окошко вагона, после того как поезд тронулся, а плевок этот отнесло ветром прямо в лицо господину, любовавшемуся ею у соседнего окна.

– Да-да! – улыбался Чехов. – Эдакое крушение зарождающейся любви по неосторожности. И смешно и трагично. Забавный рассказ мог бы у нас с вами тогда получиться.

– Да. Жаль, что мы так и не развили с вами этот сюжет.

Бунин встал с дивана и подошел к окну, где стоял Чехов. Несколько минут оба молча любовались закатом.

– Маша говорила, вы сейчас новую пьесу для Художественного театра пишете? – внезапно спросил Бунин.

– Да. Пишу. Взяли за горло. А я даже рад, что взяли, а то я в последнее время ленив стал…

– Драма?

– Нет. Как всегда, комедия! И что удивительно, три года к ней подбирался, а как начал писать, так герои мои вдруг воспротивились замыслу и стали делать и говорить что-то совсем другое. Получается, не я их придумываю, а они сами по себе действуют и живут, как им вздумается. Порой я и не знаю, чем у меня акт закончится.

– Бунт на корабле? – рассмеялся Бунин. – У меня, кстати, тоже порой так бывает.

– А пойдемте-ка, Иван Алексеевич, чай пить. У нас новая повариха такие пироги с персиками печет, пальчики оближете.

Бунин с удовольствием общался не только с писателем, но и с Ольгой, и с Евгенией Яковлевной, которая его обожала, и, конечно, с Машей. А она просто расцветала на глазах.

– Антонка, – как-то сказала Ольга, когда они уже собирались ложиться спать. – Ты никогда не замечал, что Маша влюблена в Букишончика?

– Влюблена? Он ей, по-моему, нравится просто как писатель, как человек…

– Нет, Антончик, она влюблена и теперь, после того как он развелся, надеется, что он сделает ей предложение.

– Лошадка моя бесподобная, ты что говоришь? Она же старше его минимум лет на шесть!

– На семь!

– Ну вот видишь! Так о чем тут говорить? – пожал плечами писатель.

– И тем не менее она влюблена. Ты бы поговорил с ним. Он ведет себя странно. Он с ней ласков, внимателен. Она страдает.

– Это напоминает мне что-то из моей пьесы «Дядя Ваня», – улыбнулся Чехов. – И если бы это не касалось моей сестры, то было бы просто смешно.

– Ну вот видишь, как ты правдиво всё написал. Поговори с ним. Только аккуратно, чтобы ничего не разрушить.

– Очень это будет неприятно, но, видно, придется, если ты уверена, что она действительно влюблена.

– Влюблена! Она мне сама сказала.

На следующий день Антон выполнил обещание.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Ольга, когда Бунин уехал в гостиницу.

– Нет, он к ней не относится как к женщине, а любит ее как очень хорошего друга.

– И что?

– Ничего. Он обещал, что дружбу с ней нарушать не будет, но даст ей понять, что она ему только друг. Через два дня он уедет.

– Понятно. Значит, ты все-таки ошибся в «Дяде Ване», написав, что женщина сначала приятель, потом любовница, а только потом друг.

– Нет, не ошибся. Я сейчас неправильно выразился. Маша ему приятельница. Очень хорошая приятельница. Таковой и останется.

Перед отъездом Бунина из Ялты друзья долго сидели за разговорами в кабинете.

– Я так думаю, Иван Алексеевич, что писатель должен быть обязательно баснословно богат, – говорил Чехов. – Так богат, чтобы мог в любую минуту отправиться в путешествие вокруг света на собственной яхте, снарядить экспедицию к истокам Нила, к Южному полюсу, в Тибет… Я ведь так мечтал в Африку съездить, не получилось.

– Я думаю, вы в эту Африку еще съездите, Антон Павлович.

– Если только в мечтах. Раньше денег не было, а как деньги появились, так уже и здоровья нет, – грустно ответил Чехов. – А вы поезжайте. Писателю надо путешествовать! Вы еще так молоды. Талантливы. Обязательно поезжайте.

Чехов закашлялся, приложив платок ко рту, потом подошел к венецианскому окну и жадно вдохнул теплый вечерний воздух, напоенный ароматами сада.

– А как вы думаете, Иван Алексеевич, существует бессмертие или это вздор? – вдруг спросил он.

– Возможно, что и не вздор. Возможно, что существует. Надо только веровать в это.

– Да-да. Вот и я думаю, не может же человек взять и просто исчезнуть? Ни в коем разе не может! Так или иначе, но он будет существовать и после. Вероятно, в какой-то другой форме, но будет!.. Обязательно будет!

На следующий день Бунин покинул Ялту, и Антон Павлович вновь плотно засел за написание своей последней пьесы. Она продолжала уже жить своей жизнью и уверенно вела его за собой. Он ясно видел своих персонажей, ясно чувствовал ту нарастающую силу нового века, которая сметет всё прекрасное прошлое и будет строить свое неопределенное будущее. Чудный, ароматный вишневый сад безжалостно пойдет под топор!

Только бы успеть дописать! Только бы хватило сил дописать!

⁂

Видно, перед отъездом Бунина между ним и Машей произошел какой-то разговор, потому что она как-то сразу осунулась и загрустила.

– Ты почему такая опрокинутая? Расстроилась, что Иван Алексеевич уехал? – поинтересовалась Ольга.

– Сказал, что его ждут в Одессе. Понимаешь, Книпшиц, у него, оказывается, есть какая-то женщина! – И из глаз Маши брызнули слезы. – Ты не знаешь, кто бы это мог быть?

– Нет, Машенька, не знаю, – обняла ее Ольга. – Ну что ж теперь делать? На все воля Божия.

– Тебе легко говорить, – огрызнулась Маша, вырвавшись из ее объятий. – Ты брата у меня отняла, а теперь я и Букишона потеряла. Одна я! Понимаешь? На всем белом свете теперь одна!

– Злая ты, Маша. Зачем ты так? Я перед тобой ни в чем не виновата.

– Виновата! – буркнула Маша и выбежала в сад.

Нет, плохо получался мир в ялтинском доме. «Надо срочно покупать дачу в Подмосковье, – твердо решила Ольга. – В последний раз я здесь лето провожу».

Глава двадцатая

В конце августа Маша уехала в Москву на свою работу в гимназии, а 20 сентября следом за ней отправилась на свою работу и Ольга. Чехов остался один с матерью. Написание пьесы близилось к завершению. Автор волновался, понравится ли его пьеса в Художественном театре. Станиславский с Немировичем тоже боялись, что она им может не понравиться. В нервном состоянии от ожидания находилась и Ольга Книппер.

А между тем Художественный театр готовился к открытию нового сезона. Репетировали «Юлия Цезаря» Шекспира. Ольга там занята не была и, вернувшись из Ялты, заглянула в театр только для того, чтобы передать Станиславскому и Немировичу винограду и каштанов, что привезла из Крыма.

– Премьера назначена на 2 октября, а костюмы еще не все готовы, – поделился с ней Немирович. – Декорации тоже. Одна стена вообще не встает. Сделали на полметра шире, чем нужно! Теперь унесли в мастерские переделывать. Весь сентябрь на нервах!

Ольга посочувствовала и поехала к матери. Еще в Ялте она получила письмо от младшего брата, в котором он делился своими планами оставить наконец ради пения свою адвокатскую практику.

– Володя собрался на учебу в Берлинскую консерваторию, – сообщила Анна Ивановна, как только Ольга переступила порог квартиры. – Московская ему, видите ли, не подходит!

– В Берлинскую? Но почему?

– Там европейская школа, – тут же ответила за мужа Эля. – Он будет учиться у итальянского маэстро.

– Да, сестричка. У нас такому мастерству не учат, – поддержал жену Владимир. – Да и вообще, я считаю, что нашу школу я уже у мамы прошел. Надо совершенствоваться.

– Тогда, может, тебе прямо в Италию поехать? – предложила Ольга.

– Нет. Итальянский я знаю плохо, а в Берлине еще и Элю берут в танцевальную труппу театра-буфф.

– Понятно, – вздохнула Ольга. – Когда едете?

– В конце следующей недели.

Пообедав у матери, Ольга поехала домой.

– Ольга Леонардовна, вам это из театра прислали, – сообщила горничная, протягивая хозяйке пакет.

Что за сюрприз! Ольга страшно удивилась. Ведь только днем она там была. Что же может быть в этом пухлом конверте? Разорвав его, Ольга обомлела: роль жены Цезаря Кальпурнии?! Просьба быть на следующий день на репетиции в 11 часов утра?! Но ведь роль царицы репетирует Бутова! Неужели эта молодая актриса не справляется? Ну конечно. Не просто же так прислали ей текст? Это отлично! Ведь до этого дня получалось, что она не была занята в премьерном открытии нового сезона! И такое за все годы было впервые. Так, значит, она все-таки будет играть премьеру?!

⁂

В 11 часов утра Ольга сидела в зале на репетиции.

– Пока сиди и смотри, – сказал ей Немирович.

И она сидела и смотрела, а на сцене репетировала Бутова.

«Ну ничего, – думала Ольга. – Немирович специально дает мне возможность вникнуть в суть роли».

Но вот она уже три дня все так же сидела в зале, а на сцене была все та же Бутова. Крупная, рослая, плотного телосложения, с выразительным, но простоватым лицом скорее крестьянки, чем царицы-римлянки, она и впрямь не подходила на роль жены Цезаря. И хотя ей только-только исполнилось двадцать пять, выглядела она намного старше. Декорации к спектаклю были изумительные. Массовые сцены были поставлены так, что вызывали истинное восхищение, сам Цезарь в исполнении Качалова был необыкновенно хорош, и Ольге не терпелось уже поскорее полноправно войти в спектакль. Ведь премьера совсем скоро!

– В чем дело? Почему ты никак не выпускаешь меня на сцену? Всю роль и мизансцены я уже знаю, – обратилась она к Немировичу, зайдя к нему в кабинет после очередной репетиции.

– Хорошо, что ты сама зашла, – ответил режиссер, поглаживая свою бородку. – Не знаю, как ты это воспримешь… Ты девочка умная…

– Так в чем дело?

– А в том, что послезавтра я буду репетировать сцену Форума, и ты будешь теперь занята там.

– Да. Я девочка умная. Это ты правильно подметил. Так в качестве кого я буду там занята?

– В качестве римлянки.

– Ты хочешь сказать, что я буду играть в массовой сцене? – изумилась Ольга.

– Не совсем в массовой… Короче, ты будешь выходить в свите царицы, – ответил Немирович и пересказал ей разговор, состоявшийся у него со Станиславским накануне. А произошел он, когда Немирович сообщил Станиславскому, что на следующей репетиции хочет уже выпустить на сцену Ольгу Книппер.

– Я против замены Бутовой, – неожиданно возразил тот. – Тем более что сейчас у молодой актрисы явно наметился сдвиг в лучшую сторону. Не надо ее травмировать.

У Станиславского самого не очень-то получалась роль Брута, и потому он как никто другой понимал Бутову.

– У нее получится! – твердо сказал он. – Я верю!

– Возможно, когда-нибудь и получится. Но у нас на это уже нет времени. Глубоко убежден, что только Ольга Леонардовна придаст роли правильный тон. В конце концов я, как режиссер спектакля, настаиваю на этом.

– Тогда я, как директор театра, спрашиваю у вас: почему же вы ее сразу не дали в распределение, а назначили на эту роль Надежду Сергеевну?

– Исключительно потому, что мы с вами разрешили актрисе Книппер задержаться с приездом из Ялты на месяц. Ведь нам так нужна новая пьеса от Антона Павловича, а мы хорошо знаем, что только Ольга Леонардовна сможет заставить его писать!

– Это правда, – согласился седовласый мэтр.

– Ну а уж коли она вернулась еще до открытия сезона, почему бы ей и не дать роль, которую, я уверен, она сыграет с блеском?

– А вот по этому поводу у нас с вами будет вообще другой разговор, – заявил Станиславский, поправив пенсне и слегка смутившись.

– Это какой же? – встрепенулся Немирович.

– А такой, что в труппе идут упорные слухи о ваших с Ольгой Книппер непростых отношениях. О том, что все выигрышные роли вы, Владимир Иванович, непременно отдаете ей. Кроме того, все другие актрисы участвуют, согласно контрактам, в массовых сценах, кроме Ольги Леонардовны. Почему она избегает этой участи? Единственная из всей труппы!

– О! Я даже знаю, кто не только передал вам, Константин Сергеевич, все эти сплетни, но и упорно распространяет их по театру, – взволнованно и гневно выкрикнул Немирович. – Мария Федоровна Андреева! Не так ли? Она вместе с Морозовым только и жаждут того, чтобы нас с вами поссорить. Выдумать такое! Да как у них язык поворачивается очернить такую женщину, как Ольга Леонардовна! Я ценю ее за талант! Да-да! За ее образованность, ум и талант! Кстати, она совсем не единственная, кто не выходит в массовке, – намекая на жену Станиславского, Марию Петровну Лилину, многозначительно произнес Немирович. – Но если уж вам так хочется, я могу занять ее, на радость Андреевой, в свите царицы. И коли вы считаете, что Ольга Леонардовна Книппер может растрачивать свой талант в массовых сценах, то так тому и быть.

– Да! Я считаю это справедливым по отношению к другой части женской труппы, и без всякого сарказма, который я слышу в вашем голосе, – ответил Станиславский и, вновь смутившись, спокойно добавил: – Вы не думайте, Владимир Иванович, что я поверил сплетням. Нет-нет. Я вам доверяю… Но Бутову все-таки не трогайте. Как вы не понимаете, что если Книппер будет выходить в массовых сценах, то в труппе все сплетни на ваш счет постепенно сойдут на нет.

Ольга была действительно слишком умна, чтобы раздувать из этого историю. «Представляю, что Андреева могла наговорить Станиславскому, чтобы этот „большой ребенок“ так отреагировал, – размышляла она. – Какая же страшная интриганка эта Андреева! Она думает, что, если меня займут в массовке, я устрою скандал и рассорюсь с дирекцией… Нет уж, милая. Я тебе такую радость не доставлю. Я выполню свою роль в свите царицы с полной отдачей!»

Ольге надели обруч на голову, украшения на шею и в уши, белое узкое платье с шитьем по вырезу и накинули на нее белый плащ.

В первом акте она вместе с Муратовой и Литовцевой, женой Качалова, должна была просто проходить в свите Бутовой по сцене.

– Ольга Леонардовна, вы идете так, как будто вы царица, – закричал Немирович, сидящий за режиссерским столиком в зале. – Опустите хотя бы голову вниз и сделайте мельче шаг.

– Хорошо, Владимир Иванович, – скромно потупила глаза Ольга.

Она опустила голову и засеменила мелкими шажочками вслед за другими актрисами.

– Теперь получается, что вы плывете, как пава, – недовольно выкрикнул Немирович.

Все актеры вокруг еле сдерживались, чтобы не расхохотаться вслух.

– Я не понимаю свою задачу, – опять скромно ответила Ольга.

– Вам просто надо пройтись с уважением к своей госпоже! – нервно выкрикнул режиссер, для которого репетиционное время с каждым днем, приближающимся к премьере, становилось все более драгоценным. – Это и есть ваша задача! Даже сверхзадача, если хотите! Вы слишком выделяетесь.

В следующей сцене Ольга вместе с Муратовой и Литовцевой должна была заламывать руки и плакать.

– Ольга Леонардовна, – опять кричал Немирович, останавливая сцену. – Не надо делать это так выразительно. Вы отвлекаете своими руками внимание от главного действия!

– Я не виновата. Вероятно, у меня просто выразительные руки. Не отрезать же их?

– Ну хорошо. Уйдите с первого плана! Встаньте за Муратовой, – приказал Немирович. – И не вскидывайте руки так высоко.

Всех вокруг это забавляло. Всем было смешно.

– Вот уж никогда не думала, что вы, Ольга, когда-нибудь окажетесь на подобных ролях, – удивилась Лилина, придя на прогон. – Вообще-то я считаю, что грех использовать в массовых сценах такое дарование, как вы. Уж это я обязательно выскажу Немировичу. С его стороны это просто произвол!

Ольга хотела промолчать: не будет же она говорить Лилиной, что это распоряжение совсем даже не режиссера Немировича, а ее мужа, Станиславского, но, заметив проходящую мимо Андрееву, громко воскликнула:

– Нет-нет, Мария Петровна! Ни в коем случае ничего не говорите Немировичу. Вы не представляете, какое огромное удовольствие я получаю от участия в спектакле. Окунуться в историю древнего Рима, прочувствовать всю трагедию гибели Цезаря – это на самом деле очень интересно! И тут неважно, есть у тебя текст или нет.

– Правда? – удивилась Лилина. – Вы все-таки истинная актриса, Ольга Леонардовна. Как говорит мой муж: «Нет маленьких ролей, есть маленькие актеры». Но я хочу вам сказать, что вы и вправду были очень хороши в этих массовых сценах. Очень выразительны. Не так ли, Мария Федоровна? – обратилась она к остановившейся около них Андреевой.

– В целом картинка была и впрямь хороша, – сухо проговорила та. – Но я считаю, что эта постановка не украсит наш репертуар. Художник здесь поработал на славу, а вот Немирович как режиссер многое упустил.

«Вот язва», – подумала Ольга, а вслух произнесла:

– Ваше мнение слишком субъективно, Мария Федоровна. Уверена, что премьера пройдет с большим успехом.

И Ольга оказалась права. Публика встретила постановку с восторгом. Критика тоже. Хвалили всех, кроме Станиславского. Этот образ так и не подчинился ему.

Глава двадцать первая

Московский художественный театр открыл уже свой шестой сезон, и в этот знаменательный день Ольга впервые выходила на поклоны, прячась в общей толпе статистов.

– Владимир Иванович! Что же вы меня не поздравляете, – больно ущипнула она его за бедро, подсев к нему за столом во время банкета. – Ведь я сыграла свою роль хорошо. Не правда ли?

– Отлично! – ответил Немирович, скорчившись от боли. – Идите, Ольга Леонардовна, ущипните Станиславского. Меня-то за что?

А Станиславский, которому никто не пел дифирамбов по поводу его игры, обидевшись на весь свет, уехал домой почти сразу же после первого тоста. А уж когда еще и критика на следующий день стала ругать его в газетах, а постановку в целом хвалить, он совсем расстроился.

– Открытие этого сезона крайне неудачное, – выступил он на заседании правления. – Спектакль держится только на эффектных декорациях, костюмах и удачном решении массовых сцен.

«Конечно, – подумала Ольга. – Если занимать таких актрис, как я, в массовке, многого можно добиться».

– Я поддерживаю мнение Константина Сергеевича, – поднялся Морозов. – Вместо того чтобы ставить пьесу Горького «Дачники», которая была бы успешным открытием этого сезона, Немирович настоял на Шекспире, от которого уже пахнет нафталином. Современному зрителю необходим современный репертуар! Не об этом ли мы говорили при создании театра?

– Да, – тут же поддержала его Андреева. – Хотелось бы знать, почему дирекция отклонила пьесу «Дачники»?

– Потому что она неудачно написана, – парировал Немирович. – А о современных пьесах я очень даже думаю, и вот-вот мы получим новую пьесу Чехова! И я хотел бы сказать вам, Савва Тимофеевич, что Шекспир никогда не будет нафталином. Он вечен! Я считаю, несправедливо говорить о том, что в спектакле хороши только «массовые сцены, гроза, закаты, рассветы и пение птиц при первых лучах света», как пишут в газетах. Во всех рецензиях отмечают также и великолепную игру Качалова в роли Цезаря, да и многих других актеров, включая присутствующих здесь Лужского и Вишневского. Считаю открытие сезона не провальным, а очень даже достойным!

– Кстати, – тут же робко вставил свою реплику ответственный за финансовую часть Вишневский. – Спешу доложить, что все билеты на ближайшие спектакли проданы целиком! Так что никакого провала не наблюдается.

– Это не значит, что спектакль принесет нам прибыль, – заявил Морозов. – Я даже не уверен, что мы вернем себе хотя бы половину затраченных денег! Может, на первые представления и будут аншлаги, но что будет потом?

На этот раз Немирович смолчал. Он не хотел ссоры. Дальновидность политика взяла верх над чувствами художника.

⁂

После заседания правления Ольга в расстроенных чувствах приехала домой, а через час раздался звонок и в квартиру вошел Немирович-Данченко.

– Всё! Не могу больше терпеть, – сказал он. – Отработаю этот сезон и уйду из театра.

– Что ты? Этого нельзя, – испугалась актриса. – Если ты уйдешь, то и я в нем работать не стану. А за мной еще кто-нибудь… Театр развалится! Разве для этого ты его создавал?

– Когда я его создавал вместе с Алексеевым, я был уверен, что мы с ним смотрим в одну сторону, но чем дальше, тем больше я понимаю, что пути наши расходятся.

– Никоим образом. У вас есть главный путь, который вас все равно объединяет. Вы много спорите, но ведь это и хорошо. Как сказали древние философы, лишь в споре рождается истина! Кроме того, я уверена, что Станиславский потому так говорит о постановке, что у него самого не получилась роль. Его Брут вялый. Даже свои республиканские речи он произносит как-то неуверенно, будто испытывает неловкость за патетику и возвышенность своих слов. Во всех рецензиях его за это ругают. Шекспира так играть нельзя! От этого веет скукой! Мне кажется, Константин Сергеевич сейчас понимает, что неправильно выстроил свою роль, оттого страдает и ругает всю постановку.

– Ох и умная же ты у меня, кобылка. Но знаешь ли ты, что истина рождается не только в споре, но и в вине, – улыбнулся в усы Немирович. – У тебя есть коньяк?

Хлопнула входная дверь.

– Маша пришла от художницы Хотяинцевой, – обрадовалась Ольга, так как это могло отвлечь Немировича от мрачных мыслей. – Она недавно стала брать уроки рисования и уже многого добилась. Хотяинцева даже хочет ей выставку в своей мастерской сделать.

– Интересно, – отреагировал Немирович. – Обязательно пригласите меня на эту выставку.

– А как же! Обязательно пригласим. А сейчас пойдем-ка, Владимир Иванович, в столовую. Коньячок выпьем, закусим, Маша к нам присоединится. Кстати, ей наша новая премьера очень понравилась! Особенно я в массовых сценах произвела на нее неизгладимое впечатление, – рассмеялась Ольга.

Немирович поднялся с кресла.

– Пойдем. Умеешь ты напряжение снять. Не зря я к тебе заехал. А когда твой муж нам уже пьесу пришлет?

– Жду!

– Вот из-за него только и останусь в театре. Поставлю его «Вишневый сад», а уж потом…

– Потом будет еще что-нибудь, – поцеловала его в щеку Ольга. – Надо работать, дорогой вы мой! Работать!

– Ты права, – улыбнулся Немирович. – Нельзя отдавать театр на съедение псам!

⁂

Начиная с 5 октября каждый вечер у Ольги пошли спектакли в театре. Она была только рада. Играть роли, влезать в другие образы и проживать их на сцене было ее огромной страстью. И какие образы! От благородных аристократок до дешевой проститутки в «На дне». Эта страшная по своей сути пьеса Горького все еще пользовалась бешеным успехом у публики, ставилась в репертуар довольно часто, и около театра во время ее показа каждый раз дежурила полиция. Да! Ольга любила все свои роли, но она уже жила предвкушением новой! Скорей бы. Скорей бы Чехов прислал свою пьесу.

Произошло это ранним утром 18 октября. Сначала раздался резкий звук колокольчика входной двери, затем в спальне появилась горничная.

– Ольга Леонардовна, можно?

– Ну конечно. Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Почтальон приходил, – сказала Маня и протянула Ольге пакет.

От Антона… Она поняла это сразу, увидев его аккуратный почерк и штамп Ялты. Ольга вскрыла пакет и с трепетом вынула из него стопку бумаги. Неужели пьеса?! Да! Да! Да! Рукопись! «Вишневый сад» – было написано на первом листе. «Комедия». Сердце у Ольги бешено заколотилось. Прочесть! Немедленно прочесть! Не вставая с постели, актриса подложила под голову еще подушку и трижды перекрестилась. От волнения у нее дрожали руки. А вдруг не понравится? С замиранием сердца открыла она первую страницу, и чем дальше она читала, тем все более и более увлекалась. Пьеса завораживала. Ольга с жадностью глотала ее и четвертый акт закончила рыдая.

Чудная, чудная пьеса! Столько глубины, изящества, поэзии. Ольге показалось, что она не пьесу прочла, а прослушала какую-то удивительно красивую симфонию! Она вскочила с кровати, привела себя в порядок и побежала в театр.

– Пьеса! – крикнула она, прервав репетицию Немировича по вводу в спектакль «Одинокие» актера Качалова. – Чехов пьесу прислал!

Ольга держала рукопись в поднятой вверх руке и размахивала ею, как флагом на параде войск.

– Наконец-то, – взволнованно воскликнул Немирович, вскочив из-за режиссерского стола и перехватив у Ольги рукопись. – Немедленно идемте ко мне в кабинет. Все идемте!

Все актеры еле поспевали за почти бегущим по лестницам, а потом и по коридору Немировичем.

– Пошлите записку Станиславскому, что Чехов прислал пьесу, – приказал он перепуганной секретарше. – Ко мне никого не пускать!

В кабинете устроились кто на диване, кто на стульях, Владимир Иванович сел за свой рабочий стол, положил перед собой рукопись, в волнении взял в руки первый лист и начал читать вслух. Так пролетело два с половиной часа. Но вот Немирович произнес последние слова пьесы… У всех на глазах были слезы.

– Этот сезон у нас точно будет успешным, – взволнованно сказал Вишневский. – Надо немедленно вставлять ее в репертуар и приступать к репетициям.

– Вишневый сад… – задумчиво изрек Качалов. – Он как символ чего-то прекрасного… Здесь есть какой-то скрытый смысл, мне кажется. И если мы его до конца постигнем…

– Да, – согласился Немирович. – Вы правы, Василий Иванович. Правда, тут еще нужны будут кое-какие доработки, но в ней действительно есть скрытый смысл, которого я еще не постиг. Пьеса волнует. Очень. Мне надо обязательно прочесть ее еще раз. Одному. Про себя.

Не успел он договорить, как все услышали тяжелые шаги бегущего человека. Станиславский буквально ворвался в кабинет и, ни с кем не здороваясь, сразу протянул к Ольге обе руки.

– Дайте же мне ее, дайте!

Следом в театр примчался Морозов. Слух о новой пьесе распространился быстро. Двадцатого октября «Вишневый сад» уже читали труппе. Все были взволнованы.

Чехову слали телеграммы, писали письма. Станиславский в четвертом акте рыдал в голос и был в полном восторге, у Немировича были кое-какие замечания по второму акту и по схематичности написания роли Пети Трофимова, но в целом он чувствовал и отмечал, что эта пьеса «больше, чем все предыдущие». С замечаниями Немировича Чехов был вполне согласен, а вот с высказыванием Станиславского, что это совсем не комедия, а самая настоящая трагедия, был не согласен категорически.

⁂

Антон Павлович стремился в Москву. Его волновало, кто будет играть в его пьесе, волновало и решение постановки в целом, но в Москве в это время было слякотно, шел мокрый снег вперемешку с дождем, и врачи категорически не разрешали ему покидать Ялту.

А в театре уже кипели страсти по распределению ролей. Ясно было только одно: роль Раневской будет исполнять Ольга Леонардовна Книппер!

Когда Чехов только начинал писать, то планировал для жены небольшую роль приживалки Раневской!

– Шарлотта – это очень важный персонаж, – говорил он. – Ты исполнишь ее ярко, с юмором. То, что надо!

Для Раневской же он заранее предлагал дирекции найти актрису лет пятидесяти со стороны. И даже предполагал, что она может быть старше. Но… Как же это Ольга не будет играть ведущую роль в пьесе мужа? Нет и нет!

– Зачем искать другую актрису? – возмутилась она. – Я и сама справлюсь с возрастной ролью лучше других. Почему ты считаешь, что твои героини типа Аркадиной или вот, как сейчас, твоей будущей Раневской должны играться какими-то старухами? Неправильно это! И в роли Аркадиной я это тебе уже доказала.

И Чехов согласился. Действительно, в свое время она так убедила всех, играя Аркадину, что уже не молода и у нее взрослый сын, что не только ни единому зрителю в зале, но даже ни единому театральному критику не пришло в голову вычислять, сколько актрисе лет.

– Ты права, дуся, – произнес он.

– Значит, Раневская моя?

– Твоя, лошадка. Твоя!

Когда Ольга получила и прочла пьесу, она сразу влюбилась в свою героиню. Да! Безусловно, это была ее роль! Как Антон даже мог подумать, чтобы вместо Раневской она исполняла бы второстепенную роль Шарлотты?

У Немировича и Станиславского после прочтения пьесы также никакой другой кандидатуры на роль Раневской не было. В Ольге Книппер было все, что нужно: и элегантность, и благородство, и тонкая ирония, и умение легко создавать сложные и совсем не положительные образы так, что ее героини вызывали сочувствие. Другие же актеры на роли тасовались и перетасовывались дирекцией несколько дней. Присылал свои пожелания и Чехов. Так, автор настаивал, что роль Лопахина непременно должен играть Станиславский, в то время как в театре никто, включая самого Константина Сергеевича, его в этой роли не видел. Все были уверены, что Станиславский – это Гаев, а Чехов определил эту роль почему-то Вишневскому. Роль же Ани автор просил отдать выпускнице студии, а между тем Лилина мечтала о ней, несмотря на свой возраст.

– Учитывая пожелания Антона Павловича, я считаю, что на роль Ани надо пригласить выпускницу Косминскую, – робко высказался Вишневский, когда вопрос о распределении уже был вынесен на Правление театра. – Она в этот сезон заканчивает студию, и эта роль может быть ее дебютом.

– Я поддерживаю Александра Леонидовича, – согласился Немирович. – Она способная ученица. Кроме того, она юна, мила…

– Любочка Косминская? Право, это совсем не плохая идея, – высказалась и Ольга.

Она была очень благодарна Любочке за то, как та помогла ей во время болезни в Петербурге. Потом, ведь именно Косминская вместе с Вишневским собирала все ее зимние вещи в гостинице для отправки в Москву, пока она сама лежала в больнице. Да. Ольга была благодарна девушке и решила поддержать ее кандидатуру.

– А как же я? – тоскливо взглянула на всех Лилина. – Я очень хочу получить эту роль!

– А вам, Мария Петровна, больше всего подходит роль Вари, – произнес Немирович. – Да и Антон Павлович считает, что вам лучше играть Варю.

– Как вы не понимаете, – разволновалась Лилина. – Варя – это повторение моей Сони в «Дяде Ване». Опять несчастная любовь. Страдания. Нет. Я умоляю вас доверить мне роль Ани. Я смогу!

Лилиной было уже тридцать семь лет, а она хотела играть семнадцатилетнюю девушку! И при этом Аня была дочерью Раневской, роль которой уже была отдана Книппер. А Ольге-то Книппер было всего тридцать пять!

«Таков театр, – думала Ольга, глядя на Лилину. – Я в основном играю женщин, которые старше меня, и безмерно счастлива, а некоторые до старости будут хотеть играть только молоденьких барышень».

– Роль Вари я все-таки отдал бы Андреевой, – весомо произнес Станиславский.

Ольгу передернуло от этой фамилии, но она промолчала.

– Мне не очень нравится эта роль глупенькой девушки, ведущей монашеский образ жизни, но если вы, Константин Сергеевич, так считаете, я готова, – сказала Андреева таким тоном, как будто ее все упрашивали.

– Вот и хорошо, – довольно кивнул Станиславский. – А Лилина при этом тогда вполне могла бы сыграть Аню, – тут же добавил он. – Впрочем, я совсем не против того, чтобы и Косминская смотрела за ней во время репетиций. Может, когда-нибудь она и понадобится, чтобы заменить Марию. Но пока…

Наконец в Художественном театре сделали окончательное распределение ролей и приступили к репетициям. Аня, естественно, досталась-таки Лилиной, а Андреева стала работать над образом Вари.

«…То, что Варю играет Андреева, – это нехорошо, – писала Ольга мужу. – Вряд ли она это сделает. По-моему, лучше бы на ее месте была Савицкая…»

Чехов был согласен с женой. В последнее время он доверял ее вкусу безоговорочно и тоже считал актрису Андрееву маловыразительной, но все же ставил ее на ступеньку выше, чем жену Качалова Литовцеву, которой Ольга благоволила.

⁂

Чехов стремился в Москву. Он нервничал. Как они там репетируют? Какие декорации готовят? Он хорошо понимал, что «Вишневый сад» – его последняя пьеса. Его лебединая песня. Он должен, он хочет, чтобы она прозвучала так, как он ее написал. А вот Станиславский сообщает, что во втором акте хочет громко запустить стук проходящего мимо поезда, и это бы еще ладно, а вот кваканье лягушек и крик коростелей… Ведь это весенние звуки, а действие происходит летом! Надо его остановить! В Москву! Срочно! Всё там без него будет не так. Да и по своей лошадке он соскучился. «…Люблю тебя сильно!» – писал он ей.

– Если вы поверили Остроумову, что зиму вам лучше проводить в Москве, то подождите хотя бы до тамошних заморозков, – недовольно говорил его ялтинский врач Альтшуллер.

– Этого я и жду. Жена обещала, как подморозит, сразу сообщить. Хочу все-таки попробовать провести эту зиму так, как советуют московские светила. Зимы в Крыму и впрямь очень ветреные и сырые.

– Ну как знаете. Но учтите, я против того, чтобы вы вообще покидали Ялту. Я считаю, что и дорога, и смена климата вам вредны в принципе.

Только 29 ноября в Москве наконец-то подморозило. Ольга выслала телеграмму: «…выезжай… Целую». И Чехов на следующий же день послал жене ответ: «Выезжаю вторник».

Глава двадцать вторая

Четвертого декабря Ольга встречала мужа на вокзале с новой шубой в руках. Она заказала ее всего месяц назад и, когда получила телеграмму, тотчас же помчалась в мастерскую.

– Готово? – беспокойно спросила она мастера. – У нас с вами осталось всего два дня.

– Завтра будет готово, – успокоил ее меховщик. – Утром получите.

Чехов еще перед отъездом Ольги из Ялты просил ее заказать ему новую шубу, да чтобы непременно была покроем как двубортное пальто с большим воротником и чтобы подбита была пухом, а не ватой.

– Ты же понимаешь, если шуба будет тяжелой, я и шагу не смогу ступить.

– Понимаю, дорогой. А в какую цену я должна уложиться?

– На муже, жмот ты мой, не экономь. Я человек известный… Да еще с красавицей женой по Москве ходить должен. Хотя ладно, – внезапно передумал он. – Приеду, вместе закажем.

Ольга шубу все-таки заказала, из песца, как и себе, но только темно-серого цвета. Получилась она великолепно: длинная, почти до пола, с крупными черными пуговицами и большим воротником, как он и хотел. Мужу же ничего об этом не писала. Решила сделать сюрприз.

Когда поезд остановился, Ольга прошла в вагон. Антон стоял в проеме своего купе сильно похудевший, осунувшийся, с жидким ежиком темно-русых волос на голове, и походил бы на тщедушного подростка, если бы не седина на висках да цепь мелких морщин по лбу и около глаз. «Как он сдал за эти месяцы», – подумала Ольга, но ни единым взглядом или словом не подала даже вида, что расстроилась. Лишь сердце тоскливо сжалось в груди да к горлу подкатил комок. Улыбаясь и преодолевая нахлынувшие на нее жалостливые чувства, она радостно воскликнула:

– С приездом, мой дорогой! А что это у меня в руках?

– Неужели новая шуба? – удивился Чехов, и его усталые глаза моментально заискрились. – Приятный сюрприз, если она, конечно, не из кролика. Знаю я тебя, жмота!

Ольга развернула шубу, встряхнула, и темно-серый песец засеребрился в ее руках.

– Нравится?

– Посмотрим.

Писатель скинул свою старую, давно потертую и кое-где изъеденную уже молью шубу и, надев новую, застегнул ее на все пуговицы.

– Угодила, собачка. Мягкая, легкая, цвет хороший и фасон, как я хотел, – проговорил он. – Дай же я тебя, лошадка моя, расцелую!

– Она еще и очень теплая!

– А это мы сейчас проверим. Сколько там градусов на улице?

Носильщик уже выносил их вещи из вагона и грузил на тележку.

– А вот шапку мы вместе закажем, – подхватила мужа под руку Ольга, ведя его к выходу. – Боялась с размером ошибиться.

– Э, а старую-то шубу! – вспомнил Чехов. – Еще пригодится.

Ольга вернулась в купе. И впрямь, чего разбрасываться вещами? Еще пригодится!

⁂

Приход Чехова на репетицию смешал все карты. «…Приехал автор, – записал Станиславский в своем дневнике, – и спутал всех нас. Цветы опали. Теперь появляются только первые почки». Почти всё, что уже срежиссировал Константин Сергеевич, автору категорически не понравилось.

– Не об этом я писал! – нервно заявил он.

– Почему пьесу ставит Станиславский? – спросил он Немировича на второй же день после своего посещения репетиции.

– Константин Сергеевич уже больше года ничего не ставил. Рвется, так сказать, в бой и к тому же постоянно уверяет меня, что понимает твою пьесу глубже, чем я, – отвечал Владимир Иванович.

– Но мне совсем не нравится, как он ее понимает. Он погубит ее!

Полностью же Антон Павлович выплескивал свой негатив только дома.

– Вот возьму и перепродам пьесу Немировичу, – шутливо говорил он жене. – Пусть он ставит. За три тысячи перепродам!

– Ты не прав, – успокаивала его Ольга. – Понимаешь, написать пьесу – это одно, а поставить – совсем другое. Режиссер имеет право на свое видение. Вот тебе, например, не нравятся декорации. Не нравится, что с первого действия дом Раневской показан запущенным и в нем явно видны следы разорения, а для Станиславского – это-то как раз и важно. Он хочет сразу показать разрушение того, что к четвертому акту будет уже рушиться окончательно…

– Не знаю… Я и Трофимова другим писал. Он ведь вечный студент только потому, что его постоянно выгоняют за вольнодумство, за участие в демонстрациях… Он возвращается в университет, а через какое-то время его опять выгоняют… А то, что играет Качалов, не понимаю, – нервничал автор.

– Антон, ты же знаешь, что здесь поработали цензоры, но Станиславский все равно старается, чтобы это читалось вторым планом. Подожди. Ведь роль Качаловым только намечается!

– Все равно, надо было как-то… – удрученно произнес автор. – Сцену Шарлотты с Фирсом, между прочим, Станиславский сам сократил, без всяких цензоров…

– Так ведь ты разрешил! Эта сцена действительно утяжеляла пьесу и была лишней.

– Не уверен. В этой сцене были эпизоды из их жизни, а теперь… Теперь совсем непонятно, откуда взялись эти два совершенно одиноких человека, кто они… Одно утешение, что скоро к работе вплотную приступит Немирович. Я на него уповаю.

Когда Чехов пришел на очередную репетицию, то в перерыве актеры обступили его.

– Антон Павлович, а можно я надену зеленый галстук? – прорвалась первой со своим вопросом Муратова, исполнительница роли Шарлотты.

– Можно, – ответил автор, с недоумением взглянув на нее. – Можно, но не нужно.

– Антон Павлович, а как мне надо сыграть Яшу? – выскочил молодой актер.

– Хорошо! – коротко ответил автор.

Все захихикали. Актер тихо ретировался за спины товарищей, а Чехов, оглядев всех, остановил свой взгляд на актере Леонидове, исполнителе роли Лопахина.

– А вот вам, Леонид Миронович, – сказал он, – не следует кричать. Лопахин – богатый человек, а богатые люди не кричат.

– Вы не правы, – возразил актер Леонидов. – Вот Станиславский, например, играет Гаева. Дворянина. Вот он кричать не будет, что бы ни произошло. У него воспитание такое. Он хоть и беден, но благороден! А мой Лопахин другой. Он выходец из крепостных. Он не приучен сдерживать эмоции. Он открыт!

Леонид Леонидов, настоящая фамилия которого была Вольфензон, только недавно влился в труппу театра. Уроженец города Одессы, он успел поработать в театрах нескольких городов, пока не попал в Москву в театр Корша. Вот здесь-то и заприметил его Немирович-Данченко. Молодому актеру, обладающему мощным темпераментом для трагического амплуа, после блистательно сыгранной им роли Васьки Пепла в «На дне» прочили успешное будущее в Художественном театре.

– Наверно, мне лучше вообще не ходить на репетиции, – сказал Чехов, возвращаясь вместе с женой домой. – Когда я писал, я выписывал определенные характеры. Когда вы разбираете роли, вы превращаете моих людей совсем в других персонажей. Я нервничаю. Немирович сегодня мне даже сказал, что я только мешаю своим присутствием и замечаниями.

– Знаешь, наверно, будет лучше тебе и вправду не приходить, – согласилась Ольга. – Пьеса выписана прекрасно. Доверься режиссерам.

Антона Павловича охватила тоска от своей ненужности в понимании своей же пьесы. Больше Чехов в театре не появлялся.

Репетиции продолжались, но теперь уже начались разногласия в решении спектакля между Станиславским и Немировичем. Разногласия эти достигли такого масштаба, что они даже стали писать друг другу письма, уже не в силах объясняться устно. Послания в этом случае были более удобны, так как каждый из них твердо знал, что ему дадут высказаться до конца, а не прервут на полуслове.

Глава двадцать третья

Антон Павлович впервые за много лет встречал Рождество в Москве. Зная о том, что сын собирается в Москву на всю зиму, Евгения Яковлевна еще в начале ноября тоже покинула Ялту и уехала в сопровождении своей горничной Насти в Москву к дочери и невестке, оставив сына в Крыму одного, но после его приезда в Москву перебралась на квартиру к сыну Ивану, а ближе к Рождеству отправилась навестить сыновей Мишу и Сашу в Петербург. Маша также впервые осталась на Рождество в Москве. А зачем ей было ехать в Ялту? Ведь дом-то был пуст!

В гостиной поставили елку, кухарка наготовила много всяких вкусностей. К Ольге приехала мать, оказавшаяся в одиночестве после отъезда Володи с женой в Берлин, изъявил желание провести Рождество с другом детства и Вишневский. Больше никого на праздник звать не стали.

Ровно в двенадцать часов зажгли елку.

– Антонка! Тебе разрешается сегодня выпить вина, – объявила Ольга. – Александр Леонидович, налейте своему школьному товарищу.

– Спасибо, дорогая женушка, за твою невероятную щедрость, – поднял бокал Чехов. – Давненько не баловался я столь вожделенным напитком.

После ужина Чехов с удовольствием послушал романс «Утро туманное, утро седое..» в исполнении жены и тещи, затем полюбовался на Машу, Ольгу и Вишневского, отплясывающих русскую, которую мастерски исполнила на рояле Анна Ивановна, и вволю посмеялся над рассказом Ольги о приезде Яворской со своей труппой из Петербурга в Москву и ее приходе на спектакль «Юлий Цезарь». Причем Ольга так точно копировала Яворскую, слегка утрируя ее картинные изломанные жесты, что все хохотали до слез.

– Милая моя! – изображала Яворскую Ольга. – Какой ужас! Немирович со Станиславским превратили вас в статистку! Переходите ко мне. В моем театре к вам будут относиться с должным уважением. Вы у меня будете примой!

– Так она и уступит тебе свои роли, – хохотала Маша, хорошо знавшая Яворскую еще в ту пору, когда та осаждала своим вниманием Антона. – Ведь она играет все то же, что и ты в чеховских пьесах. Эх, Книпшиц, надо было ее разыграть и согласиться!

– Действительно, – поддержал Машу Вишневский. – Вот интересно было бы посмотреть, как она отреагировала бы!

– Упала бы в обморок от страха, – хохотала Маша.

– Ну так предлагаю всем выпить за здоровье Яворской, – произнес Вишневский, наливая в бокалы вина, – а то, боюсь, ее, бедную, надо спасать, так ей сейчас икается.

Около двух часов ночи Антон Павлович изъявил желание пойти спать.

– Устал? – спросила Ольга.

– Немного.

– Но мы тут еще покуролесим? – спросила она.

– Конечно. Веселитесь.

Ольга с Машей проводили Вишневского около пяти утра, уложили Анну Ивановну в кабинете Антона и сами отправились спать.

На кухне горничная Маня еще мыла посуду, а ее ухажер Саша тихонько пел ей под балалайку что-то про любовь. Маня родила от него уже двоих малышей, каждый раз отправляя их после родов в деревню к своей матери, но ухажер так еще и не созрел до того, чтобы сделать ей предложение. Ольга с Машей в ее личную жизнь не вмешивались, жалели и с работы не гнали.

⁂

По вечерам, когда у Ольги не было спектакля, она часто уезжала на какой-нибудь рождественский благотворительный вечер. За ней заезжал Немирович во фраке, пахнувший сигарами и дорогим одеколоном, а она, красивая и полная сил, благоухая духами, обнимала мужа и сетовала:

– Как жаль, милый, что ты не можешь ехать с нами.

– Ольга будет сегодня играть сцену из «Дяди Вани» со Станиславским, – докладывал Немирович, – а я прочту первый акт твоей новой пьесы. Интерес к «Вишневому саду» огромный.

Порой Ольга играла и другие сцены, с другими партнерами, но Немирович неизменно каждый раз читал первый акт «Вишневого сада».

Когда к Чехову приходил Бунин, находившийся в это время в Москве, они частенько вместе ждали возвращения актрисы.

– Правильно ли это, что вы, Антон Павлович, перестали ходить на репетиции? – спросил как-то Иван Алексеевич.

– Правильно. Ольга говорит, что каждый режиссер имеет право на свое видение. Это справедливо, но тем не менее мне больно смотреть на то, как Станиславский губит мою пьесу.

– Как-то на литературном вечере актер Малого театра читал мой рассказ «Учитель», – произнес Бунин. – Читал не полностью, а выборочно, некоторые главы, и от этого акценты повествования сместились, и весь рассказ прозвучал совсем по-другому. От злости я готов был его разорвать. Мне казалось, что у меня отняли что-то очень дорогое, да при этом еще и выкупали в грязи. А публика хлопала. Хлопала неистово, и меня вызывали много раз на поклоны. Многие потом подходили и говорили хорошие слова… Но имел ли право этот актер делать то, что он сделал с моим рассказом?

– Одному Богу ведомо, кто прав и кто не прав, – задумчиво сказал Чехов. – Мы пишем, актеры исполняют, и не всегда получается звучание в унисон. Вернее, даже чаще всего не получается. Но у человека, к сожалению, слишком мало хладнокровия. Мы вечно кипятимся, портим нервы себе и другим. Зачем? Теперь вы понимаете, почему я не хожу на репетиции и не хочу идти на премьеру?

Возвращалась Ольга с этих декабрьских благотворительных вечеров поздно. При этом всегда была весела и от нее пахло вином.

– Что же ты не спишь, дуся? – удивлялась актриса. – Тебе вредно. О, да тут и Букишончик! Значит, ты не скучал, мой дорогой. А я припозднилась. Благотворители устроили после выступления такой прием в ресторане…

Как-то Ольга вернулась около пяти часов утра.

– Спасибо, что посидели с Антонкой, – сказала она, провожая Бунина до входных дверей. – Он очень вас любит. И я вас люблю. И Маша вас любит. Кстати, а где Маша?

– Маша давно спит. А я завтра уезжаю в Ниццу. Так что прощайте. Увидимся теперь, вероятнее всего, только летом в Ялте.

– О, а мы с Антоном этим летом в Ялту вряд ли поедем. Я думаю о Швейцарии или под Москвой дом снимем, а то даже и купим. Да-да, мы хотим дом под Москвой купить, и Антоша будет жить в нем постоянно. Врачи так советуют, – говорила не переставая подвыпившая Ольга. – Правда-правда. Мы даже думаем дом в Ялте продавать. Подождите, Букишончик! – вдруг воскликнула она. – А как это вы завтра уезжаете? А премьера «Вишневого сада»? У нас в день рождения Антона, 17 января, будет премьера «Вишневого сада» и чествование в связи с двадцатипятилетием его творческой деятельности… Вся Москва собирается прийти. Как же без вас?

– Не могу. Должен ехать. Антон Павлович меня понимает.

– Ну, раз не можете, то конечно… – расстроилась Ольга. – Что ж, прощайте, дорогой Иван Алексеевич.

– Прощайте, Ольга Леонардовна. Берегите мужа. Он у вас необыкновенный. Такие люди рождаются, может, раз в сто лет.

– Буду беречь. Клянусь, – засмеялась Ольга. – Вы думаете, я не знаю, за кого вышла замуж?!

Почему это всем вокруг казалось, что они лучше знают, что она должна или не должна делать? Почему все ей указывают?! Ну, понятно, Маша и Евгения Яковлевна. Они ревнуют. Но и другие туда же. И ведь это продолжается с самого их медового месяца на кумысе. Всем есть дело до их совместной жизни!

– Вот вы, Иван Алексеевич, сказали, что такие люди, как мой муж, рождаются раз в сто лет. И это правда! А хотите знать, как он появился на свет?

– Конечно, – с интересом взглянул на актрису Бунин.

– Как вы знаете, родился он в Таганроге, – начала Ольга. – Так?

– Так.

– Так вот, в городе Таганроге примерно в три часа ночи 17 января 1860 года разразилась страшная гроза. Небывалое что-то. В середине января – и вдруг гроза! Павел Егорович и Евгения Яковлевна, которая со дня на день уже ждала рождения ребенка, проснулись в испуге от страшного грохота. Смотрят: молнии в небе блистают, гром такой силы, что кажется, весь дом трясется. Бросился Павел Егорович к окну и вдруг видит, как прямо на его глазах молния попадает в купол церкви, что недалеко от их дома была. Дым, огонь. Крики с улицы слышны: «Пожар! Пожар!» А Павел Егорович крестится в испуге и приговаривает: «Это знак! Это всем нам какой-то знак!» Вот под утро и родился у них мальчик. Так что, Иван Алексеевич, явление на свет Антона было и впрямь знамением Божиим! Провидением!

– Хороший рассказ, – улыбнулся Бунин. – А это правда?

– Истинная правда! Мне сама Евгения Яковлевна рассказывала. Да так всё в красках расписывала… Зачем ей врать?

⁂

Чем ближе шло дело к премьере, тем больше Чехов нервничал.

– Ты не волнуйся, – успокаивала его жена. – У нас там все хорошо. Все, кто смотрел прогоны, хвалят. Вполне возможно, и тебе понравится.

– Я не пойду.

– Как это не пойдешь? Там ведь готовится твое чествование. Как-никак двадцать пять лет в литературе. Многие уважаемые люди специально для этого в Москву приехали!

– Сказал не пойду – значит не пойду! Ты знаешь, как я люблю публичность. Да еще это чествование придумали. Не выдержу я этого!

Чехов вообще редко выходил из дома. И не потому, что на улице было холодно. Нет. Это его совсем не страшило. Ведь у него была такая теплая шуба! Все дело было в лестнице. Преодолевать ее с каждым днем становилось все труднее. Но накануне своего дня рождения Антон Павлович все-таки сходил к парикмахеру и в баню.

– Встречу свои сорок четыре года если не здоровым, то хотя бы чистым, как агнец божий, – пошутил он. – Лошадка, ты никогда не задумывалась о том, что, родившись, мы все имеем шанс без всяких проблем попасть в рай, но почему-то по мере своего взросления мы чаще всего поворачиваем в другую сторону?

– К тебе, милый, это никак не относится, – рассмеялась Ольга. – Ты абсолютно точно двигаешься в нужном направлении.

– О, дуся моя! Ты меня еще плохо знаешь.

⁂

Утром 17 января, когда Антон Павлович проснулся, на стуле рядом с кроватью лежал теплый шарф серого цвета с черными полосками, а на нем пристроилась красочная картинка, написанная масляными красками по картону, изображающая две фигуры на фоне вишневого сада. Чехов поднялся, надел пенсне и сразу без труда узнал в этих фигурах себя и Ольгу. Он взглянул на жену. Она уже открыла глаза и с улыбкой смотрела на него.

– С днем рождения! – прошептала она.

– Спасибо! Тронут. Сама рисовала?

– Сама. А шарфик как раз к твоей новой шубе.

– А ведь это первый мой день рождения, что мы вместе, – произнес писатель и, неожиданно закашлявшись, поднес ко рту платок. – Не беспокойся, – остановил он Ольгу, увидев, как она тут же испуганно вскочила с кровати. – Ты же знаешь, это происходит каждый раз по утрам, когда я встаю. Сейчас пройдет.

– Покажи платок.

– Пожалуйста. Видишь, крови нет.

– Вижу, – успокоилась Ольга.

В полдень появился Немирович с большим букетом белых роз, возбужденный, прекрасно одетый и, как всегда, пахнущий сигарами и дорогим одеколоном.

– Весь театр тебя поздравляет с днем рождения и предстоящей премьерой, – заявил он. – Актеры нервничают. Очень ждут тебя…

– Нет-нет! Меня не будет, чувствую себя неважно. Так всем и передай.

– Но, может, к вечеру все-таки полегчает? – с надеждой спросил Немирович. – Со спектаклем у нас полный порядок. Да тебе наверняка и Ольга Леонардовна говорила. Придраться не к чему. Билеты распроданы все до единого. Стулья ставим в проходах для приглашенных. Из Петербурга писатели приехали специально, чтобы поздравить тебя с двадцатипятилетием творческой деятельности. Все очень тебя ждут! Антон Павлович, я за тобой авто пришлю…

– Ну хорошо. Посмотрим. Может, к вечеру мне и впрямь станет получше, – чтобы успокоить неугомонного Немировича, сказал Чехов. – Посмотрим.

Немирович уехал. Вскоре вслед за ним поспешила и Ольга.

– Нервничаю ужасно! – говорила она, затягивая потуже пояс на платье. – Моя роль, дусик, мне безумно нравится. Я в нее уже как в перчатку влезла. Играю в удовольствие. Ты гений! А какие наряды сшила мне Ломанова! Особенно для третьего акта на вечеринке. Чудо какое платье!

– Кто такая Ломанова?

– Ты не знаешь? – удивилась Ольга. – Ломанова – самая модная и самая дорогая портниха в Москве! У нее и королевские особы наряды заказывают. Так хочется, чтобы ты посмотрел.

– На твои наряды? – улыбнулся Чехов.

– И на них тоже. Ведь ты впервые в Москве в день премьеры своей пьесы! Не надо бояться. Я, конечно, не такая оптимистка, как Немирович, но мне тоже кажется, что всё совсем даже неплохо. Хороший получается спектакль!

– Может быть. Но это не моя пьеса. Все ошибки Станиславского кроются в неправильном определении жанра. И в афише написали, что это драма, и ставили как драму… А я писал комедию. Так и играть ее надо как комедию! Легко. Быстро. В жизни смешное и страшное всегда уживаются по соседству. Впрочем, бог с вами! – махнул он рукой. – Не буду портить тебе настроение. Дай-ка я тебя лучше поцелую на прощание, собачка моя. Играй в свое удовольствие. Ни пуха тебе, ни пера!

– К черту, к черту, к черту, – проговорила Ольга, поплевала три раза через левое плечо и перед уходом заскочила в комнату к Маше.

– Я к обеду не приду. Перехвачу что-нибудь в буфете. Проследи, чтобы он хоть супу поел с пирогом. Чувствуешь, Маня уже печет? Запах невероятно вкусный! – глубоко вдохнула она аромат, доносящийся из кухни.

– Поест, не волнуйся. К трем часам приедет наш брат Иван с женой и твоя мама, Анна Ивановна, пожалует, а уж после обеда мы все вместе на премьеру пойдем, – сообщила Маша. – На кухне я распорядилась. Стол будет праздничный… Все-таки у Антона сегодня день рождения…

– Это хорошо, – обрадовалась Ольга. – А я-то с этими репетициями совсем замоталась. Ты умница, Маша. Мне ужасно стыдно, что я не позаботилась об этом…

– Ладно, Книпшиц, у тебя и вправду были тяжелые дни перед выпуском, – милостиво произнесла Маша. – Ты, конечно, большой поросенок, но сегодня я тебя прощаю. Иди!

– Спасибо, Машуня, – чмокнула ее в щечку Ольга. – Может, у тебя все же получится и своего братца на премьеру привезти? Ведь весь зал, все актеры будут ждать. Всей Москве известно, что он в городе.

Глава двадцать четвертая

Ольга понимала. Он боится. Боится увидеть на сцене совсем не то, что хотел выразить в пьесе, боится провала. Уж сколько времени прошло с того страшного дня премьеры «Чайки» в Петербурге, когда Чехов, просто убитый и раздавленный, удирал из города, а боль и внутренний страх, видно, до сих пор остались, затаились внутри него. А ведь «Вишневый сад» был еще более необычной пьесой, чем другие. Горький, например, не очень-то ее и понял:

– В ней сильная тоска. А о чем тоска – не знаю, – сказал он в разговоре с Ольгой, при этом настойчиво требуя пьесу в свой сборник «Знание».

– Она похожа на симфонию, – ответила ему Ольга. – Когда вы слушаете музыку, у вас рождаются чувства и тоски и радости, и при этом сложно сказать, о чем, собственно, эта тоска и чему, собственно, вы радуетесь.

– В таком случае эту симфонию должен исполнять великолепный оркестр под управлением не менее талантливого режиссера, а есть ли они в вашем театре?

К этому времени отношения Горького с Немировичем и Станиславским были далеко не радужные. Его пьеса «Мещане» была снята с репертуара, постановка новой пьесы «Дачники» отклонена. Но тем не менее он не пропускал ни одной премьеры художественников и, конечно, должен был быть и сегодня.

⁂

Спектакль начали. Чехов не приехал. В театре нервничали. Столько людей пришло его приветствовать, поздравить, увидеть. И после второго акта зрители стали кричать: «Автора! Автора!»

– Владимир Иванович! – подбежала Ольга к Немировичу. – Сделайте последнюю попытку. Пошлите курьера к нам домой с письмом. Напишите Антону, что спектакль принимают восторженно, что публика вызывает автора. Он поймет, что это успех, и приедет. Я знаю, он боится. Сидит сейчас дома один и нервничает. Подбодрите его, и он приедет! Как только прочтет, что всё хорошо, сразу захочет быть с нами в такой день!

Ольга оказалась права. Он приехал.

Еще к обеду он надел белую рубашку, свой выходной костюм, повязал бабочку и, когда все гости и Маша ушли в театр, не стал переодеваться. Так и сидел в кабинете, пересматривая газеты за день. В мире было неспокойно. Того гляди начнется война с японцами, и это очень беспокоило писателя. Война – это самое несправедливое на свете действие, считал он. Столько горя, крови, и всё только в угоду амбициям тех или иных правителей. Но сейчас он не очень внимательно прочитывал статьи. Мысли его были там, на сцене Художественного. Он взглянул на часы. По времени должен был бы закончиться второй акт. Почему нет никаких сообщений? Неужели провал? И тут как по волшебству раздался колокольчик входной двери. Сердце замерло.

– Антон Павлович, к вам нарочный из театра, – возвестила горничная.

Вот оно. Вот приговор. В волнении развернул он бумажку, на которой аккуратным почерком Немировича было написано: «Спектакль идет чудесно. После второго акта вызывали тебя. Пришлось объявить, что тебя нет. Актеры просят, не приедешь ли… Публика тоже требует. Всем хочется тебя видеть».

– Настя, теплые ботинки и шубу, – в волнении приказал он. – Да спроси у посыльного, авто прислали?

– Прислали-прислали, – говорила горничная, помогая Чехову надеть ботинки. – Вот уж Ольга Леонардовна и Мария Павловна обрадуются, увидев вас в театре!

⁂

Когда под бурные аплодисменты всего зала Чехова торжественно вывели на сцену перед выстроившимися в полукруг знаменитыми учеными, журналистами и актерами, многие в зале испугались. Он был бледен, худ, и казалось, что устоять на ногах ему стоило больших усилий. Из зала даже раздались голоса: «Просим Антона Павловича сесть… Сядьте, Антон Павлович!..» Но он сделал публике успокаивающие жесты и остался стоять на все время своего чествования. А длилось это долго. Читали адреса, телеграммы, говорили речи.

Почти каждый начинал так: «Дорогой, многоуважаемый…» – и когда в очередной раз прозвучало это обращение к нему, Чехов тихо произнес: «Шкаф». Актеры прыснули со смеху чуть ли не во весь голос. Ведь только что в первом акте Гаев в исполнении Станиславского говорил свой монолог, обращаясь к шкафу: «Дорогой, многоуважаемый шкаф…»

В приветственных речах было столько дифирамбов! Таких как: «Пусть звучит всегда ваше высокоталантливое слово в согласии с истинным биением русского сердца…» или: «…Вы создали свою „чеховскую манеру“, свое „чеховское настроение“. В Вашем творчестве читатель встречает смех над пошлостью пошлого человека и простую правду жизни…» А когда Чехов услышал: «…за вашу любовь, за вашу справедливость, за вашу тоску – вечное вам спасибо, вечная вам слава!» – у него мелькнула мысль, что он находится на собственных похоронах. И действительно, многие приветствия в этот вечер звучали с прощальной ноткой. В одном из зачитанных ему адресов предрекался день, и очень скоро, когда Чехова «будут с благодарностью чествовать все русские писатели и всё русское образованное общество». Авторы имели в виду юбилей его литературной деятельности, который готовился литераторами в Петербурге осенью, но сейчас у всего зала, смотрящего на мертвенно-бледного Чехова, изредка покашливающего в платок, было ощущение, что близок совсем другой день, и день этот будет печален.

Но вот вышел Немирович. «…Наш театр в такой степени обязан твоему таланту, твоему нежному сердцу, твоей чистой душе, что ты по праву можешь сказать: это мой театр», – произнес он, и на этой красивой ноте всё наконец-то закончилось. Публика аплодировала долго. Дали занавес. Горький подставил руку Чехову, выдержавшему все речи на ногах, тот с благодарностью ее принял, и вдвоем с Качаловым они отвели его в одну из грим-уборных отдохнуть.

– Черт бы всех побрал, – возмущался Горький. – Чуть насмерть не зачествовали человека!

– Ложитесь скорее, Антон Павлович, на диван, – волновался Качалов. – Протяните ноги.

– Ложится мне незачем, и ноги протягивать еще не собираюсь, – тяжело дыша, пошутил Чехов. – А вот посижу с удовольствием.

Потом прямо в театре состоялся товарищеский ужин, устроенный Морозовым с пышностью. Столы накрыли в большом репетиционном помещении с окнами, выходящими на Камергерский переулок, сам зал украсили гирляндами из живых цветов, а обслуживали этот банкет официанты из ресторана «Эрмитаж». Оттуда же привезли и множество разнообразных холодных и горячих закусок. Опять потекли нескончаемым потоком речи, дарились непонятные и ненужные подарки, и все объяснялись Чехову в любви. Народу было много. Здесь были и актеры Художественного театра, и друзья писателя: Шаляпин, Рахманинов, Горький, Брюсов, Философов, художники Нестеров и Васнецов, актриса Малого театра Федотова… Чехов очень быстро утомился от такого пристального к себе внимания, устал, но тем не менее мужественно высидел до трех часов ночи. Напоследок ему пришлось все же сказать несколько слов, и, как всегда, он был краток:

– Сегодня меня чествовали так широко, радушно и так неожиданно, что я до сих пор никак не могу прийти в себя. Благодарю всех.

Вскоре Ольга с Машей отвезли своего знаменитого мужа и брата домой, а остальные участники пира разошлись только под утро. Никаких эксцессов не было, настроение у всех было хорошее, приподнятое, но тем не менее на следующий день в дирекцию неожиданно пришел штраф из полиции. В бумаге было написано, что штраф этот налагается за публичное сборище в театре, проведенное ночью, без разрешения властей.

– Что за новшество такое, – возмущался помощник директора по финансам Вишневский. – Даже в голову не могло прийти, что надо получать какое-то разрешение на товарищеский ужин. Ведь у нас был банкет, а не демонстрация!

– Это из-за Горького! Он ведь находится под надзором полиции, – сразу догадался Немирович. – Считают, раз собрались ночью с ним, значит, это уже какая-то сходка! Вечно от Алексея Максимовича одни неприятности. И сколько там денег требуют?

– Взгляните сами, – протянул квитанцию Вишневский. – У меня даже язык не поворачивается назвать эту сумму.

– Ого! Целых сто пятьдесят рублей! – в ужасе воскликнул Немирович. – Дорого же нам этот борец за социальную справедливость обходится!

Глава двадцать пятая

Следующий спектакль «Вишневого сада» Чехов уже решился посмотреть. Устроился он в директорской ложе и так, чтобы публика его не видела. Постепенно настроение его портилось, а после четвертого акта и вообще резко упало. «Удрать бы куда-нибудь», – мелькнуло у него в голове. Актеры играли очень подробно, добросовестно. Играли как бытовую драму. Одна Ольга была на месте. Как же она чувствует то, о чем он пишет! Да еще Москвин в роли Епиходова был тоже неплох. Играл легко, трогательно, смешно. Эх, если бы и другие им соответствовали!

– Очень плохо, что ты уклонился от постановки, – сказал автор Немировичу, зашедшему в конце спектакля за ним в ложу. – Станиславскому удалось-таки загубить мою пьесу!

Немирович не стал рассказывать, как он пытался отстаивать лирическую канву в пьесе, как пытался удержать Константина Сергеевича от изображения тяжести быта, как много они спорили по этому поводу через письма, в одном из которых Станиславский даже обвинил его в том, что он только мешается. Написано это было резко, оскорбительно, но Немирович не стал раздувать из этого истории. Уж слишком он любил автора пьесы и слишком любил этот театр, на создание которого положил столько сил.

– У нас было очень мало прогонов. С каждым показом спектакль будет набирать, – успокаивал Чехова Немирович. – Постепенно они почувствуют ритм, поймут, что всё надо играть проще, легче, добавят юмор. Вот увидишь, Антон, на следующий сезон ты не узнаешь спектакль.

Если бы он знал, что для Чехова другого сезона уже не будет. Если бы только знал!

⁂

А в квартире Чеховых не иссякал поток гостей. Ольга освободилась от репетиций и, радостная, счастливая и гордая за своего мужа, только и успевала отдавать распоряжения на кухне, принимая его и своих друзей. Со стола еще не успевали убрать, как уже надо было накрывать его заново. Запасы в доме хранить было негде, и кухарка почти каждое утро бегала на рынок. Стали ощущаться даже и некоторые денежные затруднения.

– Придется идти в банк, – сказала как-то Ольга мужу. – Вся наличность у нас с тобой, милый, подошла к концу.

– Если надо, конечно, сними с нашего счета, но очень-то не шикуй, – ответил муж. – Мы ведь хотим с тобой весной дом покупать.

– То-то и оно! Если здесь покупать, то в Ялте надо срочно продавать. А я никак не пойму, собираешься ты его продавать или нет. Летом там для тебя очень жарко, зимой очень сыро. Вот и доктор Таубе, и профессор Остроумов оба говорят: не нужна тебе эта Ялта.

– Ты права. Пора выставлять дом на продажу. Только надо будет еще с матерью поговорить. Она что-то паникует.

– Я знаю. Это Маша ее настраивает. В какой-то степени я их понимаю, но ведь прежде всего они должны о тебе думать! – Ольга подошла, села рядом с мужем на диванчике и прижалась к его плечу. – А смотри, как нам с тобой здесь хорошо вместе. Так и жили бы вдвоем. Дом купим теплый. Зимой у печки будем сидеть. Читать. Тишина, только дрова потрескивают.

– Полная идиллия, – засмеялся Чехов. – Только мне как-то плохо верится, что так будет когда-нибудь.

– Конечно, будет. Мы с тобой еще и полунемчика родим. Я постараюсь! А поедем завтра в Царицыно. Мне там дом осенью предлагали посмотреть, да некогда было. Говорят, хороший. С теплым ватерклозетом.

– Ну, если еще и с теплым ватерклозетом, то, конечно, поедем, – отозвался муж. – Теплый ватерклозет – это существенный плюс дому.

Они поехали. Дом был действительно хорош, к тому же расположен недалеко от железнодорожной станции. Всего-то в километре. Это их очень устраивало. На площади у вокзала взяли возницу, доехали за три минуты.

– Вы нас тут подождите, – сказала Ольга кучеру. – Мы недолго.

Смотритель повел по дому.

– Я его, конечно, не весь сейчас отапливаю, только кухню и свою комнату, но вот зайдите ко мне. Разденьтесь. Тепло? – говорил он. – А так и весь дом теплый.

– И туалеты?

– Ну конечно. Если дом топить, то и там тепло будет. Их у хозяев два. Вот этот на первом этаже, – распахнул он дверь в просторное помещение. – Здесь и раковина есть. У нас и баня есть. Она на окраине сада стоит. Хорошая баня! Топим по-белому.

– И баня своя? – обрадовался Чехов. – Баня – это хорошо. У нас в Мелихове тоже своя баня была.

– Баня у нас отличная, – оживился смотритель. – Пар держит долго.

– Если вы не возражаете, мы приедем еще в мае, – сказала Ольга, когда осмотр был закончен. – Дом хороший, удобный, а вот с садом непонятно. Вся земля и деревья под снегом. И потом, надо бы с хозяевами переговорить. Может, снизят цену. Уж больно дорого просят.

Договорились оставить вопрос о покупке дома открытым до мая и поторопились на станцию, чтобы не опоздать к трехчасовому поезду. Успели. Но поезда не было. Ольга с Чеховым одиноко стояли на платформе, недоуменно вглядываясь в ту сторону, откуда он должен был появиться.

– Не ждите, – подошел к ним станционный работник. – Не будет поезда. Какая-то поломка на путях. Чинят.

– И как же теперь? – испуганно поглядела на него Ольга.

– На площади коляску можно до города взять. Обойдется, конечно, недешево, берут за прогон в два конца…

Пришлось взять извозчика. Того же самого, что возил их к даче. И хотя и Ольга, и Антон были в теплых шубах, ехать долго в открытой повозке по морозцу было прохладно. Ольга подняла мужу высокий воротник, повязала сверху шарфом, прикрыв ему нос и рот, шапку нахлобучила по самые уши.

– Так тебе теплее будет, – сказала она и рассмеялась. – Какой ты смешной. Одни глаза сверкают. Человек-шуба!

– Человек-песец! – засмеялся и Чехов, представив, как он сейчас выглядит.

Но хотя он и был заботливо укутан женой сверху, ноги успели-таки хорошо промерзнуть, пока они добирались до дома.

– Ты с ума сошла, – гневалась на Ольгу Маша. – Зачем ты повезла его за город в такую стужу?

– Кто же знал, что возвращаться придется в открытой коляске?

– А надо было всё предвидеть!

– Прекрати свои истерики, – прервала ее Ольга. – Лучше иди, помоги ему переодеться и веди на кухню к печке.

Маша зло посмотрела на Ольгу, но тут же отправилась помогать брату, в то время как Ольга уже готовила с Маней горячую ванну для ног.

– Давай, Антонио, пиджак и надень эту шерстяную кофту, – говорила Маша, всем своим существом показывая брату, что только она и может о нем правильно заботиться. – А теперь к печке. Сейчас ноги тебе согреем.

Тем временем Ольга с Маней уже приготовили таз с горячей водой, установив его прямо против топки, и открыли дверцу, чтобы огонь лучше прогревал тело.

– Вот они, неудобства от парового отопления в доме, – весело сказала Ольга, увидев входящего на кухню мужа. – Хорошо хоть здесь печка есть. Садись, милый. Ноги опускай в воду аккуратно. Она горячая.

– Зачем сразу такую сделала, – раздраженно процедила Маша, потрогав воду. – Надо постепенно горячую подливать. Он же сразу опустить ноги в этот кипяток не сможет.

– Маша, – прервал ее Чехов. – Я сам разберусь.

Он стал осторожно касаться горячей воды, понемногу опуская в нее свои замерзшие ступни.

– Ты, Оленька, иди. Сама-то переоденься. Тоже ведь замерзла, – сказал он.

– Я быстро, я сейчас, – согласилась жена. – Только шаль наброшу и носки шерстяные надену, что ты мне из Крыма привез. Они толстые.

– Татарские, – улыбнулся муж и закашлялся.

– Может, врача вызвать? – показывая свою незаменимость, тут же засуетилась Маша.

– Сейчас пройдет, – сделал он отрицательный жест рукой.

Как только Ольга вышла за дверь, Маша вплотную подошла к брату.

– Что, все-таки дом смотрели? – спросила она.

Чехов промолчал. К этому времени он уже полностью опустил ноги в таз, и они там скрылись выше щиколотки. Горячая вода приятно грела, от открытого огня шел жар, распространяющийся по всему телу. Хорошо!

– А я? А мама? – продолжала гнуть свою линию Маша. – Мы же договорились, что хотя бы в этом году ты ничего не будешь менять в нашей жизни.

Она так любила их удобный и уютный дом в Ялте, любила сад, разросшийся и превратившийся в чудо, которым все любовались, любила море. Каждое Рождество, почти до февраля, каждую Пасху и все лето, пока в гимназии были каникулы, Маша проводила в Крыму. Только в этом ялтинском доме она и чувствовала себя дома, привыкла к нему и уж совсем не хотела его терять, зная к тому же, что он ей завещан по праву наследия.

– Успокойся, – ответил брат, чувствуя, что она вот-вот расплачется. – Мне тяжело до кровати-то дойти, а тут покупать, продавать… Сил не хватит.

– Зато у нее хватит. У нее на всё хватит.

– Ладно. Ты на Ольгу не нападай. Она хорошая, добрая, никогда тебе с матерью ничего плохого не сделает.

Чехова уже стала утомлять та напряженная атмосфера, которая всегда возникала между его сестрой и женой, когда они оказывались под одной крышей с ним. «Да. Нельзя нам будет постоянно всем вместе в одном доме жить», – уже в который раз убеждался он.

Он снова закашлялся. Из носа слегка капнуло. Все-таки простыл.

– Ну вот, – всполошилась Маша, протягивая ему носовой платок.

Несколько дней Чехов провел в кровати. Маша волком смотрела на Ольгу, но молчала. Регулярно навещал больного и доктор Таубе. Ольга точно выполняла все его предписания, и вот насморк наконец-то закончился, кашель тоже поуспокоился и нападал только по утрам, как обычно. Доктор разрешил Чехову подниматься с постели и вести обычный образ жизни. Ольга повеселела. Поднялось настроение и у Маши. К этой радости добавилась и еще одна. Неожиданно пришли деньги от издателя Маркса за публикацию рассказа «Невеста», да не по двести пятьдесят рублей за лист, как договаривались, а по тысяче! Это удивило Антона Павловича. Отношения с Марксом были сложные, и этот его жест, вероятнее всего, был жестом примирения.

– Деньги в семью просто с неба свалились! – радостно сообщил он жене, но отдал их Маше.

– Положи на мой счет в банке.

Все его денежные дела даже и после свадьбы продолжала вести сестра. А Ольга и не стремилась к этому. Тем более что счет в московском банке был у них с Антоном общий. Маша могла на него только вносить сумму, но брать что-либо со счета, в отличие от Ольги, права не имела.

Глава двадцать шестая

Двадцать седьмого января 1904 года японский флот все-таки напал на русскую эскадру, стоявшую у крепости Порт-Артур, и Николай II объявил Японии войну. Дух ее уже давно витал в атмосфере, и вот оно, случилось! Газеты пестрели сообщениями о героической гибели крейсера «Варяг» и еще двух поврежденных во время боя броненосцах. А тут еще брата Ольги, Константина Леонардовича, срочно отправили на стройку Транссибирской магистрали, столь теперь необходимой для доставки военных и оборудования на восток. Ведь эти железнодорожные пути проходили во многих горных местах, и требовался надзор по строительству туннелей. Лулу на весь февраль осталась одна с детьми. Почему бы в таком случае не съездить к родне мужа в Москву, решила она. Почему бы не познакомиться наконец-то с Чеховым, не походить в театры, а заодно и не показать своего Лёвушку тамошним врачам?

– Антонка, жена брата пишет, что Лёвушка чувствует себя все так же плохо. Я тебе рассказывала о его позвоночнике, – обратилась к мужу Ольга. – Так вот, Луиза хочет привезти его в Москву. Может, поговоришь с кем-нибудь из наших светил?

Чехов договорился. Лулу оставила дочерей на попечение своей матери и отправилась с сыном в Москву. Остановились они у Анны Ивановны. Ольга в первый же день побежала к матери повидаться с любимым племянником и золовкой.

– Когда познакомишь с мужем? – спросила Лулу. – Ужас как хочу его увидеть.

– Завтра. Только ты не пугайся. Он уже не такой, каким ты видела его на фотографии. Он сейчас очень сдал. Похудел, осунулся, но глаза всё такие же живые. Летом поедем с ним в Швейцарию. Уверена, он там на горном воздухе пойдет на поправку, наберет вес.

На следующий день Ольга вместе с Чеховым приехала в гости к матери. Встреча Лулу и писателя наконец-то состоялась.

– Ну вот, – улыбнулся Антон Павлович, невольно заглядевшись на красоту своей свояченицы, – мы с вами и познакомились. А то ведь я только по телефону ваш голос слышал. Тогда, в Тифлисе. Помните, когда вы меня разыскали в гостинице?

– Еще бы! – воскликнула Луиза. – Конечно, помню.

– А с вашим мужем, Константином, мы этой осенью познакомились. Он у нас в Крыму строительство железных дорог инспектировал и частенько ко мне заезжал. Причем всегда верхом, прямо со стройки. А ведь это было и не так близко.

– Костя любит верховую езду. Ему, конечно, по должности коляска положена, но он категорически против, – засмеялась Лулу. – Вот такой он у меня неугомонный! Представляете, выдумал, что в коляске у него сразу брюшко начнет расти и он быстро превратится в солидного чиновника.

– Да, ваш муж интересный человек, – произнес Чехов. – Мне нравилось с ним беседовать.

– И ему нравилось. Он вернулся из Крыма в полном восторге от вас! А я, между прочим, уже давно пребываю в таком же восторге от ваших произведений. Я всё-всё у вас читала и пьесы ваши смотрю, когда Ольга с театром в Петербург приезжает, – глядела на Чехова своими лучистыми глазами Лулу. – Теперь вот и на «Вишневый сад» схожу. Название такое дивное, с запахом весны. Понимаете? Оно почему-то не с самими вишнями у меня ассоциируется, а лишь с их цветением.

– М-м, – улыбнулся ей Чехов.

– Может, потому, что я сама видела вишневый сад только однажды и именно весной? Ездила еще девочкой вместе с мамой погостить в одну усадьбу под Винницей. Это было очень красиво! Весь сад белый.

– Да. В первом акте ты его и увидишь, – сказала Ольга. – Ветви с белыми цветами прямо в окна заглядывают. А вот дальше… Впрочем, мне очень интересно, что ты скажешь после спектакля.

– Мне самой интересно. Вот покажу сына докторам и сразу же пойду в театр.

– Кстати, профессор Печников ждет вас завтра к одиннадцати утра, – сообщил Чехов.

– Это хорошая новость, – обрадовалась Лулу. – Сам Печников?

– Сам Печников. А где же ваш мальчик?

– Спит после обеда. – Лулу взглянула на часы. – Но вот-вот должен уже проснуться.

– Так может, сходить проверить? – предположила Ольга.

– О, когда он проснется, он молчать не станет, – засмеялась Лулу. – Сразу меня будет звать. А голос у него сильный, звонкий. Вероятно, тоже певцом станет, как и его дядя Володя.

– И как бабушка, – засмеялась Ольга. – Вот видишь, Антон, у нас вся семья артистическая. Просто кошмар!

– Он, между прочим, любую мелодию легко одним пальцем подобрать может, – хвасталась сыном Лулу. – Слух идеальный! Даже сочиняет что-то. Правда-правда!

– Может, у нас будущий Моцарт растет? – подала голос Анна Ивановна, вошедшая в этот момент в гостиную, чтобы звать всех к столу.

– Ну, в таком случае его непременно надо поставить на ноги, – заключил Чехов. – Русский Моцарт – это уже серьезно!

⁂

Пока Лёвушку не спеша обследовали врачи, приблизилась середина февраля. Евгения Яковлевна с горничной Настей уже две недели как вернулась из Петербурга, остановилась у сына Ивана и стала торопить Антона ехать в Ялту.

– Пора, – говорила она. – Дом у нас почитай на три месяца брошенный. Что-то там Арсений без нас делает по саду? Отапливал ли дом, негодник?

– И впрямь пора, – согласился Чехов. – Альтшуллер требует моего возвращения. Пишет, что в Ялте уже весна. Тепло.

– Он требует и того, чтобы ты вообще из Ялты не выезжал, – сказала Ольга. – А ты наконец-то послушал Таубе и Остроумова и провел зиму в Москве. И это было совсем неплохо, правда? Ведь нам было хорошо вместе?

– Да, дуся моя. Но, боюсь, я привыкну быть постоянно рядом с тобой. Что тогда? Вдруг надоем?

– Любишь ты глупости разные говорить, – рассмеялась Ольга. – Вот приедешь в апреле, поедем тот дом в Царицыне смотреть. Если цену скинут, купим.

Билеты до Севастополя приобрели на 15 февраля.

– Поправлю немного здоровье и сразу отправлюсь на Дальневосточный фронт, – серьезно заявил муж Ольге перед отъездом.

– Что за шутки? – рассердилась Ольга. – Зачем ты нужен на этом фронте?

– Поеду врачом. Писатель должен всё видеть своими глазами, пережить все трудности.

– По-моему, ты этих трудностей уже достаточно пережил, когда путешествовал на этот Дальний Восток аж до Сахалина.

– Да, – вздохнул Антон Павлович. – Но я тогда молодой был! Ого-го сколько сил было! А теперь одышка замучила. Но все равно поеду! Вот только поправлю немного здоровье… и поеду!

В Ялту он отправился в своей старой шубе.

– Новая пусть у тебя повисит до следующей зимы. А то, может, весной дом купим, так я уже в Ялту и не вернусь.

– Ты прав, – согласилась жена.

Чехов и мамаша с горничной уехали. Ольга опять осталась одна с Машей. И вновь полетели письма из Москвы в Ялту и обратно! Письма, полные любви, простых житейских забот и тех радостей и огорчений, которые преподносила им жизнь вдали друг от друга.

Глава двадцать седьмая

Московские врачи поставили Лёвушке диагноз: туберкулез позвоночника. Лулу рыдала.

– Не волнуйтесь, – успокаивал ее Печников. – Вы вовремя обратились. Ему нужна растяжка, кое-какие лекарства, строгая диета и специальные упражнения, которые покажет мой ассистент. Вот увидите, мы поставим его на ноги. Чтобы мы да не помогли племяннику Антона Павловича?!

Так Лулу с Лёвушкой и застряли в Москве на месяц. Поселились они у Ольги в ее спальне, а она перешла в кабинет мужа, перетащив туда его одеяло и подушку. Именно под его одеялом ей захотелось теперь спать. Почему-то ей казалось, что так он будет ближе. Ольга тосковала, но, будучи по своей природе оптимисткой, не позволяла себе хандрить. К тому же еще и присутствие в квартире Лёвушки скрашивало ей жизнь и отвлекало. Она очень привязалась к мальчику и еще больше ощутила страстное желание иметь сынишку.

– Не знаю, в чем тут дело, – поделилась она своими мыслями с Лулу, – но у нас с Антоном ничего не получается. Вот и сейчас мы все лето, да и эти три зимних месяца были вместе – и ничего! Кто тут из нас виноват, не знаю, но мой доктор говорит, что я еще точно могу зачать.

– Так может, Антону Павловичу надо провериться? Впрочем, у тебя ведь была от него внематочная… Значит, он способен! Ну, тогда я ничего не понимаю…

– Я тоже, – ответила Ольга.

Не станет же она говорить золовке, что была беременна от другого. А ведь и вправду, от мужа-то она еще ни разу не беременела, хотя женаты они уже целых три года! Пусть не так часто бывают они вместе, но все же… Вон, с Александром-то для этого надо было переспать всего лишь один раз, не предохраняясь. Неужели и впрямь дело в Антоне? Может, действительно попросить его показаться врачу? Уж больно ребеночка хочется. Но нет. Не может она его отправить к врачу. А вдруг и вправду выяснится, что у него есть какая-то проблема? Как тогда она объяснит свою беременность с выкидышем? Нет! Лучше молчать. Как будет, так и будет.

⁂

Привязалась к Лёвушке и Маша. В ней, как и в Ольге, всколыхнулись материнские инстинкты. Маша помогала Лулу укладывать мальчика на вытяжку и, пока он неподвижно лежал, привязанный к кровати, с гирями на ногах, рассказывала ему о разных странах. А знала она многое, так как преподавала в гимназии географию и древнюю историю. Лёвушка внимательно слушал, забывая о своей неподвижности, и проявлял ко всему большой интерес.

– Тетя Маша, а принесите мне глобус. Я хочу все эти страны на карте увидеть.

Маша купила глобус, и вскоре Лёвушка уже сам мог найти и показать все страны и моря, рассказывая о путешествии Одиссея или про подвиги Геракла, чем вызывал восторг у своей мамы и у обеих своих тетушек.

Между тем в театре продолжался уже шестой сезон. Отношения между Станиславским и Немировичем накалялись. Общая атмосфера оставляла желать лучшего. К тому же совершенно неожиданно Андреева вдруг подала заявление об уходе. Никто не мог понять этого ее поступка, и все были уверены, что дирекция ее не отпустит. Вероятно, и она думала так же, преследуя этим заявлением какие-то только ей ведомые цели, но… Константин Сергеевич не стал просить ее остаться. Немирович тем более. Такого поворота событий Мария Федоровна не ожидала.

– Представляешь, она только доиграет этот сезон, и всё! – радостно сообщил Ольге эту новость Немирович.

Наконец-то! Свершилось! Ольга была счастлива. Избавиться от Андреевой было ее давнишней мечтой. Но что значит «доиграет сезон»? А как же гастроли? Ведь уже было решено, что в Петербург поедут «Вишневый сад» и «Юлий Цезарь». Андреева была занята в «Вишневом саде».

– А в Петербург поедет она или будут кого-то вводить? – тревожно спросила Ольга.

– Станиславский думает о Литовцевой.

– А не лучше ли Савицкую? – радостно воскликнула Ольга, поняв, что Андреевой уже в Петербурге не будет.

– Ты права. Савицкая очень подходит на эту роль, но все дело в Качалове. Станиславский считает, что для дела будет лучше, если Качалов поедет на гастроли с женой, а то уж больно Василий Иванович погулять любит.

– Ты имеешь в виду его гастрольные романы? Откуда Станиславский может быть в курсе?

– Кто-то ему доносит. Ты же знаешь, какие у нас есть «добрые» люди в коллективе.

– Знаю, – усмехнулась Ольга, взглянув на своего верного друга.

Ведь баронесса Катиш тоже постоянно ездила на гастроли за своим мужем, сидела на репетициях, смотрела спектакли, да и вообще старалась не выпускать его из вида. Наивная. Если Немирович хотел, то он всегда находил убедительный предлог на время исчезнуть.

– Ну что ж. Литовцева так Литовцева, – сказала Ольга. – Она хорошая актриса, вот только Антону почему-то не нравится. Боюсь, он расстроится. А что Морозов? Он-то как на это смотрит?

– Негодует. Грозит тоже уходом, если ей подпишут увольнение. А ей подписали. Кончено! Пусть уходит за ней, если ему так нравится. Когда деньги понадобятся, я всегда их найду. Я так сразу Станиславскому и сказал.

– Но какова же все-таки причина ее ухода? – мучилась в догадках Ольга.

– Говорит, что у нее нет ролей, что к ней, видите ли, плохо относятся. Поносила тебя на чем свет стоит, считая своим главным врагом в театре…

– Меня? Я ее, конечно, недолюбливаю, но никогда ничего плохого ей не сделала. Что я ей сделала?

– Точно сказать не могу, но думаю, здесь еще замешан и Горький. Ведь мы отказались взять его пьесу «Дачники» к постановке. Это тоже ее бесит. Уходит – и слава богу. А ведь пьеса-то слабая! Нет! Шантажировать себя театр не позволит!!!

Немирович был уверен, что с уходом Андреевой и Морозова в театре настанет мир. Но он ошибался. Тот клин, который уже был вбит между ним и Станиславским, вытащить просто так было уже невозможно. Он был вбит накрепко.

⁂

Новых репетиций в этом сезоне не было, и Ольга с большим удовольствием отдавала свое дневное время племяннику. Она учила Лёвушку французскому языку, игре на рояле и даже занималась с ним физкультурой по системе профессора Печникова. Ну а по вечерам актриса, как обычно, играла в театре, ездила после спектакля с друзьями в ресторан и возвращалась домой лишь поздно ночью. Ее расписание не менялось. Маша тоже порой составляла ей компанию, но уже не так часто, как раньше. Отношения их были нарушены. И всё из-за возможной продажи дома в Ялте. Эта мысль угнетала Машу и мешала ей воспринимать Ольгу без раздражения. Ольга же особо ни о чем не задумывалась и жила, как всегда, легко и весело. Ее расстраивало только то, что ажиотаж по поводу «Вишневого сада» закончился неожиданно быстро и билеты на спектакль можно было теперь свободно купить в кассе. Было обидно. Это была первая пьеса Чехова, на которую в премьерный сезон можно было так легко купить билеты.

– Сегодня опять не полный сбор, – посетовала Лилина перед началом спектакля, зайдя к Ольге в гримерную поздороваться. – Просто даже не знаю, отчего так. Пьеса прекрасная.

– Может, потому, что сейчас идет война. В газетах пишут о боях. Столько моряков погибло. Вероятно, то, о чем мы сейчас играем, не совсем отвечает настроению людей? – предположила Ольга.

– Вы правы, – согласилась Лилина. – Кстати, тут ко мне Вишневский подошел по поводу Косминской. Спрашивает, не разрешу ли я ей показаться в роли Ани. Совсем обнаглел. Уж первый-то сезон я точно сама доиграю.

– И правда. Странно. Что это он так о ней печется? – удивилась Ольга.

– Ничего странного. У него с этой Косминской, говорят, уже второй год роман. Вот он ее и пропихивает.

– Как роман? – почти подскочила на месте актриса. – Быть не может. Это сплетни.

– Какие уж тут сплетни, – махнула рукой Лилина. – Он вроде бы даже жениться собрался. Мне Лужский говорил.

Ольга даже задохнулась от негодования. Да как он посмел? За ее спиной! Скрывал. Два года скрывал! Значит, вещички-то ее зимние тогда в Петербурге, пока она в больнице лежала, они с Косминской не просто так вместе для отправки в Москву собирали? Значит, эта Косминская уже тогда была его любовницей? А она-то через него ей еще и благодарность просила передать. Вот дура-то! Да! Ловко ее вокруг пальца обвели! Подлец! Самый настоящий подлец! Хорошо, что в «Вишневом саде» он не занят, а то ведь неизвестно, как бы она сейчас с ним играла!

А играла в этот день Ольга Книппер на таком высоком эмоциональном подъеме, что даже партнеры как-то подтянулись.

– Вы были сегодня просто неподражаемы, – сделал ей комплимент Станиславский в конце спектакля.

Еще бы! Ведь она перенесла такой сильный стресс. Поговорить же с Александром Ольга смогла только на следующий день, специально заехав для этого днем в театр. У Вишневского был свой небольшой кабинет, и Ольга буквально ворвалась в него. Александр был не один.

– Ольга Леонардовна! – воскликнул он. – Рад вас видеть. Сейчас я приму отчет по проданным билетам и буду в полном вашем распоряжении.

Ольга присела на стул и еле дождалась, когда наконец старший кассир покинул их.

– Почему ты молчал? – сразу накинулась она на Вишневского. – Почему я узнаю об этом от посторонних?

– О чем ты говоришь? – удивленно спросил тот, начиная подозревать, о чем пойдет речь.

– О Косминской. О твоей женитьбе!

– Я собирался сказать, но как-то случая не было, – собравшись с духом, выпалил он.

– Так, значит, это правда? – воскликнула она со слезами на глазах.

Ольга до последнего надеялась, что это только сплетни. Ан нет. Правда. Она не могла дать себе полного отчета, почему ей так больно сейчас слышать это. Ведь она сама никогда и не любила его. Так почему же так больно?

– А чего же ты хотела? – пошел Вишневский в наступление. – Чтобы я до конца жизни был твоим пажом? Мне тоже хочется жить полной жизнью. Хочется создать семью. Иметь детей. Мне уже за сорок.

– Отлично! А ей, кажется, еще и двадцати нет! Да она тебе в дочери годится.

– Она и в жены годится, – отрезал он. – Ты забыла, как ты вышла замуж? Ты сказала мне об этом хоть слово? Мне не было обидно? Думаешь, я не переживал? Ты устроила свою жизнь, и я хочу устроить свою.

Ольга глубоко вздохнула. А ведь он прав. Что она вдруг так завелась? Почему решила, что он всю жизнь будет любить только ее? Преодолевая еще не совсем улегшееся негодование, Ольга подошла к Александру и протянула ему руку.

– Квиты. Прощаю.

Александр прижал ее руку к губам.

– Знай, что лучше тебя я все равно никого не встречал. И если ты когда-нибудь…

– О, лучше молчи! Это опять мне напоминает сцену из какой-то пьесы, как тогда, когда ты шесть лет назад просил моей руки, – поморщилась актриса. – Запомни, Саша. Мы теперь с тобой друзья. Надеюсь, очень хорошие друзья и навсегда ими и останемся.

– Значит, ты не сердишься? – радостно спросил он.

– Нет, – ответила Ольга и вышла из его кабинета. Она уже не сердилась, но толика обиды все же осталась.

⁂

Вскоре начались репетиции с Литовцевой по вводу в «Вишневый сад» на роль Вари. Андреева ходила по театру как в воду опущенная, и глаза ее были вечно заплаканы. Даже как-то упала в обморок.

– Она ужас как расстроена. Всё надеется, что ее еще позовут в дирекцию и попросят остаться, – сказал Лужский во время короткого перерыва в репетиции. – А ее всё не зовут и не зовут. А теперь еще и вводы на все ее роли делать стали.

– Ну и правильно. А зачем было воду мутить, заявления писать? Раньше думать надо было. Или она считала себя незаменимой актрисой? – бросила Ольга.

– Ее вроде к Незлобину берут, – сообщил Качалов. – А что, неплохой театр.

Когда Ольга сообщила Антону об уходе Андреевой и вероятном вводе вместо нее Литовцевой, муж тут же ответил в письме: «…то, что Мария Федоровна уходит, это жаль, как бы там ни было. Правда, она актриса обыкновенная, но стоит только отдать ее роль Литовцевой, как разница покажется резкой…»

Глава двадцать восьмая

За все то время, что Чехов жил в Ялте, ни разу не выглянуло солнце. Было сыро, ветрено, холодно. А ведь Альтшуллер писал, что пришла весна, что воздух прогрелся до плюс десяти… Обман. Всё обман.

– Зачем я приехал в эту сырость? Уж лучше было сразу на фронт, – возмущался Антон Павлович.

Шутил? Или верил, что это и вправду возможно? О своем желании выехать на Дальний Восток он писал и говорил тогда всем. Почему же он так рвался туда? Может, потому, что хотел умереть как защитник земли русской, а не просто как больной человек? Или и вправду верил, что сможет еще что-то очень важное и нужное там написать? Но так или иначе, не успев вернуться в Ялту, он вновь рвался отсюда если не на фронт, то хотя бы в Москву, к жене. «Целую и обнимаю миллион раз, – писал он ей. – …Милая моя, хорошая, славная, талантливая… я тебя очень люблю».

А между тем «Вишневый сад» уже с успехом игрался в провинции: Псков, Харьков, Таганрог, Херсон, Ростов-на-Дону, Тула, Казань, Ярославль…. Чехову присылали газеты со статьями из всех этих городов, и то, что там писали, читать было отрадно.

В начале марта совершенно неожиданно в Ялте объявился брат Чехова, Александр, с женой и сыном Мишей. Они впервые были в Крыму. Наталья, жена Александра, еще будучи девицей на выданье, была влюблена в Антона, и Маша почему-то была уверена, что она и до сих пор сохранила эти свои чувства. Пробыли они в Ялте целый месяц, снимали дачу неподалеку и каждый день приходили пообщаться. Наталья все больше молчала, Александр шутил, но главное, был постоянно трезв. Антон был рад приезду старшего брата.

– Смотри-ка, можешь ведь! – удивлялся он.

– Мамашу огорчать не хочется. Я ей обещал, что приеду трезвый, и вот…

– Так это она тебя пригласила? А я-то думаю, какого черта ты вдруг с семьей заявился?

– Она. Когда сейчас у нас на Рождество была. Приезжай, говорит, к нам на Пасху, а то так и не увидишь наш дом.

– Почему это «не увидишь»? – удивился Антон.

– Боится, что ты его продашь. Говорит: «Антоша решил нас с Машей из дома гнать».

– Фу, ерунда какая, – поморщился Антон. – Вечно мамаша всё преувеличивает.

– Знаю. А дом и вправду хорош!

Александр не сказал главного. Брат Иван, да и Маша писали ему о том, как сдал за последний год Антон. Все они помнили, что было с Николаем перед его смертью. Помнили, какая его мучила одышка, как тяжело он дышал и с каким трудом ходил. Теперь они видели, что то же самое происходит и с Антоном. Александру стало страшно. Он любил брата, может, даже сильнее, чем кого-либо на этом свете, и его потянуло увидеться, провести хоть какое-то время вместе, как бывало в молодости. И как только он получил письмо от матери, что они вернулись в Ялту, Александр купил билеты, забрал жену и сына и отправился в Крым. Наталья нервничала.

– Надо было заранее предупредить, – выговаривала она мужу. – Я бы сшила себе хоть одно новое платье. А то все стираные-перестираные. Даже неудобно.

Она так давно не видела Антона! Она хотела выглядеть хорошо. Маша была права: чувство к нему у нее осталось до сих пор.

Неожиданно в пасхальную неделю в Ялту приехали и Константин с Лулу вместе со всеми своими детьми и тоже сняли дачу неподалеку.

– Рад вас видеть, – встретил их Чехов.

Константин отметил про себя, как сильно Чехов похудел с тех пор, как они в последний раз виделись, да и говорил теперь с долгими остановками, вероятно, давая себе время набрать в легкие воздух.

– Мне после поездки на Дальний Восток дали отпуск на месяц. Вот мы и решили провести его в Ялте. Вы ведь в курсе, какой диагноз поставили Лёвушке?

– В курсе. И правильно сделали, что приехали. Сейчас в Крыму погода стоит чудесная. Где вы остановились?

– На даче у баронессы Смолкиной.

– Знаю. Хорошая дача.

– А приходите к нам завтра с сыном на пасхальный обед, – пригласила Евгения Яковлевна.

– А мы здесь не только с сыном, мы ведь всей семьей приехали, – улыбаясь сообщила Лулу. – Нас много. У нас с Костей есть еще и две девочки.

– Девочки – это хорошо, – обрадовалась мамаша. – Все вместе и приходите. Завтра на обеде будет и мой старший сын с семьей. У них с Натальей сынишка. Ему уже тринадцать. А вашим деткам сколько?

– Аде девять, Ольге семь, а Лёвушке шесть.

– Значит, мал мала меньше, – констатировала Евгения Яковлевна. – Хорошо, когда в семье детишек много. У меня их семеро было. Самая младшенькая, Женечка, только два годика прожила, а остальные все выросли…

– Луиза, а хотите дом посмотреть? – быстро перевела разговор Маша, боясь, что мать начнет сейчас рассказывать еще и о смерти Николая.

– С удовольствием, – тут же откликнулась Лулу.

– А я пойду распоряжусь насчет чая, – засуетилась Евгения Яковлевна. – Ведь вы будете чай пить?

Чехов с Костей остались вдвоем.

– Очень меня интересует обстановка на Дальнем Востоке, – сказал Антон Павлович, как только женщины ушли. – Ведь вы прямо оттуда? Расскажите, как там?

Глава двадцать девятая

– В гости к Чехову? – заволновались дети, узнав о приглашении на обед.

Они знали, что их дядя Антон – очень известный писатель, и знакомство с ним было для них крайне любопытно.

На следующий день девочки поднялись рано.

– Я надену розовое платье, – объявила Ада.

– Нет, это я надену розовое, – тут же заявила Олечка.

– Да пожалуйста. У тебя свое платье, у меня свое.

– Нет, дорогая моя сестренка. Мы не можем быть в одном цвете. Я надену розовое, потому что оно у меня лучшее, а ты наденешь свое голубое в цветочек. Оно, кстати, больше тебе идет.

Ада только пожала плечами. Она знала, что спорить с Олей бесполезно. Уж если она что-то вобьет в голову, всегда настоит на своем. Спорить с ней – себе будет дороже.

К часу дня коляска с семейством Константина Леонардовича подкатила к белой даче Чехова.

– Как здесь красиво, – воскликнула Олечка, войдя в сад.

– Летом у нас еще лучше, – встречала их Евгения Яковлевна. – Тут такое цветение.

– У вас и сейчас много цветов, – ответила Лулу, любуясь растениями.

– Это так. Крокусы у нас по всему саду, тюльпаны разноцветные… Я уже не говорю про кусты азалий…

Евгения Яковлевна повела семейство по саду, рассказывая и показывая, а Олечка свернула на другую тропинку и, решив понюхать цветочки на неизвестном ей дереве, склонила к себе ветку. Вдруг из одного соцветия вылетела огромная пчела и, громко жужжа, полетела прочь. Ольга ойкнула от неожиданности и, отскочив в сторону, ощутила на своем плече чью-то руку. Она резко обернулась. Перед ней стоял мальчик. Он был лишь слегка выше нее, но тем не менее сразу было видно, что он намного старше.

– Ты чья? – спросил он.

– Мамина и папина, – ответила она, сбросив с плеча его руку. – А ты чей?

– Тоже мамин и папин, – засмеялся мальчик. – Вот и познакомились. Слушай, маминапапина, а имя у тебя есть?

– Оля. А у тебя?

– Михаил. Можно просто Миша.

Он схватил ее за руку и потянул к дому.

– Пойдем, я тебя со своими познакомлю. Ты дочка инженера? Из семейства Книппер?

Когда он взял ее за руку, у нее возникла непонятная тревога. Она поняла, что ей приятно это прикосновение к своей ладони. Почему-то сразу вспомнилось, как однажды ее схватил на руки садовник в Тифлисе. Она тогда тоже любовалась цветами и полетом шмеля. Только тогда интерес к прикосновению чужого мужчины у нее возник лишь в первое мгновение, но потом сразу же исчез. А сейчас? Она бежала вслед за этим мальчиком и млела от восторга. Но вот они оказались в доме, и Миша тотчас же отпустил ее руку.

После обеда перешли в гостиную. Она была на втором этаже, и Наталья с болью в сердце наблюдала, как тяжело и медленно поднимался Антон по лестнице.

– А что о себе думает его жена? – тихо обратилась она к Маше. – Неужели она не понимает, как сейчас нужна ему. Я вижу, что он на грани.

– Она на гастроли в Петербург отправилась. Она, Наташеву, прежде всего актриса, а потом уж жена.

– Как ты меня назвала хорошо: Наташеву, – улыбнулась Наталья. – Когда-то Антон меня так называл. Если бы я была его женой, я бы его ни на минуту одного не оставляла, – сказала она, тяжело вздохнув. – Очень он плох.

В душе она осуждала Ольгу и ненавидела. Ей казалось, что Антон так болен именно из-за нее. Почему ей так казалось? Возможно, просто из ревности?

В гостиной Лулу сразу взяла все внимание на себя. Это делать она умела. Как всегда обворожительная, она села за пианино. Лулу играла, пела, все восторгались. Потом за пианино сел Константин. Они играли в четыре руки. И опять все восторгались.

– Наш Александр в молодости тоже очень хорошо играл на фортепьяно, – сообщила Евгения Яковлевна семейству Книппер. – А сейчас даже и не знаю, сможет ли. Не забыл ли? Как Саша, сможешь?

– Папа ничего не забыл, – неожиданно вышел вперед Миша, желая прикрыть отца, который уже много лет не подходил к роялю. – Но давайте лучше я вам что-нибудь представлю.

– Что представишь? – удивилась бабушка.

– Да вот хотя бы цирк для этой малышни, – указал он на Аду, Олю и Лёвушку.

Он взлохматил волосы, подняв их кверху, изобразил широкую улыбку и, не убирая ее с лица, произнес каким-то чужим звонким голосом:

– Здравствуйте! Я – клоун Ванька-Встанька. Поприветствуйте меня аплодисментами!

Все дружно зааплодировали. Миша прошелся такой походкой, которую обычно можно видеть у клоунов, и вдруг, запнувшись обо что-то, рухнул прямо лицом вниз. Все ахнули от неожиданности, а он, оттолкнувшись обеими ладонями от пола, подскочил вверх, как на пружине, и упал навзничь назад. Все опять ахнули, а клоун Ванька-Встанька опять подскочил вверх и твердо встал на ноги.

– Вуаля! – воскликнул он, вскинув вверх руки.

Все в восторге аплодировали и смеялись.

– Эх, что-то яблочка хочется, – очень просто сказал Миша и, подойдя к вазе, стоявшей на столике, взял одно. – Пожалуй, одного будет мало, – произнес он и взял еще одно. – И еще хочется, – потянулся он за третьим.

Но тут все поняли, что третье яблоко ему брать нечем, так как обе руки были уже заняты. Миша заговорщически улыбнулся зрителям, подбросил яблоко из правой руки и быстро схватил третье яблоко из вазы. Чтобы другое яблоко не упало, он теперь подбросил яблоко из левой руки. Так мастерски он начал жонглировать под смех зрителей, так как при этом еще и пытался укусить хоть раз одно из яблок.

– Не получается, – жаловался он, и все смеялись. – Что же делать?

– Бросить одно яблоко обратно в вазу, – крикнула ему Олечка.

– Жалко, – крикнул ей в ответ Миша.

– В рот, – заливался смехом Лёвушка.

– А вот это идея! – согласился Миша и схватил летящее сверху яблоко прямо ртом.

Все смеясь аплодировали, а Миша раскланивался во все стороны.

– Давно так не смеялся, – продолжал хохотать Антон Павлович с легким покашливанием и держась за живот. – Да ты, Миша, артист. Право слово, артист.

– Артист! Я же тебе говорил, – воскликнул Александр, подойдя к сыну, и, обняв его, тихо шепнул: – Спасибо.

Он понял, как Михаил прикрыл его своим выступлением. Ведь Александр действительно не подходил к роялю уже лет десять.

Олечка же после такого триумфального выступления влюбилась в Мишу окончательно. Она ходила за ним хвостиком, куда бы он ни направлялся, и внезапно нарвалась на грубый окрик:

– Что ты под ногами путаешься, шмакодявка? Кыш!!!

Сердце семилетней девочки было разбито.

⁂

На другой день семейство Александра Чехова уезжало в Петербург.

– Ольга моя сейчас в Петербурге с театром. Ты хоть сходи с Натальей на «Вишневый сад», – напутствовал брата Антон, когда они заехали попрощаться.

– Обязательно схожу.

– Да мы уж лет сто в театре не были, – поведала Наталья. – Вообще нигде не бываем.

– Так нельзя. Кончил пить, так начинай новую жизнь!

– Обещаю. Правда.

– Ну, до свидания, Саша. Будь здоров, подтяни брюки, – произнес Антон при прощании старую, существовавшую между ними шутку.

– А ты мух не убивай. Мухи тоже воздух чистят, – ответил брат также старой шуткой.

Больше они никогда не виделись. В театр Александр так и не сходил. Как только вернулись в Петербург, он запил, и запил по-страшному.

Глава тридцатая

Как ни странно, но на этих гастролях 1904 года Петербург был благосклоннее к новой пьесе Чехова, да и вообще к гастролям МХТ. «Вишневый сад» приняли на ура как публика, так и почти вся критика, за исключением некоторых ярых противников. Они изливали свою желчь в газетах, называя Чехова однообразным и повторяющимся из пьесы в пьесу нытиком. Ольга страдала.

– Они Чехова критикуют! Да кто они вообще такие? Когда эти критиканы покинут землю, о них даже никто и не вспомнит!

– Нет, Олечка, вспомнят, – сказала Муратова. – Вспомнят, но только в связи с тем, как они подло писали о Чехове. Вспомнят и проклянут!

«Юлия Цезаря» публика тоже приняла. Во всяком случае, оба представления шли при полных аншлагах, и театр неплохо заработал за месяц этих гастролей. Лилина сказалась больной и на начало гастролей, что с ней бывало часто, не поехала. В «Вишневом саде» ее заменила Косминская.

– Вот как было полезно, что Люба была на репетициях, – заявил Вишневский. – И играет она хорошо.

– Мило играет. Трогательно, – согласилась Ольга. – Думаю, Антону она бы понравилась.

На девушку она не сердилась. А в чем она могла ее обвинить? Свадьба Вишневского с Косминской была назначена на середину июня.

– Обвенчаемся и сразу уедем в Италию, – сообщил Ольге Вишневский.

– Мне все равно. И не рассчитывай, что я приду вас поздравлять. Мы с мужем в это время уже будем где-нибудь в Швейцарии.

Еще перед отъездом на гастроли Ольга сменила квартиру. Видя, как тяжело было подниматься Антону в эту зиму по лестнице на четвертый этаж, она решила найти жилье с лифтом. Искала долго, но все-таки нашла. Опять же, недалеко от театра. В Леонтьевском переулке. Квартира была, правда, тоже на четвертом этаже, но там были и лифт, и паровое отопление, и электричество во всех комнатах, и даже два ватерклозета. Маша квартиру одобрила и порадовалась. Раз теперь они с Ольгой будут снимать квартиру с такими удобствами, то вполне возможно, что Антон сдержит слово и дом в Ялте продавать не будет. Да она практически уже и уговорила его не делать этого. Почему бы, действительно, не жить в Москве на квартире, а с весны не уезжать в Ялту? Когда же под напором Маши Антон написал жене, чтобы она не торопилась с покупкой дома и приехала бы на лето к нему в Крым сама, Ольга написала прямо: «…в Ялту мне ужасно не хочется. Откровенно говорю, там тяжелая атмосфера. Конечно, если тебе это необходимо, то поеду. Жить везде можно…» Но Чехов и не настаивал. Он и сам уже рвался из дома. Ему хотелось перемен. «Приеду в Москву – порешим насчет дачи, – писал он жене. – Может, просто снимем дом на лето?..» И теперь Ольга злилась на Машу. Она понимала, что его нерешительность в покупке дома, – это ее рук дело. Нет, положительно они все думают только о себе. Им в Ялте нравится, а то, что Антон летом в этом жарком, душном городе сидит, их не волнует? На даче в Гурзуфе воздух, конечно, посвежее, но дом очень маленький. Холодный. Ни к чему не приспособленный. Там надо всё перестраивать. Да разве она о себе беспокоилась, думая о Подмосковье? Конечно, нет. Только о нем! И вот, пожалуйста: «С покупкой дома не торопись». Ну и ладно! Пусть делают что хотят. Она решила не расстраиваться и не портить себе нервы. Оптимизм брал верх. Жизнь прекрасна! Скоро закончатся гастроли, она вернется в Москву, к ней приедет Антонка, и они вдвоем уедут ото всей его семейки в Швейцарию. Остроумов говорил, что для легочников там самый подходящий климат. Кстати, а может, там домик купить? Почему бы и нет? Небольшой. На горном озере. Там наверняка не жарко летом. Будут вместе рыбу ловить, на лодке кататься… И никого. Только вдвоем. Хорошая идея!

Перед отъездом из Петербурга Ольга получила последнее письмо от мужа: «…вчера я был нездоров, сегодня тоже… Идет дождь, погода мерзкая, холодная… В Москву приеду утром… Собачка, собачка, я так соскучился по тебе! Ведь я тебя люблю, и письма твои люблю, и твою игру на сцене, и твою манеру ходить… Ну, Христос с тобой, радость моя…»

Это письмо насторожило Ольгу. Он впервые так неприкрыто, без шуток жаловался на здоровье. И что означает это неожиданное «Христос с тобой»? Снова стал веровать?

⁂

Она вернулась из Петербурга 30 апреля, а 3 мая уже встречала на вокзале Антона. Он вышел из вагона, тяжело опираясь на палку. Ольге показалось, что он стал меньше ростом. Одежда на нем висела как на вешалке, плечи остро выдавались вперед, и казалось, что грудь провалилась куда-то внутрь. Ольга чуть не заревела в голос. А ведь еще недавно она провожала его с этого же перрона в Ялту. Он хоть и был слаб, но не до такой степени. Быстро справившись со своими эмоциями и радостно обняв мужа, повела она его тихонько на привокзальную площадь, где их уже ждал экипаж. Писатель тяжело и громко дышал, выдыхая воздух через рот, и чувствовалось, что каждый шаг давался ему с большим трудом. Рядом с ними шел носильщик. Он толкал тележку с вещами, и у Ольги внезапно мелькнула шальная мысль, а не посадить ли Антона на эту тележку, но она моментально отогнала ее. Он же не баул какой-то. Да она с ума сошла! Известный писатель верхом на чемоданах. Какая нелепость!

Когда подъехали к дому, Чехов, слабо улыбаясь, пошутил:

– Вот сейчас выяснится, что лифт поломался, и надо будет подниматься пешком на четвертый этаж. Я ведь «везучий»!

Но лифт не сломался, и пока Маша принимала от кучера поклажу, Ольга уже укладывала мужа в постель.

– Спасибо, супруга моя хорошая, – давая себя переодеть в пижаму, ласково говорил Антон. – Сколько же тебе со мной хлопот.

Он был кроток, покладист, мягок. Удобно устроившись на подушках и накрывшись теплым одеялом, Антон закрыл глаза.

– Я отдохну немного, – прошептал он.

– Отдохни, отдохни, – проговорила Ольга и выскочила из комнаты. Слезы душили ее. – Не ходи к нему, – остановила она Машу. – Он хочет спать.

– Да я ведь даже его толком и не видела, не поздоровалась…

– Позже. Всё позже. Надо срочно вызвать Таубе!

⁂

Чехова мучили страшные боли в спине и во всем теле. Кашель душил. Он почти ничего не ел. Доктор Таубе прописал строгую диету, массаж и уколы морфина.

– Я рекомендую лечение за границей, – сказал он. – Есть такое дивное местечко в Германии на границе с Францией. Очень хороший курорт для легочников и людей с больным желудком. А у вас, Антон Павлович, мы имеем и то, и другое.

– И что же это за место? – спросил Чехов.

– Городок Баденвейлер. Очень советую. Там работает мой коллега доктор Швёрер. Я ему напишу. Он вас примет.

– А что, дуся, поедем? Ты как? – с надеждой спросила Ольга. Она готова была везти его куда угодно, лишь бы ему стало лучше.

– Поехали, – тут же согласился муж и, улыбнувшись своей подкупающей улыбкой, добавил: – А вдруг и вправду доктор Швёрер поставит меня на ноги?

Маша была категорически против.

– Ты сошла с ума! – кричала она на Ольгу. – Пусти меня к брату. Я объясню ему, что он не выдержит дороги. Как ты сама этого не понимаешь? Почему ты веришь этому Таубе больше, чем Альтшуллеру?

– Потому что твой Альтшуллер – провинциальный ялтинский доктор, а Таубе – светило науки! К Антону тебе сейчас не надо. Он только что заснул.

Маша бесилась. Она почти не видела брата. То у него были врачи, то он отдыхал, то он спал. Ольга не пускала ее в спальню!

– Маше уже давно надо бы уехать в Ялту, – сказала как-то Ольга, кормя мужа куриным бульоном. – Занятия в гимназии у нее закончились, а Евгения Яковлевна там одна уже почти две недели сидит. Скучает небось. Объясни Маше, что меня тут и одной на тебя хватит, тем более что она мне только нервы портит своими нелепыми замечаниями. Она, видите ли, категорически против нашей с тобой поездки в Германию! Она что-то понимает в этом лучше, чем профессора, которые упорно нам это советуют.

– Хорошо, дуся. Пригласи ее ко мне.

Покормив мужа, Ольга прошла на кухню, поставила в мойку его чашку и заглянула в комнату к Маше.

– Брат зовет тебя, – сообщила она.

Через несколько дней Мария Павловна покинула Москву.

⁂

По согласованию с доктором Таубе Ольга по мере надобности давала мужу три разных наркотика. Морфий снимал боли, опий успокаивал кишечные расстройства, героин заглушал обострения. Антон хорошо понимал, что частое их применение могло привести организм к зависимости, но также понимал и то, что только эти препараты помогали ему вставать с постели хотя бы на несколько часов в сутки.

– Ну так что? Когда едем в Баденвейлер? – спросил он жену после отъезда Маши.

– Когда скажешь.

– Я чувствую себя уже получше. Бери билеты. Хочется перемен.

На 3 июня Ольга купила билеты сначала до Берлина, а уже оттуда они должны были пересесть в поезд до Баденвейлера. В Берлине решили остановиться на несколько дней. Ольга хотела встретиться с братом Володей, обучавшимся там пению, и показать Антона берлинскому светилу профессору Эвальду, еще одному приятелю доктора Таубе.

– Лечится лучше у немецких врачей, – говорил писатель навестившему его Немировичу. – В России вздор, а не медицина. Меня мучили двадцать лет!

В конце мая неожиданно выпал град. Похолодало. Крыши домов занесло снегом. Паровое отопление в доме было отключено, и в квартире стало прохладно. Ольга одевала мужа как можно теплее и делала ему горячие ванночки для ног.

– Все-таки в печках есть своя прелесть, – сетовала Ольга. – Если прохладно в летнее время, всегда можно протопить. А с этими батареями…

Скорее бы уехать! В Европе было в это время уже очень тепло. Ольге не терпелось сесть в поезд. Чехову тоже.

Перед отъездом Ольга с мужем сходили в Сандуновские бани, и чистенький, подстриженный и гладко выбритый писатель сел с женой в первый класс поезда на Германию. Поездка оказалась не из легких. К кашлю добавился еще и небольшой насморк.

– Это тебя после бани продуло, – ругалась на него Ольга. – Я тебе говорила, чтобы ты потом в предбаннике минимум полчаса сидел, остывал. А ты? Зачем сразу домой поехал?

– Не мог я там сидеть. Какой-то черт занес в баню Сергеенко.

Сергеенко, беллетрист и литературный критик, был товарищем Антона Павловича еще с Таганрогской гимназии и сейчас по его поручению вел переговоры с издателем Марксом о продаже права собственности на издание его сочинений.

– Ну и что? Сидел бы и слушал его болтовню. Кстати, он хоть что-то новое по твоему делу с Марксом сообщил? – поинтересовалась Ольга.

– В том-то и дело, что нет. Лил одну воду.

– Надо научиться отключаться в подобных случаях и не слушать!

– Если бы он только говорил, но он ведь и ответа требовал, – рассмеялся Чехов. – Ну не душить же его? Пришлось бежать.

Во время поездки Ольга промывала мужу нос соленой водой, борясь с насморком, впрыскивала морфий, избавляя его от ревматических болей, делала ему легкий массаж спины, которому научилась у массажиста, и пыталась кормить супчиком и котлетами, которые успевала купить в ресторанах при длительных стоянках в крупных городах, прихватив из Москвы для этих целей специальные судочки.

– Да ты у меня просто настоящая сестра милосердия, – нахваливал ее Антон в своей обычной шутливой манере. – Пожалуй, возьму тебя с собой, когда поеду на фронт.

В Берлине их встречали Володя с Элькой. Много раньше Ольга отправила им письмо, в котором просила не выражать внешне никакого испуга при виде Чехова. «Он очень сдал. Худ, выглядит немощным. Ему тяжело дышать, ходить трудно…» Брат с женой были готовы увидеть больного человека, но то, что они увидели, превзошло все их ожидания. У Эльки выступили слезы, и она, спрятавшись за спину мужа, быстро вытерла их рукавом платья.

Остановилась чета Чеховых в одной из лучших гостиниц Берлина – в отеле «Савой».

– Какой же здесь чудесный кофе, – наслаждался Антон за завтраком, который им подавали прямо в номер. – Спасибо Таубе, что разрешил мне его пить.

– Со сливками, милый. Только со сливками.

– Я так и пью. Посмотри, сколько сливок вбухал!

Погода в Берлине была прекрасная, настроение у Чехова приподнятое, а Ольга просто наслаждалась всем, что ее окружало. В первый же день приезда они совершили ознакомительную поездку в экипаже по Берлину, а на второй даже посетили знаменитый берлинский зоопарк.

– Как здесь все обустроено, – восторгался Чехов, медленно переходя от вольера к вольеру.

В каждом из них был воссоздан примерно такой же ландшафт, в котором привыкли жить те или иные особи, а в вольерах с аллигаторами, носорогами или другими любителями водной стихии были даже имитации рек.

Почти у каждого вольера стояли скамейки, и это очень помогало писателю передвигаться по территории. Так, сидя на скамейке, они спокойно могли наблюдать за львами, тиграми, ягуарами и другими животными со всего света.

– Антон, посмотри, сколько там народу, – указала Ольга на дальний вольер. – Интересно, кого там содержат?

Когда же они дошли туда, то в изумлении увидели африканскую деревню. В ней было несколько негритянских семей. Все они были в национальных одеждах. Мужчины обрабатывали землю примитивными орудиями, женщины плели циновки и готовили пищу на костре, дети играли в игру, отдаленно напоминающую русские городки. Вместе с неграми в вольере ходили зебры, гордой походкой вышагивали страусы и прыгали обезьянки.

– Как это нелепо, – произнес Чехов.

– Я так понимаю, что к этому надо относиться исключительно как к театральной постановке, – ответила Ольга. – Вот ты всегда хотел побывать в Африке. Теперь ты можешь видеть, как там живут люди.

– Дуся, ты понимаешь, что ты говоришь? Ведь они живут в этих вольерах точно так же, как и те животные, что вместе с ними представлены.

– Я об этом не подумала, – заволновалась Ольга. – А ведь и правда, получается, что эти негры и не люди вовсе, а просто какие-то экзотические экземпляры африканской фауны?

– А почему вы решили, что они люди? – обернулся к ней русский господин, услышавший этот разговор. – Негры – это те же обезьяны, которые так еще до конца и не превратились в человека. Я удивляюсь, что в наших российских зоопарках еще не устроили такие же вольеры. Это очень интересно и познавательно, как зоологам, так и биологам.

– Пойдем, Оля, – поморщившись, сказал Антон Павлович. Вступать в бесполезную дискуссию с этим господином у него не было сил.

– Мир очень жесток, – изрек он, когда они присели на стоявшую неподалеку скамейку. – Разве нормальному человеку может прийти в голову мысль выставлять человека другого цвета кожи для показа в клетке?

В этот день их пригласил на обед берлинский корреспондент «Русских ведомостей» господин Иоллос. Чехов читал его статьи, ценил его как журналиста и был рад этому знакомству. Не преминул он поделиться с ним и своими впечатлениями от только что увиденного в зоопарке.

– Да, Антон Павлович, – ответил Иоллос. – Этим страдает Европа. И хотя уже идет четвертый год двадцатого века, подобное варварство вы можете увидеть и в Италии, и во Франции. Скажу больше, в восьмидесятых годах прошлого века в нашем берлинском зоопарке показывали негра, посадив его в одну клетку с гориллой. Это была, так сказать, наглядная демонстрация учения Дарвина о происхождении человека. И можете себе представить, когда Бисмарк пошел поглядеть на это чудо, он спросил у служителя: «А который из них негр?»

– Этого не может быть! – воскликнула Ольга. – Ведь он был умнейшим человеком.

– И тем не менее… Это не байка, – усмехнулся журналист.

Встретились они в Берлине и с женой Горького, Екатериной Павловной Пешковой, покинутой своим мужем ради Андреевой.

– В России опять неспокойно? – с тревогой спросила она. – Я читала о больших студенческих волнениях в Петербурге и Москве, о нарастающем недовольстве рабочих… Боюсь, Алексей Максимович снова будет в центре событий.

– Вы хорошо его знаете, – ответил Антон Павлович. – Он никогда не будет в стороне. Таким людям живется трудно, но именно в этом они и находят свое счастье.

– А что, эта Андреева такой же яростный борец, как и он?

– О да! – ответила Ольга. – Не знаю, насколько это правда, но костюмерша, обслуживающая этой зимой Марию Федоровну во время спектакля, видела у нее в сумочке пистолет! Зачем, спрашивается? Костюмерша так испугалась, что потом даже боялась к ней входить в гримерную. А в городе и вправду слышатся постоянные призывы к народу вооружаться, и за Алексеем Максимовичем идет постоянная слежка.

– Бедный, бедный, – тяжело вздохнула Екатерина Павловна.

На третий день пребывания в Берлине, по приглашению четы Чеховых в гостиницу приехал доктор Эвальд, местное светило. Он долго осматривал больного, прослушивал, выстукивал, потом поднялся, не спеша сложил свои инструменты, направился к двери, развел руками и, ни слова не говоря, вышел.

– Что это значит? – удивилась Ольга.

– Плохо дело, вот что это значит, – произнес муж с мягкой, растерянной улыбкой.

А профессор шел в это время к лифту и недоумевал. Зачем доктору Таубе понадобилось посылать умирающего человека в Германию? Смысла в этой поездке не было никакого. Уж лучше бы дали несчастному писателю спокойно отойти в мир иной в своей постели.

Но он не знал Чехова. Не знал, что, может, потому он так упорно и настаивал на этой поездке, что хотел избавить своих родных от страданий наблюдать свой уход? А может, и вправду верил, что чудо-врачи Германии сумеют продлить ему жизнь? Ведь надежда, как говорится, умирает последней. Но, так или иначе, Ольга в это верила. Она купила билеты до Баденвейлера, и брат посадил ее с мужем в поезд.

⁂

Вначале они остановились в самой дорогой гостинице города «Ромербад», но уже на следующий же день постояльцы стали жаловаться на нарушающий их покой кашель, доносящийся из люкса. А когда официант, унося из номера поднос с остатками завтрака, еще и обнаружил на салфетке кровь, управляющий отелем тут же вызвал Ольгу к себе.

– Простите, фрау, но вам придется съехать, – сказал он. – У вашего мужа открытая форма туберкулеза. В нашем отеле таких больных мы не принимаем.

– Но куда же вы порекомендуете нам в таком случае поселиться? – занервничала актриса.

– Вы лучше с вашим доктором посоветуйтесь. Господин Швёрер вам подскажет, как правильно поступить.

Доктор Швёрер помог им переехать в небольшой, но очень уютный отель «Зоммер». Номер был угловой, с двумя комнатами и балконом, на котором Антон Павлович мог, не выходя на улицу, спокойно сидеть и наблюдать за жизнью, происходящей на площади, где находилось здание почты. Здесь всегда было многолюдно. Люди со всего города приходили, чтобы отправить или получить корреспонденцию, и многие, выйдя на улицу, тут же распечатывали полученные конверты и читали их содержимое. По их лицам можно было понять, радуют или печалят их эти письма, и Чехов часами мог сидеть на балконе, наблюдая за их реакцией и греясь на солнышке.

– Я вернусь домой прямо как с настоящего курорта. Загорелый и пополневший, – радовался он.

– По поводу твоей загорелости мне возразить нечего, а вот то, что ты пополнеешь, это вряд ли… Ты очень мало ешь.

– Мы же не завтра уезжаем. Я еще поправлюсь. Помнишь, как я прибавил пять килограммов, когда лечился на кумысе?

– Еще бы мне забыть! Это ведь было наше свадебное путешествие, – рассмеялась Ольга. – А ты помнишь доктора со смешной фамилией Варавка?

– Такую фамилию тоже никогда не забудешь, – засмеялся и Чехов. – Всё хотел ее где-нибудь использовать, да… – Он закашлялся, поднялся со стула и, держась за Ольгу, перешел с балкона в комнату.

Ольга усадила мужа в кресло, дала кислород. Кашель все еще душил его. Несколько минут сидел он, впившись руками в подлокотники, и пытался восстановить дыхание. Но вот наконец задышал ровнее, ровнее, всё спокойнее и спокойнее…

– Оля, – неожиданно обратился он к ней по имени, что бывало крайне редко. Только если он хотел говорить о чем-то серьезном.

– Да, милый…

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении…

– Все что хочешь… – ответила Ольга, действительно готовая выполнить любое его желание.

– У моего старшего брата Александра есть сын. Мне кажется, он мальчик талантливый. Я тебе рассказывал, что Александр с семьей приезжал в Ялту на Пасху. Так вот, тогда Миша на пасхальном обеде показал нам пантомиму…

– Мне Костя писал. Говорит, это было смешно.

– Вот-вот. Но не просто смешно. Это было талантливо. И если Миша пойдет в артисты, то мне бы хотелось, чтобы он служил в Художественном театре.

– Ну, если он захочет, то почему бы и нет. Но ему еще только тринадцать.

– Ты права, ему только тринадцать, но время летит быстро. Обещаешь показать его Станиславскому?

– Обещаю. Но ты так странно говоришь… Хоть время летит и быстро, но мы-то с тобой еще успеем и попозже об этом поговорить?

– А вдруг я потом забуду? – виновато улыбнулся муж. – Забуду, как талантливо он показал нам клоуна. А вот ты мою просьбу запомнишь. Правда же? У тебя память хорошая. Запомнишь?

– Конечно, запомню. Обещаю, дусик! Покажу твоего Мишу Станиславскому. И Немировичу покажу.

– Правильно! И Немировичу покажи.

Ольге казалось, что в Баденвейлере муж стал в последнее время выглядеть действительно получше. Во всяком случае, он стал больше есть, веса, правда, не набирал и к тому же постоянно держалась температура, порой доходящая до тридцати восьми градусов, но выглядел как-то свежее, что ли. Может, потому, что и вправду загорел?

– Внутри идет сильный воспалительный процесс, – объяснил постоянное наличие температуры доктор Швёрер. – По мере возможности я пытаюсь хоть немного это приостановить, но…

– А совсем остановить невозможно?

Доктор посмотрел на нее с сочувствием и ничего не ответил.

– Да-да. Конечно. Я понимаю, – пробормотала Ольга.

Отовсюду в Баденвейлер на имя Чехова летели письма, и он писал своим друзьям и сестре в ответ успокоительные слова: «…здоровье мое становится все лучше, крепче. Ем я достаточно…» И шутил: «От моей одышки есть только одно лекарство – это не двигаться, а желудок мой настолько испорчен, что спасти его может только пост. Причем строгий. Вообще ничего не есть. Не есть, и баста!»

После завтрака в солнечную безветренную погоду они совершали с Ольгой прогулку в экипаже по окрестностям. Ольга просила кучера ехать медленно. Во-первых, чтобы Антона не продуло, а во-вторых, чтобы они успевали все вокруг как следует разглядеть. Он держал Ольгу за руку и иногда тихо пожимал ее.

– Всё нормально? Тебе хорошо? – спрашивала она в этот момент.

Он молча кивал и слегка улыбался каким-то своим мыслям. Они ехали через сосновый благоухающий лес, через аккуратно подстриженную лужайку, мимо речушки с мельницей, на колесе которой искрились под солнцем водяные брызги, мимо милых благоустроенных деревенек…

– Ты только посмотри, какие у этих немецких крестьян аккуратные домики, палисадники с розами, везде чисто, на окнах кружевные белоснежные занавесочки, – восторженно говорил Чехов. – И никаких заборов. Деревья полны яблок, груш, вишен… Все открыто, а никто не ворует! Будут ли когда-нибудь так цивилизованно жить и наши крестьяне? Уж я-то поработал в деревнях врачом, поездил по селам. Кругом грязь, смрад, окна в домах никто годами не моет…

– Вероятно, потому, что наши крестьяне только недавно получили вольную, – предположила Ольга. – Им до понятия цивилизованного мира еще далеко.

– Ты права. Нужны столетия, чтобы они выдавили из себя раба, – грустно сказал Чехов. – Выдавливается-то он по каплям. По себе знаю.

⁂

Как-то, сидя на балконе и наблюдая за людьми, снующими внизу по улице, Чехов увидел группу моряков и тут же заявил жене, что хочет возвращаться в Россию по морю.

– Мы с тобой поедем в Ялту на корабле, – радостно сказал он, уже предвкушая интересное путешествие. – Тебе надо будет узнать, из какого порта нам лучше выехать и сколько будут стоить билеты в каюту люкс. Непременно поплывем в каюте люкс. Да, и еще съезди во Фрайбург и закажи мне фланелевый костюм. Светлый. На корабле надо будет отлично выглядеть, а у меня нет хорошего легкого костюма.

Костюм Ольга заказала, вот только в Ялту ей ужас как не хотелось! Но тем не менее про корабль она всё разузнала.

– Пароход идет из Триеста до Одессы, – сказала она.

– Отлично! А из Одессы до Ялты они каждый день ходят. Доплывем, – обрадовался писатель. – Но только до этого мы с тобой обязательно съездим на озеро Комо в Италию. Красота там, говорят, необыкновенная! Альпы вокруг, вода как зеркало, а есть места, где бьют фонтаны сероводородные. Чудно, правда? И рыбы полно…

Порой, сидя в кресле, он раскладывал пасьянсы. Всегда покорный, терпеливый, кроткий, он никогда ни на что не жаловался. Ольга же, не теряя времени даром, занялась зубами у местного дантиста, поставив две золотые коронки.

– Может, и мне сходить к зубному? – спросил муж. – Совсем они у меня что-то стали разрушаться.

– Я говорила на эту тему со Швёрером. Он не разрешает. Говорит, нельзя.

– Нельзя так нельзя, – покорно согласился Чехов.

По вечерам Ольга переводила ему немецкие газеты. Особенно его интересовали сводки с фронта русско-японской войны.

– Какое хладнокровие к потерям русской армии! – возмущался Чехов. – Столько людей каждый день гибнет, а немцы отписываются лишь небольшими статейками! Почему это их не волнует?

– Наверно, потому, что там не их сыновья погибают, – ответила Ольга.

– Возможно, – печально произнес писатель. – Но как же это безразличие жестоко.

Ольга, кроме всего прочего, записалась в местную библиотеку и много читала, сидя рядом с мужем на балконе или в кресле около настольной лампы по вечерам, пока он писал письма.

– Как хорошо, что ты можешь читать автора в подлиннике, – сказал как-то Чехов, глядя на жену, перелистывающую страницу немецкого романа. – Вот я, например, совсем не приветствую, когда мои произведения переводят на другие языки. Боюсь. Нарушат смысл написанного, употребив не то слово, нарушат мелодию фразы… И всё! Нет произведения!

– Все твои пьесы играются за границей и пользуются успехом. Так что, милый, не бойся. Профессионалы переводят всё правильно.

– Вот поэтому я и не доверяю всяким любителям вроде того француза, что привязался с переводом «Вишневого сада».

– Ну, он и отстал. Я уже с весны о нем ничего не слышала.

В библиотеке Ольга наткнулась как-то на Ницше и взяла с полки «По ту сторону добра и зла». Целый день она усердно штудировала труды философа.

– Дусик, а ты можешь мне сказать, что такое «жизнь»? – спросила она, откинув книгу. – Что это за понятие?

– Значит, Ницше тебе ответа на этот вопрос не дал? – улыбнулся муж.

– Не дал.

– Милая моя собачка, спросить, что такое «жизнь», – это все равно что спросить, что такое «морковка». Морковка она и есть морковка, больше тут и говорить нечего.

– Фу, какая проза! – рассмеялась Ольга. – Морковка! Этого я от тебя никак не ожидала. Да ну тебя.

⁂

Первого июля перед отходом ко сну Чехов рассказывал жене идею нового рассказа.

– Представляешь, богатые курортники после целого дня отдыха проголодались и ждут обильный ужин. Время идет, а колокольчика, созывающего всех в столовую, всё нет. В чем дело? И тут выясняется, что повар сбежал. Смешной может быть рассказ!

– Очень смешной, – обрадовалась Ольга тому, что у него появилось желание сочинять. – Давай ты мне завтра с утра будешь диктовать, я запишу.

– Ты же знаешь, что я так не умею.

– Но мы попробуем!

– Ладно, попробуем. У меня родилась еще и идея пьесы.

– Невероятно, как хорошо, – радостно воскликнула Ольга. – Смотри, как все оборачивается: ты вернешься домой не только загорелый, пополневший, а еще и с пьесой под мышкой! И конечно, это, как всегда, будет комедия?

– Конечно, комедия, – ответил писатель. – Слушай! Всё действие будет происходить в море на огромном корабле…

– Уже интересно.

– А в конце пьесы пассажиры увидят невероятной красоты северное сияние и тут вдруг поймут, что их корабль затерт огромными глыбами льда!

– Как? И… занавес?

– Занавес.

– А пассажиры что, гибнут? – испугалась Ольга.

– Вероятней всего, да. Но ведь при этом красота-то вокруг будет какая! Ты когда-нибудь видела северное сияние?

– Нет, – ответила Ольга, в ужасе представляя себе финал этой будущей комедии.

– И я нет. А хорошо бы съездить на север, собачка. В Норвегию, например, или в Исландию.

– Обязательно съездим. А сейчас давай-ка, дусик, спать.

Ольга спала в соседней спальне. Двери к мужу не закрывала. Он возлежал в кровати высоко на подушках, так как иначе задыхался. Чаще всего он спал беспокойно. Вот и теперь, казалось, только она заснула, как ее уже разбудили какие-то вскрики. Он явно бредил. Приснилось что-то? Она накинула халат, подошла к кровати Антона.

– Что?

– Подними подушки, – прохрипел он. – Задыхаюсь.

– Ты раскидал их по сторонам, – сказала она, поправив подушки. – Тебе что-то снилось?

– Да. Море, – проговорил он, тяжело дыша. – Попроси доктора прийти. Надо.

Ольга посмотрела на часы. Два часа ночи. В этой же гостинице жили два русских студента. Оба боготворили Чехова как писателя и считали своим долгом сделать всё, что только было в их силах, в любое время суток. Ольга спустилась на этаж ниже и постучала в их номер.

– Антон Павлович просит доктора, – сказала она.

Пока один из студентов бегал за врачом, другой принес от швейцара лед, и Ольга сразу же положила его на сердце мужа. Так как легкие работали плохо, нагрузка его при дыхании удваивалась, и поэтому врачи рекомендовали почаще класть лед, чтобы привести сердцебиение в норму.

– Напрасно ты это. На пустое сердце лед не кладут, – улыбнулся ей Чехов.

– Всё бы тебе шутить, – ответила Ольга и вдруг ясно почувствовала, что приближается беда. Непоправимая беда. Ей стало страшно. Она взяла мужа за руку.

– Потерпи, милый, – сказала она. – Потерпи. Сейчас врач придет.

Он усмехнулся и, ласково посмотрев на нее, тихо произнес:

– Не забывай, я и сам врач.

Ольга не поняла. К чему он это сказал? Ну и что, что он сам врач? Она об этом всегда помнит, и что? Что из этого-то?

Доктор Швёрер появился вместе с сестрой милосердия довольно скоро. Они дали писателю кислород, впрыснули камфору. Затем Швёрер стал слушать пульс.

– Сходите к швейцару, – неожиданно обратился он к одному из студентов. – Попросите у него бутылку шампанского. Скажите, я распорядился.

Недоумевая, студент сходил вниз, принес бутылку, открыл ее, доктор налил полный бокал и подал его больному. Антон приподнялся на постели, и Ольга вдруг услышала, как он, глядя на нее, громко и внятно произнес по-немецки: «Я умираю». Ольга застыла и, ничего не понимая, тупо глядела, как он со словами: «Давно я не пил шампанского!» – большими глотками медленно выпил содержимое бокала до дна, улыбнулся, протянул пустой бокал доктору, опустил голову на подушку, повернулся лицом к стене и затих. Казалось, что он заснул. Вдруг в его горле что-то на мгновение заклокотало, и тут же с громким хлопком вырвалась пробка, которой закрыли бутылку с шампанским. Все вздрогнули. Казалось, что вместе с этой пробкой вырвался и последний воздух из груди больного. Доктор наклонился, приложил два пальца к его горлу, пытаясь обнаружить пульс, затем выпрямился, снял с головы свою белую врачебную шапочку и тихо произнес:

– Кончено.

Антона Павловича развернули на спину, придали его телу прямое положение, сложили руки на груди, и в то же мгновение в открытое окно влетела огромных размеров черная бабочка. Она стала мучительно биться о плафоны горящих электрических лампочек, и в полной тишине эти удары напоминали глухой звон церковных колоколов. Затем бабочка подлетела к кровати, сделала несколько кругов над телом покойного и не спеша вылетела на улицу, как будто с грустью понесла эту печальную весть всему миру.

⁂

Лишь утром Ольга узнала, что согласно врачебному этикету, находясь у смертного одра коллеги и видя, что тот готовится к отходу в потусторонний мир, доктор должен поднести ему шампанское. Не потому ли Чехов и позвал к постели Швёрера в этот час? Не потому ли и ей напомнил, что он сам врач, а значит, всё о себе понимает? Конечно! Он знал. Знал, что умирает, и при этом улыбался, шутил… Как же красиво и легко ушел он к Господу!

Глава тридцать первая

Всё было кончено. Ольге казалось, что жизнь остановилась. Вокруг нее суетились люди. Она была как во сне. Отовсюду поступали соболезнования. Для решения вопроса о том, где провести захоронение и что делать с телом, в Баденвейлер прибыл российский консул. Из Берлина примчались брат Володя с Элькой.

– Я не знаю здешних кладбищ, – отвечала Ольга, не совсем понимая, где хоронить мужа. – Может, на каком-то высоком месте?

Но общественность России стала требовать возврата тела писателя. Желали этого и родственники. Но как это сделать? Ольге объяснили, что она должна нанять специалистов по перевозке трупов. Она растерялась.

– Я ничего сейчас не соображаю, – отвечала она представителю российского консульства.

– У вас есть деньги?

– Есть, – ответила Ольга.

Посольство взяло все хлопоты на себя. Заказали специальный вагон-рефрижератор, в котором перевозили устрицы, выхлопотали разрешение прицепить эту холодильную установку к пассажирскому поезду, так как в вагоне везли не устрицы, а труп… Священник русского посольства отслужил скромную панихиду, и наконец писатель Антон Павлович Чехов, одетый в свой новый светлый фланелевый костюм, начал свое долгое возвращение на Родину в гробу, зажатом глыбами льда. Уж не свою ли кончину видел он накануне в той своей последней ненаписанной пьесе? Не себя ли, зажатого во льдах под северным сиянием?

⁂

В Москву поезд прибыл 9 июля, и прямо с Николаевского вокзала четырехтысячная траурная процессия двинулась к Новодевичьему монастырю. Порядок в процессии поддерживали студенты, цепью встав вокруг гроба, чтобы рядом с писателем были только родные и близкие друзья. Ольга шла опираясь на руку Немировича. Казалось, вся Москва провожала Чехова в последний путь. Особое столпотворение случилось уже на кладбище. Многие лезли на деревья, чтобы лучше видеть происходящее у могилы, ломали кресты, ссорились из-за мест, громко и нагло спрашивали друг у друга: «Которая жена? – А сестра? – Смотри, обнимаются, плачут. – А у него что-нибудь осталось? – Говорят, ни гроша, всё его издатель заграбастал. – Бедная жена. – Чего ее жалеть, она в театре десять тысяч в год зарабатывает». Слыша эти пошлые выкрики, Горький заплакал. Рядом с ним плакал и Шаляпин. «И для этих людей Чехов жил, для них работал! Сволочи», – прошептал он сквозь слезы.

На поминки в квартиру Чеховых пришла Лика Мизинова. Одетая в траур, она встала у окна и два часа провела там, молча вглядываясь вдаль.

⁂

На следующий день, встав рано утром, Маша заглянула к золовке. Ольга лежала уткнувшись в подушку. Плечи ее вздрагивали. Маша присела на кровать, развернула Ольгу к себе, обняла.

– До сих пор не могу понять, что его больше нет, – всхлипывала Ольга. – Сегодня проснулась и протянула руку. Хотела дотронуться. Так всё и кажется, что он еще рядом. Если бы я знала, Маша, если бы я знала, насколько серьезно его положение, да я бы никогда не повезла его в эту Германию! Почему Таубе меня не предупредил? Почему не сказал всей правды?

– Что уж теперь, – обнимала ее Маша, и слезы сами собой текли из ее глаз.

– Ох, Машенька, как тяжело, – продолжала рыдать Ольга. – Знаю, многие меня осуждают, что я не бросила театр… Винят в его смерти. А Альтшуллер, так тот вообще так прямо и написал, что этой поездкой я украла у Антона год жизни. Как он может так говорить? Как другие могут так думать? Ведь Антон сам хотел. Он сам так хотел! И в Москву хотел, и в Германию, и чтобы я театр не бросала… Зачем меня осуждают? Мизинова вчера так на меня посмотрела, как будто я его убила… Горький – тоже с укором, что я везла его в вагоне для устриц. Он говорит, что это пóшло и для Чехова унизительно. А как я могла еще провезти его через всю Европу летом? Нужна была холодильная камера, а что там в этом вагоне возят, устрицы или еще чего, разве я могла об этом думать? Все смотрят косо на меня, шушукаются за спиной. Почему? Я ведь любила его, Маша… Разве могла я ему плохого желать? И он меня любил… Очень любил! Я знаю, что любил…

– Любил, – вытирала ей слезы Маша.

В глубине души она была согласна с Альтшуллером. Она и сама предупреждала Ольгу, чтобы та отменила эту поездку в Германию. Но о чем уже теперь говорить! Маша видела, как Ольга убивалась, как страдала, и ей было ее жалко. Да у нее и у самой нервы были на пределе. Она тоже страдала, да так, что порой просто хотелось выть от горя. А тут еще мамаша со своими страхами насчет дома.

– Надо у Ольги завещание забрать, – сказала она ночью Маше, перед тем как уснуть.

Евгения Яковлевна легла после поминок спать на ее кровати, а дочь устроилась тут же на небольшом диване.

– А может, он его и написать-то не успел, – ответила Маша. – Ведь я его не видела. Антон только на словах сказал, что дом мне оставит.

– Ох, чуяло мое сердце, что все плохо кончится, – тут же заплакала Евгения Яковлевна. – Антоша столько денег тратил на открытие всяких школ, больниц, библиотек… Осталось ли у него для нас с тобой хоть что-нибудь? А если и вправду нет завещания? Ольга ведь нас и из дома выгнать может. А куда мы пойдем? Ой, горе, горе.

– Что вы причитаете, мамаша, – раздраженно ответила Маша, но в глубине души какая-то кошка поскребла коготком. А вдруг? Надо будет с младшим братом поговорить. Он все-таки юрист по образованию.

Миша, приехав в Москву на похороны из Петербурга, остановился у брата Вани, и завтра они должны были приехать к Маше, Ольге и мамаше на обед. Вот и хорошо. Пусть он и поднимает вопрос о завещании прямо за столом. Зачем откладывать.

– Вы, мамаша, раньше времени не паникуйте, – сказала Маша. – Берегите сердце. Успокойтесь и спите.

– Какой уж тут покой, – пробурчала Евгения Яковлевна, вытирая рукавом ночной рубашки слезы. – На твои сорок рублей в месяц мы никогда не проживем.

Как же она утомилась за этот день. Ведь уже второго сына похоронила. Да еще какого сына! Опору жизни. А вот старший сын, Александр, так и не приехал из Петербурга на погребение. Единственный не приехал. Непутевый он. Наверняка запил. Ненадежный человек.

А Александр действительно в это время пил. Страшно пил. Ведь Антон был единственным человеком в мире, с мнением которого он считался. Единственный, кого он уважал и любил! С его уходом у Александра как будто опору выбили из-под ног.

– Успокойтесь, мамаша, – снова повторила Маша. – Вы ведь знаете, что большую часть денег за Мелихово Антон на мое имя в банк положил. Будет нам с вами на что жить. Спите спокойно.

⁂

На следующий день семья Чеховых собралась за столом на обед. Не было только Евгении Яковлевны. Она не поднялась и, приняв с утра валерьянки, осталась лежать в кровати.

– Мамаша беспокоится о завещании, – по просьбе Маши начал Михаил, как только все остальные сели за стол. – Хотелось бы ее успокоить. Извините, Ольга Леонардовна, но только вы знаете, где оно может быть. Оно в Москве?

– Нет. В Ялте, – ответила Ольга, не совсем понимая, что уж так может беспокоить Евгению Яковлевну.

– Значит, оно действительно есть! – обрадовался Михаил, и все остальные члены семейства тоже вздохнули свободно. – Я, как юрист, знаю, что завещание необходимо предъявить в первые же дни после похорон. Так как место жительства Антона обозначено в Ялте, значит, и юридическая контора должна быть ялтинская. Теперь нам всем надо ехать туда. Решено. Передай, сестричка, мамаше, пусть успокоится. Завещание имеется, и мы все вместе выезжаем в Крым.

Глава тридцать вторая

Сердце Ольги защемило, когда она вошла в кабинет мужа. Впервые она переступила порог этой комнаты в его отсутствие. Да и вообще впервые была в этом ялтинском доме без него. Она заметила, что Маша и Ваня с Мишей тоже пребывали в волнении. Но оттого ли, что очутились сейчас в мире Антона, или все-таки от предвкушения увидеть это пресловутое завещание? Перебрав всё, что лежало в ящике, Ольга обнаружила его лишь на самом дне.

– Вот, – протянула она листок бумаги Михаилу.

Тот внимательно прочитал написанное, повертел в руках, сделал разочарованное лицо и, обращаясь ко всем собравшимся, объявил:

– Завещание написано не по форме… Просто в виде письма к тебе, Маша. Не уверен, что его признают действительным, хотя оно и заверено нотариусом…

– Можно прочитать? – робко спросила Маша.

– Читай!

На следующий день Михаил передал завещание в юридическую контору. Через два дня семью собрали в кабинете начальника и вынесли вердикт:

– Данное завещание покойного писателя написано не по форме. Оно не может быть признанным к исполнению.

– Но ведь оно заверено нотариусом Вахтиным! – как можно увереннее произнес Михаил Павлович.

– Мы говорили с Николаем Николаевичем. Он думал, что это письмо, которое он заверяет, лишь письменное уведомление сестре на будущее. Николай Николаевич совсем не предполагал, что оно будет предъявляться как завещание.

– Но сам-то Антон Павлович думал по-другому, – все еще пытался спорить с начальником Михаил.

– Мы в этом не уверены. Да и ни один юрист не признает, что эта записка имеет законную силу, – заявил начальник. – А потому объявляю, что по законам Российской империи все движимое и недвижимое имущество, а также все банковские счета, открытые на имя Антона Павловича Чехова в Ялте и Москве, переходят по праву наследия его вдове, Чеховой Ольге Леонардовне. Ей же переходят в наследие и все права на издание любого сочинения Чехова Антона Павловича, включая постановки его пьес.

– Я так и знала! Так и знала, что она пустит нас по миру! – тут же громко заголосила Евгения Яковлевна, тыча в сторону Ольги пальцем. – Нельзя было ей доверять! Куда же мне, старухе, теперь деваться? На что жить? Где жить? – рыдала она. – Почему меня гонят из моего же дома?..

– С чего вы взяли, что вас гонят, – стараясь перекричать вопли мамаши, возмутилась Ольга. Все нутро у нее клокотало от такой несправедливости в свой адрес. – С чего вы решили, что я не выполню волю своего мужа?

После ее слов мамаша затихла, рыдания прекратились, и в конторе установилась звенящая тишина.

– Вернешь дом Маше? – удивленно спросила Евгения Яковлевна. – Я должна тебе поверить, что ты вернешь дом Маше?

– Конечно. Вы ведь не знаете, но это я сама просила Антона завещать этот дом Маше, а кроме того, я выполню и все остальное, что у него там написано. Как он хотел, так и будет!

Мамаша с недоумением взглянула на невестку, потом на дочку и увидела, как та покрывается красными пятнами. Значит, это Ольга просила завещать ей дом? А она-то думала о ней как о хищнице, готовой всё прибрать здесь к рукам. Маше было очень стыдно!

– И каким же образом вы, Ольга Леонардовна, хотите выполнить пожелания вашего мужа? – раздался занудный голос начальника юридической конторы. – Конечно, по закону вы имеете право передать какие-либо права в форме дарения тому или иному лицу… Но хочу сразу предупредить: это повлечет за собой такой огромный налог по каждому пункту…

– А что можно сделать без этого огромного налога? – нетерпеливо прервала его монолог Ольга.

– Отказаться от наследства. В таком случае оно переходит ближайшим родственникам и будет распределяться в равных долях между матерью, братьями и сестрой.

– А мне ничего?

– Ну почему же? Вы имеете право оставить за собой то, что посчитаете нужным. Остальное будет поделено между родственниками.

– Хорошо, – сказала Ольга. – Я думаю, мы должны будем решить этот вопрос на семейном совете. И без истерик, пожалуйста, – строго посмотрела она на Евгению Яковлевну.

– А я что? Я ничего, – забормотала она. – Я молчу. Если так, то я молчу.

⁂

Совещались без матери. Сошлись на том, что Ольга оставляет за собой дачу в Гурзуфе, как и хотел Антон. Кроме того, за ней остается их общий московский счет в банке. От всего остального Ольга отказывается. Должны подписать отказ также братья и мать. Только таким образом дом в Ялте, счет в Ялтинском банке, а также права на издание его книг и постановку пьес безболезненно перейдут к Маше. А те суммы, что Антон завещал братьям и своей жене, Маша должна будет снять со счета и передать им лично из рук в руки сразу после того, как вступит в права наследства.

– Ой, боюсь, Сашка не подпишет отречение, – беспокоилась мамаша. – Вы-то тут договорились, а он возьмет и откажется. Пьяница! Даже на похороны брата приехать не смог!

Но Александр подписал всё беспрекословно и очень удивился, когда узнал, что мать так плохо о нем думает.

– Я, конечно, человек пьющий. Конченый! Но никогда не был подлым, – сказал он брату Ивану.

– Не бери в голову, Саша. Мамаша нас всех в этом подозревала.

Однако выяснилось, что эта эпопея с разделом имущества будет длиться со всеми юридическими формальностями почти год.

– А по-другому и не получится, – сказал юрист. – Даже если бы все бумаги у вас были в порядке, раньше, чем через полгода, в права наследования вступить все равно было бы нельзя. Таков порядок!

– Как же так? – возмутилась Евгения Яковлевна. – А на что же мы с Машей будем жить это время?

– Не беспокойтесь, мамаша. Я же вам говорила, что Антон положил на мое имя деньги, вырученные за Мелихово. Нам с вами их на годы хватит.

Маша вспомнила, как брат запретил ей тогда трогать вклад до его смерти и разрешил брать с него только проценты. Как же она обиделась на него в тот день! Ведь ей так хотелось обновить свой гардероб, купить себе часики на золотой цепочке… И только теперь она поняла, как он был прав. Конечно, он знал, что наследство дается не сразу. Он знал, что первое время после его кончины они с матерью будут бедствовать. Беспокоился о них! Да и в своем завещании он тоже думал в основном-то о ней и мамаше. Милый, дорогой братец! Как же теперь его не хватает! Как же тяжело без него жить. Как пусто.

Ближе к осени Маша засобиралась в Москву. Пора было на работу.

– Хотите, мамаша, со мной? Вы же не любите в Ялте одна оставаться, – сказала Маша. – У нас с Ольгой квартира большая.

– Нет уж. Пока все не закончится, я в Ялте буду. Боюсь, как бы тут без нас что не случилось. Ведь без этого дома мы с тобой на улице окажемся!

И хотя это ее решение несло за собой увеличение расходов, так как надо было оставить матери деньги на проживание, да еще и приезжать к ней на Рождество и Пасху, Маша подумала, что, возможно, она и права. Так будет спокойнее. Мало ли что?

– А ты, дочка, перевелась бы на службу в Ялтинскую гимназию, – сказала Евгения Яковлевна. – Тогда нам и расставаться не надо будет.

– Я подумаю, мамаша.

Только в июле следующего, 1905 года Маша наконец-то вступила в права наследства. Все страхи были позади. Евгения Яковлевна была счастлива.

– Смотри-ка, – говорила она, разглядывая гербовые бумаги. – А ведь Антон был прав. Не обидела нас Ольга. Хороший она человек.

– Хороший, – согласилась Маша. – И человек хороший, и актриса замечательная. Вы бы видели, мамаша, как она в этом сезоне сыграла Сару в «Иванове». Все в зале рыдали.

Евгения Яковлевна пьес своего сына на сцене никогда не видела, а потому ни про какую такую Сару и слыхом не слыхивала, а вот Ольгу видела все-таки в театре в один из своих редких приездов в Москву в роли царицы Ирины. Спектакль о государе Федоре Иоанновиче произвел на нее тогда очень сильное впечатление. Невестку она там не узнала и всё потом ее спрашивала: «Неужели это ты в царских-то нарядах была? Чудно!»

– Она и впрямь актриса хорошая, – сказала Евгения Яковлевна. – Да и женщина порядочная. Добрая.

– Вы знаете, мамаша, есть такой вопрос: «Стакан наполовину пуст или наполовину полон?» По ответу узнают характер человека. Так вот, у Ольги он всегда наполовину полон!

– Мудрено ты что-то, Маша, говоришь. Не поняла я.

– У хорошего человека, мамаша, стакан всегда будет наполовину полон. Понимаешь? Он отпить воды даст. Не откажет.

– Это понимаю, – сказала Евгения Яковлевна. – Ты Ольгу-то к нам в гости приглашай. Комнату внизу так за ней и оставим. Ведь так?

– Это даже не обсуждается, – возмутилась Маша. – Ольга у нас скоро появится. Сказала, что до сентября пробудет. И я, мамаша, теперь, между прочим, с вами постоянно жить буду. Уволилась из гимназии. Баста!!!

– Здесь служить будешь? – обрадовалась Евгения Яковлевна.

– Нет. Я теперь нигде служить не буду…

И правда, Маша теперь смело могла нигде не работать. У нее был свой дом в Ялте, в банке в общей сложности более пятидесяти тысяч рублей, даже после того, как она уже отдала братьям и Ольге определенные Чеховым каждому из них суммы. Кроме того, на этот счет продолжали приходить постоянные проценты от постановок. А пьесы Чехова ставили уже по всему миру. Маша стала богата. Очень богата. Но тем не менее просто вести праздный образ жизни она не умела, а потому решила, что с этого, 1905 года будет заниматься только бумагами брата, подборкой и изданием его переписки, ездить на премьеры его пьес по разным городам, да и сама еще напишет воспоминания о нем. Почему бы и нет? Ей было чем поделиться с читателями. Все это было так заманчиво, интересно, что жизнь впереди казалась ей насыщенной и прекрасной. И Евгения Яковлевна тоже была счастлива. Никаких теперь страхов за будущее. Никто уже не посягнет на продажу дома. А рядом с дочкой она будет всегда в тепле и уходе.

Каждое воскресенье ходила она со своей прислугой Марьюшкой к заутрене. Обе они надевали свои выходные платья, повязывали головы нарядными платочками и важно вышагивали по улице, спускаясь с горы Аутка до церкви. Церковь была небольшой. Вмещала она всего человек около тридцати, не более. Потому по праздникам, когда сюда стекалось много народа, двери в нее оставались всегда широко распахнутыми, и прихожане могли свободно молиться на улице. Евгения Яковлевна ставила свечи за упокой души своего мужа, Павла Егоровича, и своих сыновей, Николая и Антона, потом свечи за здравие дочки Марии и сыновей Вани, Миши и Саши. Не забывала она помолиться и за чистую душу своей маленькой Женечки, что прожила у нее после родов лишь два годика. Выходила Евгения Яковлевна из церкви всегда просветленная, и на душе ее было покойно. Она была уверена, что Господь услышал ее молитвы, и возвращалась домой всегда с легкой улыбкой. Беспокоил ее в последнее время один лишь Арсений.

– Разленился он, – жаловалась она Маше. – Посмотри, что с садом делается. Надо его гнать. Вот только журавлей жалко. Ходят они следом за ним, точно он им отец родной.

В саду уже несколько лет жили два журавля, которые и впрямь постоянно бегали за Арсением следом, впрочем, как и обе таксы, также давно прибившиеся ко двору. Это было странно, так как кормила-то их Марьюшка, а вкусненьким ранее баловал Антон Павлович, когда выходил в сад. Стоило ему только присесть на скамейку, как журавли и собаки сразу сбегались к нему… Чувствуют ли они сейчас, что его больше нет? Скучают ли?

– Я поговорю с Арсением, – пообещала Маша.

Теперь она была здесь единоличной хозяйкой и обращалась с прислугой по-учительски строго, как привыкла разговаривать со своими учениками в гимназии. Арсений ее слегка побаивался. А вдруг и впрямь прогонит?

– Ты знаешь, как Антон Павлович любил этот сад, как дорожил им. Если хоть одно растение в нем погибнет, ответишь головой своей непутевой!

Это было сказано так, что Арсений невольно схватился за голову, как будто ее уже собирались рубить.

– Как можно, чтобы деревья гибли, – пробормотал он. – Я стараюсь, хозяйка.

– Где же стараешься? Вон, всё высохло!

– Так дождей же давно не было…

– Поливать надо, Арсений! Поливать!

⁂

А Ольга тем временем жила в Москве. Тоска по Антону разъедала ей душу. Когда она впервые после этого тяжелого лета пришла осенью в театр, ей показалось таким странным, что все там могут, как и раньше, ходить, разговаривать, репетировать, смеяться…

Ольга часто ездила к мужу. Как был свободный день или хоть вечер в театре, так и ездила. Там было тихо, хорошо. Только птицы шелестели крыльями, перепархивая с дерева на дерево, да слышны были торопливые шаги монахинь. Она поставила скамейку и могла теперь часами сидеть у могилы, разговаривая со своим Антонкой. Ее мучил один вопрос: прожил бы он дольше, если бы она оставила театр? Но никогда она уже не получит ответа на свой вопрос, как никогда уже он не улыбнется ей свой доброй улыбкой, не посмотрит на нее своими лучистыми глазами, не погладит ее ласково и не назовет своей любимой собачкой… «Где ты, голубчик мой?» – плакала она, припав к траве, обнимая этот маленький холмик и целуя его. «Как ты там один, без меня?» Ей казалось, что она ощущает его в воздухе, в зелени, в шелесте ветра, ощущает его присутствие рядом с собой… Почему так несправедливо поступила с ними судьба? Почему так мало дала насладиться счастьем? Зачем забрала его так рано? Кто виноват? Неужели и вправду театр? Неужели и вправду ей надо было всё бросить? Ах, театр, театр… С детства она рвалась к нему, а теперь… Любить его или проклинать? Но нет. Не может она его проклинать. Как можно проклинать то, что свело ее с писателем, как можно проклинать то единственное, что теперь у нее осталось! Любить. Только любить. Он поможет. Он уже помогает ей жить дальше.

Ольга Леонардовна Книппер

1904

«Морозов выказал много вкуса и понимания… Он выстроил нам на собственные средства новый театр в Камергерском переулке. Девиз, которым он руководился при стройке, гласил: все – для искусства и актера, тогда и зрителю будет хорошо в театре…

Постройка театра была совершена в несколько месяцев. Морозов лично наблюдал за работами, отказавшись от летних каникул, и переехал на все лето на саму стройку. Там он жил рядом с конторкой среди стука, грома, пыли и множества забот…»

Цит. по кн.: Станиславский К.С. Моя жизнь в искусстве. М.: Искусство, 1962. С. 302.

Фойе театра

год неизвестен

«…Гаева играл Станиславский, играл прекрасно… Он изображает Гаева приятнейшим бонвианом, эпикурейцем, холеным барином, для которого в жизни все, в сущности, трын-трава… Вся безотрадность Чехова в том, что мы обречены на жизнь внутри заколоченного наглухо дома, из которого нет выхода и в котором нет света. Через ставенку еле-еле пробивается луч света – вот и весь наш кругозор; снаружи доносятся глухие стуки топора – вот и все наше познание о мире, лежащем за пределами заколоченного дома. „Возбужденно“ же зовут к новой жизни „недотепы“, и оттого, что они „недотепы“, крик их надрывный, чахоточный, срывающийся от смеха к рыданию…»

Кугель А. Заметки о Московском Художественном театре // Театр и искусство. СПб., 1904. № 15.

«Вишневый сад» Гаев (Константин Сергеевич Станиславский) и Аня (Мария Петровна Лилина)

1904

А.П. Чехов – О.Л. Книппер-Чеховой (Ялта – Петербург)

1904 г., 4 апреля

«Милая моя лошадка, здравствуй! От Немировича получил 2 телеграммы о ваших петербургских успехах и о том, что к тебе относится публика как к первоклассной артистке… Что ты у меня большая, настоящая актриса, я давно знаю, я тебя ценю высоко, дуся моя, только, пожалуйста, умоляю тебя, не простужайся, не утомляйся и спи как следует. Дай мне слово, что ты будешь себя беречь. Даешь?.. Благословляю жену мою хорошую, обнимаю ее и целую…»

Цит. по кн.: О.Л. Книппер-Чехова: Переписка. Воспоминания и статьи: в 2 т. М.: Искусство, 1972. Т. 1. С. 364.

«Вишневый сад» Раневская (Ольга Леонардовна Книппер)

1904

«…Я не буду описывать постановки „Вишневого сада“…

Спектакль налаживался трудно… Чтобы помочь актерам расшевелить их аффективную память, вызвать в их душе творческие провидения, мы пытались создать для них иллюзию декорациями, игрою света и звуков… Я привык злоупотреблять световыми и слуховыми сценическими средствами. – Послушайте, – рассказывал кому-то Чехов, но так, чтобы я слышал. – Я напишу новую пьесу, и она будет начинаться так: „Как чудесно, как тихо! Не слышно ни птиц, ни собак, ни кукушек, ни совы, ни соловья, ни часов, ни колокольчиков и ни одного сверчка“.

Конечно, камень бросался в мой огород».

Цит. по кн.: Станиславский К.С. Моя жизнь в искусстве.

М.: Искусство, 1962. С. 392.

Константин Сергеевич Станиславский и Антон Павлович Чехов

1899

О.Л. Книппер – М.П. Чеховой (Баденвейлер – Ялта)

1904 г., 30 июня

«Милая Маша, хотя Антон писал тебе часто, но вряд ли о себе, т. е. о своем здоровье. Все время здесь он себя чувствует нехорошо… ночи мучительные, бессонные, отдышка такая, что почти не может двигаться…

Вчера сделалось очень нехорошо… Я умоляю тебя, Маша, не нервись, не плачь… Отнесись не по-женски, а мужественно. Как только Антону будет полегче, я все сделаю, чтобы скорее ехать домой… Антон все мечтал о возвращении домой морем, но, конечно, это несбыточно. Т. е., если бы он настолько поправился, это было бы отлично, чем в такую жару ехать в вагоне… Очень хочу тебя видеть и очистить наши отношения от всего ненужного…»

Цит. по кн.: Книппер-Чехова О.Л.: Переписка. Воспоминания и статьи: в 2 т. М.: Искусство, 1972. Т. 2. С. 58.

Антон Павлович Чехов и Ольга Леонардовна Книппер Любимовка.

1902

А.П. Чехов – М.П. Чеховой (Баденвейлер – Ялта)

1904 г., 28 июня

«Милая Маша, здесь жара наступила жестокая, застала меня врасплох… Я задыхаюсь и мечтаю о том, чтобы выехать отсюда. Но куда? Хотел в Италию на Комо, но и там все разбежались от жары… Ольга поехала в Фрейбург заказывать мне фланелевый костюм…

Питаюсь я очень вкусно, но неважно, то и дело расстраиваю желудок… Поправить его едва ли возможно чем-нибудь, кроме поста, т. е. не есть ничего – и баста. А от одышки единственное лекарство – это не двигаться. Ни одной прилично одетой немки, безвкусица, наводящая уныние…»

Через три дня, в ночь на 2 июля 1904 г., А.П. Чехов скончался.

Цит. по кн.: Чехова М.П. Письма к брату А.П. Чехову.

М.: Художественная литература, 1954. С. 234.

Отель «Зоммер» Баденвейлер.

1904

Вл. И. Немирович-Данченко – К.С. Станиславскому

1904 г., 25 июля

«Я в Ялте четыре дня… Смерть Чехова обнаружила такую любовь к нему русского общества, о какой мы и не подозревали. Никогда при жизни его не ставили наряду с Пушкиным, Толстым и выше Тургенева, а теперь это почти единодушно… Ольгу Леонардовну надо вызывать в Москву поскорее. И пусть работает. А то сидит на скамеечке в саду и целый день плачет. Натура у нее здоровая, но таким поведением она скорее подорвет ее».

Цит. по кн.: Избранные письма. М.: Искусство, 1979. Т. 1. С. 376.

Ольга Леонардовна Книппер после похорон Чехова

Ялта. 1904

К.С. Станиславский. [Выступление на вечере памяти А.П. Чехова,

10 лет со дня смерти] // Речь. 1914. 2 июля.

«Последняя моя встреча с Антоном Павловичем произошла при таких условиях. Я привез ему весною макет, последнюю переделку. Здоровье Чехова было очень плохо. Собирались везти его за границу… Между прочим, он рассказал мне в этот день канву своей будущей пьесы: Муж и его друг влюблены в одну и ту же женщину. Проходит целая трагедия, перипетии которой были еще не ясны тогда и самому автору. Кончается трагедия тем, что сначала муж, а затем и его друг решают отправиться в далекую экспедицию. Последний акт пьесы должен был происходить, по замыслу Чехова, на Северном полюсе. Чехову рисовался затертый льдами корабль, на котором стоят оба героя, муж и друг, смотрят в далекое пространство и видят, как проносится тень любимой ими обоими женщины. Так рассказывал Антон Павлович о своей будущей пьесе.

Через несколько дней он уехал с женой в Баденвейлер…»

Цит. по кн.: Станиславский К.С. Собр. соч.: в 9 т. М.: Искусство, 1994. Т. 6. С. 470.

Ольга Леонардовна Книппер у памятника Чехову

Баденвейлер. 1908

Ольга Леонардовна Книппер

1911

«Три сестры» Маша (Ольга Леонардовна Книппер)

1901

Часть четвертая

Жизнь после…

Глава первая

Шли годы. Боль понемногу утихала. Ольга теперь снимала просторную квартиру на Пречистенском бульваре, в то время как Маша снимала себе на Долгоруковской. Обе они, отбросив все неурядицы последних лет, хоть и остались в дружеских и добрых отношениях, но жить предпочли все-таки порознь, в отличие от летнего ялтинского сезона. Ольга, после похорон мужа, теперь каждое лето проводила в том самом доме, который когда-то хотела продать. Как хорошо, что тогда они этого не сделали. Летом в Ялте было чудесно. Солнце, море, фрукты, много отдыхающих друзей. Когда не стало Антона, ревность мамаши и сестры к Ольге исчезла сама собой. Атмосфера в доме была теперь просто идеальная. И не только Маша в корне поменяла свое отношение к золовке, но и Евгения Яковлевна после того, как разрешился вопрос с завещанием, тоже обожала ее. Частенько Ольга ездила с Машей и на свою дачу в Гурзуф, наслаждаясь там несколько дней морем, купанием и тишиной. Менять что-либо в этом маленьком татарском домике, доставшемся ей в наследство, Ольга не хотела. Здесь всё напоминало ей первую близость с Антоном и то счастье, которое они вместе испытывали тогда. Боже! Какие же это были прекрасные дни в ее жизни! Наверно, самые счастливые и беззаботные. Нет. Не надо тут ничего перестраивать. Пусть так всё и будет. Тесно, некомфортно, но зато памятно.

⁂

Маша только первую зиму, оставив свою работу в гимназии, попробовала постоянно жить в Ялте. Не получилось. В это время года там было так тоскливо и уныло, что она не вытерпела. Теперь-то она на себе испытала, каково было ее брату сидеть одному в этом зимнем ялтинском заточении с холодными сильными ветрами и дождями, порой переходящими в снег, а то и в град. Нет-нет! Эта жизнь была не для нее. С наступлением холодов она садилась в поезд и ехала в шумную, богемную Москву. Евгения Яковлевна не обижалась. Маша поселила с ней дальнюю родственницу из Таганрога, а потому мамаше было с кем проводить долгие зимние вечера за картами да разговорами, и она не скучала. Скучать-то она не скучала, но тем не менее всегда с нетерпением ждала возвращения дочери. Без Маши здесь останавливалось всё! И Арсений ленился, и ближе к весне требовалось что-нибудь починить. Срочно нужна была в доме хозяйка, а потому уже в марте, как только Художественный театр уезжал из Москвы на гастроли, Маша спешила в Ялту. Сама же Евгения Яковлевна уже никуда не ездила. Теперь дети и внуки, после того как не стало Антона, сами каждое лето приезжали к ней. Все, кроме Александра. Она и не звала его. Ни его самого, ни его жену Наталью. Евгения Яковлевна с удовольствием бы приняла их сына Михаила, но мать в такую дальнюю поездку его одного не отпускала, а самой ей путь сюда был заказан.

– Александр наш никак нормальную семью завести не может, – возмущалась мамаша, еще когда узнала много лет назад, что старший сын женился на Наталье. – То с этой Анной, разведенкой с двумя детьми, связался. Похоронил ее, так нет чтобы достойную жену наконец-то выбрать, он себе выкреста нашел!

Наталья и обе ее сестры были еврейками, но еще в юности они отказались от своей веры, приняв православие. Таких евреев и называли выкрестами. Родители их не прокляли, а даже поддержали в этом решении. Ведь евреям тогда не разрешалось жить в больших городах, а став православными, все три девушки смогли жить в Москве, окончили высшие женские курсы и даже поступили работать в лучшие журнальные редакции. Именно здесь когда-то и встретил Антон Павлович свою «Наташеву». Наталья, пожалуй, была единственной в свое время «антоновкой», с которой Маша никогда не водила дружбу. Может, потому, что сама в то время была еще совсем девчонкой?

Приезжая в Ялту из Петербурга, младший сын Евгении Яковлевны Михаил вместе с женой и двумя своими детьми всегда останавливался у мамаши в доме, не желая тратиться на съем дачи, в отличие от скромного Ивана Павловича, живущего в Москве. Этот снимал дом у моря, но тем не менее почти каждый вечер навещал со своей женой и сыном Вовой сестру и мамашу, и тогда они все вместе ужинали в просторной столовой чеховского дома. Евгения Яковлевна сидела во главе стола и чувствовала себя счастливой хозяйкой большого семейства. Обычно сыновья бывали у нее в августе, когда Ольга уже собиралась в Москву. Это нашествие ближайших родственников мужа ее утомляло, и она с удовольствием недели через две после того, они появлялись, покидала Крым, спеша на сбор труппы. Она была актрисой до мозга костей. Только театр и сцена спасали ее все эти последние годы от депрессии, да еще и веселый характер помогал воспринимать жизнь лишь с позитивной стороны и с верой в счастливое будущее. А почему бы и нет? Ведь она, собственно, еще так молода! Ей еще и сорока нет.

А между тем слава Художественного театра разрасталась с каждым годом и благодаря организации зарубежных гастролей гремела уже по всей Европе. В основном возили пьесы Чехова «Три сестры», «Дядя Ваня» и «Вишневый сад», пьесу Горького «На дне» и «Царя Федора Иоанновича» Алексея Толстого. В зарубежной прессе отмечали и актеров, и сами постановки, но более всего писали о Константине Сергеевиче Станиславском. Импозантный, седовласый, представительного вида, высокого роста человек, он производил на Западе неизгладимое впечатление не только как актер, но и как режиссер и создатель этого удивительного театра. Невысокий, скромный Владимир Иванович Немирович-Данченко как-то терялся рядом с ним, и о нем писали мало.

– Это несправедливо, – возмущалась Ольга. – Но ты и сам виноват. Почему позволяешь только Станиславскому произносить речи на всех конференциях и приемах?

– Алексеев умеет себя подать. Он актер!

– Ты говоришь не хуже!

– Возможно. Только меня реже спрашивают.

Немировичу, конечно, было обидно. Везде только и писали, что о великом преобразователе театра Станиславском, а ведь сама-то идея этого театра принадлежала ему, Немировичу-Данченко. А уж сколько сил он потратил на воплощение этой идеи, сколько сил и энергии тратит сейчас! Да и кто, собственно, привел в театр Чехова? А кто привлек к написанию пьес Горького? Да! Несправедливо поступал с ним Алексеев, отодвигая его на второй план. В высшей степени несправедливо! Чем больше росла слава театра и актеров, тем больше росла и пропасть в отношениях между Константином Сергеевичем Станиславским и Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко.

А между тем мировой знаменитостью постепенно становилась и актриса Ольга Леонардовна Книппер. Особенно ее превозносили в Германии и Австро-Венгрии. Ведь кроме того, что она была признана в этих странах выдающейся актрисой, она была еще и немкой. По всей Европе интерес к ней подогревался и тем, что она была вдовой того самого Чехова, пьесы которого они с таким интересом смотрели. Многим хотелось с ней познакомиться, выказать свою любовь к писателю, поделиться своими впечатлениями от его произведений, а потому после каждого спектакля она просто утопала в цветах, получала личные приглашения на всякого рода вечера и ездила туда с большим удовольствием.

Ах, если бы Чехов дожил до этих дней! Если бы знал, каким успехом он пользуется во всем мире. Если бы знал! Ольга помнила, как он однажды спросил ее, долго ли будут ставиться его пьесы. Он так не хотел, чтобы люди со временем забыли его. А она? Растерялась и ответила, не понимая всей глубины его вопроса, лишь: «Конечно, долго». С тех пор прошло уже несколько лет, а его пьесы всё продолжали ставить, и интерес к ним не только не иссякал, а даже наоборот… Если бы Антонка сейчас задал ей этот вопрос, она нашла бы, что ответить. Но его нет. А может, он все-таки как-то присутствует на этой земле? Может, все же существует на свете бессмертие? Ведь и этот вопрос волновал Чехова в последние годы жизни. Не случайно же в его «Трех сестрах» Тузенбах говорит: «…вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе…» Не себя ли имел в виду писатель?

Во всяком случае, приезжая к своему Антону на могилку, Ольга всякий раз рассказывала ему обо всем: и о своих делах, и о театре, и о гастролях… А вдруг он слышит?

Глава вторая

Еще в 1907 году Ольга неожиданно узнала от Марии Павловны, что ее племянник Михаил, сын Александра Павловича Чехова, поступил в театральную школу Суворина.

– Как быстро летит время! – воскликнула Ольга. – Сколько же ему сейчас?

– Шестнадцать.

– Шестнадцать? А как же гимназия?

– Наталья решила, что он закончит свое обучение уже при театре. А мой брат Сашка – большая свинья. Всё пьет! Жена не особо-то с ним советуется. Даже с квартиры выгнала, – поведала Маша.

– И что же теперь?

– А ничего. Живет на даче под Петербургом и учит кур входить в курятник в одни дверцы, а выходить в другие.

– Дрессирует кур? – рассмеялась Ольга. – Разве это возможно?

– То-то и оно. Знаешь, Оля, мне порой кажется, что его уже пора к психиатру отправлять на лечение.

– Так поговори с ним. Я слышала, что алкоголизм как-то гипнозом лечат. Надо узнать. Уверена, в Петербурге есть такие врачи.

– Как же! Так он и пойдет лечиться! Ну а кроме того, я с ним не разговариваю. После того, как он опубликовал свои воспоминания о детстве, мы с братом Мишей с ним не общаемся. Выписал нашего отца неуравновешенным самодуром, хамом, деспотом… Да разве он имел на это право?

– Антон мне рассказывал немного об отце. Говорил, что его детство было действительно отравлено отцом, – попробовала аккуратно защитить мемуары Александра Ольга.

Маша нервно передернула плечами.

– Конечно, отец был суровым человеком, но он всегда беспокоился о нас. Все мои братья, кроме Ивана, университеты окончили! Нас в детстве и языкам учили, и на фортепьяно играть! – горячо протестовала Маша. – Да, он был груб, сыновей ремнем и кулаками бил, на мать ругался, но ведь надо понимать, откуда он вышел. Ведь до шестнадцати лет отец был крепостным! У него у самого-то вообще образования никакого! А между тем научился и на скрипке играть, и читать, и писать… А как он рисовал! Пел удивительно! Отец талантливым человеком был!

– Со своей точки зрения, ты права, – согласилась Ольга. – Но ведь для многих людей, узнавших о тяжелом детстве Антона, он стал еще более интересен как личность. Твой брат Иван Павлович это, кстати, понимает. Он на Александра не сердится.

– Ну, Иван всегда был добрый.

– И потом, Маша, ведь Александр Павлович очень образно всё описал. С юмором. Талантливо! Хотя бы за одно это его можно было бы простить.

– Никогда!

⁂

В 1912 году, как и каждую весну до того, Художественный театр собирался на гастроли в Петербург. Договариваться о снятии помещения Суворинского театра для предстоящих выступлений в столице отправился Вишневский. У Ольги с ним уже давно установились стабильные дружеские отношения. Она простила ему то, что последней узнала о его женитьбе, пережила это и успокоилась. Вредить же карьере Любы Косминской она не собиралась, впрочем, как и помогать ей в этом. А зачем? Единственное, что Ольга потребовала от своего бывшего любовника, так это то, чтобы теперь он обращался к ней на «вы» не только на людях, но и тогда, когда они были одни. Этим актриса как бы давала ему понять, что она ставит между ними барьер. Всё! Забыли! Никогда и ничего между ними не было!

– А ваш племянник-то, Ольга Леонардовна, говорят, талантлив, – сообщил Вишневский после своего возвращения из Петербурга.

– Какой племянник?

– Михаил Чехов. Окончил в этом году студию, и даже не поверите, кого он сыграл сразу же после зачисления в труппу театра…

– Кого?

– Царя Федора Иоанновича.

– То, что у нас Москвин играет? – удивилась Ольга.

– Ну да. Да вот я вам и газету привез. Почитайте рецензию. К сожалению, во время моего пребывания в Петербурге пьесу не играли, но все говорят, что это было и впрямь талантливо.

Ольга сразу вспомнила, что еще в Баденвейлере обещала мужу показать его племянника Михаила Станиславскому. Тогда ей казалось, что до этого момента еще так далеко… И вот, пожалуйста. Оказывается, мальчик уже вырос, стал артистом, работает в театре Суворина, да еще и играет царя Федора Иоанновича!

– Маша, поехали со мной в Петербург, – обратилась Ольга к золовке. – Я ведь так до сих пор и не знакома с семьей Александра Павловича. Устроишь мне встречу с его сыном. Хочу показать его Станиславскому. Надеюсь, Михаил не будет против этого?

– Конечно не будет, – воскликнула Маша. – Да он бредит Художественным театром.

«Какая же Ольга добрая, хорошая!» – подумала Маша.

Она ведь не знала, что Ольга делала это по просьбе Антона. Вот уж кто действительно беспокоился о своих родных, заглядывая даже через годы вперед!

⁂

В конце марта в Москве наконец-то окончательно установилась весна. Солнце пригревало, снег сошел, вот-вот уже и почки появятся на деревьях, хотя было все-таки еще прохладно. Особенно по ночам. Взяв с собой лишь пару теплых платьев, Маша выехала в Петербург вместе с Ольгой, решив, что долго в столице не задержится. Пора было в Крым. Евгения Яковлевна торопила, писала, что в саду распустились азалии и крокусы, жаловалась на Арсения. «Вот познакомлю Ольгу с Мишей, побуду недельку с театром, и… домой!» – думала Маша. Гастроли открывались «Вишневым садом», и она непременно желала при этом присутствовать. Она все так же любила бывать на актерских вечеринках после спектаклей, любила повеселиться, пообщаться с Немировичем, Станиславским, Лилиной, Качаловым, Лужским, Москвиным, да и с другими интересными людьми искусства, которые обязательно примыкали к их компании. Вот только личного интереса, увлечения кем-нибудь из них у нее давно уже не было. На следующий год ей исполнялось уже пятьдесят, и Маша не первый год понимала, что ее время давно упущено. Выходить замуж никакого смысла не имело. Детей у нее уже быть не могло, а так… Зачем? Она была свободным, богатым человеком! У нее было много друзей. Они к ней относились с большим уважением, и многие из них называли ее самой очаровательной старой девой на свете. Что ж. Пусть так и будет.

В Петербурге Маша остановилась на квартире своего младшего брата Михаила и сразу же отправилась к Наталье. Ведь ей надо было срочно переговорить с племянником.

– Давно ты не приезжала, – радушно встретила ее Наталья. – Надолго?

– А разве я тебе не писала, что уеду сразу же после открытия гастролей? Мать ждет.

– Не помню. Может, и писала.

– Как я рад видеть вас, графиня, – счастливо улыбался племянник Михаил, целуя тетку.

Михаил стал называть свою тетушку графиней, как только она стала владелицей дома в Ялте, возведенного им в ранг замка. Маша не обижалась. И впрямь, ведь дом был построен с башенкой. Чем не замок?

– Тоже хочу в Ялту, – сказал Миша. – Примешь? Мать наконец-то отпускает меня одного к морю.

– Конечно, приму. И бабушка будет рада.

Они сидели в гостиной. Она была крохотной, и в ней было как-то неухоженно, неуютно и к тому же невероятно душно.

– Уж очень у вас воздух несвежий, – поморщилась Маша. – Вы окна-то когда-нибудь открываете?

– Мы печи топим не для того, чтобы улицу согревать, – недовольно пробурчала Наталья.

«Как хорошо, что я остановилась у брата Миши, а не здесь, – подумала Маша. – Здесь я бы жить не смогла». По коридору, накрывая стол к обеду, из кухни в столовую бегала Маня, единственная служанка в доме. Когда-то она была нянькой Миши, теперь совмещала в себе и кухарку, и горничную, ну и, конечно, несмотря на его двадцатилетие, все еще Мишину няньку.

– Все готово, Наталья Александровна, – наконец произнесла она, заглянув в гостиную. – Пожалуйте обедать.

Единственное, что было у Натальи всегда хорошо, – это ее стряпня. Готовила она очень вкусно и при этом всегда сама. Маня была у нее только на подхвате. Вот и сейчас, ожидая сестру мужа в гости, она расстаралась. На закуску Наталья приготовила то, что Маше так нравилось и что можно было встретить только в еврейской семье – фаршированную щуку.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Маша, когда Наталья положила ей увесистый кусок этого «лакомства».

– Ешь на здоровье. У нас сегодня к обеду все блюда будут еврейскими. Знаю, ты их любишь.

– И я люблю! – воскликнул Михаил. – Только мать очень редко их готовит. Вот разве что для тебя, тетушка. Ты бы почаще приезжала.

– Кстати, Миша, – решила сразу же приступить к делу Мария Павловна. – Не пора ли тебе познакомиться с твоей московской тетушкой Ольгой Леонардовной? Она давно этого хочет и просит тебя навестить ее в гостинице. Завтра поезжай к ней к часу дня. Она будет ждать.

Сообщать племяннику, зачем Ольга его будет ждать, Маша не стала. А вдруг что-то пойдет не так? К чему обнадеживать парня раньше времени?

– О чем я буду с ней говорить? – тут же испугался Михаил. – Нет уж, увольте меня от повинности наносить визиты столь знаменитой на весь мир родственнице. Не пойду, и всё!

– Почему ты упрямишься, сынок? – вдруг сказала Наталья. – Я тоже считаю, что тебе было бы полезно познакомиться с Ольгой Леонардовной.

Маша была искренне удивлена этой неожиданной поддержке. Она знала, что Наталья никогда не испытывала к Ольге хороших чувств. Может, потому, что считала ее виновной в ранней смерти Антона, а может, потому, что всегда ревновала актрису к писателю, которого, возможно, любила всю свою жизнь. Так почему же сейчас произошла такая метаморфоза? Может, ей пришло в голову, что знакомство со столь влиятельной актрисой будет для ее Миши полезным? А сына своего Наталья любила. Больше всего на свете любила! И он отвечал ей тем же. Мнение матери было для Михаила непререкаемым, он смирился, согласился и на следующий же день отправился в гостиницу.

Глава третья

Когда Миша вошел в номер, Ольга в первый момент даже напряглась. Какой же из него актер? Юноша был невысок ростом, худощав, курнос, и его руки пребывали в постоянном движении, как будто никак не могли решить, куда им деваться. Они то скрещивались спереди, то прятались за спину, то укладывались в карманы… «Нервничает», – промелькнуло в ее голове. Но вот юноша улыбнулся, и от него сразу пошло такое нежное тепло, что Ольга моментально оказалась в плену этого обаяния. «Нет, в нем что-то есть», – подумала она и улыбнулась.

– Я твоя тетя Оля, – проговорила она, протянув ему руку. – Но называй меня все же Ольгой Леонардовной.

Михаил смутился, сделал несколько шагов, споткнулся, зацепившись носком ботинка за ковер, потом чуть не снес своим локтем изящный легкий столик и наконец, достигнув руки тети, неуклюже поцеловал ее. Ольга, еле сдерживая смех, пригласила его сесть и, сделав вид, что не заметила его неловкости, неожиданно спросила:

– Ты видел меня на сцене?

– Я все ваши спектакли во время гастролей смотрю, – совсем смутился Миша.

– Почему же никогда не заходил ко мне за кулисы? – поинтересовалась Ольга, и Миша заметил ее прищуренный и лукавый глаз, внимательно смотрящий на него.

– Стеснялся, – пробормотал он.

«Наверно, надо немедленно высказать ей комплименты о ее игре», – промелькнуло в голове Михаила, и только он хотел это сделать, как вдруг услышал такое, что даже вскочил с кресла:

– А почему ты не хочешь перейти к нам в театр?

– Как не хочу? Да я не смел даже мечтать об этом!

Его смущение мигом пропало, глаза загорелись, и Ольге показалось, что все его лицо осветилось каким-то ярким сиянием.

– Ну вот видишь, мне самой пришлось за тебя думать. Так, значит, хотел бы?

– Конечно!

– Хорошо. Я поговорю о тебе со Станиславским, – улыбнулась она. – Распорядиться насчет чая?

– Нет, спасибо. Большое спасибо. А как вы думаете, когда меня сможет принять Константин Сергеевич?

– Думаю, скоро. Я дам тебе знать, – рассмеялась нетерпеливости племянника Ольга.

Домой Михаил летел как на крыльях. Войдя в квартиру, он тут же поделился радостной новостью с матерью.

– Это хорошо, – порадовалась такому обороту событий и Наталья.

– Но мне так страшно, мама. Вдруг я ему не понравлюсь?

– Чего же бояться? Ты такой талантливый, мой мальчик! Станиславский обязательно возьмет тебя. Разве можно не обратить на тебя внимания?

Наталья безумно любила своего единственного сына, верила в его талант, и хотя она и не испытывала к Ольге никаких добрых чувств, но была все же ей благодарна за заботу о нем. Ведь работа у Станиславского предвещала Мише успешную карьеру в будущем. Беспокоило ее только то, что в таком случае он уедет в Москву, но она и сама была бы не прочь со временем переехать туда. Ведь это был город ее юности. Именно там встретила она Антона, там полюбила его, там ласково называл он ее «Наташеву», там два года она была счастлива рядом с ним…

⁂

Накануне встречи со Станиславским Михаил так волновался, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Утром он облил себя холодной водой, чтобы хоть немного успокоиться, тщательно причесался, надел новую рубашку с накрахмаленным воротом, свой лучший костюм, пальто и вышел из дома. Погода была пасмурная и довольно прохладная, но он все равно решил пройтись до театра пешком. Прогулка все-таки давала время сосредоточиться. Через полчаса он уже был у дверей служебного входа, довольно уверенно переступил порог, снял пальто и прошел в фойе перед входом в партер зрительного зала, где и была назначена встреча. И вот тут все спокойствие мигом куда-то улетучилось. Он увидел ЕГО, сидящего на красном диванчике у окна. Ноги у юноши сразу подкосились, а и без того узкий накрахмаленный воротник новой рубашки совсем сжал шею. Стало трудно дышать.

– Здравствуйте, молодой человек, – прозвучал красивый низкий голос. – Вы ведь Михаил Чехов?

– Да, – пролепетал юноша. – Здравствуйте.

– Ну что же вы там стоите? Проходите. Садитесь. Сколько вам лет?

Миша на полусогнутых ногах подошел к дивану и присел на самый его краешек.

– Двадцать, – ответил он хриплым голосом.

Его парализовал какой-то безотчетный страх, и он ничего не мог с собой поделать.

– Хотите поступить к нам в труппу? – ласково спросил мэтр.

Михаил кивнул.

– Почему? – внимательно разглядывая племянника Антона Павловича Чехова, снова спросил Константин Сергеевич.

– Мне нравятся ваши спектакли, – ответил юноша, уже совсем растерявшись.

Сидя сейчас рядом с этой величественной фигурой и глядя на его седые волосы и густые черные брови, он вообще перестал что-либо соображать и чувствовать. В его сознании звучало только одно слово: «Станиславский, Станиславский, Станиславский…»

– Ну хорошо, – ласково произнес мэтр. – Мне сказали, вы играли царя Федора. Прочтите что-нибудь из роли.

Мише сразу захотелось убежать. Он вскочил. Раздался треск, узкий воротничок рубашки лопнул и впился ему в щеку. Юноша замер. Ему даже в какой-то момент показалось, что он умер. Но вот еще минута – и неожиданно страх отступил, внутри как будто что-то щелкнуло, изменилось выражение глаз, фигура каким-то образом стала выше. Не было грима, не было костюма, но это был уже совсем не тот робкий юноша, который только что стоял перед Константином Сергеевичем, и голос его зазвучал по-другому; а когда он, отговорив монолог, замолчал, вернулись на место и его робкий взгляд, и малый рост, и перед Константином Сергеевичем опять стоял просто Миша Чехов.

– А что вы еще можете мне показать? – спросил Станиславский после короткой паузы, заинтересованно глядя на юношу.

– Монолог Мармеладова.

– Вы играли Достоевского?

– В студии. Мы делали отрывок из романа.

– Хорошо, – сказал Станиславский. – Прочтите.

Михаил произнес монолог пьяного отца проститутки Сонечки. Наступила пауза. Станиславский молча встал с диванчика.

– Вы приняты, – коротко сказал он. – Можете оформляться в дирекции.

Принят! Михаилу тут же захотелось подпрыгнуть до потолка, закричать от радости во весь голос, но вместо всего этого он смог только открыть рот и произнести одно-единственное слово:

– Спасибо.

Когда через час Станиславский встретился с Немировичем и тот спросил его, как ему понравился племянник Чехова, он ответил:

– Племянник Чехова – гений!

Глава четвертая

Ольга выполнила данное мужу обещание. Мишу Чехова взяли на работу в Художественный театр, и уже в августе 1912 года он переехал в Москву, поселившись у своей тети Маши на Долгоруковской.

С первых же дней пребывания в театре юноша сразу почувствовал огромную разницу между Малым Суворинским театром, в котором он проработал почти два сезона, и тем, в котором теперь оказался. Здесь была совсем другая атмосфера. И атмосфера эта была в высшей степени творческой, но в то же время со строгой дисциплиной, лишенная, как ему на первых порах казалось, каких-либо интриг и взаимного неприятия. О! В Суворинском театре интриги плелись мастерски, а зависть к чужим успехам просто зашкаливала! Миша на всю жизнь запомнил, как после его триумфа в роли царя Федора во время поклонов ему поднесли громадный лавровый венок с лентами, и он тут же почувствовал страшную боль в левой руке. Его щипала со всей силы актриса Дестомб, исполняющая роль царицы Ирины. «Сам, сам поднес себе венок!» – шипела она, кланяясь публике и продолжая больно сдавливать ему кожу. А когда занавес закрыли, госпожа Дестомб, дрожа от злобы, закричала:

– Хорош! Нечего сказать. Заказать самому себе венок! Да это просто верх неприличия!

Восемнадцатилетний Михаил, который только что имел такой успех у зрителей, стоял посреди сцены, как подсудимый, в центре актерской труппы с громадным венком в руках, и ни один актер не заступился за него. Все молча слушали крики Дестомб, обезумевшей от ревности, ухмылялись, и никому из них даже не пришло в голову хотя бы просто поздравить его с успешно сыгранной ролью.

Нет. В Художественном театре такого быть не могло. Мишу приняли очень тепло, и ту небольшую роль в уже идущем спектакле «Провинциалка», которую ему дали вводом в начале сезона, с ним репетировал сам Станиславский, а после того как он ее сыграл, все актеры в театре его так поздравляли, как будто он сыграл не крошечный эпизод, а главную роль. Это было очень приятно.

Но разве бывает театр без интриг? Конечно, нет! Пройдет время, и Михаил Чехов поймет, что и в этом театре есть зависть, и в этом театре плетутся интриги, но только делается это более цивилизованным и интеллигентным образом. И поймет он это лишь тогда, когда сам станет играть главные роли. Ну а пока…

Вся молодежь театра, а среди них были и такие будущие знаменитости, как Вахтангов, Готовцев, Дикий, Гиацинтова, Бирман и Сушкевич, играли лишь эпизодические роли в спектаклях, но при этом активно занимались почти ежедневно со Станиславским разработкой его «системы». Молодежь так старалась точно выполнять все задачи мэтра, что, когда он привлек их к участию в спектакле «Мнимый больной» и дал им разрешение на полную импровизацию в изображении докторов, пришедших лечить главного героя, они разошлись и изощрялись в придумках забавных черт своих образов как могли. Задача перед ними была поставлена только одна: рассмешить публику. И они смешили! Кто-то из докторов говорил свои слова чихая, кто-то – кашляя, кто-то – быстро и с темпераментом, кто-то хромал, кто-то заикался… Каждый раз придумывали что-нибудь новенькое. Вскоре дошло до того, что за кулисами открыли тотализатор. Все участники спектакля ставили по двадцать копеек на того, кто вызовет сегодня самый громкий смех. Миша часто выигрывал, но когда Алексей Дикий побил рекорд и довел не только зрителей, но и всех актеров на сцене до такого гомерического хохота, что у многих уже катились слезы из глаз, а в зале зрители падали со стульев, Станиславский не выдержал.

– Я дал вам свободу в выборе средств, но сегодня это перешло уже все границы! И публика, и все на сцене были доведены до настоящей истерики. Так нельзя. После вас трудно продолжать спектакль, – возмущался Константин Сергеевич, исполняющий главную роль Аргана, которого, собственно, и лечили эти доктора. – Умерьте свое воображение! Импровизация должна быть все-таки в намеченных рамках!

С этого дня с полной импровизацией было покончено!

⁂

Ольга гордилась своим племянником.

– Из него со временем непременно вырастет большой артист, – говорил ей и Немирович-Данченко.

– Надеюсь. Но, к сожалению, в своей семье он получил все-таки плохое воспитание. Мы тут с ним были на обеде у Станиславского, так бедный юноша не знает даже, какими вилками и ножами пользуются при еде того или иного блюда. Он мне сказал потом, что чувствовал себя за этим столом абсолютно несчастным человеком.

– Ну, это легко поправимо, – усмехнулся Немирович. – Зато он совсем неплохо разбирается в литературе и философии, знает несколько языков… Так что образование он получил неплохое, ну а воспитание… Кстати, ты не обратила внимания, что юноша очень застенчив?

– Заметила. Но, уверена, это скоро пройдет. Он просто теряется перед нашими знаменитыми актерами.

– Уверен, он и сам скоро пополнит их ряды, – улыбнулся в усы Немирович-Данченко.

Близкие отношения Ольги с режиссером возобновились примерно через полтора года после того, как не стало Антона. И хотя отношения эти были довольно страстными, но тем не менее крайне редкими. Ольга была наслышана о многочисленных параллельных связях Немировича с разными молоденькими актрисами, но никогда не ревновала его. Чем этих связей было больше, тем большая вероятность была их мимолетности. Отношение же к ней, Ольге, у Немировича было совсем другое. Все-таки он любил ее. По-своему, но любил. У нее же остались к нему только нежность, уважение и благодарность за свою судьбу. Может, потому и не ревновала, что в его чувствах к себе была уверена, а у нее у самой они уже угасли?

В последнее время Ольга и сама неожиданно для себя стала заглядываться на молодых людей. Вот студиец Алексей Дикий, например, вчера после спектакля так многозначительно поцеловал ей руку и так посмотрел, что у нее даже что-то дрогнуло внизу живота, а сегодня уже и пришел к ней домой с ее племянником Михаилом.

– Тетушка, не примете ли меня с другом в гости? – заявил Михаил. – Вот Леша очень хочет поговорить с вами о системе Станиславского, которую мы так упорно изучаем. Может, мы чего-то не понимаем? Вы ведь уже столько лет работаете с Константином Сергеевичем.

– Проходите уж, – засмеялась Ольга. – Закусывать будете?

– А как же! – воскликнул Миша. – И выпьем, и закусим. Какой же разговор о театре может быть без этого?!

Ольга распорядилась накрыть на стол.

– А знаете, Ольга Леонардовна, как меня учили играть гнев в театральном училище Суворина? – спросил Михаил после первой выпитой рюмки водки.

– Как? – улыбнулась Ольга.

– В четыре приема. Первый – надо топнуть ногой, второй – поднять руки кверху, третий – крикнуть с закрытым ртом, и в конце – дважды быстро скрестить кулаки над головой и потрясти ими. Вот так. – Миша встал и точно изобразил то, о чем только что говорил.

– Какой кошмар, – хохотала актриса. – Надо бы Станиславскому показать.

– Потрясающе, – смеялся и Алексей. – А еще чему тебя там учили?

– А еще наши «гениальные» педагоги учили нас волнению. Надо дрожащими руками наливать воду из графина, а потом пить эту воду, стуча зубами о стекло стакана.

Михаил изобразил это волнение, налив себе водки, и тут же, стуча зубами, ее выпил.

– А еще есть такой штамп: ходить по сцене, нервно взмахивая руками, от одной кулисы к другой! Это тоже изображение волнения.

– А что, если нам сделать на эту тему капустник? – воскликнул Дикий. – Ольга Леонардовна, вы изображали бы преподавателя, а мы были бы вашими примерными учениками. Давайте придумаем такой номер к встрече Рождества!

– Я не против, – согласилась она.

Давно уже Ольга так открыто и искренне не смеялась, давно не смущалась от мужских взглядов, которые бросал на нее этот двадцатипятилетний красавец с такой говорящей фамилией – Дикий! Энергия и юмор просто били из него ключом! Чем черт не шутит. Если у нее с этим мальчиком что-то и получится, то это даже интересно!

– А вы, Алексей, почему в актеры пошли?

– Другого выбора не было, – смеялся Дикий. – У меня старшая сестра актриса, а ее муж – актер и режиссер в нашем Харьковском театре. Так что я с шести лет был уже на сцене.

– Если человек рос на сцене, то куда же ему еще идти, как не в актеры, – констатировал Михаил. – А вот каким ветром меня туда занесло? Вероятно, вашим, дорогая Ольга Леонардовна. Так выпьем же за мою тетушку, самую талантливую, самую добрую и самую лучшую актрису всех времен и народов!

– Самую красивую и самую очаровательную женщину всех времен и народов, – добавил Алексей Дикий и так выразительно посмотрел на Ольгу, что она опять почувствовала ответную реакцию во всем своем теле.

Давно Ольга не испытывала таких чувств. У ее матери, Анны Ивановны Книппер-Зальца, уже много лет в любовниках ходил молодой профессор консерватории по классу гармонии Соколовский Николай Николаевич. Дома его все называли просто Николаша. Официально он снимал у матери в квартире комнату. Николаша был всего на четыре года старше Ольги и годился Анне в сыновья. Ну и что? Никто из родных мать не осуждал. А среди посторонних так и вообще мало кто догадывался об истинных причинах того, почему этот Николаша постоянно был с ней рядом, где бы она ни появлялась. Так, может, и на то, что Алексей Дикий будет рядом, тоже никто внимания не обратит? Ведь такая разница в возрасте!

Но Дикий был редким гостем в ее доме. Вскоре Миша познакомился со своим кузеном Володей Чеховым, живущим в Москве, и они так сдружились, что с тех пор большую часть времени вне театра Михаил стал проводить уже с ним, а не с Алексеем. Но Ольга не унывала. «Всему свое время», – резонно думала она.

Познакомился же Михаил Чехов со своим кузеном Володей на одном из воскресных обедов, которые постоянно устраивала его тетя Маша для друзей и родных во время своего зимнего пребывания в Москве. Володя был единственным сыном Ивана Павловича Чехова. Кузены ранее никогда не встречались, а встретившись наконец, очень быстро подружились. Оба в это время увлекались философией Шопенгауэра, и это их особенно сблизило. Владимир был хорошо воспитан, образован, любил театр, учился на первом курсе юридического факультета и был моложе Михаила на три года, что совершенно не мешало их общению. А Мария Павловна была рада, что Миша теперь стал больше свободного времени проводить с братом, а не со своими друзьями из молодежной труппы театра. И не потому, что они ей не нравились. Нет, это были очень интересные и талантливые люди, но она стала замечать, что возвращался племянник после встречи с ними чаще всего сильно навеселе.

– Миша! Нам надо с тобой серьезно поговорить, – сказала она ему, когда в очередной раз он пришел домой пьяным. – Неужели ты унаследовал от отца эту страшную болезнь? Ведь так ты ничего в жизни не добьешься…

– Милая графиня, оставьте меня. Я спать хочу, – прервал ее племянник и, покачиваясь, прошел в свою комнату.

Маша была в полном смятении. Что же делать? Так ведь и до беды недалеко. Наталья предупреждала ее, что Миша любит выпить, но ей и в голову не приходило, что это может быть так часто и в таком количестве. Маша думала-думала, как отвадить его от бутылки, и наконец придумала!

– У меня к тебе предложение, – заявила она племяннику. – Если приходишь домой трезвый в течение месяца, получаешь от меня двадцать пять рублей. Идет?

– Целый месяц? – изумился Михаил. – Графиня, будьте снисходительны. Давайте договоримся хотя бы на неделю.

– Нет, – упрямо заявила Мария. – Месяц!

– Хорошо. Согласен, – обреченно вздохнул юноша. – Но деньги вперед!

Маша поверила и выдала ему двадцать пять рублей, но не прошло и недели, как Михаил вернулся домой в сопровождении кузена Владимира абсолютно пьяным. Ноги актера снова выделывали немыслимые кренделя, язык заплетался…

– Где же ты с ним был? – накинулась на Володю тетушка. – Почему он опять в таком виде?

– Ничего не знаю, – угрюмо отвечал тот. – Я наткнулся на него на улице, помог добраться до квартиры…

Мария Павловна зарыдала.

– Мишенька! Как же ты мог? Ты же обещал! Неужели ты будешь как твой отец? Горе-то какое! Мальчик мой! Какой же ты несчастный! Что же нам делать? Что делать?

Продолжая горько рыдать, она прижала голову Миши к своей груди и вдруг почувствовала, как он выскальзывает из ее рук и падает перед ней на колени.

– Дорогая моя тетушка, прости! Я ведь только хотел тебя разыграть. Я притворялся. Прости меня! Успокойся! – говорил Миша, глядя на нее испуганными и совершенно трезвыми глазами. Он абсолютно не ожидал от нее такой бурной нервной реакции.

– Фу ты! – удивилась Мария Павловна. – А я-то поверила. И ведь как талантливо разыграл! – уже счастливо хохотала она, вытирая следы слез с лица. – И ты тоже хорош, – повернулась она к Владимиру. – У тебя, видать, тоже актерские задатки имеются. «Встретил… пьяного…» Нет! Ну надо же, так натурально разыграть! Ну надо же!

⁂

Но продержался Михаил недолго. По прошествии месяца он вновь стал приходить домой нетрезвым.

– Мы с друзьями после спектакля позволили себе немного, – обворожительно улыбался племянник. – Ты уж, графинюшка, не сердись. Я ведь только так, слегка!..

«Неужели все-таки пошел в отца?!» – ужасалась Мария Павловна, глядя ему вслед глазами, полными слез.

Глава пятая

В конце марта Миша Чехов впервые отправился вместе с Художественным театром на ежегодные гастроли в Петербург. Он радовался, что наконец увидит мать, которой писал каждый день письма, увидит отца… Но радость встречи с родителями была омрачена в первый же день.

– Твоему папаше недолго осталось, – сообщила ему мать. – Рак горла. Операцию делать ни за что не дал. Опухоль растет…

– Почему мне ничего об этом не писала?

– Не хотела расстраивать. Решила, приедешь – сам увидишь.

Александр лежал на даче. Наталья была рядом с ним. Как только гастроли закончились, Михаил тоже отправился за город. Он любил отца. Сильно любил. Казалось, еще недавно физические, душевные и умственные способности Александра были так безграничны! Но сейчас перед сыном лежал совсем не тот, кого он знал раньше, а лишь высохший и задыхающийся человек. Даже ростом он вроде стал меньше. Куда всё исчезло? Михаил впервые видел умирающего человека так близко, и вдруг совершенно неожиданно для себя сделал открытие, что даже в этот тяжелый момент он оставался актером. Глядя сейчас на отца, он фиксировал шаг за шагом, как уходит из него жизнь. Он хотел знать, как правдиво надо будет сыграть, если придется, это состояние на сцене. Он следил, как дыхание отца становилось всё короче, как широко открывался рот, ища воздуха, уловил момент, когда последняя судорога пробежала по его лицу, рот еще оставался открытым, но дыхания уже не было. Наблюдал за тем, как его открытые глаза перестали видеть, лоб пожелтел и эта желтизна быстро прошла по всему лицу. Кончено!

Михаил отошел от постели, лег на диван и тупо уставился в одну точку.

Девятнадцатого мая 1913 года Александра Павловича Чехова, старшего брата знаменитого писателя Антона Павловича, отпели в церкви Спаса Нерукотворного Образа при Волковском кладбище Петербурга и предали земле. Народу было немного. Лишь вдова Наталья, сын Миша, Мишина нянька да двое бывших сослуживцев из «Нового времени». Никто из родственников не приехал. Около могилы было тихо. Тихо опустили гроб в яму, тихо закопали. Звучал только голос священника, да где-то переговаривались чирикая, птички. Слез у Натальи не было. Она старалась хотя бы ради приличия поплакать, но, как ни старалась, не смогла выжать из себя ни единой слезинки. Уж очень неудачной вышла у них с Александром жизнь. Плакал один лишь сын Михаил. Плакал тихо. Плакал искренне.

Тихо плакала и молилась в это время в Ялте и Евгения Яковлевна. Все три старших ее сына лежали теперь уже в земле: Коленька, Антоша, Александр… Ей казалось, что еще совсем недавно она кормила их грудью, качала на руках, ругала за порванные штаны после бурных игр с другими ребятами на пустыре за домом, переживала, когда они долго не возвращались с рыбалки… Почему Господь так рано забрал их к себе? Ведь это так несправедливо, когда дети уходят из жизни раньше тебя. Так больно. Она молилась за души умерших и усердно молилась за здоровье оставшихся троих своих деток: Ванечки, Машеньки и младшенького сыночка Мишеньки: «Пожалей их, Господи! Дай им жизнь долгую и счастливую! И им, и внукам моим помоги, упаси их от болезней и невзгод разных!..»

Ольга Леонардовна Книппер

год неизвестен

Глава шестая

Похоронив мужа, Наталья довольно быстро продала дачу под Петербургом, в которой последние свои годы жил ее муж, и уже в августе переехала в Москву в сопровождении бывшей Мишиной няньки. И хоть была эта нянька крайне нерасторопна и так неуклюжа, что про нее все в один голос говорили, что у нее «обе руки левые», но тем не менее Маня была женщиной доброй, и Наталья за многие годы, что она служила в доме, привыкла к ней, да и Миша ее любил. Куда же без нее?

Жилье сняли на Чистых Прудах. Квартира была трехкомнатной, с большой кухней и комнатой для прислуги, с паровым отоплением, электричеством и двумя туалетами. Дорогая. Но на те деньги, что были выручены от продажи дачи, Наталья могла себе это позволить. Кроме того, она безоговорочно верила, что совсем скоро к ее Мишеньке придет слава и зарабатывать он будет так много, что они еще и прислугу помимо Мани заведут. А с Ольгой Книппер она водиться в Москве ни за что не будет. Не знала ее все эти годы, и теперь не надо. Зачем?

Ольга Леонардовна тоже не стремилась к знакомству. Ей уже исполнилось сорок четыре года, но она совсем не чувствовала своего возраста. Она была бодра, весела, остроумна и понимала, что еще может нравиться. Во всяком случае, Алексей Дикий был влюблен не на шутку, и она это чувствовала всякий раз, встречая его в театре. Влюбленность юноши пьянила ее. Талантливый актер изумительно играл на гитаре, пел, очаровывал, притягивал к себе и волновал. Ольге вдруг захотелось полностью поменять свой гардероб, и она заказала у самой дорогой портнихи Москвы госпожи Ломановой несколько нарядов по самым последним модным журналам, которые та получала из Парижа. Получив новые платья, она отправилась на гастроли в Петербург, покорять столицу и молодого человека. Почему-то она была уверена, что именно во время этих гастролей у них с Алексеем всё и определится. И оказалась права. После первого же спектакля Дикий проводил ее в номер, они выпили по бокалу вина, Ольга тихо стала напевать модное в то время танго, он подпел, протянул ей руку, Ольга встала, он обнял ее за талию и медленно повел в танце, потом страстно прижал к себе и жарким поцелуем прервал песню. Через минуту их одежда уже летала по всему номеру.

– Да ты и впрямь дикий… – тихо засмеялась она, когда он с силой рванул и разорвал ее нижнюю рубашку.

Ольга была счастлива. Но надолго ли? Она старалась об этом не думать.

– Да ты прямо вся светишься! – заметила Лулу, когда актриса на следующий день приехала в Царское Село навестить семью брата. – Уж не влюбилась ли?

– Не знаю, как тебе и сказать, – улыбалась Ольга. – Во всяком случае, немного увлеклась. Только Косте не говори. Брат у меня строгий. Не поймет.

– Ну почему же не поймет? – удивилась Лулу. – Ты уже десять лет как вдова. Вполне можешь и снова замуж пойти.

– Не поймет, – упрямо повторила Ольга. – Избранник мой на двадцать лет моложе меня. Какое уж тут замужество. Да и вообще, все это так несерьезно…

– На двадцать лет моложе? Ну надо же! Актер?

– Да, – кивнула Ольга. – Скажу тебе честно, я ведь впервые узнала подлинную страсть молодого сильного человека… Все это так прекрасно, что даже страшно. Я понимаю, что он долго со мной не будет, но это и не важно.

– Ты счастлива?

– Счастлива.

– Раз так, я, конечно, ничего не буду говорить Косте. Он и вправду не поймет. А тебе я даже немножко завидую, – вздохнула Лулу. – Влюбленность – это так волнительно…

К этому времени Константина Леонардовича Книппера уже возвели в чин действительного тайного советника, и, в связи с этим, согласно петровской Табели о рангах, он получил дворянское звание. Тут же он выслал сестре свою фотографию в новом парадном мундире: белые брюки с золотыми галунами, темно-синий китель с золотыми эполетами и шитьем по вороту, треуголка с золотом и белым султаном, а венчала все это великолепие сабля на боку как обязательный атрибут дворянина. Хорош! Ольга вставила это фото в рамочку и повесила в гостиной.

– А когда Костя вернется из министерства? – спросила она.

– Часам к семи вечера приедет, а Оля и Лёвушка скоро появятся. Занятия в гимназии через полчаса заканчиваются.

Старшая дочь Ада уже училась на Высших женских курсах. Она всегда была девочкой спокойной и серьезной. А вот Олечка, в отличие от своей сестры, учиться не любила и еле переходила из класса в класс, имея в табеле много троек. Правда, она прекрасно рисовала, лепила фигурки животных, придумывала различные елочные игрушки к каждому Рождеству, любила танцевать, петь и неплохо играла на рояле, но по всем точным наукам в гимназии училась просто из рук вон плохо.

– Оля крайне неусидчива. Просто не знаю, что с ней делать!

– Сколько ей еще мучиться?

– Целых два года, – в ужасе произнесла Лулу. – Как она их выдержит? Каждый раз боюсь, что останется на второй год. Хочет идти в актрисы, – поведала Лулу. – Костя об этом даже слышать не хочет.

– Ну а то, что она рисует и лепит, его не смущает?

– Нет. Против этих ее занятий он ничего не имеет, – рассеянно ответила Лулу, не понимая, к чему золовка задала ей этот вопрос.

– Ну а раз не имеет, то Олю можно определить в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Там она и гимназию окончит. Я знакома с ректором, и устроить ее туда мне не составит никакого труда.

– Ты хочешь забрать ее в Москву?

– А что делать? Ты сама говоришь, что она еле переходит из класса в класс. Квартира у меня большая. Сколько Олечке сейчас?

– Пятнадцать, – ответила Лулу. – Вернее, даже шестнадцать. Через месяц будет.

Луиза задумалась над предложением золовки. А почему бы и нет? Ведь она сама так часто уезжает с Костей на объекты. Вот и сейчас муж собирается надолго на Урал, и, конечно, она поедет на какое-то время с ним. Дети опять останутся лишь под наблюдением бабушки, а это, конечно, несерьезно. Мама Лулу была женщиной сердобольной и позволяла детям многое. Но и дети у Лулу были совсем разными по своему характеру. Ада серьезная, на нее всегда можно положиться. Лёвушка тоже растет спокойным, слегка замкнутым мальчиком. Ему уже исполнилось тринадцать. Болезнь позвоночника давно отступила благодаря мудрому лечению профессора Печникова, и в последние годы сын так усиленно стал заниматься спортом, компенсируя свое длительное лежание в детстве, что сейчас его было просто не узнать. Красивый, высокий, спортивный, он постепенно становился похожим на своего отца. Баловаться ему было совершенно некогда. А вот Олечка серьезно беспокоила родителей. Так может, и вправду отправить дочку в Москву? Будет она там заниматься рисованием и лепкой. Попутно еще и гимназию окончит. Уж в этом художественном училище вряд ли ее будут мучить физикой, математикой и прочими точными науками.

– Ты знаешь, Оля, – сказала Лулу, – это хорошая идея. Только не знаю, поддержит ли ее Костя.

Константин, вернувшись к ужину домой из министерства и услышав эту идею сестры, неожиданно сразу же поддержал ее.

– Это разумно, – заявил он. – Ты пользуешься уважением у нашей дочери, и она будет тебя слушаться. Кроме тебя, и наша мама имеет на нее большое влияние, в отличие от матери Лулу.

Всё было решено, и оставалось только услышать согласие самой Олечки на переезд.

– Хочу, конечно, хочу, – сразу же воскликнула она, услышав это неожиданное предложение.

Еще бы! Ведь уехав в Москву, она выпорхнет из родительского гнезда на свободу, в другую, неведомую ей жизнь. Да и занятия живописью привлекали ее больше, чем эти надоевшие занятия в гимназии. Ко всему прочему, она знала, что теперь там в Художественном театре работал еще и Миша Чехов! Оля была счастлива. Скорее, скорее бы закончить этот учебный год и… В Москву! В Москву! В Москву!

⁂

Итак, за то время, пока Ольга Леонардовна Книппер выстраивала свою карьеру актрисы, побывала замужем и стала вдовой, в Петербурге подросла и вторая героиня нашего повествования. Теперь она уже точно вышла из того детского возраста, когда ее напугал сластолюбивый садовник. Теперь маленькая хорошенькая девочка превратилась в прелестную длинноногую красавицу, в сердце которой вот уже девять лет как поселился ее кузен по линии дяди Антона. Да-да! С того момента, как Миша Чехов взял ее за руку в ялтинском саду, она была не в состоянии его забыть. А может, влечение к нему – это всего лишь ее детская романтическая мечта о любви, которую она сама себе придумала? Как же ей в этом разобраться, если они с тех пор больше никогда не встречались?

Ольга Леонардовна Книппер

1909

Content

Татьяна Бронзова
Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 1: Ольга Леонардовна

От автора

Пролог

Часть первая Дорога к мечте

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая Женитьба

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть третья Потери

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Часть четвертая Жизнь после…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая