Татьяна Бронзова

Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Две Ольги Чеховы. Книга 2: Ольга Константиновна

Автор благодарит Бориса Иосифовича Минца и Анатолия Ивановича Павлова (Екатеринбург) за поддержку этого издания.

Издательство и автор выражают благодарность директору Музея МХАТ Бубновой М.Н. и заместителю директора Музея МХАТ по научной работе Полкановой М.Ф. за участие в подготовке книги и предоставление архивных материалов.

В оформлении книги так же использованы фотографии из частного архива Ольги Чеховой (Правообладатель Renata Helker, Берлин) и архива Deutsche Kinemathek (Берлин)

Фотопортрет автора работы Игоря Панкова.

© Бронзова Т.В., 2017

© Мила Ершова, дизайн, 2017

© Музей МХАТ, фотографии, 2017

© Российский государственный архив литературы и искусства, фотографии, 2017

© Private Archive Olga Tschechowa, owned Renata Helker, Berlin, фотографии, 2017

© Гаянэ Багдасарян и Вячеслав Кириленко, шрифтовые гарнитуры Wermut, 2016 и Formular, 2014–2016

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, оформление, 2017

Ольга Чехова

год неизвестен

Ольга Чехова

1949

Ольга Чехова

1915

Ольга Чехова

год неизвестен

Часть первая

Взросление

Глава первая

Ранним пасмурным утром в середине августа 1913 года Олечка вышла из вагона первого класса поезда Петербург – Москва и сразу попала в объятия своей знаменитой тетушки. Носильщик вынес за ней два тяжелых чемодана, погрузил на тележку, и в потоке других приезжих они двинулись на привокзальную площадь.

– Бабушка захотела тебя видеть непременно сразу по приезде, так что сегодня в пять я устраиваю обед, – говорила Ольга Леонардовна. – Будут все наши. Твоя бабушка, твой дядя Володя с женой Элькой и Чеховы, живущие в Москве.

– Ты имеешь в виду моего кузена Мишу? – обрадовалась Олечка.

– И твоего кузена Мишу, и Ивана Павловича Чехова с женой и сыном Володей. Ты с ними не знакома?

– С семьей брата Антона Павловича – нет, а вот с Мишей знакома.

– Когда же ты успела?

– А когда мне было семь лет. Мы тогда в Ялте отдыхали и были в гостях у Антона Павловича. Миша нам клоуна показывал.

– О! Так это же так давно было! Он вряд ли тебя помнит! – засмеялась актриса.

– Нет. Он должен помнить. Мы с ним за руку по саду бегали. Он должен помнить!

– Какой же ты еще ребенок! Вот сегодня и посмотрим, помнит Миша, как ты с ним «по саду бегала», или нет.

– А Мария Павловна будет?

– Нет. Она еще в Ялте. В Москве появится лишь к концу ноября.

Не позвала актриса на обед только мать Миши, Наталью Александровну Гольден-Чехову. Как она не была с ней знакома ранее, так к этому и сейчас не стремилась.

Выйдя на привокзальную площадь, тетя с племянницей взяли извозчика и поехали на Пречистенский бульвар.

⁂

Перед приходом гостей Оля готовилась целый час, выбирая, какое платье ей лучше надеть и как уложить волосы. И не столько потому, что хотела понравиться всем, сколько потому, что безумно хотела произвести впечатление на Мишу. При первой и единственной их встрече он отнесся к ней лишь как к маленькой девочке, но теперь-то она выросла, теперь он не только должен ее заметить, но и влюбиться. Как же иначе? Ведь она-то его любит.

В итоге Ольга выбрала салатовое платье с круглым белым воротничком, волосы причесала, как обычно, на прямой пробор, прихватив их сзади зеленой лентой, но зато густые локоны спускались по спине почти до талии. Когда наконец-то, причесавшись и одевшись, племянница вышла из своей комнаты, Ольга Леонардовна даже всплеснула руками:

– Да ты просто неотразима, дорогая!

Первой приехала Олечкина бабушка, Анна Ивановна Зальца-Книппер. Она ахала и охала, любуясь своей внучкой.

– Как же ты выросла, детка! Как похорошела! Я ведь тебя целых два года не видела.

Следом за ней появились дядя Володя и тетя Эля, а за ними почти сразу – и семья Ивана Павловича Чехова. «Иван Павлович совсем не похож на своего брата», – невольно подумала Олечка, мысленно сравнив его с великим писателем. Ее кузен по линии Чеховых Володя учился на втором курсе юридического факультета в университете. Небольшого роста, с довольно приятным лицом и обезоруживающей улыбкой, он сразу располагал к себе.

– Приятно с вами познакомиться, – смутившись, произнес он, когда Ольга Леонардовна представила ему петербургскую кузину.

Олечка радостно протянула ему руку, и, коснувшись ее, Володя ощутил, как по всему его телу пробежала легкая дрожь. Юноша уже был влюблен. Сразу и бесповоротно.

– Мне тоже приятно познакомиться с еще одним кузеном из семейства Чехова, – улыбнулась Ольга.

Как только все поздоровались, обнялись и успокоились после прихода семьи брата Антона Павловича, Анна Ивановна нетерпеливо попросила:

– Олечка, рассказывай дальше.

Анну Ивановну очень интересовало то, как ее сын Константин стал дворянином и как царь самолично вручил ему саблю, и она все приставала к Ольге с расспросами. Анне хотелось вновь и вновь слушать эту историю, хотя сын во всех подробностях уже описал ей все это в своем письме сразу же после приема у государя. Олечка же с удовольствием рассказывала.

– Так ты, выходит, теперь тоже дворянка? – поинтересовался дядя Володя, задумавшись о том, что дворянство его старшего брата может распространиться и на него.

– Пока в Гербовник записали только отца, но обещали, что вскоре будет рассмотрен вопрос и о его семье.

– В целом о семье, включая нас всех, или только о его жене и детях?

– Я так поняла, что только о моей маме и о нас, – ответила Олечка.

– И то хорошо! – воскликнула Анна Ивановна. – Как бы отец порадовался! Он так мечтал хоть породниться с дворянином, а тут такое… Я очень-очень горжусь своим сыном!

– А мною? – лукаво спросила Ольга Леонардовна. – Я хоть и не дворянка, но тоже кое-чего добилась…

– И тобой горжусь, и Володенькой! – протянула она руки младшему сыну. – Иди ко мне, милый. Все в восхищении от того, как ты пел вчера Радамеса в «Аиде». Вот только зачем ты взял псевдоним Нардов? Мне было бы более приятно видеть в афише нашу фамилию.

– Хватит на театральную Москву и одной фамилии Книппер, – засмеялся Владимир. – Ольга давно заняла эту нишу, и пусть пользуется ею единолично.

– Кстати, Ольга Леонардовна, давно хотела вас спросить, почему вы выступаете под фамилией Книппер? – поинтересовалась жена Ивана Павловича, Софья Владимировна. – Ведь по паспорту вы Чехова.

– Решила, что так будет лучше, и, как оказалось, правильно сделала. Ведь в нашем театре теперь появилась другая будущая знаменитость с такой фамилией…

– Миша? – подала голос Олечка. – Ты его имеешь в виду, тетя?

– Да, моя дорогая, Михаил Чехов. Немирович-Данченко предрекает ему большое будущее.

– Скажи, пожалуйста, доченька, и сколько же нам еще ждать эту вашу будущую знаменитость? – нетерпеливо спросила Анна Ивановна, взглянув на часы. – Не знаю, как другие, но я лично уже проголодалась.

– Пожалуйста, милая, подождем еще минут десять, – попросила Ольга Леонардовна. – Не появится – садимся за стол.

Около Олечки между тем всё продолжал крутиться Володя. Он только что вернулся с родителями из Ялты и увлеченно рассказывал ей в красках о том, какой конфуз случился там с его бабушкой, Евгенией Яковлевной Чеховой, которую все между собой звали просто Евочка, как когда-то ласково называл ее муж, Павел Егорович.

– …И вот мы все вдруг стали замечать, что Евочка не всегда твердо стоит на ногах, – со смехом рассказывал Володя. – Естественно, тетя Маша, думая, что это у нее давление скачет, пригласила доктора, а тот после осмотра и говорит: «Давление, Мария Павловна, у вашей матушки в норме, а вот то, что Евгения Яковлевна нетрезва, – это факт». Тетя Маша аж подскочила: «Не может быть!» Мой отец тоже накинулся на врача: «Не возводите поклеп на мою мать!» – «Не верите? Тогда понюхайте, чем от нее пахнет. Мне кажется, это коньяк», – сказал доктор и гордо удалился. И можете себе представить, тетя Маша с отцом действительно нашли у бабушки почти полностью опустошенную бутылку коньяка в комнате! Ругались… «Что бы на это сказал Антон, кабы увидел тебя в таком состоянии?» – возмущалась тетя Маша. «А при моем сыночке Антоне я бы себе такого и не позволила», – отвечала пьяненькая Евочка. В общем, скандал был…

Оля смеялась от души. И впрямь забавный случай.

Прошло пятнадцать минут, а Миши всё не было. Сели за стол. С одной стороны от Ольги сел кузен Володя, а с другой – она бросила на стул салфетку.

– Тетя Оля, можно здесь сядет Миша, когда придет?

– Ну конечно, – ответила Ольга, совершенно не придав никакого значения особому интересу племянницы к юноше.

Приступили к закускам, разлили по бокалам вино.

– Олечке не наливайте, – испугалась бабушка Анна Ивановна, увидев, как кузен Володя собрался наполнить Ольгин бокал. – Ей можно только ситро.

– Бабушка, – возмутилась Олечка. – Мне шестнадцать, и отец уже давал мне выпить красного вина.

– Да Костя с ума сошел! Рано тебе! – воскликнула Анна Ивановна.

Оле налили ситро, но она и не пыталась спорить. Она лишь прислушивалась, когда же наконец прозвенит входной звонок и появится предмет ее мечтаний. Прислуга уже убрала тарелки из-под закусок и на стол подали дымящуюся супницу, когда наконец-то это произошло. Пришел! Звонок показался Ольге прекрасной музыкой, хотя на самом деле он лишь издавал громкие резкие звуки.

– Ну что же ты? – приветствовала Ольга Леонардовна входящего в столовую племянника. – Ты уж извини, милый, но мы сели без тебя.

– Задержался на репетиции, – улыбался своей обворожительной улыбкой актер. – Мы через неделю должны показываться Станиславскому, и Вахтангов нервничает.

– Строгий у вас режиссер! Давай-давай, садись скорей, – беспокоилась Ольга Леонардовна. – Голодный небось?

– Еще какой!

– Место тебе оставлено рядом с Оленькой. Она говорит, что вы знакомы, так что представлять ее тебе я не буду.

– Знакомы? – удивился Михаил, с интересом рассматривая кузину.

– Конечно, знакомы, – заявила Оля. – Вы меня не помните? Мы в Ялте с вами виделись. Вы меня еще в саду напугали, когда сзади так неожиданно подошли…

– Как же, как же! – воскликнул Миша. – Маминапапина?! Как же, как же… Помню. Ну надо же, как выросла!

Глава вторая

Легко поступив в Художественное училище, все свое свободное время Оля теперь проводила с кузенами. Володя показывал ей Москву и водил в музеи, а Миша привел ее в свою молодежную студию. Окунувшись в актерскую атмосферу, Ольге сразу захотелось бросить занятия в училище и, пройдя пробы у Станиславского и Немировича, обосноваться навсегда именно здесь, но тетя Оля была категорически против этого.

– Ты красива, но у тебя нет актерского темперамента. Большой актрисы из тебя не выйдет, – говорила она племяннице. – К тому же и твой отец против. Вот закончишь Художественное училище, повзрослеешь, тогда и делай что хочешь, а пока ни-ни. Я за тебя отвечаю и перед братом, и перед Луизой. Ни-ни!

Между тем кузен Володя тоже увлекался театром и, если бы не давление отца, Ивана Павловича Чехова, после окончания гимназии непременно бы тоже пробовал поступить в студию к Станиславскому, а не в университет. А потому после воскресных обедов у тети Маши, которые она еженедельно устраивала, как только водворилась в своей московской квартире по приезде из Ялты, Володя с большим удовольствием вместе с Олечкой и Михаилом разыгрывал шарады. Это было настоящее представление, и все гости с удовольствием отгадывали их, смеясь и наслаждаясь увиденным. Когда Ольга Леонардовна наблюдала в это время за Олей, ей порой казалось, что племянница не так уж и бездарна. «Может, на следующий год подготовить с ней для поступления подходящий для нее репертуар? – думала она. – А впрочем, брат за это с меня голову снимет! Пусть лучше спокойно учится на художника, а там видно будет».

А в Олю уже были влюблены не только ее кузены Володя и Миша Чеховы, но и учащиеся Художественного училища, а также некоторые студийцы при МХТ и даже сын самого Станиславского, Игорь Алексеев. Юноша был того же возраста, что и кузен Володя, и тоже учился в Московском университете, но только не на юридическом, а на историко-филологическом факультете.

– Ты присматривай за ней, а то потом не оправдаешься перед братом, – предупреждала Мария Павловна Ольгу Леонардовну. – То, что за ней столько молодых людей бегает, понятно. Она девочка красивая. А вот если она в кого из них влюбится, пиши пропало!.. Возраст-то опасный.

– Опасный. Но она, слава богу, все время находится под присмотром своих кузенов, и отдельно от них ни с кем другим не встречается.

Как же! Не встречается. Да чуть ли не каждый день проводит время с тем, в кого влюблена. Тете Оле и в голову не приходило, что именно кузен Миша и был избранником ее шестнадцатилетней племянницы.

⁂

В апреле 1914 года Художественный театр, как обычно, отправился на гастроли в Петербург. Олечка поехала с тетей. Для всех было одно объяснение: она ехала к своим родным, по которым соскучилась, но истинную причину знала только она сама. Олечка ехала исключительно ради Миши, расставаться с которым ей не хотелось. А через неделю вслед за ними отправился в Петербург и кузен Владимир. Он тоже не хотел надолго расставаться с предметом своих любовных грез. Остановившись у своего дяди, Михаила Павловича Чехова, и наскоро приведя себя в порядок с дороги, он устремился в Царское Село. Сидя в вагоне третьего класса, он уже блаженно мечтал о скорой встрече с Олечкой, как неожиданно кто-то дотронулся до его плеча.

– А ты здесь откуда? – услышал Владимир голос Миши.

Он вздрогнул, поднял глаза: перед ним стоял кузен, на лице которого можно было легко прочитать крайнюю степень удивления.

– Только что приехал, – растерянно отвечал Володя. – Решил повидать кузину. А ты?

– А я сегодня в театре свободен и еду играть с ней в теннис. В Царском Селе отличные корты, да и погода сегодня сухая, солнечная.

Только сейчас Володя увидел в его руках ракетки. Неожиданно чувство страшной ревности нахлынуло на него, и он со злобой проговорил:

– И ты что, часто у нее бываешь?

– Бываю, – весело отвечал артист, чувствуя в голосе кузена ревность и желая его подразнить. – Да мы с Ольгой каждый день видимся. Если не я к ней, то она ко мне в Петербург приезжает.

– Вот, значит, как…

– А что ты, собственно, имеешь против?

– А то, что у меня серьезные намерения. Я собираюсь делать ей предложение! – неожиданно даже для самого себя проговорил Владимир, хотя до этой секунды об этом и не думал.

– Ты? Предложение? Ха-ха! – рассмеялся Михаил. – Да ты нищий студент. На что ты собираешься содержать жену?

– Сейчас мы с ней обручимся, а как только я получу диплом, так и свадьбу сыграем, – продолжал верить в то, что он говорил, Владимир.

– И ты уверен, что она будет ждать, пока ты окончишь университет?

– Уверен.

– Враки! Она тебя ждать не будет.

– Это еще почему?

– Потому. Я на ней женюсь.

Михаилу захотелось подразнить кузена, и это ему удалось.

– Ты? – почти задохнулся от гнева Владимир, и пот выступил на его лбу. – А почему ты так уверен, что она выберет тебя, а не меня?

– Да потому, что у меня есть положение в обществе. Я уже неплохо зарабатываю, меня публика знает. Почему бы ей не разделить со мной мою славу актера, вместо того чтобы быть с тобой «мировой судьихой»? – продолжал задирать его Михаил.

– Ты это серьезно? Ты что, серьезно хочешь жениться на Ольге?

– До этой минуты, если честно, я об этом не задумывался… Но почему бы и нет? Во всяком случае, она мне нравится…

– Я так и знал, что серьезно к этому вопросу ты и не приближался! – успокоился Владимир. – В отличие от тебя, я ее люблю. Значит, ты должен отступить.

– Нет. Я не согласен. Почему это я должен отступить, а не ты? Я тоже ее люблю, – завелся Михаил. Он не любил проигрывать.

– Но один из нас должен будет все-таки отступиться…

– Ну и кто же из нас должен это сделать?

– Не знаю, – растерялся Владимир. – Давай бросим монету! Выпадет орел, я отступлюсь. Решка – ты уйдешь с дороги. Согласен?

– Согласен!

Владимир достал из кармана брюк монетку. Повертел ее в руках, поплевал через левое плечо, перекрестился и… подбросил.

– Орел! – радостно воскликнул Михаил, когда Володя разжал кулак. – Я выиграл! Я выиграл!

Владимир, ни слова не говоря, развернулся и пошел к выходу из вагона.

– Эй, – крикнул ему вслед Миша. – Только без обид.

Владимир остановился и обернулся. В его глазах стояли слезы.

– Без обид. Всё по-честному, – ответил он.

– Ну тогда что же ты уходишь? Поехали к ней вместе. Ее отец сейчас на Урале дорогу строит, но познакомишься с ее мамой, Луизой Юльевной, ее братишкой Лёвушкой, да и ее сестра Ада наверняка дома. Очень милая семья, между прочим. Выпьем чаю, потом все вместе пойдем на корт. Будем играть парами. Ты с Адой, я с Ольгой…

– Ты правда не против, что я буду с вами? – радостно спросил Владимир.

– Да ты что! Конечно, не против. Ты мой брат! Ты мой друг!

Владимир улыбнулся. Слезы мигом высохли, и оба кузена, довольные столь скорой разрядкой напряженной атмосферы, уселись рядышком на твердые сиденья вагона третьего класса и продолжили свой путь к той, которая чуть было не стала причиной разлада их крепкой дружбы.

Глава третья

После гастролей 1914 года в Петербурге труппа театра отправилась на две недели в Киев, а затем уже все разъехались в отпуск кто куда. Ольга Леонардовна, естественно, отправилась в Ялту, где ее с нетерпением ждали Маша и Евгения Яковлевна. С ее приездом жизнь в доме сразу оживала. Ялта к этому времени уже была очень модным курортом, и сюда спешили многие известные писатели, актеры и художники. По вечерам с приездом Ольги Леонардовны чеховский дом наполнялся звуками музыки, чудным пением и смехом. Обязательно в летний период здесь появлялся Немирович-Данченко со своей женой-баронессой, Станиславский с Лилиной и сыном Игорем, Шаляпин с семьей, Рахманинов и многие другие. Вместе с Ольгой Леонардовной приехал в это лето повидать бабушку и Миша Чехов. Как всегда, приехали и Иван Павлович с женой и сыном Володей. И пока ее кузены вместе развлекались в Крыму, Олечка отдыхала в Царском Селе, скучала по Мише и с нетерпением ждала, когда же в Художественном театре начнется новый сезон и все, включая и ее, вернутся в Москву. Олечка впервые торопила конец лета, хотя это и было ее любимое время года. Но пока она старательно писала этюды на пленэре, которые должна была показать в училище в начале учебного года.

Девятнадцатого июля Австро-Венгрия начала войну с Сербией, локальный конфликт быстро перерос в общеевропейский, ввязалась в войну и Россия. Государь объявил срочную мобилизацию.

– О Господи! – в ужасе воскликнула Луиза. – Надо сейчас же дать телеграмму Константину. Он обязан немедленно вернуться домой!

Слово «война» так испугало ее, что она чуть ли не упала в обморок. Но не успела она еще даже сходить на почту, как Константин Леонардович, находившийся в это время на строительстве уральских железных дорог, уже отправил ей свою телеграмму: «Не волнуйся. Все будет хорошо. Скоро буду». Пока Константин добирался до Петербурга, Германия уже объявила войну Франции. На следующий день Великобритания объявила войну Германии, и понеслось… Скоро в войну уже были втянуты двадцать семь стран. Ольга Леонардовна срочно покинула Ялту. Вместе с ней вернулся в Москву и Михаил. Узнав об этом, Олечка попросила тоже отправить ее в Москву. Родители не возражали. Бои шли на Западе, и всем казалось, что все это безумие скоро закончится и на земле вновь воцарится мир. На Николаевском вокзале Олечку встречала тетя и – о радость! – кузен Миша!

– А Володька с родителями остался в Ялте до сентября, – сообщил он.

– Иван Павлович Чехов уверен, что эта война не продлится больше месяца, – сказала тетя Оля. – А я совсем в этом не уверена. Уж больно много оказалось втянутых в нее стран. Вообще-то это так ненормально, когда люди решают свои споры при помощи орудий! Неужели нельзя все разногласия решить мирно? Вот при Александре III, например, ни одной войны не было. Его даже называли царем-Миротворцем. А при Николае – то война с Японией в 1904 году, то революция в 1905 году, теперь война с Германией…

– Да, «прогнило что-то в нашем Датском королевстве», – рассмеялся Михаил.

⁂

Август в Москве оказался очень жарким. В городе было пыльно, душно, и Олечка с удовольствием приняла приглашение Марты, своей подруги по Художественному училищу, провести этот месяц вместе с ней на даче, которую снимали ее родители.

– У меня там большая комната, – говорила Марта. – Ты никого не стеснишь. Соглашайся!

– Да я с радостью! А как ты смотришь на то, что мой кузен Миша будет навещать нас? – спросила Оля.

– Положительно! – воскликнула Марта. – Ты же знаешь, как он мне нравится. И потом, у нас там собрался неплохой любительский драмкружок. В июле мы с успехом сыграли «Горе от ума», а сейчас ставим «Гамлета». Начали и поняли, что замахнулись на очень сложный материал. Может, Михаил нам поможет?

– Конечно, поможет, – обрадовалась Ольга. – А мне дадут сыграть Офелию?

– Вообще-то я сама ее репетирую.

– А мы будем вместе репетировать. И ты поиграешь, и я. Согласна?

– Почему бы и нет, – обрадовалась такому решению подруга. – Я согласна.

Приезд Миши Чехова взбудоражил весь дачный поселок. Сначала Михаил согласился помочь лишь в режиссуре, но вскоре увлекся. А может, ему самому сыграть с этими любителями? Роль Гамлета была его давней мечтой. Когда-то он даже поделился этим с Вахтанговым.

– Ну какой же ты Гамлет? – возразил тогда Евгений. – Маленький, курносый. Нет, Миша, на героя ты не тянешь. Гамлет – это герой мирового репертуара.

– Не согласен. Вот увидишь, когда-нибудь я сыграю этого датского принца!

– Ну-ну, – покачал головой Вахтангов.

И вот Михаил решил попробовать. Как бы примериться к этой роли. Он снял комнату на одной из дач, и теперь репетиции проводились ежедневно. Все были необычайно увлечены процессом. Роль же Офелии репетировала только Ольга. Она была так красива и так трогательна, что Марта очень быстро сдалась и отступилась.

– У тебя лучше получается. Все это отмечают, – сказала она. – Играй одна. Тем более что партнером у тебя твой кузен. Я вообще теряюсь рядом с ним.

Рядом с Мишей вначале терялись многие, но вскоре привыкли, и репетиции сразу пошли очень плодотворно.

– Как это чудесно, что с нами будет играть сам Чехов, – радовались любители. – Представляете, как к нам на спектакль публика повалит!

– Так, может, мы и билеты продавать будем? А что? Надо же нам хотя бы за прокат костюмов вернуть деньги!

Решили и вправду брать за вход по 20 копеек. Повесили афишу. На ней крупными буквами было написано: «В роли Гамлета актер МХТ Михаил Чехов». Но людей привлекла и другая фамилия, напротив роли Офелии, – Ольга Книппер.

– Какая Ольга Книппер? – недоумевали они. – Тоже актриса театра? Вдова Антона Павловича Чехова? Так ведь она уже в возрасте!

– Конечно же, не вдова, – отвечали всеведущие. – Это ее племянница. Отдыхает здесь на даче Говоровых.

В день премьеры зал небольшого летнего театра заполнился до отказа. В проходах ставили дополнительные стулья, вдоль стен стояли люди, купившие стоячие места, а около театра толпились те, кому билетов вообще не досталось. Да! Такого аншлага этот театрик еще не знал никогда!

Все участники очень волновались. Особенно Оля. Она впервые выходила на сцену перед публикой, да еще рядом с Мишей! На спектакль обещала приехать и ее знаменитая тетя Оля. Играть перед ней Ольге тоже было очень волнительно.

– Твоя Ольга Леонардовна появилась в зале, – сообщил ей смотритель сцены Запруднов, вбежав в женскую гримерную в костюме стражника, которого он играл в начале спектакля. – Да не одна. С ней Станиславский и Качалов. В публике шок.

– О боже, – ахнула госпожа Громова, исполняющая роль королевы. – Я сейчас в обморок упаду! Никогда даже не мечтала, что меня будет смотреть такая публика!

Олечка промолчала, только побледнела от страха. Ее увидит сам Станиславский! А ведь она всегда так мечтала ему показаться. А вдруг он сейчас посмотрит и скажет:

– Удивляюсь, почему это вы, деточка, до сих пор не в нашей студии?

Ольга перекрестилась и тихо прошептала молитву. Она постарается! Она обязательно должна понравиться.

За кулисами Миша собрал всех актеров, посоветовал держать ритм, четко доносить текст и не бояться именитых гостей в зале.

– А ты не волнуешься? – спросила его Ольга.

– Конечно, волнуюсь. Я всегда волнуюсь перед Станиславским. Тем более в этой роли.

Миша сделал себе удивительный грим. Он выпрямил нос, подчеркнул брови. Лицо его приобрело мужественность и казалось сейчас прекрасным настолько, что Ольга невольно быстро поцеловала его в щеку.

– С богом! – шепнула она.

– Всем приготовиться, – раздался в это самое время голос Запруднова. – Даю сигнал на поднятие занавеса. Начинаем!

Для Ольги все прошло как во сне. Нельзя сказать, что все играли хорошо и спектакль шел ровно, но то, как зал замирал, когда на сцене был Миша и особенно когда он произносил свои монологи, говорило о том, что в целом все шло прекрасно. Публика после каждого акта награждала актеров долгими овациями, а в конце все в едином порыве кричали «браво». Во время поклонов Оля видела радостное лицо своей тети, видела, как искренне аплодируют им Станиславский с Качаловым, и сердце ее переполнялось ощущением счастья, какого она еще никогда не испытывала. Как же это удивительно – быть актрисой и ловить на себе восхищенные глаза зрителей. Но, к сожалению, почти все глаза были обращены лишь на Мишу. Раздавались даже крики: «Браво, Чехов!» Уже откланявшись, все участники ушли со сцены, а публика всё требовала и требовала выхода Михаила. И он выходил. Он был счастлив. Он доказал себе и зрителям, что может играть эту роль, а значит, когда-нибудь осуществит свою мечту и в настоящем театре. Наконец крики кончились, занавес закрылся окончательно, и уходя Миша неожиданно наткнулся на кузину. Она стояла, притаившись в кулисе. Столкнувшись с девушкой нос к носу, он вдруг схватил ее в объятия и поцеловал прямо в приоткрытые губы. Их языки соприкоснулись, и они слились в таком страстном поцелуе, что у Ольги пол поплыл под ногами. «Всё, – промелькнуло в голове девушки. – Теперь у меня будет ребенок!»

– Ты должен на мне жениться, – испуганно проговорила она, когда он отпустил ее.

– Я готов, – тут же согласился Михаил, совсем не подозревая о причине этих ее слов. – Хоть завтра.

На следующий день он уехал в Москву, а Ольгу все преследовала мысль о женитьбе. Забудет Миша о том, что обещал, или нет? Перед отъездом он ни словом об этом не обмолвился. Расстраивало и то, что Станиславский не позвал ее в студию. После спектакля, придя за кулисы, он сказал много добрых слов Мише, похвалил всех участников, в том числе и ее, но… ни Станиславский, ни тетя Оля, ни Качалов, никто из них не сказал ей, что она может быть актрисой. Это было обидно. Разве она плохо играла? Но более всего сейчас ее мучили мысли о том, что произошло в кулисе между нею и Михаилом. Ведь ее слюна слилась с его слюной, и теперь у нее может быть ребенок. Может или не может? Это особенно мучило и страшило ее. Надо было немедленно у кого-нибудь спросить. Узнать. Но у кого? С кем поговорить на эту тему? Кому довериться?

– Марта, ты целовалась когда-нибудь с юношей? – спросила она подругу, когда они в ночь после оглушительного успеха своей премьеры уже ложились спать.

Марта была старше Оли на два года. Она поступила в Художественное училище после окончания гимназии, и Ольга была уверена, что подруга знает об отношениях с мужчинами намного больше, чем она сама.

– Целовалась, – просто ответила Марта, нисколько не смутившись. – С Володей Чадовым. Прошлым летом у нас был небольшой роман, но потом я в нем разочаровалась. Он оказался трусом. Не прыгнул в воду с кручи на пляже. Другие парни прыгнули, а он нет.

– А как вы целовались? – не унималась Ольга, пытаясь получить ответ на свой вопрос. – В губы?

– В губы, конечно.

– А его язык касался твоего?

– Нет. А при чем тут язык? Он поцеловал меня в губы, и всё.

– Понятно, – ответила Ольга, все больше уверяясь в том, что ее мысль о беременности реальна.

– А почему это тебя так интересует? – встрепенулась Марта. – Тебя кто-то во время поцелуя облизывал?

– Нет. Мне просто интересно, как это бывает, когда целуются в губы.

– Ты что, влюблена?

– Вроде. Только не выпытывай меня, в кого. Я тебе как-нибудь после расскажу.

Вопрос о возможной беременности оставался открытым. Через несколько дней Оля вернулась в Москву. Пора было готовиться к новому учебному году. Первого сентября она должна была сдать комиссии свои эскизы и картины, сделанные за летний период. У Ольги их было много, и надо было отобрать десять лучших. Тетя Оля приняла активное участие в этом.

– Вот этот этюд обязательно, – откладывала она отдельно листы из общей пачки. – И этот хорош, а вот этот…

– Тетя Оля, можно задать тебе один серьезный вопрос?

– Задавай, – ответила та, продолжая рассматривать рисунки.

– Только ты отвлекись. Это очень серьезный вопрос.

– Хорошо, – улыбнулась актриса, села на диван и сложила руки на коленях. – Я тебя внимательно слушаю.

– Одна моя подруга поцеловалась с юношей, – начала Ольга. – Ну, в общем, понимаешь… Она говорит, что этот юноша поцеловал ее так, что их языки соприкасались…

– И что? Ей это не понравилось? – спросила тетя, внимательно глядя на племянницу.

– Этого я у нее не спрашивала, – смутилась Оля. – Ее волнует другое… Бывают ли от этого дети?

– Дети? – изумилась актриса. – От поцелуя? Конечно, нет!

Олечка облегченно вздохнула, а Ольга Леонардовна расхохоталась.

– Неужели ты до сих пор не знаешь, откуда берутся дети? – сквозь смех проговорила она.

– Нет. Мы с мамой никогда не говорили об этом.

– О! Целомудренная юность! Неужели это я должна посвятить тебя в эти дела? Вот уж никогда об этом не думала! Луиза получит от меня нагоняй.

Глава четвертая

Получив от тети все разъяснения на тему отношений между мужчиной и женщиной, Олечка успокоилась, и, конечно, вопрос о неминуемой и срочной женитьбе отпал для нее сам собой. Но однажды вечером, когда у тети Оли был спектакль и Олечка была в квартире одна, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Миша. Вид у него был решительный.

– Я договорился, – важно сообщил он. – Завтра нас обвенчают.

– А я думала, ты забыл, – растерялась Ольга.

– Нет, дорогая, я не забыл. А ты?

– Нет, конечно, нет, – пролепетала Ольга, хотя хорошо понимала, что лучше было бы ей сейчас дать по поводу женитьбы отрицательный ответ.

Сердце ее бешено билось от близости какой-то надвигающейся опасности. Любила ли она его? Да. Хотела ли она за него замуж? Конечно, да. Но таким ли образом? Однозначного ответа на этот вопрос не было. Но тут Миша обнял ее, поцеловал, как и тогда в кулисе, и опять пол поплыл у нее под ногами. Да-да! Она хочет быть его женой!

– Может, все-таки сначала поговорить с родителями? – робко спросила она, когда пол встал на место.

– Зачем? Они никогда не дадут на это согласие. Моя мать тоже будет против.

– Почему ты так уверен? Ну, хотя бы познакомь меня с ней…

– Ни к чему. Это делу не поможет. Она все равно будет против. Итак, завтра!

– Завтра?

– Завтра.

Все было так необычно и так походило на какой-то увлекательный спектакль или французский роман, что Ольга даже не вполне отдавала себе отчет в том, что собирается сделать. Был в этом поступке и туманный романтизм, и легкий авантюризм. И то, и другое всегда привлекало ее натуру.

⁂

На следующий день, а именно 3 сентября 1914 года, она проснулась рано, надела выходную бархатную юбку, белую блузку, лаковые туфельки, положила в небольшой саквояж паспорт, принадлежности для умывания, духи, немного белья и одно платье, чтобы было хотя бы во что потом переодеться, тихо выскользнула из квартиры, поймала на бульваре пролетку и поехала, как и договаривалась с Мишей, к Патриаршим прудам в Ермолаевский переулок. Было всего семь утра, и на улице, кроме Миши, никого не было.

– Гони, – крикнул он кучеру, заскочив в пролетку, и уверенно, как истинный ее владелец, поцеловал свою очаровательную семнадцатилетнюю невесту.

Церковь была крошечной, в десяти километрах от Москвы. Перед церковью стояло несколько крестьян со свечками в руках. «Как на похоронах», – мелькнуло в голове Ольги. Батюшка и два шафера ждали их внутри. Михаил протянул священнослужителю паспорта.

– А письменное разрешение от родителей? – потребовал тот.

– Я ведь предупреждал, что этого не будет, – удивился Михаил. – Мы же с вами договаривались!

Батюшка повертел в руках Ольгин паспорт и произнес:

– Девушка несовершеннолетняя. В соответствии с церковными предписаниями я все же настаиваю…

– Ладно. Есть у меня разрешение, – сказал Миша и протянул конверт.

Заглянув в него, батюшка удовлетворенно улыбнулся.

– Вот так-то лучше. Теперь, когда все документы в порядке, можем начинать.

– Откуда у тебя разрешение? Ты его подделал? – испуганно прошептала Оля, наклонившись к жениху.

– Там двадцать пять рублей, – усмехнулся Миша.

То, что священнослужитель, наместник Божий на земле, оказался обыкновенным взяточником, как-то сразу отрезвило девушку, и приключение с венчанием сразу перестало ей нравиться. И эта церковь, и этот нечистоплотный поп, и эти незнакомые шафера, да и крестьяне со свечками перед входом в церковь разом превратились в плохой сон. Его надо прервать! Прервать немедленно! Господи, сделай что-нибудь, чтобы это венчание не состоялось!

– Начинайте, – между тем нетерпеливо сказал Михаил. – И так много времени потеряли.

– В таком важном деле нельзя торопиться, но коли вы так настаиваете… – произнес священник и взял руку Миши в свою. – Теперь вы, невеста, дайте мне вашу руку.

Поп, положив руку Михаила сверху руки Оли, накрыл их епитрахилью, благословил зажженными свечами, которые ему подал служка, и произнес молитву.

Начался обряд. «Еще можно все остановить», – мелькнуло в голове Оли, но почему-то она этого не делала, а как завороженная выполняла всё, что говорил священник.

Когда уже перед аналоем священнослужитель произнес: «Имеешь ли ты, Ольга, искреннее и непринужденное желание быть женой этого Михаила, которого видишь сейчас перед собой?» – Ольга поняла, что это был ее последний шанс, но и его она упустила, ответив: «Да».

Потом они троекратно обменялись кольцами и поцеловались. Всё! Назад путь был отрезан.

Хора не было. Всё было поспешно и нерадостно. Колокола не звонили.

– Ну наконец-то всё кончено. Едем домой, – произнес Миша.

– К тебе?

– А куда же еще?

– А твоя мама в курсе?

– Да. Я ей наказал сделать праздничный обед в связи с моей женитьбой, когда уходил утром.

– И как она отнеслась к этому? – с опаской спросила Ольга.

– Не знаю. Я сказал и вышел. Она ничего не успела ответить.

Глава пятая

Ольга впервые переступила порог квартиры, в которой проживал Михаил с матерью и своей нянькой Маней. Встречала их только нянька.

– Уж больно красива, – неодобрительно произнесла она, оглядев Ольгу с головы до пят.

– А мать где? – спросил Михаил.

– Лежит. Как ты, негодник, огорошил ее своей женитьбой, так она и слегла.

Миша тут же направился к матери, а Маня, обратившись к Ольге, сурово произнесла:

– Ну, чего стоите-то? Проходите.

Квартира показалась Ольге мрачной и очень душной. Был яркий солнечный день, но здесь это не чувствовалось. Шторы какого-то грязного серого цвета наполовину прикрывали плотно закрытые окна в гостиной. Даже форточки были закрыты. Дверь в комнату Михаила была расположена между большим хмурым диваном с высокой спинкой и черным пианино, крышка которого была почему-то открыта, и белые клавиши смотрелись в этой полутьме, как зубы во рту какого-то чудовищного зверя.

– Проходите. Как я понимаю, вы теперь здесь жить будете, – произнесла Маня, проводив ее в Мишину комнату и поставив ее маленький баул на пол. – Располагайтесь. А я пойду стол накрывать. Обедать будем.

Маня ушла, и Оля осталась одна. До чего же маленькая эта комнатка! А кровать! Как же они с Мишей поместятся на ней вдвоем? Шторы в комнате были того же серого цвета. Ольга подошла и раздвинула их. Она хотела распахнуть и оконные рамы, но они оказались заклеенными еще с зимы. Ольга подвинула к окну стул, забралась на него и открыла форточку. В комнату ворвался ветерок, а вместе с ним и легкий поток свежего воздуха. Настроение у Ольги было и так нерадостное, а теперь испортилось еще больше. Как она сможет жить в затхлой атмосфере этого дома? Глупость ее поступка становилась всё более очевидной. Вошел Миша. На его лице читалось явное беспокойство.

– Пойдем, я тебя с матерью познакомлю.

– А как она?

– Ничего. Привыкнет, – буркнул он.

Оля сразу поняла, что встреча со свекровью не предвещает ничего хорошего. И действительно, от Натальи веяло не просто холодом, от нее исходили лучи ненависти. Как же! Ее любимого Антона свела в могилу и погубила столь ненавистная ей Ольга Леонардовна Книппер, а теперь еще и ее племянница явилась погубить ее сына. И что эти Книпперши так вцепились в род Чеховых? Не нужна эта красавица ее Мишеньке. Не для нее она его рожала, растила и лелеяла. Не желает она делить ни с кем свое любимое чадо. У Миши было много разных женщин до этого. Некоторых он даже и в дом приводил на ночь, но Наталья знала, что все это несерьезно. Она даже гордилась победами своего сыночка. Но теперь… Теперь он привел не очередную девицу. Он привел жену. О, как люто Наталья ненавидела ее!

– Хорошо, – процедила она сквозь зубы, когда Миша представил ее. – Познакомились. Теперь идите к себе. Дайте мне одеться. Скоро обедать будем.

Но обедать не получилось. Только молодожены вошли в свою комнату, как раздался непрерывно дребезжащий дверной звонок, и с криками в квартиру ворвалась Ольга Леонардовна.

– Где они? – кричала она, оттолкнув Маню, открывшую ей двери. – Где? Выходи, подлец! Немедленно выходи!

Миша сразу же бросился в прихожую, дабы предотвратить проникновение тетушки в глубь жилища, но тут же получил такую пощечину, что звон от нее раздался по всей квартире. Олечка затряслась от страха, Маня истово перекрестилась, а Наталья злорадно ухмыльнулась. Один лишь Миша держался мужественно и независимо, хотя щека его и горела ярко-красным цветом.

– Немедленно приведи сюда Ольгу! – истерично кричала актриса.

– Вы не смеете. Она теперь моя жена перед Богом. Вы ей теперь не указ!

– Смею, подлая твоя душа! Девочке всего семнадцать! Да как ты только додумался исковеркать ей жизнь?! Убить тебя мало! Где Ольга? Где она? Оля! Оля! Немедленно ступай домой! – пыталась прорваться дальше передней Ольга Леонардовна, но Михаил стоял насмерть, перегородив ей проход в квартиру.

А Ольга сидела в это время в комнате Миши и все еще тряслась то ли от страха, то ли от понимания глупости своего поступка, за который теперь придется отвечать перед родными.

– Никуда она с вами не пойдет, – кричал Миша. – Она моя жена и останется со мной!

– Не бывать этому! – хрипло выкрикнула Ольга Леонардовна и вдруг, внезапно побелев, упала в обморок.

– Маня, – перепугался Михаил, – нашатыря, быстро.

Маня помчалась в комнату к Наталье, где находилась аптечка, схватила ватку, баночку с аммиаком и опрометью бросилась спасать актрису. Наталья, уже одевшись, сидела в кресле у окна, пила успокоительные капли и радовалась. Вот увезет сейчас эта истеричка свою племянницу к себе, и заживут они с сыном вдвоем по-прежнему. А развод можно будет получить легко. Девчонка и впрямь еще несовершеннолетняя. Не имел никакого права священник без разрешения ее родителей совершать обряд венчания.

А в прихожей между тем продолжала разыгрываться драма. Но сколько бы актриса ни кричала, ни падала в обмороки и как бы она Мишу ни обзывала, он ее дальше порога в квартиру не пускал. Наконец, устав от всего этого, Ольга Леонардовна крикнула: «Оля! Ты меня слышишь? Я не отступлюсь!» – и ушла, громко хлопнув дверью.

Миша зашел к себе в комнату, подошел к плачущей жене, свернувшейся калачиком на узкой постели.

– Не бойся, – сказал он. – Ничего они нам не сделают. Я тебя не отдам.

– Ты меня любишь? – всхлипнула Оля.

– Конечно, люблю, – ответил муж и прилег рядом. – Я тебя очень люблю.

Немного помолчали, потом Михаил вдруг резко поднялся.

– Пойдем, выпьем вина. Нервы успокоить надо, – проговорил он и вышел.

Ольга осталась одна. Ей было ужасно одиноко и неуютно в этой чужой квартире. Так и лежала она, плача и свернувшись калачиком, пока вновь не раздался дверной звонок. Ольга встала и слегка приоткрыла дверь в гостиную. Неужели тетя Оля с подкреплением? Но, прислушавшись, поняла, что тети Оли нет. В прихожей был лишь один Сулержицкий.

Леопольд Антонович Сулержицкий – режиссер МХТ и преподаватель студии, в которой в основном и раскрывался талант Михаила Чехова, был непререкаемым авторитетом. Его нравственная чистота и убеждения, его вера в добро и труд привлекали как его учеников, так и мастеров сцены, включая Станиславского с Немировичем. Между собой все в театре звали его просто Сулер. Он это знал и не обижался.

– Вас Ольга Леонардовна прислала? – удивился, увидев его, Миша.

– И она, и Константин Сергеевич звонил, – произнес Леопольд Антонович. – Нехорошо. Нечестно. Получается, что вы, Миша, вор. Вы украли девушку.

Услышав это от человека, которого он так сильно уважал, Миша смутился. Ему стало совестно.

– Мы любим друг друга, – сказал он как бы в оправдание.

– Понимаю. Но Оля еще совсем юна, и вы не должны препятствовать ее разговору с Ольгой Леонардовной. Они должны встретиться.

– Встретиться можно, – тут же согласился Михаил. – Но только она моя жена, и жить теперь она будет со мной.

– Это не мне решать, – сказал Сулержицкий. – Я только хотел бы отвезти вашу жену к Ольге Леонардовне поговорить.

– А затем привезете ее обратно?

– Привезу.

– Обещаете?

– Обещаю.

Михаил знал, что Сулер всегда держит слово, а потому не противился.

– Оля! – позвал он жену.

Ольга послушно вышла, дала Мише поцеловать себя и безропотно поехала с Леопольдом Антоновичем. Ехала она в тревоге от предстоящего разговора. Она боялась своей тети. Но, в конце концов, что тетя может ей такого страшного сделать? Покричит-покричит, да и всё. Не съест же?

Но тетя Оля не кричала. А даже наоборот, говорила сдержанно и, как показалось Ольге, даже спокойно.

– Между вами уже была близость? – спросила она.

– То, о чем ты мне рассказывала?

– Да! Именно это.

– Нет. Мы только целовались.

– Ну слава богу. Сейчас ты останешься со мной. Завтра приедет в Москву твоя мать. Я уже дала ей телеграмму. Развод можно будет получить тихо, так как венчание было незаконным, и вскоре все забудут об этом твоем глупом и своенравном поступке.

– Но я не хочу развода, – заявила Ольга. Ее стало раздражать то, с какой легкостью тетя распоряжалась ее жизнью. В ней взыграло упрямство. – Я люблю Мишу. Я теперь его жена перед Богом, и я сейчас же вернусь к нему. Я тут не останусь.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты останешься! Я тебя никуда не отпущу.

– Леопольд Антонович! – крикнула Оля, выходя из комнаты, где вела разговор с тетей. – Вы обещали Мише, что я вернусь к нему?

– Да. Обещал.

– Ну, так я готова. Мы с тетей закончили свой разговор.

Ольга Леонардовна промолчала. Она хорошо знала Сулера. Коли он обещал, значит, так и сделает. Когда Ольга уехала, актриса бросилась звонить брату Володе.

– Срочно приезжай ко мне! – почти прокричала она ему в трубку.

– Да в чем дело? – разволновался брат.

– Это не телефонный разговор.

И действительно, зачем об этом говорить в трубку, когда тебя может слушать телефонистка. Уж слишком знаменитые имена прозвучат в этом разговоре, а значит, в скором времени все это может стать достоянием обывателей, а то еще и в прессу попадет! Ольга нервничала. Луиза с Костей доверили ей свою дочь, а она ее не уберегла! О венчании она узнала случайно во время репетиции от одного из молодых актеров.

– Поздравляю вас с замужеством вашей племянницы, – игриво произнес он, вероятно, узнав об этом накануне от самого Миши.

– Каким замужеством? Кого? С кем? – удивилась Ольга Леонардовна.

– Вашей Оли с Мишей Чеховым, – недоуменно ответил актер.

Сначала Ольга Леонардовна не поверила и срочно поехала домой. Не найдя там племянницу и обнаружив, что вместе с ней пропали и ее зубная щетка с другими умывальными принадлежностями, а также часть белья, актриса взволновалась не на шутку. А вдруг правда? И тут же помчалась на Патриаршие пруды в Ермолаевский переулок.

И вот теперь, когда актриса безрезультатно попробовала вернуть Ольгу сама, а затем и при помощи Сулержицкого, у нее осталась одна надежда на брата. Ведь завтра приедет Луиза. Ее дочь обязательно в это время должна быть дома, иначе… Ольга даже не знала, какими словами она сможет оправдаться перед своей золовкой. Она послала ей телеграмму сразу, как только обо всем узнала. «Срочно приезжай по поводу Оли», – написала она в послании и получила в ответ: «Выезжаю Буду завтра утром».

Между тем Сулержицкий вернул Олю на Патриаршие.

– Вы, Миша, должны знать, что в данном вопросе я не на вашей стороне, – тихо сказал он, когда Ольга исчезла в глубине квартиры. – Вы поступили дурно. Очень дурно.

– Но Олины родители никогда не дали бы согласие на этот брак.

– Так ведь вы даже не пытались! А за свое счастье надо бороться честно. А вы всё сделали исподтишка. Вот что нехорошо, Миша.

Сулержицкий перевел дух и добавил:

– Вы все-таки должны отпустить жену к Ольге Леонардовне, пока не приедет из Петербурга ее мать. Так будет правильно. Справедливо!

– Нет, я не поеду, – услышали они голос Оли, неожиданно появившейся в прихожей. – Я вышла замуж. Я дала клятву перед алтарем, что всегда буду с мужем в болезни, в горе и в радости, и я тоже умею держать свои обещания, как и вы.

Услышав это, Сулер тяжело вздохнул, еще раз посмотрел укоризненно в глаза Михаила, развернулся и покинул квартиру.

Внезапно юноша почувствовал себя и впрямь виноватым. Зачем он так торопливо женился? Что хотел доказать себе? А может, кузену Вовке? Вот, мол, тебе. Я сказал, что женюсь, и женился, а тебе кукиш! Как-то глупо всё. По-детски. Вот и мать ревет целый день, и Ольга Леонардовна бесится. А ведь эта новость очень скоро долетит до Ялты, и неизвестно, как к этому еще отнесется его родная и любимая тетя Маша. О господи! Заварил он кашу. От всех наслушался оскорблений, нравоучений, а сколько их еще впереди будет! В общем, после венчания вместо радостного день получился какой-то страшный, нервный и почти траурный.

– А кушать-то сегодня будет хоть кто-нибудь? – спросила Маня. – Мать с утра готовила вам праздничный стол. Пироги пекла, рыбу фаршировала…

– Рыбу? – воскликнул Михаил.

Значит, мать все-таки приготовила в этот важный для него день столь любимое им блюдо, несмотря на свою обиду. Ах, мама-мама! Значит, хотела все-таки сделать ему приятное!

– Оля! Ты ела когда-нибудь фаршированную рыбу? – спросил Миша.

– Нет, – ответила молодая жена, почувствовав во рту слюноотделение. Ведь она сегодня вообще еще ничего не ела!

– Маня, подавай! А я маму позову, – сказал Михаил.

Войдя в комнату к Наталье, он нежно обнял ее.

– Я ведь понимаю. Всё понимаю. Тебе сейчас тяжело. Но все пройдет. Ты к ней привыкнешь. Она хорошая. Вот увидишь. Я тебя очень люблю!

Пока сели за стол, пробило уже восемь вечера. Оля ела с большим удовольствием, хотя и ловила на себе недовольный и тяжелый взгляд Натальи Александровны. Никто не кричал молодым «Горько!», никто не произносил речей. Миша пил водку, Наталья – коньяк, Маня прикладывалась к бутылке самогона, Оле налили вина. Около девяти Миша поднялся. Сделал несколько шагов в сторону своей двери и обернулся.

– Хочу отдохнуть. День выдался уж очень тяжелый, – сказал он. – Только разве что сам Станиславский не приезжал мне выговор делать.

Его слегка покачивало. Было заметно, что он пьян.

– Ты, Оля, как? Не пора ли нам с тобой, так сказать, закрепить наш брачный союз?

Оля сконфузилась. Разве о таком говорят вслух? Она выросла совсем в другой атмосфере отношений. Но тем не менее, отставив тарелку, она покорно поднялась и пошла вслед за мужем. То, что произошло потом, никакого томления и блаженства у нее не вызвало. Даже наоборот. Михаил был пьян и, возможно, оттого груб, настойчив и неприятен. Никакого поцелуя, от которого бы пол уплывал под ногами, ни единой ласки. Все произошло больно и быстро. Муж захрапел, завалившись на бок, а она, прижавшись к стене на его узкой кровати, тихо заплакала. Многое ей сейчас вспомнилось. И те неприятные поцелуи садовника, когда она была совсем маленькая, и сладостные поцелуи Миши, которые так ее волновали… Нет, видно, что-то все-таки должно быть по-другому. Вот завтра он будет трезвым, и тогда… Тогда он вновь будет нежным и ласковым. Тогда… Усталость этого нервного дня и выпитое вино взяли свое, и Оля даже не заметила, как провалилась в сон. Разбудил ее резкий и непрерывный звонок в дверь, затем она услышала шаркающие шаги, и в комнату просунулась голова няньки.

– Там к вам опять пришли. Говорит, что он ваш дядя. Брат вашей тети.

– Скажи, я сейчас, – заволновалась Оля.

Она перелезла через Михаила, быстро оделась и вышла. В гостиной взглянула на часы. О боже! Три часа ночи. В прихожей и правда стоял дядя Володя.

– Поехали к Ольге, – просто сказал он. – Утром приедет твоя мать. Ты должна с ней встретиться сразу. Это важно.

– Почему?

– Потому что она не заслужила того, как ты с ней поступила. Хоть задним числом, но ты должна получить ее разрешение. Лулу сумеет понять тебя.

Этот аргумент сыграл свою роль. Оля вернулась в комнату, растолкала Мишу.

– За мной дядя Володя приехал. Я поеду с ним к тете Оле повидаться с мамой.

– Когда ты вернешься? – тяжело соображая, что происходит, спросил Миша.

– Думаю, днем.

– Подожди, я встану. Я тебя провожу.

– Лучше не надо, – сказала Оля, поцеловала его в щеку и вышла.

⁂

Луиза приехала в Москву рано утром, перепуганная и сильно взволнованная. Не менее перепуганная и взволнованная встречала ее на вокзале и Ольга Леонардовна.

– Вышла замуж? – ахнула Луиза, услышав от актрисы обо всем случившемся. – Всего-то! Ну слава богу. А я-то думала, с ней случилось что-то страшное. А жива-здорова – и слава богу! – Но тут до нее дошло то, о чем ей только что сообщила золовка, и она остановилась на перроне как вкопанная. – Подожди… Ничего не понимаю. Как это вышла замуж за Мишу Чехова? Они что, по-настоящему венчались?

– Ну так о чем я тебе и толкую. Тайно. Вчера утром. Но я с боем забрала ее домой. Она спит в своей комнате.

Когда добрались до квартиры и мать зашла к ней, Ольга сидела на кровати в ночной рубашке, опустив голову.

– Здравствуй, дочка! – растерянно произнесла Луиза. – Что за спешка была в этом венчании? Ты беременна?

– Нет.

– Ну, значит, зло еще не так велико. Собирайся. Сегодня же вечерним поездом поедем домой к отцу. Вместе решим, что делать дальше.

– А разве папа не на Урале?

– Сейчас – да. Но через два дня он возвращается. Вот ты сама и преподнесешь ему свой подарок.

– А может, мне лучше не ехать?

– Обязательно ехать. Ты должна поговорить с ним. Иначе… Ты знаешь его характер.

Еще по дороге в Петербург мать и дочь выработали план. Зная крутой нрав Константина, Луиза перед самым его приездом уложила дочку в постель. Он должен был застать ее «больной». Кроме того, зная, что лучшая защита – это нападение, Ольга, как только отец после разговора с матерью вошел к ней, сразу разразилась истерикой.

– Если ты будешь сейчас меня упрекать, я выброшусь из окна! Я покончу с собой! – талантливо рыдала она.

И сработало. Случилось чудо! Константин, на лице которого только что было строгое выражение, вдруг обмяк, подошел к кровати, погладил ее по голове и поцеловал в лоб. Вот это да! А тетя Оля еще говорила, что у нее нет актерского таланта. Есть, дорогая тетушка! Буря-то миновала!

– Я не буду тебя упрекать, родная. Не волнуйся. Ты вышла замуж – и это свершившийся факт, – без угрозы в голосе сказал отец. – Аннулирован он может быть только Синодальной консисторией. Я поговорю кое с кем, и сделать это можно будет в ближайшее время.

– Но я не хочу его аннулировать, папа, – слабым голосом пропищала Оля. – Я люблю Мишу.

– Что ты понимаешь, моя девочка, в любви? Тебе всего семнадцать!

– А если я уже беременна?

– Как это? – вскинул брови Константин. – А твоя мать уверяла меня, что ты ночевала у Ольги после венчания!

– Но мне так сказала твоя сестра, дорогой мой, – оправдывалась Лулу, слегка растерявшись. – Она заявила, что Оля ночевала дома.

– Меня от мужа забрал дядя Володя только в три часа ночи. До этого-то я была у мужа!

Константин строго взглянул на жену. Соврала или действительно этого не знала? А может, это его сестра сказала ей неправду?

– Что ж, – обреченно сказал он. – Ты, дочка, загнала нас с матерью в угол. Нам не остается ничего, кроме как признать твой брак.

– Спасибо, папа, – сразу заговорила нормальным голосом Ольга и даже села в кровати. – Так ты разрешаешь мне вернуться к мужу?

– Разрешаю. Но без денег и без драгоценностей. Никакого приданого за тобой он не получит. Можешь забрать из дома только свое белье и платья. Согласна?

– Но почему?

– Я хочу удостовериться в том, что он женился на тебе не из-за того, что ты выгодная для него партия из богатой семьи, а действительно по большой любви, как ты говоришь. Теперь тебя должен содержать твой муж. Сможет он тебя содержать? Сможет взять на себя оплату твоей учебы в Художественном училище?

– Конечно, папа. Ты даже не представляешь, как он знаменит в Москве. Он получает очень хорошую зарплату у Станиславского.

– Какую?

– Я не знаю, – смутилась Оля.

– То-то и оно, – вздохнул Константин.

Ему было тяжело сознавать, что его дочка так своевольно и бездарно вышла замуж за какого-то актеришку. Не для такой жизни растил он свою красавицу. Как это сестра недоглядела! Не надо было Олю отпускать к ней в Москву!

На вокзале Ольгу провожали лишь мама и сестра Ада. Отец не поехал принципиально, а у младшего брата Лёвушки были в это время занятия по боксу. Это был для парня новый вид спорта, которым он увлекся настолько, что ни при каких обстоятельствах не пропускал ни единой тренировки. Вот уж воистину, належавшись в детстве с больным позвоночником, он теперь наверстывал упущенное и постоянно укреплял свое тело, занимаясь различными видами спорта в свое удовольствие.

– Если с финансами будет проблема, ты мне сообщи. Я постараюсь тебе иногда хоть что-нибудь высылать, – сказала на прощание Лулу. – Только отцу не говори. И потом, помни, дорогая моя, ты всегда можешь вернуться к нам, если поймешь, что ошиблась.

Проводив дочь и вернувшись домой, Лулу надолго слегла в постель. Все напряжение этих дней сказалось на ее здоровье. В то время, как у нее воспалилась сердечная мышца и около нее колдовали врачи, Олечка мчалась в мягком вагоне первого класса к мужу, и, как оказалось, в последний раз ехала она в столь комфортных условиях. Впереди ее ждала совсем другая жизнь, но слова, что она всегда может, если захочет, вернуться домой, согревали ей душу.

Глава шестая

На вокзале Олю встречал ее муж с матерью. Увидев, что невестка приехала лишь с одним небольшим чемоданом, Наталья хмыкнула. Ну конечно, даже нечего было и думать о том, что за Ольгой дадут приданое.

– Это все твои вещи? – на всякий случай спросила она. – В багажном отделении ничего нет?

– Нет.

– Тогда и носильщика не стоит брать, – сказала Наталья. – Нечего деньгами сорить.

Миша согласился с мамой и сам дотащил чемодан до возницы. По дороге никто не проронил ни слова. Ни свекровь, ни Миша ни о чем ее не спрашивали, она же, в свою очередь, ни о чем не спрашивала их. Приехали в Ермолаевский переулок. В душной, темной квартире, в которой Оля успела-таки провести один день после венчания, ее встретила притворно-ласковая улыбка няньки. «Неужели теперь я буду тут жить всегда? – в ужасе подумала молодая жена. – Нет. Сегодня же поговорю с Мишей, чтобы мы снимали отдельно!»

Миша пронес чемодан в свою комнату. Ольге вдруг стало очень грустно. Ведь еще вчера она находилась в шикарной квартире родителей, в своей детской, где так уютно, просторно, а теперь…

– Миша, а куда мы повесим мою одежду? – спросила она, оглядываясь. – У тебя только один шифоньер, да и тот маленький.

– А у меня немного вещей.

– Но мои там не поместятся. Надо купить еще шкаф.

– А куда мы его поставим?

– Этот сдвинем к окну, и тогда встанет еще один. И потом, надо будет купить кровать пошире. Вдвоем на этой очень неудобно. И вообще… Нам надо с тобой срочно снять другую квартиру.

– Зачем это? – удивился Михаил.

– Затем, чтобы жить отдельно от твоей мамы. Мы теперь с тобой семья, и у нас должно быть свое хозяйство и своя прислуга.

Миша как-то сразу загрустил.

– Я не могу оставить мать, – сказал он.

– Ты хочешь сказать, что мы всегда будем жить с ней и с твоей нянькой?

– Да. Но если родители дали тебе денег на квартиру, мы, конечно, можем снять бóльшую по площади, чтобы нам всем было в ней удобно.

– Нет. Родители не дали мне денег, – растерялась жена. – Мало того, отец сказал, что я не получу вообще ничего. Сказал, что теперь ты обязан содержать меня и оплачивать мою учебу в училище, раз не получал согласие на женитьбу. В приданом мне отказано.

– Ну так о какой квартире ты тогда говоришь, дорогая моя женушка? – рассмеялся Миша. – У меня хватит денег разве только на твое пропитание.

– А на шкаф и кровать? – осторожно спросила Ольга.

– Постараемся, – обнял ее муж. – Бесприданница ты моя! Куплю я тебе и шкаф, и кровать широкую. Только не сразу.

Миша поцеловал ее, и, как когда-то в театральной кулисе, ей вдруг стало все равно, где с ним жить, лишь бы быть рядом. В эту ночь у них уже все было по-другому. Михаил был трезв и нежен. Ольга уснула на его плече и была счастлива.

⁂

Вскоре молодая жена привыкла и к вечно брюзжавшей свекрови, и к няньке, у которой постоянно что-то падало из рук, билось и ломалось. Привыкла она и к тому, что обе они ее ненавидели. Ну как же! Им ведь приходилось теперь делить своего ненаглядного Мишеньку с этой непонятно откуда свалившейся на них девицей, которую надо было еще и содержать. Чтобы меньше видеть их обеих, Оля старалась как можно реже бывать дома. Она продолжала учебу в Художественном училище, сидела на репетициях у Миши в студии, смотрела спектакли, участвовала в тех дискуссиях, которые разгорались между молодыми актерами после представлений, читала труды Ницше и Шопенгауэра, чтобы хоть немного приблизиться к Мишиным познаниям в философии. Философия эта давалась ей с трудом, но она видела, что мужу нравится, что она хотя бы читает эти труды. Иногда по вечерам молодежь собиралась у них дома, и тогда они почти до утра спорили о том, как правильно надо актеру подходить к роли, как надо играть, и порой даже критиковали систему Станиславского.

– Меня сейчас все больше увлекает форма, – говорил Евгений Вахтангов. – Главное, найти правильную интонацию, точный жест. И если этот внешний рисунок заполнить переживаниями, то образ получится сочнее, ярче…

– Но ведь Станиславский говорит совсем о другом. Только от состояния духа своего героя надо искать правильный жест и интонацию, – волновалась Соня Гиацинтова.

– А я, например, прихожу к исполнению своих ролей через рисунок, – вступает в спор Миша Чехов. – Сначала нарисую своего героя на листе бумаги, каким я его вижу, а уже затем, отталкиваясь от его внешности, начинаю постепенно вникать и в суть его поступков. Выходит, ты, Вахтангов, прав!

– Но ведь в таком случае получаешься не ты в предлагаемых обстоятельствах, как проповедует Станиславский, а тот образ, который ты сам себе создаешь, – говорит Алексей Дикий.

– Точно. И я вообще против того, что мы должны опираться на свои собственные воспоминания из личной жизни, чтобы прийти к живым, творческим чувствам, – продолжает свои рассуждения Чехов. – Чем меньше актер затрагивает личные переживания, тем больше он творит. Я считаю, что истинные чувства достигаются только через фантазию.

– А я уверен, что у каждого актера существует свой подход к роли, – говорит Алексей Дикий. – Вот даже ты, Евгений! Ведь ты помогаешь разрабатывать Константину Сергеевичу эту его систему, а сам в то же время в ней сомневаешься.

– Я не в ней сомневаюсь, я думаю вообще о возможности другого существования актера на сцене, да и вообще о существовании другого театра, – отвечает Вахтангов.

– Какого другого?

– Театра, в котором не будет быта вообще. Эдакого театра в старых итальянских традициях дель арте. Театра яркого представления.

– Значит, ты отрицаешь устои Художественного?

– Я их не отрицаю, я говорю о том, что театр может и должен развиваться в разных направлениях… Нельзя застывать…

Ольга слушала эти разговоры и мечтала. Она была уверена, что придет время, и она тоже станет актрисой. Как же это прекрасно – быть в постоянном творческом поиске и погружаться в чью-то неведомую тебе жизнь. Счастливые эти актеры, и тетя Оля счастливая. А интересно, тетя Оля играет по системе Станиславского или по какой-то своей, только ей ведомой системе?

⁂

Миша Чехов в эту зиму репетировал со Станиславским роль Моцарта в пушкинском «Моцарте и Сальери» и был просто одержим этой ролью. Роль же Сальери играл сам Станиславский.

– Миша, вам надо научиться манерам благовоспитанного кавалера эпохи рококо, – сказал ему как-то на репетиции Константин Сергеевич. – Я прошу вас в течение этой недели обедать со мной в моем доме. Я научу вас, как надо правильно держать себя за столом.

Миша же не был уверен в том, что Моцарт должен быть непременно «благовоспитанным», но решил не перечить и регулярно в четыре часа дня сидел за столом в особняке мастера. Но с первого же обеда он понял, что и сам Станиславский не ставил цели сделать из него «благовоспитанного» кавалера. Просто он все еще разрабатывал свою систему и, как оказалось, во время трапезы элементарно проверял ее на Михаиле.

– Миша, представьте себе, что только что умер ваш ребенок. Как вы будете есть поданный вам обед, узнав это? – предлагал режиссер.

Миша вживался в образ: давился, отбрасывал ложку, рыдал, и слезы падали ему в тарелку с борщом.

– Очень хорошо, – констатировал Константин Сергеевич.

– Дорогой, – появлялась из-за дверной портьеры Лилина. – Дай же юноше поесть.

– Не мешай, Мария. Уйди, – нервничал Станиславский. – А теперь представьте, что вы сели обедать после того, как узнали, что девушка, которую вы любите, отвечает вам взаимностью. Как вы будете есть?

Михаил засветился радостью, с жадностью съел пару ложек борща, потом опять же отбросил ложку и, улыбаясь, встал из-за стола. По нему было понятно, что он настолько переполнен счастьем, что никакой кусок ему не лезет в горло. Он сыт любовью!

– Интересно, – похвалил Станиславский. – Это интересно.

И так продолжалось всю неделю.

Позже Станиславский скажет, что Миша Чехов – это само воплощение его системы, но «воплощение» этой системы, утомленный и голодный, каждый раз возвращался домой после этих «изысканных обедов» у Станиславского и жадно съедал всё, что подавала ему нянька.

⁂

Премьера пушкинских «Маленьких трагедий» состоялась 26 марта 1915 года. Все газеты писали о гениальности актера, сыгравшего гениального Моцарта, и лишь вскользь о Сальери – Станиславском. При этом Михаил не играл свою роль по той системе, что писал с него Станиславский. Он просто играл так, как внутри него сложился этот образ. Может, кстати, тому способствовали и издевательства мэтра за обедом в его доме? Определенного ответа на это у Миши не было, но зато появилось еще больше поклонниц, которые забрасывали его цветами и поджидали у служебного выхода из театра. Оля гордилась мужем. Гордились им и мать с нянькой, которые, конечно же, тоже побывали на премьере.

– Наш Миша так талантлив, – восклицала Наталья, когда они с Маней уже ехали на извозчике домой после спектакля. – Самого Станиславского переиграл! Вот скажи мне, Маня, зачем он на этой Ольге женился? Мог бы сделать хорошую партию с богатой невестой. А эта Ольга, тьфу на нее! Ни копейки в дом не принесла. Обуза только. Да еще такая гордячка!

– И то верно, барыня, – поддержала ее Маня. – Никакого от нее толку. Только покупки всякие новые. Вон у Мишеньки сколько новых одежек появилось! Это чтобы ей не стыдно с ним было в люди выходить. А что, разве он раньше плохо одевался? Всё у него было как надо. Всё у нашего Мишеньки было, если он что хотел.

Для своей няньки Миша навсегда оставался ребенком. Она никак не могла понять, что он уже вырос, баловала его и очень любила. Миша отвечал ей взаимностью. Когда Маня сердилась на него, то непременно пугала:

– Вот ужо погоди, уеду я от тебя.

– Когда? – спрашивал Михаил.

– А вот числа тридцать четвертого и уеду! – отвечала нянька и уходила в свою комнатку при кухне.

Очень любила и баловала его и мать. Глядя на это, Ольга скоро поняла, что ее муж дома просто избалованный сынок с барскими замашками, но при этом исключительно талантливый человек с серьезным творческим подходом к делу в театре. Как будто это были два разных человека. Поняла она и то, что Миша любит выпить и делает это каждый день. А уж после того, как отыграет спектакль, всегда возвращается домой не только пьяным, но, бывало, и под утро. С кем был, где? Ничего не рассказывал. Отвечал всегда коротко:

– С друзьями.

Мирило ее с этим только то, что когда она еще жила у тети Оли, то та тоже после спектакля возвращалась домой среди ночи и тоже навеселе. «Вероятно, это у актеров так принято», – думала Ольга. Но все же она ревновала мужа. Ведь у Миши было столько поклонниц! Порой, где-нибудь на вечеринках, где они бывали вдвоем, Михаил, подвыпив, совершенно откровенно начинал ухаживать за какой-нибудь присутствующей там девицей. Это было так нагло и беспардонно! Ольга страдала. Но потом Миша был так с ней нежен и ласков, что через день-два Ольга уже забывала про это и прощала.

Глава седьмая

В конце апреля 1915 года Художественный театр, как всегда, отправился на гастроли в Петербург, который к этому времени уже переименовали в Петроград. А как же иначе? Ведь Россия вела войну с Германией. Разве можно было, чтобы у столицы великой империи было немецкое окончание «бург»? Только русское «град»! Так и превратился Петербург в Петроград.

Олечка поехала вместе с мужем. Константин решил, что дочь вместе с зятем должны жить у них в Царском Селе. Раньше Михаил бывал в этой огромной, богато обставленной квартире с множеством слуг, но только теперь, когда они с Олей поселились здесь на целый месяц, он ощутил вполне ту большую разницу, которая была между этими апартаментами и той площадью, на которой они жили в Москве. Но он всегда был далек от быта. Мало того, вскоре он даже заскучал по матери и по своей комнатке. Здесь, в Царском Селе, он должен был надевать к столу рубашку с воротом и как минимум курточку; есть определенной вилкой и ножом каждое из блюд и, главное, не пить. Нет, он, конечно, выпивал, но редко и мало, чтобы не пугать тестя с тещей. Оля всячески старалась, чтобы родители поняли, как сильно они с Мишей любят друг друга. Может, отец увидит это и простит? Они сидели за столом рядом, часто целовались и подкладывали друг другу лучшие кусочки.

– У вас такая идиллия, что просто завидно, – сказала как-то сестра Ада. – Но отец все равно приданого за тобой не даст. Я слышала, как он говорил маме: «Чувствует мое сердце, не проживут они долго вместе».

– Это почему же он так решил? – удивилась Ольга.

– Не знаю.

А между тем Миша успел уже на второй день после приезда покорить сердце Лулу. Он сел к роялю. А играл Миша, как когда-то и его отец, превосходно, имел абсолютный слух и мог быстро подобрать любую мелодию.

– Это у меня от отца. Отец в свое время вполне мог бы стать профессиональным музыкантом, – сообщил он.

– А вот Олечка играет плохо, потому что неусидчивая, – пожаловалась на дочь Лулу. – Хотя музыку любит. Сыграйте нам еще что-нибудь.

Ну а уж когда все семейство сходило еще и на спектакли, увидев зятя сначала в роли старика Калеба в «Сверчке на печи», а затем и в роли Моцарта, все уже были совершенно очарованы. Даже Константин смягчился по отношению к своему новому родственнику.

– Твой муж и вправду очень талантлив, – сказал он дочери. – Но все равно твой выбор я не одобряю. Муж-актер – это несерьезно для людей нашего круга! Если ты от него уйдешь, я буду это только приветствовать.

– Значит, ты нас не прощаешь?

– Ты по поводу приданого? Нет, не прощаю.

⁂

Уже почти год, как шла война, и брат Ольги, Лёвушка, рвался на фронт. Ни слова не говоря родителям, он отправился на призывной пункт.

– Сколько вам лет? – спросил военный, составляющий списки призывников.

– Восемнадцать, – отрапортовал он, хотя ему только-только исполнилось шестнадцать.

– Ваши документы? – внимательно взглянув на юношу, спросил военный.

– А это обязательно?

– Обязательно.

– Тогда мне шестнадцать, – промямлил юноша, протянув свой паспорт.

– И что же вас так гонит на фронт?

– Хочу Россию от врага защищать.

– Похвально. Но вот в паспорте записано, что вы сын статского советника. Негоже человеку из такой семьи в солдаты идти. Если непременно хотите Родину защищать, я могу направить вас в высшее военное училище конной артиллерии.

– Но пока я буду учиться, война уже закончится, – разочарованно сказал Лёвушка.

– Да, учиться там два года. Эта война закончится, другая может начаться, а вот вы будете уже офицером русской армии и, командуя артиллеристами, принесете ощутимую пользу России и царю нашему.

Так Лёвушка и попал в Орловское высшее училище конной артиллерии. Родители были не против.

– Мальчик вырос, – сказал Константин. – Считаю, что профессию он выбрал правильную. Мужскую профессию выбрал.

– Ему только шестнадцать, а он уже из дома упорхнул, – переживала Лулу. – Ольга в Москву уехала. Ада вот-вот замуж выйдет. Останемся мы с тобой одни.

– Не причитай, а собирайся. Поедешь со мной на Урал. Что тебе здесь одной куковать? Ты теперь свободна. Воспитывать больше некого.

⁂

В отличие от Лёвушки, рвущегося на фронт, Миша Чехов страшно этого боялся.

– Не волнуйся, дорогой, – успокаивала его Оленька. – Пока то да сё, война кончится.

Но она всё не кончалась, а в конце августа 1915 года сбылось то, что так страшило актера. Пришла повестка явиться на призывной пункт. У Миши началась паника. Придя на репетицию, он был так бледен и рассеян, что к нему подошел обеспокоенный его поведением руководитель студии Сулержицкий.

– У вас что-то случилось, Миша?

– Да, – протянул ему повестку Михаил.

– Не уверен, знаете ли вы о том, что в свое время я отказался идти в армию и давать присягу. Я никогда бы не мог взять в руки оружие и убивать по моим религиозным убеждениям, – сказал Леопольд Антонович, взглянув на бумажку. – Меня судили, и я два года провел за это в Туркестане на каторге…

– Знаю, – нервно ответил Миша. – И все очень уважают вас за эту вашу принципиальность. Вот и я не хочу брать в руки оружие, но и на каторгу не хочу! Я там не выдержу! Что мне делать?

– Прежде всего вам все-таки надо пройти медкомиссию, – мягко ответил Сулержицкий. – Обязательно, а то вас могут туда повести принудительно. И если вам одному идти тревожно, я провожу вас. А вот потом мы с вами обдумаем, как поступить.

Миша был поражен и потрясен таким отеческим вниманием к своей особе. Присутствие рядом такого человека уже заранее действовало на него успокаивающе.

– Мне действительно очень страшно, – сознался он. – Я был бы вам очень благодарен, если бы вы были рядом.

Сулер был хоть и невысокого роста, но обладал широкими плечами, мощной грудью, крепкими мускулами и огромной физической силой. Несмотря на то что два года он провел на тяжелых каторжных работах, он сумел сохранить в своем сердце огромную любовь к людям, а потому, как только его освободили, он тут же по поручению Льва Николаевича Толстого организовал переселение нескольких тысяч русских духоборов в США и Канаду. При этом он не только добился там для них земли, но и достал кредит на покупку скота, необходимого инвентаря, семян и многого другого, что необходимо было для обустройства жизни крестьян. Сделав это доброе дело, Сулержицкий вернулся в Россию и сошелся с Горьким, а через него и с Художественным театром, очень быстро став неотъемлемой его частью. Этот мощный человек был ярким заводилой всех затей, шуток и розыгрышей, устраиваемых на актерских вечеринках. Он великолепно пел, танцевал, ставил юмористические цирковые номера, показывая при этом свою силу и ловкость, участвовал в написании сценариев актерских капустников и их постановке, а вскоре стал даже преподавать актерское и режиссерское мастерство в студии. Студийцы его обожали.

– Растите в своей душе добро. Изгоняйте из своей души зло! – говорил он им.

⁂

Ранним утром Сулержицкий заехал за Михаилом. На душе у Миши было покойно. Уж если такой человек был рядом с ним, значит, всё должно было каким-то образом разрешиться в лучшую сторону. Ехали молча. Затем, соскочив с пролетки и отпустив возницу, Сулер проводил его до самых дверей громадного здания, в котором происходил осмотр новобранцев, и крепко пожал ему руку.

– Идите. Я вас подожду, – ободряюще сказал он.

– Спасибо, – ответил актер и, смешавшись с толпой возбужденных и озлобленных парней, оказался внутри.

И началось. Бесконечное число грязных комнат, окрики солдат. Новобранцев партиями запирали в одной комнате, потом перегоняли в другую и опять запирали. Часы проходили в какой-то бестолковой сутолоке. Время шло. Сквозь окна было видно, как на улице внезапно пошел проливной дождь. Он потоком лил на толпу женщин, старых и молодых, ожидавших своих братьев, мужей и сыновей. Все находились в повышенно нервном состоянии. Лишь ближе к вечеру, когда за окном уже темнело, группу, в которую попал Чехов, завели в комнату, где приказали раздеться и ждать вызова. Долго стояли они так голые, ожидая своей очереди на холодном полу. Мише казалось, что прошел не один час, пока наконец-то его не вызвали на комиссию. Врачи тоже были вымотаны. Они кричали на новобранцев, впиваясь в них руками и пронзая своими трубками… Миша еле держался на ногах, он готов был уже к нервному срыву, когда совершенно неожиданно услышал:

– Не годен.

Не годен? Миша не ослышался? Не годен? У Миши закружилась голова от счастья. Он даже не стал выяснять, почему не годен. Главное, не годен! Спасибо тебе, Господи! Не годен! Какое счастье. Не годен!

Было уже совсем темно, когда он вышел на улицу. Дождь лил по-прежнему. Юноша подставил свое лицо этим потокам и, улыбаясь, жадно вдыхал свежий воздух.

– Миша, – вдруг услышал он тихий голос.

Актер остолбенел. Рядом с ним стоял совершенно мокрый Сулержицкий. Значит, он весь день находился под проливным дождем у призывного пункта и ждал его в толпе родных, оплакивающих своих единственных?.. Кто же был для него Миша? Брат? Сын? Нет. Он был всего лишь одним из его учеников, которому он обещал, что будет его ждать.

Да! Воистину Сулержицкий никогда не нарушал своего слова!!!

Глава восьмая

Ближе к Рождеству Ольга вдруг поняла, что беременна. Рожать? Но это же сейчас совершенно невозможно! Во-первых, уже второй год шла война с Германией, и с каждым месяцем она становится всё ощутимей; во-вторых, она сама еще совсем ничего не успела добиться в жизни; в-третьих, ей всего лишь восемнадцать, и она мечтает после окончания училища поступить в студию Станиславского и стать актрисой; в-четвертых, Миша еще так мало зарабатывает, что она не уверена, сможет ли он содержать ее и ребенка; в-пятых… А, бог с ним, что там уже в-пятых! Она не была уверена в будущем, и всё! Рано ей еще рожать.

Ольга решила прервать беременность. По совету подруг она стала принимать горячие ванны, экспериментировать с какими-то сомнительными травами, прыгать со стола и стульев. Всё тщетно! Поняв, что ей ничего не помогает и ребенок продолжает в ней расти и развиваться, она решилась сказать об этом Мише лишь на третьем месяце беременности.

– Беременная? – слегка удивленно спросил он и как-то неопределенно пожал плечами. – Ну-ну. Мне надо в студию. Вернусь поздно.

Миша вышел в прихожую, надел шубу и ушел, не сказав более ни слова. Оля осталась стоять как в столбняке. Почему у него такая странная реакция? Не выразил ни радости, ни огорчения. Простое безразличие. Он иногда поступал так непонятно, что она не могла объяснить его поведение. Да и могла ли она его вообще понять? Артур Шопенгауэр, которым он так увлекался, ей категорически не нравился. Она по жизни была оптимисткой, и все взгляды этого философа были от нее далеки. Он утверждал, что «существующий мир – это самый худший из миров», а это было для нее бредом. Другого мира она не знала и была уверена, что его нет. Но как только она попыталась поговорить об этом с мужем, тот отмахнулся от нее, как от мухи.

– Не понимаешь ты ничего, и лучше молчи, а то поругаемся.

В последнее время ей было более комфортно общаться с кузеном Володей Чеховым. Несмотря на то что он тяжело пережил ее замужество, он остался настоящим другом, и Ольга даже предпочитала чаще поверять свои думы ему, чем мужу, которому почти всегда было не до нее. Даже на философские темы Володя разговаривал с ней не свысока, как Миша, а как с равной.

– Ты не права по поводу Шопенгауэра, – говорил он. – У него очень правильные выводы о жизни человека в обществе. Вот, например: «Если хочется во что-то верить, то найдешь тому доказательства». Разве это не так?

– Но разве может быть оправдание в убийстве, например? – недоумевала Ольга.

– Конечно, может. Оттого и существует зло на земле. Вот сейчас идет война. И каждая сторона считает себя правой! Люди убивают друг друга и не мучаются совестью.

– Ты прав, – задумалась Ольга. – Но ведь это ужасно!

– А вот еще его вывод, с которым не поспоришь: «Скот не виноват в том, что он скот, а вот человек – виноват».

– И здесь Шопенгауэр прав, – рассмеялась Ольга.

– А это как тебе: «История – опасная наука. Нельзя копать слишком глубоко, и тем более говорить о том, что выкопал».

– А вот с этим я не соглашусь. Копать надо обязательно, и говорить обо всем тоже надо. А то как же мы узнаем историю в достоверном виде? – горячо запротестовала Ольга. – Но меня, Володя, больше волнует его позиция о человеческой деятельности. Вот он говорит, что «у каждого человека только три главных мотива в жизни: злоба, эгоизм и сострадание». Как же так? Не понимаю. А где же любовь?

– Шопенгауэр говорит, что любовь и счастье – это вообще химера.

– Да как же это может быть? Ведь только любовь делает мир лучше и благороднее!

Разговоры с Володей были для Ольги отдушиной. Он никогда не раздражался, не кричал на нее, как Миша. А ведь ей так хотелось говорить и со своим мужем на равных! Но… Почему он никогда не говорил с ней ни о чем серьезном? Неужели действительно считал ее глупой и ничего не понимающей?

Вот и сейчас она решила, что только с Володей она сможет поговорить о страхах насчет своей беременности. Только он сможет понять, поддержать ее…

– Ты не обращай внимания на то, как Миша отреагировал, – сразу же начал успокаивать ее кузен. – Он просто испугался, потому и сбежал. Я, наверное, тоже бы вначале испугался. Ведь это такая ответственность!

– Да я и сама испугалась, когда узнала, – тут же как-то сразу успокоилась Ольга.

«Мише, оказывается, не все равно, он просто испугался!» – продолжала успокаивать она сама себя.

А вскоре выяснилось, что эта новость испугала не только Мишу. Она напугала всех. И его мамашу, и ее родителей. Ведь все они надеялись, что вскоре парочка расстанется, а теперь… Единственным человеком, кто хоть немного порадовался появлению ребеночка, была нянька.

– Маленький будет? – просияв, воскликнула Маня.

Но Наталья Александровна так на нее взглянула, что она тут же замолчала и убежала в кухню.

Очень расстроился и кузен Володя. Ведь теперь Ольга уже никогда не уйдет к нему. А он еще так надеялся на это!

⁂

В апреле 1916 года театр на гастроли в Петроград не поехал. Положение в стране было тяжелое. Война затянулась не на шутку. Между тем руководство театра смущало то, что зал стал заполняться совершенно новыми людьми, какими-то «не своими», не тонкими, не чуткими. В театре их прозвали «беженцами».

– В этом сезоне мы выпустили только одну премьеру, – начал свою речь на заседании правления Немирович-Данченко. – И, к сожалению, эта пьеса Мережковского не пользуется успехом. Сборы невелики.

– Да уж, его пьеса «Будет радость» никакой радости нам не принесла, – поиграл словами Качалов.

Все слабо улыбнулись. Было не до веселья. Предъявить петербургскому зрителю и вправду было нечего. Причем также было известно, что в Петрограде стихийно вспыхивали народные бунты из-за нехватки хлеба и другого продовольствия. В Москве же было пока относительно спокойно.

– Будем играть здесь, – подвел итог председатель собрания Немирович-Данченко. – Ну и кроме того, мы с Константином Сергеевичем сможем тогда спокойно продолжить репетиции «Села Степанчикова». Очень надеюсь, что следующий сезон театра все-таки откроется этой премьерой.

Репетиции «Села Степанчикова» шли уже с января, но сильно затягивались. Все понимали, почему это происходило. Станиславский, взявший на себя главную роль, был недоволен. Кем? Собой. Почему? Вот на этот вопрос никто не мог дать однозначного ответа. Мало того, художник Добужинский уверял его даже, что он справляется с ролью прекрасно, да и многие другие тоже были в этом уверены, но Станиславский упрямился. Он всё что-то искал и искал. Ему хотелось выразить со сцены такой силы добро, чтобы на земле создалась гармония и люди бы поняли, что войну надо немедленно прекратить. Но разве его персонаж давал возможность такое сыграть? Конечно, нет.

– Он перегрузил свою роль совершенно ненужными планами. Запутал всех и сам запутался, – делился своими ощущениями Немирович с Ольгой Леонардовной. – Вот увидишь, скоро он не выдержит и сам снимет себя с роли.

Как частенько бывало и раньше, Немирович оказался прав. Вместо Станиславского роль полковника Ростанева стал репетировать Массалитинов. Центр спектакля сразу сместился в сторону Фомы Опискина, которого грандиозно репетировал Москвин. Всё стало в спектакле складываться, и Немирович наконец-то стал верить, что следующий сезон они всё же откроют премьерой.

⁂

В отпуск все разъехались кто куда. Ольга Леонардовна отправилась, как обычно, в Крым, следом за ней туда же уехал и Володя Чехов с родителями, а Ольга с Мишей и его мамашей остались в городе.

– Может, мы все-таки снимем дачу? – просила Оля мужа, придерживая свой огромный живот. – Я бы делала наброски на природе… Да и тяжело мне в такую жару в городе.

– Посмотрим, – как-то неопределенно ответил Миша. – У меня есть еще кое-какие дела в Москве.

– Какие?

– Это мои дела, тебя не касаются, – отрезал Миша.

– Почему ты грубишь? – расплакалась Оля. – Ты обращаешься со мной так, как будто это я одна виновата в том, что беременна…

Ее живот уже шел впереди нее, на лице появились какие-то пятна, и вообще она старалась как можно быстрее проходить мимо зеркала. Очень уж неприглядная девица смотрела на нее оттуда. Вот и Миша стал странно вести себя в последнее время. Он пил, гулял и не только не обращал на нее внимания, а даже как-то привел домой девицу и заперся с ней в комнате матери. Правда, он не думал, что Оля так рано вернется домой, но когда они вышли из комнаты и Миша наткнулся на Ольгу, он даже не смутился. А девица все время хохотала, да так громко, что Ольге захотелось ее ударить, но она сдержалась. Воспитание! Почему она постоянно всё мужу прощает? Так же нельзя! А мамаша? Ведь это она уступила им свою спальню. Да еще с такой усмешкой встретила ее, когда Ольга вернулась раньше домой. Даже как будто обрадовалась, что Ольга сейчас всё узнает и будет переживать, а может, и поругается с ее драгоценным сыночком. Миша же был пьян. Сильно пьян. Оля даже говорить с ним не стала, не стала ничего выяснять. Разве он в состоянии был что-либо сейчас понять? Скандала не получилось, и мамаша, расстроенная, ушла спать.

– Что случилось, Миша? – спросила Оля, когда утром муж наконец-то открыл глаза. – Почему ты так сильно запил? Как объяснить твою вчерашнюю выходку с этой девицей? Ты разлюбил меня?

– Что ты! – протянул к ней руки Миша. – Я тебя очень люблю. Обними меня.

– Сначала объяснись.

– Меня очень обидели, – сделал несчастное лицо Михаил. – Очень. Я не знаю, как жить дальше.

– Кто тебя обидел? – испугалась Оля.

– В театре обидели. Помнишь, мне Станиславский позвонил, когда Москвин заболел, чтобы я приготовился вечером играть царя Федора?

– Конечно, помню. Я даже помню, как ты готовился к роли, как поехал в театр и как туда примчался с высочайшей температурой Москвин, узнав, что спектакль не отменили. Я всё помню.

– Вот-вот, – со слезами на глазах проговорил Миша. – Не дал мне сыграть! И ничего не даст! Никогда и ничего. Ведь и на роль Опискина в «Селе Степанчикове» Станиславский с Немировичем распределили сначала меня. Помнишь, как я радовался? Помнишь, как я готовился к этой роли? Я уже видел этого Фому Фомича в своем воображении! Ясно видел. Я был готов! И что же? Москвин идет к Станиславскому и настаивает, чтобы мою роль передали ему. Нагло так настаивает! И всё! Нет у меня Опискина! Ни единой репетиции мне не дали провести…

– Успокойся, – сказала Оля, присев на кровать и гладя руку мужа. – Я очень хорошо помню, как ты тогда переживал. Но ведь, милый мой, это же было еще в начале января! Зимой! А сейчас-то уже лето!

– А думаешь, это легко забыть? Думаешь, у меня на душе не скребут кошки оттого, что Москвин откроет этой осенью новый сезон, а мне шиш? Я раньше всегда уважал Москвина, но этот случай с Опискиным я ему простить не смогу никогда. Просто изо рта кусок вырвал. Я так разочарован в человеке, которого боготворил. Ты не представляешь, Оленька, как я страдаю.

Из глаз Миши текли слезы, и Ольге стало его безумно жалко. Она стала его успокаивать, целовать…

И когда они вместе, обнявшись и с довольными лицами вышли к завтраку, Наталья чуть не лишилась дара речи. Как это? Она-то думала, что уж утром-то они точно поругаются и разбегутся. Как же! Она забыла, что ее сын, обаятельный и великолепный актер, способен выкрутиться из любой невыгодной для себя ситуации и обернуть ее в свою пользу. И вот теперь Ольга, совсем забыв о вчерашнем, лишь жалела его, любила и страдала. Как же несправедливо поступают с ее гениальным мужем в театре!

⁂

В конце июля по настоянию Ольги муж вместе с матерью все-таки сняли небольшую дачу в Химках. Наконец-то Оля могла дышать чистым воздухом, а не жарой в каменных московских джунглях, гулять по полю, рисовать и даже купаться в небольшой мелкой речушке. В поселке был теннисный корт, и Миша, когда был относительно трезв, ходил туда играть. Оля же только сопровождала его. Сама играть она уже не могла. Доктор запретил ей какие-либо резкие движения.

– Смотрите, а то родите недоношенного ребенка, – говорил он. – Будет тогда у вас слабенький и больной сынишка.

– Вы уверены, что это будет сынишка? – удивилась Оля.

– Нет, – улыбнулся врач. – Это я так, к слову. А вы кого хотите?

– Девочку. И моя тетя Оля сказала, что будет девочка.

– Это почему же?

– Потому что она мою красоту забирает. Видите, какие у меня появились пятна?

– Вполне возможно, что ваша тетя права, – согласился доктор.

Однажды на корте появилась симпатичная голубоглазая блондинка. Она была небольшого роста, и уж по каким причинам – неизвестно, но сразу привлекла внимание Михаила. Он совершенно беззастенчиво начал тут же за ней ухаживать. Слегка приобняв девушку за талию, артист показывал, как лучше делать удар ракеткой, подбирал и подавал ей укатившиеся за поле мячи, да и после игры они так откровенно продолжали флиртовать друг с другом, что нервы Ольги не выдержали.

– Может, ты прекратишь обнимать ее у меня на глазах? – выкрикнула она. – А вы, мадемуазель, тоже хороши! Это, в конце концов, неприлично!

Девушка смутилась, сделала несколько шагов, чтобы покинуть корт, но Михаил удержал ее.

– Иди, Оля, домой и успокойся, – в раздражении сказал он. – Мне стыдно за твою выходку.

– Ничего, – пробормотала девушка, которую, как потом оказалось, звали Ксенией. – Я понимаю. Ваша жена сейчас воспринимает всё болезненно. Я понимаю.

– Вот и хорошо, – сразу успокоился Михаил. – Раз понимаете, то давайте сыграем еще партию.

И они начали играть!

От охватившего ее гнева Ольга еле сдержалась. Какая наглость! Ей тут же захотелось вцепиться этой наглой девице в волосы! Но нет, нет. Надо взять себя в руки. Ольга заставила себя развернуться и покинуть корт. Не видеть их. Главное сейчас – не видеть их вместе! Плача от обиды, Ольга бездумно шла по дороге в сторону леса. Лес был большой, нехоженый. Куда она шла, Ольга не знала. Шла себе и шла, отодвигая ветки кустов и деревьев, через бурелом и вдруг вышла к малиннику. Крупные сочные ягоды так и манили ее к себе. И было их видимо-невидимо. Боже, какая сладость! Было так вкусно, что у Ольги даже высохли слезы, и вдруг она услышала хруст веток. Значит, здесь еще кто-то собирает ягоды? Что за человек? Ольга напряглась, отошла на всякий случай от малинника на небольшое расстояние, и тут из-за кустов прямо на нее совершенно неожиданно вышел… медведь! Большой, огромный, настоящий! Встал как вкопанный и смотрит на нее своими маленькими черненькими глазками… Сначала от страха у Оли ноги как парализовало, но вскоре, опомнившись, она во всю прыть бросилась бежать, совсем позабыв о своем животе и не разбирая дороги. Ветки деревьев больно хлестали по лицу. Куда она бежала? К выходу из леса или наоборот? Но вот впереди просвет. Туда, туда! «Помогите! – кричит она что есть силы. – Помогите!» Наконец, не переставая кричать, она выскочила на просеку. Там, в недоумении соскочив с телеги, доверху груженной сеном, вскинул уже свое ружье крестьянин.

– Ты чего? – спрашивает он.

– Медведь, – кричит она, показывая на лес. – Там! Там!

Выстрел нарушает тишину. Лошади слегка шарахаются в сторону, но крестьянин крепко держит их за поводья.

– Всё, успокойтесь, барыня, медведь теперь уже точно ушел, – говорит крестьянин. – Что же вы одна-то в лес ходите? Разве можно в вашем положении? Матерь Божия, спаси и сохрани! – крестит он Ольгу. – Садитесь, я вас домой отвезу. Где дача-то ваша, барыня?

Пока крестьянин доезжает до Ольгиного дома, солнце уже заходит за горизонт.

– Где ты пропадала? – недовольно ворчит Наталья. – Время ужинать, а ты еще и не обедала. О себе не думаешь, так хоть о ребенке подумай.

– А Миша дома?

– Нет. Тоже не приходил. А где ты его бросила? Вы же вместе ушли.

Ольга уходит в комнату. Слезы снова начинают душить ее. Не приходил? Значит, он до сих пор с ней? С этой Ксенией? Сколько же она будет терпеть такое к себе отношение?

Миша появился только поздно ночью. Пьяный. Ни слова не говоря, он улегся на постель и захрапел. Вероятно, от всего пережитого, да еще и из-за быстрого бега по лесу Ольга проснулась ранним утром, почувствовав, что лежит в какой-то прозрачной луже. Она тихонько встала и прошла в комнату Натальи.

– Наталья Александровна, из меня вода какая-то идет, – испуганно сказала она.

– О господи! Это воды отходят. Надо срочно в клинику. Одевайся!

– Мы с Олей уезжаем, – растолкала Наталья сына, когда они обе были готовы. – Рожать, видно, пора.

– Езжайте, – бормочет Михаил. – Я приеду следом. К вечеру приеду.

В этот день в мир приходит его дочь. Но он не приезжает к вечеру. Не приезжает он и на следующий день. Миша пьет.

Глава девятая

В Российской империи почти с самого начала войны водка была запрещена указом государя. И не только водка. Запрещены были и вино, и пиво. Многие были уверены в том, что хлебные бунты в это время были порождены отчасти и тем, что крестьяне пускали свои хлебные запасы на куда более прибыльный продукт – самогон. Эта контрабандная водка называлась «лунная», потому что доставлялась в город под покровом ночи. Каким образом Михаил доставал выпивку, Ольга могла только догадываться. После рождения дочери он не только не протрезвел, но еще чаще стал уходить в запои, смешивая при этом водку с пивом.

– Только так можно добиться самого глубокого эффекта, – говорил он. – Я истинно русский человек. А истинно русский человек пьет только так! До глубокого эффекта!

И он пил до одурения. По ночам он внезапно просыпался и кричал: «Бумагу! Перо! Пиши, Оленька, пиши! Ко мне пришли великие мысли!» И тогда Ольге казалось, что она живет не с мужчиной, которого когда-то боготворила, а с настоящим городским сумасшедшим. Всё чаще и чаще ее посещали мысли об уходе. Брак трещал по швам. С появлением дочери она по-другому стала воспринимать всё, что ее окружало. Миша, его мать, эта душная атмосфера в квартире – всё стало раздражать. Одна Маня как-то еще заботилась о ней и о малышке, которую Миша записал при крещении Ольгой. Сама же Ольга упорно называла дочь Адой. Ведь именно так она хотела ее назвать и, вопреки записи в церковной книге, так ее и называла. Постепенно вслед за ней и другие стали звать ее Адой, и только один Михаил называл дочку Олей наперекор всем.

Но в это время трещал по швам не только ее брак с Мишей. По улицам распространялся слух о грядущей революции, и до полного коллапса оставался всего лишь шаг. Ольга же была очень далека и от патриотизма, и от социальных проблем. Она ничего в этом не понимала и не хотела ничего знать. Есть что поесть, ребенок здоров, в доме тепло – вот и хорошо. Ее волновало только одно – сцена! Она страстно хотела стать актрисой. Но тут грянула революция. Сначала Февральская, затем Октябрьская, и тот мир, в котором она выросла и который любила, рухнул!

Да и для всех остальных тогда рухнул тот мир, к которому они привыкли. Руководство и актеры Художественного театра были в полной растерянности. Что играть? Кому? В зрительном зале стали появляться люди в солдатских шинелях. Самым последним спектаклем труппы Художественного театра непосредственно перед взятием большевиками власти в Москве был «Вишневый сад». Миша Чехов играл Епиходова, когда в конце спектакля вслед за финальным стуком топора, вырубавшего вишневый сад, стали слышаться винтовочные выстрелы. Публика высыпала на улицу. Там уже были раненые и убитые. Миша в страхе бежал домой. Ни одного извозчика поймать было невозможно. Их просто не было. Все попрятались.

– Что? Что там? – бросилась к нему Оля, как только он вошел в квартиру.

А следом за ней в прихожую ворвалась и Наталья, которая сразу же крепко прижала к себе сына.

– Живой, мальчик мой! Слава богу! Живой!

Перепуганный Михаил прошел в столовую, достал из буфета бутыль с самогоном, налил себе сразу полстакана и жадно выпил.

– Там солдаты, – сказал он. – Все в сером. Стреляют.

В Москве большевики встретили более ожесточенное сопротивление, нежели в Петрограде. Упорные бои шли десять дней. Центр города сильно пострадал. Артиллерийские снаряды попали даже в Кремлевские куранты на Спасской башне. Вся эта катавасия повергла Мишу в истерическое состояние. Он пил и терял рассудок прямо на глазах.

– Почему вы ничего не делаете, чтобы его остановить? – в отчаянии кричала Ольга его матери.

– А что я могу? Он – как и его отец. Тот тоже пил три дня подряд, потом неделями ни капли, а потом вдруг опять днями и ночами, не прекращая…

– Но ведь Миша уже сходит с ума. Неужели вы этого не видите? Он же гибнет.

– Я ничего не могу с этим поделать…

Наталья и сама уже была близка к сумасшествию от того, что происходило в стране и с ее сыном. Маня порой целый день простаивала в очередях за хлебом и другим продовольствием. Ольга возилась с ребенком, Миша сидел дома и пил. Театр не работал. Станиславский, недавно еще богатый человек, оказался нищим. Его заводы были захвачены трудящимися. Но тем не менее он, чистейший человек, искренне был убежден, что впереди всех еще ждет светлое и прекрасное будущее.

А между тем немецкие войска вошли через Литву на территорию России и взяли Псков. Среди нового советского правительства началась такая паника, что они из Смольного все срочно и тайно бежали на поезде в Москву, объявили ее новой столицей Российского государства и обосновались в Кремле.

– Ленин сдал город немцам! Нас предали, – кричали массы на улицах Петрограда. – Ленин продал нас Германии!

– Долой власть большевиков! – кричали противники новой власти, воспользовавшись ситуацией.

И вот тогда, чтобы удержать свою власть, большевики во главе с Лениным подписали с Германией мирный договор, по которому часть бывшей империи отходила Германии и к тому же Россия еще и выплачивала им как проигравшая сторона почти полмиллиона золотом в качестве контрибуции. Оскорбленные этим позорным миром, генералы российской армии были вынуждены сложить оружие против Германии, но они не распустили солдат, а, объявив себя Добровольческой армией, повели войска уже спасать Родину от захвативших власть большевиков. Так началась жестокая Гражданская война. Брат убивал брата!

⁂

Но тем не менее как-то надо было продолжать жить. Надо было хоть как-то работать. Надо было хоть что-то зарабатывать. Правлению Художественного театра ничего не оставалось, кроме как направить новому правительству письмо с просьбой разрешить театру продолжить свое творческое служение людям. Вскоре они получили положительный ответ. Но только теперь все они становились государственными служащими с получением мизерных зарплат, а следовательно, и сам театр, и его репертуар переходили в подчинение народному комиссару просвещения Анатолию Луначарскому.

– Ничего страшного, господа, – сказал Немирович-Данченко, собрав правление. – В театре всегда была цензура. Вспомните, как мы пробивали пьесы Горького!

– Только тогда была цензура царская, а теперь рабоче-крестьянская, – усмехнулся Качалов. – Как вы думаете, какие пьесы может заставить нас играть эта необразованная масса?

– Успокойтесь, – миролюбиво ответил Немирович. – Мы с Константином Сергеевичем общались с Луначарским. Он писатель, публицист. Человек образованный.

– А между тем этот образованный человек рьяно насаждает так называемую пролетарскую культуру.

– Да, Василий Иванович, согласен. Пролеткульт – это в лучшем случае попытки напичкать массы политически выверенной стряпней… Но нашему театру это не грозит.

– Вы уверены? Я – нет!

Ольга Леонардовна Книппер сидела на заседании молча.

Она революцию не приняла и не поняла. «Хорошо, что Антон не дожил до этого кошмара», – думала она порой, а иногда, наоборот, жалела, что сейчас его нет рядом. Она верила в то, что уж он-то сумел бы во всем разобраться. Сумел бы уловить настоящее. Научил бы, как теперь жить. Всё вокруг было чуждым, но между тем жить как-то было надо.

Театр вновь приступил к работе, опять начались репетиции, опять игрались спектакли. Ни извозчиков, ни другого транспорта в городе не было, и Ольга Леонардовна каждый день шла в театр пешком по бульварам до Камергерского переулка, а потом и обратно. И ведь не всегда погода располагала к этим вынужденным прогулкам. К тому же зимой помещение театра не отапливалось. Зрители сидели в шубах, а актеры перед выходом на сцену сбрасывали с себя все утепления и появлялись перед публикой в легких платьях. Многие серьезно простужались. Но самое главное, все постоянно хотели есть. Еды не было, а Миша всё продолжал пить. Он теперь и на сцену не выходил без рюмки самогона.

– Иначе заболею, – говорил он. – Холод-то какой!

И действительно. Надо же как-то согреваться. Его примеру стали следовать другие.

– Этическая сторона театра в настоящее время очень низка, – сокрушался Станиславский. – Нигде так не пьянствуют, как в нашем театре. Что делать?

Он ошибался. Не меньше пили и в других театрах. Достать литр самогона было намного легче, чем купить буханку даже совсем плохонького хлеба.

Тем временем у Михаила Чехова на почве пьянства усугубилась еще и депрессия. Всё больше и больше он погружался в свой мир страхов. Иногда он боялся вообще выйти из дома на улицу, а однажды во время репетиции, когда Станиславский восстанавливал «Чайку», он, репетируя роль Кости, просто встал и, никому не говоря ни слова, вышел из аудитории. Его ждали, но он так и не вернулся. Последнюю точку в своей болезненной депрессии Михаил Чехов поставил во время спектакля «Потоп». После первого акта, отдыхая в гримерной, он услышал выстрелы на улице и выглянул в окно. На тротуаре лежал человек. Из его головы на брусчатку медленно вытекала кровь. Мимо пробегали какие-то солдаты с винтовками в руках. Слышались выстрелы. Михаила обуял ужас. Прямо в гриме и костюме он бросился бежать по коридору, вниз по лестнице, выскочил во двор и, проскочив мимо вахтера, покинул театр. «Кому нужно то, что мы тут играем? Кому вообще нужен театр, когда народ стреляет друг в друга? – лихорадочно думал он, спеша домой. Скорее выпить и ни о чем не думать. Напиться и лечь спать. А в то время как он со всех ног бежал домой, в театре началась настоящая паника. Дали третий звонок, а героя нет. Где актер? Куда подевался?

– Да он уж минут пятнадцать как выскочил на улицу, – сообщил перепуганный вахтер.

Спектакль играть дальше не могли. Пришлось выдать публике деньги за билеты, а это уже был грандиозный скандал. Да не внутренний, а на уровне комиссариата просвещения.

– Он болен, – сказал Станиславский. – Ему надо дать отпуск, и я организую ему лечение у лучших врачей-психиатров.

Но Ольга уже была не в силах дожидаться его выздоровления. Холодным ранним декабрьским утром 1918 года она собрала свои пожитки, одела Адочку и, когда Миша проснулся и был еще в более-менее трезвом состоянии, сказала:

– Какой ты сейчас некрасивый. Ну, прощай. Скоро забудешь.

Она взяла чемодан в одну руку, в другую – Аду и покинула эту ненавистную ей квартиру навсегда!

Глава десятая

– Милая моя, – встревоженно встретила ее Ольга Леонардовна. – Ушла все-таки от него?! Ну и правильно. Правильно! Вера, Вера, – закричала она в сторону кухни, откуда раздавались звуки переставляемой на полках посуды. – Прими чемодан от Оленьки.

Ольга переехала вместе с дочкой к тете Оле на Пречистенский бульвар. А куда же ей еще было деваться?

– Кроватку детскую надо в ближайшее же время забрать у Миши, – опуская дочку на пол и тяжело дыша от ходьбы по лестнице с немалой ношей в каждой руке, проговорила Оля. – Я ведь и большинство Адочкиных вещей и игрушек в нее сложила. Всё мне было не увезти.

– Не беспокойся. Иди с малышкой в свою комнату. Я там ничего и не меняла. А кроватку мы перевезем. Я сейчас всё организую.

Оля еще не успела войти в свою комнату, как услышала голос тети, говорящей по телефону:

– Александр Леонидович, дорогой, сделай для меня одно очень важное дело…

Милая тетя Оля! Как хорошо вернуться в эту уютную квартиру и знать, что тебя здесь любят, что тебе здесь всегда помогут, что тебе рады…

После завтрака Ольга Леонардовна умчалась на репетицию, кухарка отправилась добывать продукты к обеду, Оля занялась раскладыванием своих вещей, а Адочка играла с куклой, сидя на большом персидском ковре, расстеленном на полу. Вдруг раздался звонок в дверь. Кого это принесло? Неужели Миша? Только бы не он. Как же это будет отвратительно, если придется объясняться. Не открывать? А вдруг это уже Адочкину кроватку с вещами привезли? Быстро как-то, но вдруг? Надо все-таки открыть. Оля побежала к дверям. На пороге стоял кузен Володя.

– Это ты! – радостно воскликнула она. – Очень рада. Проходи.

– Это правда, что ты ушла от Миши? – взволнованно спросил он. – Я только что встретил Ольгу Леонардовну. Неужели правда?

– Правда. Кухарки дома нет, я пойду чайник поставлю.

– Подожди, – удержал ее за рукав кузен. – Значит, ты теперь свободна?

– Да. Мы будем разводиться. Это решено.

– Отлично! – воскликнул Владимир. – Отныне я буду заботиться о тебе и твоей дочери. Кроме того, я ведь ее крестный папа, а теперь буду и настоящим.

– Как это?

– Разведешься и выйдешь за меня замуж. Я делаю тебе официальное предложение, – сказал он, опустившись на колени и взяв ее за руку. – Я так долго ждал этого момента.

– Да что ты, Володя, – рассмеялась Оля. – Такое мне и в голову никогда не приходило. Я не пойду за тебя замуж.

– Почему?

– Ты не обижайся, Володя. Ты просто мой друг. Очень хороший друг. Да и вообще, теперь замуж я уже, вероятно, нескоро пойду! – веселилась она. – После этого опыта с Мишей у меня совсем нет такого желания. И потом, прости, но я тебя не люблю…

Володя побледнел, сжал зубы, в его глазах стояли слезы. Не любит! А ведь он так обрадовался, услышав, что она ушла от Миши, так надеялся, что теперь они будут вместе. А она так прямо в лоб: «Не люблю». Сердце сжалось. Было трудно дышать. Володя круто развернулся и выбежал на лестницу, громко хлопнув входной дверью. Ольга осталась стоять в недоумении. С чего это он решил, что она пойдет за него замуж? Как глупо. Глупо и глупо!

А к вечеру Ольга узнала, что ее кузен Владимир застрелился.

⁂

Никто из родных не мог понять, как такое могло произойти. Почему? Ведь он был единственным сыном Ивана Павловича Чехова и Софьи Владимировны. Оба они были преподавателями и уделяли сыну очень много внимания. Их мальчик рос в любви и достатке. Так как же он мог с ними так бесчеловечно поступить?

Из Ялты срочно выехала Мария Павловна. Она очень любила своего племянника. Но к похоронам все равно не успела. Добиралась до Москвы долго. Окольными путями. Спасала ее везде только фамилия. Имя Чехова действовало магически. Все его почитали и любили, и красные, и белые. А военная обстановка в стране была далеко не спокойная. Остановилась Маша у брата Ивана. Атмосфера была тягостная. Но она поселилась у Ивана не только для того, чтобы ее присутствие помогло им пережить потерю сына, а еще и потому, что у нее уже не было денег снимать себе не то что квартиру в Москве, но даже плохонький номер в гостинице. Денег за постановки пьес брата ей Страна Советов не перечисляла. Да и сами деньги уже мало что значили. Какая же она была дура, что не послушалась подругу Сапожникову! Еще как только началась Первая мировая война, художница сразу посоветовала ей превратить все свои сбережения в золото и драгоценности.

– Помяни мое слово, – говорила подруга. – Во время войны деньги обесценятся. А золото и бриллианты всегда будут на плаву.

Сама-то Сапожникова так и сделала, а вот Маша… Мало того, подруга, как только подписали мир с Германией, вообще прихватила свой заветный баул и уехала переждать всю эту катавасию с революцией в Париж.

– Я понимаю, ты никогда не оставишь дом Антона Павловича, но хотя бы на время ты можешь уехать? Как только большевиков уберут, вернемся.

– Не могу, Зина. У меня больная мать на руках. Да и боюсь я. Ведь здесь не только дом Антона. Здесь все его рукописи, письма. Огромный архив всей его жизни. И потом, Крым-то в руках Деникина. Я уверена, большевики сюда не сунутся.

– А я в этом не уверена, – ответила Зина и отбыла на пароходе в Константинополь, а оттуда в Париж.

Теперь Маша часто ее вспоминала. Почему не послушалась и не обратила те деньги, что были в банке, в драгоценности? Хорошо хоть успела купить себе дом в Мисхоре. Дом был небольшой, но удобный, на самом море, и Маша теперь частенько ездила туда хоть на несколько дней летом. Мать же никуда передвигаться из своего ялтинского дома уже не могла, да и не хотела, а надолго оставлять ее одну под присмотром прислуги и уже сильно состарившейся родственницы из Таганрога Маша боялась. Кроме того, из мемориальных комнат брата она сделала музей, и почти каждый день кто-то туда приходил. Маша сама водила посетителей по дому, рассказывала об Антоне и обязательно показывала висящие в его кабинете и спальне картины Николая. Посетители ахали и восхищались его талантами.

– Странно, что имя этого вашего брата никому не известно, – говорили они.

– Николай умер очень рано. И тоже от чахотки. Он немного успел написать. Правда, в восьмидесятых годах прошлого века его знали многие.

Чтобы уж совсем всё было как при Антоне, Маша вновь завела двух такс, вместо состарившихся и уже давно ушедших из этого мира прежних. Мало того, она их и назвала так же, по-чеховски: Бром и Хина.

Ну а то, что Мария Павловна увидела теперь на улицах Москвы, приехав на похороны племянника, ее потрясло. Ходили солдаты с оружием в руках, в магазинах было пусто, по вечерам в городе дежурили патрули, останавливая прохожих и требуя документы. В Крыму, где в это время правил Деникин, все было по-другому. Там и магазины работали, и рестораны, а по набережной под звуки оркестра, как и раньше, прогуливались по вечерам дамы в длинных белых платьях и в больших соломенных шляпках. Правда, сопровождали их кавалеры в основном в военной форме, и возможно даже, что где-то там у них были припрятаны и револьверы, но, во всяком случае, впрямую оружия нигде не было видно.

Тем не менее, как бы Маша ни была ошарашена увиденным, мысли ее, конечно же, были заняты только тем, что привело ее в Москву.

– Что с Володей произошло? – пытала она Ольгу Леонардовну, заехав к ней на следующий день после своего прибытия, так как расспрашивать Ивана и окаменевшую от горя Софью было бесполезно.

Совершенно убитые смертью сына и тем, что батюшка наотрез отказался его, как самоубийцу, отпевать и хоронить на городском кладбище, они скорее были похожи сейчас на зомби, чем на нормальных людей.

– Я так думаю, Машенька, что это от большого разочарования в жизни, – высказала свое предположение актриса. – Ему ведь оставался до диплома лишь год, и вдруг революция! А ведь большевики правят уже по своим законам, и теперь его знания юриста оказались никому не нужными! Столько лет прожито зря! Ему пришлось бросить университет…

– Но мне кажется, что он оставил его без особого сожаления. Да-да! Он даже радовался тому, что ты устроила его в Художественный театр, – недоумевала Маша. – Ведь он всегда мечтал о сцене…

– Тогда посмотрим с другой стороны. Может, он страдал, что выходил только в массовке, и такое положение в театре ударило по его юношескому самолюбию? Он наверняка хотел большего.

– Нет. Не думаю, что это было причиной. Здесь должен быть какой-то другой и очень сильный мотив разочарования. Такое разочарование, чтобы жить уже не хотелось… Может, он был влюблен, и девушка ему отказала?

– Этого я не заметила, – ответила Ольга Леонардовна. – Да нет. Вроде он ни с кем и не встречался. Но так или иначе, Машуня, самоубийство всегда происходит под влиянием какого-то одномоментного импульса. Должно было произойти что-то накануне или прямо в этот день. Что-то оказалось последней каплей!

– А что могло произойти? Может, ему Станиславский сказал, что он бездарен и ему никогда не видать ролей?

– Что ты, Маша! Константин Сергеевич так грубо с актерами никогда не разговаривает, да Станиславского и в театре уже несколько дней нет. Он болен. Театр-то у нас не отапливается.

– Что же тогда?

– Да вроде бы ничего. Хотя… Именно в тот день, когда он застрелился, утром Оля ушла от Миши вместе с Адочкой, – вспомнила актриса. – Да-да. Именно в тот день!

– Ну, это не может быть причиной самоубийства Володи, – пожала плечами Маша. – Это была лишь Мишина проблема. При чем тут Володя?

– Ты права. Володя тут ни при чем.

И только Олечка знала, что послужило причиной столь безумного поступка кузена. Но разве она могла предположить, что он так сильно любит ее? Ей такое и в голову не приходило. Оля страдала и даже слегла в постель. Тетя Оля решила, что племянница так сильно переживает из-за своего развода с Михаилом, и жалела ее. А Олечка вдруг вспомнила, как в ее далеком детстве из-за любви к ее матери застрелился офицер Евгений Гриневич. Она хорошо помнила этого офицера. Ведь он так часто играл с ними, маленькими, там, в Тбилиси… Неужели у них на роду написано внушать столь сильную любовь, что она доводит до самоубийства? Оля взглянула на маленькую Аду, тяжело вздохнула, но неожиданно в голову ей пришла мысль, от которой она тут же взбодрилась. Если она способна внушать такую сильную любовь, значит, в ней все-таки что-то есть? Ведь в последнее время Миша так часто унижал ее своими связями на стороне, что она совсем потеряла веру в себя. А теперь? Теперь-то она знает, что ее тоже можно любить! И при этом очень сильно! О, Миша еще пожалеет, что так обращался с ней. Ольге сразу стало легче. Она поднялась с кровати, подошла к иконе Божией Матери, висящей в углу комнаты, и стала неистово молиться за душу Владимира, а в конце молитвы произнесла: «Спасибо тебе, Володя. Ты дал мне уверенность в себе. Вечно за упокой твоей души молиться буду».

Но горе не приходит одно. В эту же зиму дети и внуки похоронили Анну Ивановну Зальца-Книппер. На кладбище проститься со своим профессором консерватории пришли и ее ученицы.

– Мамочка, что же ты так рано покинула нас? – горько рыдала над могилой Ольга Леонардовна. – Будь проклята эта война, будь проклята эта революция!

– Тише-тише, – испуганно прошептал ей брат Владимир. – Услышат!

– А пошли они все, – продолжала рыдать актриса. – Если бы не этот холод и голод, мамочка еще бы жила и жила! Ведь ей и семидесяти еще не было.

А следом за Анной в далекой Ялте не стало и Евочки, как звали все близкие мать семейства Чеховых, Евгению Яковлевну.

Немало стариков простились с жизнью в эту страшную зиму 1918 года. Казалось, что сам Бог забирал к себе тех, кому особенно тяжело было приспособиться к реалиям нового жестокого существования.

Ольга Чехова с дочерью Ольгой (Адой)

1943

«…Папа – большой, стройный, заядлый спортсмен и охотник – живёт с нашей красивой и грациозной мамой в полной гармонии… Лишь позднее я примечаю, что папа дома – „маленький диктатор“, а мама – тонкий дипломат, всегда заботящийся о том, чтобы возникающие иногда размолвки никогда не происходили в нашем присутствии».

Цит. по кн.: Ольга Чехова. Мои часы идут иначе. М.: Вагриус, 2000. С. 37.

Луиза Юльевна и Константин Леонардович Книппер

год неизвестен

«…Старшая сестра, младший брат и я растем в счастливой обстановке. Наши родители необычайно терпеливы. Самое ужасное наказание за шалости, которое может нас ожидать, – это когда летом сажают на какое-то время в своей комнате на стул, зимой на какой-то срок запрещают кататься на санках или независимо от времени года лишают десерта…»

Цит. по кн.: Ольга Чехова. Мои часы идут иначе. C. 37.

Лев, Ада и Ольга Книппер

1905

Михаил и Ольга Чеховы

1915

А.К. Книппер – О.Л. Книппер (Петербург – Москва)

1914 г., 14 сентября

«Милая тетя Оля!

Вчера узнали, что Оля обвенчалась с Мишей. Очень большого впечатления это на меня не произвело. Я от Оли всегда ожидала такой поступок не с Мишей, так с другим – все равно. Лева первый почувствовал истину, как только пришла телеграмма и даже написал это в свой дневник и нам показал. Дай Бог счастья. Миша мне не кажется плохим человеком и по видимому он ее очень любит. Тяжело только то, что она скрыла. Скрыла все так, что я даже подозревать это не могла. Потом, мне кажется, что любит она не его, а в нем человека талантливого, любящего и понимающего искусство, музыку…»

Печатается по автографу. Музей МХАТ. Первая публикация.

Михаил Александрович Чехов

1910-е

В.С. Смышляев

Дневник

«В 6 часов вечера взят почтамт и главный телеграф. Большевики и здесь, в Москве, побеждают, это ясно. Только как тяжело и больно, что пришлось прибегнуть к оружию – ведь вчера и сегодня Москва превратилась в военный лагерь: пулеметная стрельба, оружейная пальба. Сотни раненых и убитых. <…> Миша Чехов, говорят, бьется в истерике и кричит при каждом выстреле; а ведь там, где он живет, самый боевой район. Наши студийцы удручены и мечтают об искусстве. Растеряны они и подавлены».

Печатается по автографу. Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: И вновь о Художественном / сост. М. Полканова.

М.: Авантитул, 2004. С. 101, 104.

Михаил Чехов с мамой, Натальей Александровной Гольден

1893

«…С самого раннего детства и до двадцативосьмилетнего возраста я имел одного неизменного друга – это была моя мать. Её любовь принадлежала мне незраздельно, я был единственным её сыном… У меня не было никаких тайн от матери. Я приносил ей все свои горести, радости, удачи и неудачи…. Моя внутренняя жизнь была связана с внутренней жизнью матери так крепко, что я совсем не нуждался в том, чтобы она давала мне какие бы то ни было устные наставления…

…Отца я боялся… я уважал его и даже благоговел перед ним… Эрудиция его была поистине удивительна: он великолепно ориентировался не только в вопросах философии, но и в медицине, естествознании, физики, химии, математике… владел несколькими языками… Несколько раз в году… отец не УЕЗЖАЛ, он внезапно ИСЧЕЗАЛ… Печальны были его возвращения… Он страдал тяжёлыми, изнуряющими его физически и нравственно приступами запоя… Антон Павлович Чехов говорил про него: – Александр гораздо способнее меня, но он никогда ничего не сделает из своего таланта – его погубит болезнь».

Цит. по кн.: Михаил Чехов. Воспоминания. М.: Искусство, 1986. С. 45, 47, 49, 57.

Михаил Александрович Чехов (сидит на полу с книгой) среди выпускников

Суворинского училища

1910

В.С. Смышляев

1917 г., 2 декабря

Дневник

«Вчера вечером Соня Коган рассказала удивительные веще: Миша Чехов разошелся со своей женой, это не так неожиданно, конечно, как может показаться на первый взгляд, но, тем не менее, удивительно. Дело в том, что Миша очень любил Ольгу Константиновну и она его. Вероятно, и тут сыграла некрасивую роль Мишкина мать – эгоистическая, присосавшаяся со своей деспотической любовью к сыну Наталья Александровна. Бедный Миша, вся жизнь его последних лет притекала в каком-то кошмаре, прокуренные, непроветренные комнаты, сиденье до двух-трех часов ночи (а то и до 9 утра) за картами. Какая-то сумасшедшая нежность старухи и молодого человека, ставшего стариком и пессимистом…<…> Константин Сергеевич ругал, на чем свет стоит, Мишку за его инертность за его отношение к театру: „Я знаю – буквально кричал Константин Сергеевич, – вы занимаетесь философией – все равно кафедры не получите (!). Ваше дело театр – вы в 26 лет уже знаменитость“».

Печатается по автографу. Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: И вновь о Художественном. С. 107.

Ольга Чехова

год неизвестен

Ольга Чехова за работой над скульптурой

год неизвестен

Часть вторая

Эмиграция

Глава первая

Еще когда Оля жила с Михаилом, у них в доме появился Ференц Яроши, бывший австро-венгерский пленный.

Молодой капитан артиллерийских войск вместе со своей бригадой в 1915 году был взят в плен. Всех немецких и австро-венгерских военнопленных перевозили тогда в специально оборудованные лагеря в Сибири и использовали на тяжелых работах при строительстве железнодорожных путей, а также на заводах и фабриках, так как свои рабочие в основном в это время были на фронте. Попал туда и Яроши.

После того как их расселили по баракам, Ференц пошел прогуляться по территории. Около аккуратного бревенчатого дома, где явно размещалось лагерное начальство, стояло авто. «Английский „форд“», – сразу определил Яроши. Около машины крутился водитель. Яроши видел, как он, озираясь, перелил из канистры часть бензина в банку, затем плотно закрутил ее крышкой и аккуратно поставил под свое сиденье. «Ворует солдатик», – спокойно подумал Ференц и пошел дальше. Какое ему до этого дело? Не успел он пройти и пару шагов, как раздался гонг. Все вновь прибывшие должны были собраться на плацу перед бараками. Яроши поспешил на место сбора.

– Построиться, – выкрикнул поручик. Сам-то он по-немецки не говорил, и рядом с ним постоянно был переводчик в гражданском. – Сейчас я поведу вас к начальнику лагеря. Входить в кабинет по одному.

Их подвели как раз к тому самому бревенчатому дому, около которого только что и был Ференц. Авто все еще стояло около входа. Водителя рядом не было. Первый человек из длинного строя военнопленных зашел внутрь.

– О чем спрашивают? – поинтересовался Яроши, когда тот вышел буквально минуты через три.

– Ничего особенного. Выясняют, что умеешь делать.

– На работы определяют, что ли?

– Ну да.

Наконец очередь дошла и до Ференца. В кабинете за небольшим письменным столом сидел человек лет пятидесяти с пышными рыжими усами и небольшой рыжей бородкой. При этом голова у него была совсем лысая. «Странно, – подумал Яроши. – При таких пышных усах – и вдруг лысый!» Начальник был в форме полковника царской армии и в целом выглядел очень представительно. Недалеко от него за небольшим бюро расположился штабной писарь.

– Капитан-артиллерист Ференц Яроши, – отрапортовал пленный.

– Офицер, значит? Оканчивали что-либо?

– Да, господин полковник. Артиллерийское училище в Вене. Но я еще хорошо разбираюсь в машинах. По стуку двигателя могу определить, что в ней не так.

– Да? – внимательно посмотрел на него начальник лагеря. – А можешь, в таком случае, посмотреть мое авто? Уж больно с большим шумом и дымом происходит выброс из выхлопной трубы.

Вот он, шанс хорошо устроиться в лагере! Яроши сразу понял причину этого дымного выброса.

– Марка? – спросил он, делая вид, что не видел машины около штаба.

– Английский «форд», выпуска 1911 года.

– Машина хорошая. Думаю, все дело в том бензине, который заливают в бак.

– Нормальный бензин…

– Уверен, что он разбавлен, господин полковник. Разрешите проверить?

– Прапорщик, – обратился полковник к тому, кто ввел Яроши в кабинет. – Покажите господину капитану мою машину.

После осмотра, который подтвердил догадку Ференца, начальник лагеря тут же отправил на фронт нерадивого солдата, а талантливого специалиста по машинам взял к себе личным водителем. Ференц Яроши был доволен, а все остальные ему завидовали.

– Устроился. Мы на тяжелых работах вкалываем, а он…

Но в целом в лагере относились к пленным сносно, и они терпеливо ждали окончания войны, мечтая поскорее вернуться домой. Многих ностальгия по своей родине доводила до болезненного состояния, а между тем конца войны все не было и не было. А так как в основном военнопленные состояли из немецких и австро-венгерских рабочих и крестьян, то этим не преминули воспользоваться большевики, работающие с ними бок о бок на тех же заводах и фабриках. Из пленных стали готовить интернациональные бригады. Пропаганда работала мастерски, и, когда грянула революция, интернациональные бригады встали на сторону Советов. Ференц Яроши быстро унюхал, к кому ему лучше примкнуть, чтобы выжить, и потому, когда Ленин подписал с Германией Брестский мир, он не просто выжил, а еще и возглавил отряд будущих руководителей социалистических революций в мировом масштабе! Так он оказался в Москве. За эти годы Яроши уже прекрасно говорил по-русски, посещал Художественный театр и в силу своей смекалки и наглости познакомился со многими актерами, особенно проникшись любовью к Михаилу Чехову.

Красивый, обаятельный, изящный, он обладал такой внутренней силой, что Миша был твердо уверен в том, что именно ею он и пользуется, влияя на поведение людей. Михаил считал Ференца авантюристом чистой воды, но тем не менее все равно принимал его у себя дома. В то время, когда на улицах Москвы еще шли бои, когда свист пуль слышался не переставая днем и ночью, стекла в окнах многих домов были выбиты и проемы заложены изнутри подушками, Ференц Яроши свободно ходил по улицам, был весел и говорил, что ничего не боится.

– Меня не могут убить, – смеялся он. – Если умеешь презирать жизнь, она вне опасности!

– А вы ее презираете? – поинтересовалась Ольга.

– Безусловно!

И Миша считал, что именно под влиянием Ференца Ольга и ушла от него. Мало того, он даже порвал с австро-венгром все отношения, будучи уверенным в том, что именно к нему она и ушла. Но это было совсем не так. Оля лишь с удовольствием проводила время с этим интересным человеком, и не более того. А он? Она не чувствовала от него никаких «мужских волн» по отношению к себе, а потому, когда переехала к тете Оле, продолжала спокойно принимать его у себя. Ференц был все так же весел и беззаботен и, что самое главное, сумел обаять Ольгу Леонардовну, каждый раз принося с собой что-нибудь такое, о чем ни тетя, ни племянница даже и мечтать не могли. То несколько кусков хорошего душистого мыла принесет, то спичек где-то достанет, а как-то вообще отличился и протянул маленькой Адочке самую настоящую плитку шоколада.

– Боже мой! Откуда? – воскликнула Оля по-немецки.

– Не спрашивайте. Происхождение этой плитки покрыто тайной, – рассмеялся Ференц. – Но есть можете смело. Настоящий! Швейцарский!

Несмотря на то что Ференц говорил по-русски свободно, Оля предпочитала говорить с ним на немецком. Она почти забыла этот язык, и ей хотелось его вспомнить. Пригодится. Ведь все те годы, что шла война с Германией, немецкий язык был под запретом. Если люди слышали немецкую речь, они могли и убить. Даже немецкие рояли фирмы «Бехштейн» летели из окон на улицу и поджигались. Но теперь говорить по-немецки уже было не страшно. С Германией был подписан мир!

⁂

Узнав, что Оля ушла от мужа, из Петрограда в Москву, чтобы помочь сестре с ребенком, сначала переехала старшая сестра Ада, а вслед за ней прибыли и родители, уже давно трясущиеся от страха в своем Царском Селе. Константин с Луизой скрылись, чтобы избежать смерти, которую нашли от рук большевиков уже многие его товарищи из министерства. Все семейство поселилось в квартире Ольги Леонардовны. Казалось, вот теперь-то им можно было вздохнуть свободно, так ведь нет. Очень скоро они убедились, что по уровню безопасности человеческой жизни новая столица оказалась не лучше старой. Вероятно, уже по всей стране не было никакой спасительной середины: либо ты с большевиками, либо ты враг. Ежедневно шли многочисленные аресты и расстрелы без суда и следствия. По улицам города было страшно ходить. Кроме бесчинствующих красноармейцев, из всех щелей повылезали еще и бандиты. У женщин вырывали сумочки и снимали с них золото, а мужчин просто убивали, если они миром не отдавали свои кошельки. Впрочем, убивали и женщин, если они сопротивлялись. Жизнь человеческая не стоила ничего!

– Даже помыслить не мог, что придется оказаться в таком положении! – возмущался Константин. – Я вынужден прятаться в квартире сестры от какого-то народного гнева… Но я же инженер, а не какой-то там эксплуататор! И потом, я ведь всю жизнь служил этому самому народу. Я всю жизнь строил для них дороги.

– Какой ты наивный, папочка, – усмехнулась Ада. – Кто сейчас в чем разбирается?! Они же мыслят примитивно. Работал в министерстве, значит, работал на царя; если у государя жена немка, значит, она шпионка…

– Убили-то государя и всю семью в Екатеринбурге не потому, что наша царица была немкой, – тяжело вздохнула Луиза и перекрестилась.

– Конечно! Ведь мы тоже немцы по происхождению, – пожала плечами Оленька. – А мы живы!

– Только потому, что за все время войны мы тщательно это скрывали, и, пожалуйста, не афишируй этого и сейчас, – сказала Ада. – Народ жесток. Я в этом убедилась.

– Да, доченька, – вздохнула Луиза. – Страшное пришло время. Победит ли Добровольческая армия этих головорезов? Ведь где-то у Деникина и наш Лёвушка теперь воюет. Господи, спаси и сохрани нашего мальчика!

За долгие годы войны Лёвушка успел окончить артиллерийское училище, побывать на фронте, а после Октябрьской революции и подписания мирного договора с Германией остался в Добровольческой армии и воевал теперь не щадя жизни своей с красными, о чем окольными путями и прислал весточку своим родным.

С 1918 года в Москве начался и самый настоящий голод. Продукты достать было невозможно, да и денег на них тоже было взять неоткуда. Когда-то Миша Чехов, прекрасно вырезавший шахматные фигурки, научил этому Олю, и теперь это умение ох как ей пригодилось. Она, сидя дома с дочкой, вырезала набор за набором и продавала их оптовику. Но и эти деньги, благодаря бешеной инфляции, на следующий же день превращались в пыль. Немного выручала тетя Оля. Раз в неделю приносила она продовольственный паек из театра, который по распоряжению Луначарского выдавался актерам, но его, безусловно, было слишком мало для всей ее теперь многочисленной семьи. Порой Лулу удавалось выменять на базаре на одно из своих золотых колечек несколько мерзлых картофелин и кусочек черствого хлеба. Картофелины запекали в печке, черствый хлеб Олечка жевала, превращая в кашицу, а затем этой кашицей кормила свою дочь. Адочка часто плакала. Всем в доме было понятно: девочка хочет есть. И тут совершенно неожиданно Ольга Леонардовна узнала, что Шаляпины, с которыми она была очень дружна, держат корову.

– Немедленно едем к ним, – сказала актриса племяннице, примчавшись домой.

Оля вместе с тетей тут же понеслись к великому певцу за помощью, и, о счастье, там они получили-таки стакан столь драгоценного в это время молока, но только на один раз.

– Извините. Кормить корову нечем, надой очень маленький, – смутилась жена Шаляпина, Мария Валентиновна. – Своим детям только-только. Извините.

А еще и зима выдалась суровая. Дров достать было невозможно. В топку пошли мебель, книги…

– Всё! Не могу больше, – не выдержала Луиза. – Костя! Ты должен что-то придумать!

– Но что я могу? – теряется он, и вдруг его озаряет: – А знаешь что? Давай-ка отправимся с тобой в Сибирь. Будем пробираться под крыло Колчака. И внучку с собой заберем, а то ведь погибнет здесь. Кормить совсем нечем.

Ольга Леонардовна через Луначарского раздобыла для брата и Луизы разрешение на выезд из Москвы, и с наступлением весны они, взяв с собой маленькую Адочку, отправились на восток. С большими трудностями перебрались они через линию фронта за Урал. Константин хорошо знал здесь и местность, и людей. Ведь именно он строил тут железную дорогу. В Сибири правил Колчак. Красных там еще не было.

Глава вторая

Неспокойно в это время было и в Художественном театре. Некоторые актеры, не выдержав тот оскорбительный быт, в котором теперь оказались, тоже стали уезжать. Уехала в Ростов Мария Николаевна Германова, уехала к своей киевской семье начинающая «звездочка» Алла Тарасова, а весной 1919 года стала думать о проведении гастролей в сытой Украине и некоторая часть труппы. Инициатором поездки стал известный в Москве антрепренер и импресарио Леонид Давыдович Леонидов, устраивавший еще до революции большие заграничные турне Художественного театра. Он в это время находился в Харькове и звал их на месячные гастроли, уверяя, что в городе есть все продукты и можно откормиться.

– В Харькове и Киеве сейчас установлена крепкая советская власть, – говорил молодой актер Иван Берсенев, выступая на расширенном заседании правления театра. – Месячные гастроли не только поддержат здоровье актеров, но и финансово помогут театру.

– Это безумие – трогаться куда-либо, когда идет Гражданская война, – протестовал Станиславский.

– Вы правы, Константин Сергеевич, ни о каких гастролях сейчас и думать нельзя, – поддержал его заведующий труппой Лужский. – Я, к примеру, не смогу уехать, оставив здесь свою семью. А брать их с собой не имею права.

– Почему это? – удивился Качалов. – Мы с женой готовы не только ехать вдвоем, но еще и сына с собой возьмем. И всем предлагаю так сделать. В Москве голод! Мы не можем выжить на одной пшенке, которую нам выделяет государство, а в Харькове, как уверяет Леонид Давыдович, есть всё! Даже молоко, масло и мясо!

– Лучше есть одну пшенку, чем попасть под перестрелку и оказаться в гробу, – отрезал Лужский.

– Так вы, Василий Васильевич, просто боитесь?

– Да. Боюсь!

– А вот я уже ничего не боюсь, – высказался красавец Иван Берсенев.

– Я тоже уже ничего не боюсь, – подхватила Ольга Леонардовна.

– Вот это мне нравится, – воскликнул Качалов, с благодарностью взглянув на актрису. – Раз госпожа Книппер согласна ехать, можно везти чеховских «Дядю Ваню» и «Вишневый сад». Двух спектаклей, думаю, будет вполне достаточно?

– Две недели в Харькове, две недели в Киеве… Что ж, можно и только два спектакля, – высказался Массалитинов. – Еще можем и концерты играть…

– Уверен, мы соберем залы, подкормимся сами и еще в Москву что-нибудь привезем, – поддержал его актер Подгорный.

– Я готов сопровождать группу, – весомо сказал новый секретарь дирекции Бертенсон. – Пятьдесят процентов от сборов будем перечислять в театр.

Сергей Львович Бертенсон, бывший чиновник Дирекции Императорских театров, получил блестящее образование и утонченное воспитание в близкой к царскому окружению семье лейб-медика императорского двора. После большевистской революции он спрятался в Художественном театре, поступив на обыкновенную администраторскую работу.

– Смело беру на себя все функции обеспечения группы, – добавил он.

Народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский совершенно неожиданно поддержал идею этих гастролей.

– Почему бы и вправду не поехать, – решил он. – Этими гастролями Советская Россия всему миру покажет, что ее правительство поддерживает искусство и хочет наладить в стране нормальную мирную жизнь! Большевистская власть в Киеве и Харькове сейчас крепкая, бояться нечего.

Крепкая-то крепкая, а боевые действия на юге России, занятом войсками Деникина, все-таки шли, а потому на гастроли поехали лишь те, кто сам согласился тронуться в путь. По необходимости сделали вводы. Везли только два чеховских спектакля, как и предложил Василий Иванович Качалов, – «Дядю Ваню» и «Вишневый сад», – а также в концертном варианте сцены из «Карамазовых» и других спектаклей. Взяли только мягкие декорации. Всю мебель решили подбирать из того, что могут предложить местные театры. Реквизит тоже взяли лишь тот, который вряд ли можно будет найти на местах. Костюмы прихватили все. В начале июня 1919 года группа актеров и сотрудников Художественного театра двинулась в путь. Во главе этой группы Станиславский и Немирович-Данченко поставили Василия Ивановича Качалова. Ни один, ни другой не решился сам покинуть Москву, но оба пришли на Курский вокзал проводить бесстрашную группу своих актеров. Учитывая администраторские способности актера и режиссера театра Ивана Берсенева, руководство назначило его главным администратором группы, а Сергея Львовича Бертенсона – директором.

– Василий Иванович, – напутствовал Станиславский Качалова, – Очень прошу вас проследить, чтобы актеры играли ответственно. Обязательно проводите репетиции перед первыми показами и собирайте их всех вместе перед последующими спектаклями. Это помогает исполнителям находить правильный тон. Все-таки график у вас будет очень напряженный.

– Обещаю. Вам не будет за нас стыдно!

Немирович-Данченко также сказал каждому свое напутствие и лишь под конец задержался около Ольги. На его душе было неспокойно. Как будто он предчувствовал что-то нехорошее. Увидятся ли когда?

– Ольга Леонардовна, будьте там осторожны, – взволнованно сказал он, взяв ее за руку. – Время такое неспокойное.

– Да не волнуйтесь вы, Владимир Иванович, – весело ответила она. – Дайте я вас поцелую на прощание.

Она поцеловала его в щеку, он крепко пожал ей руку, а потом не выдержал, обнял и тоже поцеловал. Ну и пусть смотрят другие. А вдруг и вправду в последний раз видятся.

Поезд, в котором группа Художественного театра должна была тронуться в путь, стоял на запасных путях. Железнодорожное передвижение между городами в это время еще не было налажено. На станциях все вагоны брались пассажирами штурмом, а потому актеров сажали вдали от официального перрона. Всё было великолепно организовано. Вагон был наполовину первого класса, наполовину второго. На дверях каждого купе была записка с фамилией того, кто должен был в нем ехать. На самом вагоне висела табличка: «Вагон особого назначения. Вход запрещен!», а у входа в вагон стояли красноармейцы с ружьями наперевес. Они сопровождали их до самого Харькова, сидя в тамбуре. Другой вход в вагон был наглухо забит досками. Окна в купе занавесили тряпками.

– В окнах не появляться, чтобы никто не понимал, что в этом вагоне едут люди, – предупредил их начальник поезда. – Двери в вагон всю дорогу будут охранять красноармейцы. На Украине много банд. Запрыгивают прямо на ходу, грабят…

Когда поезд подали на станцию, сквозь щели в тряпках актеры с ужасом наблюдали за буйным потоком мешочников и пассажиров. Они с боем брали соседние вагоны, тамбуры, крыши… «Художественники» сидели на своих местах тихо, боясь даже разговаривать громко. Из купе никто не выходил, хотя и в коридоре окна были занавешены. Наконец к вечеру поезд тронулся, и, как только миновали перрон, вагон ожил. Все тут же шумно высыпали в коридор, раздались радостные голоса, смех, началось чаепитие, закусывание, угощение друг друга тем, что у кого было, и беспрерывное хождение из одного купе в другое. Самовар у проводника кипел не прерываясь до самого утра. Света в вагоне не было, но он был и не нужен. Стояла короткая июньская ночь. Между тем поезд шел медленно, стоял подолгу и часто, и на всех остановках была та же сумасшедшая посадка, что и в Москве. Но бойцы-красноармейцы стояли насмерть у входа в вагон, а актеры вновь тихо сидели за окнами, занавешенными тряпками. Так никто ни разу и не вышел до самого Харькова подышать свежим воздухом.

– Переживем! В Харькове уже и фрукты поспели, и овощей всяких море! – говорила молодая актриса Маша Крыжановская, исполнительница ролей Вари в «Вишневом саде» и Сони в «Дяде Ване».

– А я думаю, может, все-таки можно открыть окна, хотя бы во время движения поезда. Пусть свежий воздух идет, – недоумевала актриса на характерные роли Вера Николаевна Павлова.

– Нет, – твердо заявил Берсенев, как и положено главному администратору. – А вдруг и впрямь банды нагрянут? Они легко через эти открытые окна нас тут всех переловят.

Глава третья

Ольга Леонардовна уехала на гастроли на Украину, родители с маленькой Адочкой – в Сибирь, Оля с сестрой Адой остались в квартире одни. Лето было жаркое. В городе было невыносимо душно, но о том, чтобы провести хотя бы один день за городом, нечего было и думать. Ехать было не на чем. Оля продолжала вырезать шахматные фигурки, а Ада осваивала машинопись, работая секретаршей в одном из государственных учреждений. Зарплата у нее была крошечная, но зато по субботам им выдавали по полбуханки хлеба! Хлеб был подозрительно серого цвета, и от него не пахло так, как должен пахнуть хлеб, но все равно это был страшный дефицит, и Ада бережно прятала его в пришитый к изнанке подола карман, чтобы не отобрали беспризорники, которых на улице было просто пруд пруди. Сестры делили эту половину на двенадцать частей, и каждая из них ежедневно до следующей субботы имела свой кусочек к морковному чаю. Было голодно, но как-то выживали. Да летом было и легче. Хотя бы тепло.

Однажды в квартире раздался телефонный звонок. Оля сняла трубку и на том конце провода неожиданно услышала голос Миши.

– Как ты? – спросил он. – Как твои? Добрались до Сибири? Слышно что-нибудь о дочке?

– Неужели ты вспомнил, что у тебя есть дочь? – удивилась Оля. – Что-то я не видела от тебя никакой помощи, когда мне нечем было ее кормить.

– А разве тебе Ольга Леонардовна не говорила, что я болел? Мне ведь в театре дали отпуск на весь сезон.

– Мы с ней сразу договорились, чтобы она никогда при мне не произносила твоего имени, так что я ничего о тебе не знаю. И чем же ты болел? Пил, как всегда?

– Нет. Я ведь теперь не пью, – сказал он и сделал небольшую паузу. – Это была нервная болезнь. Ты помнишь, мне было из дома страшно выйти? Но теперь все прошло. Я открыл свою школу. Немного перерабатываю систему Станиславского на свой манер.

– И что? Получается? – усмехнулась Ольга.

– Думаю, что начинает получаться.

– Поздравляю! Что еще у тебя нового?

– Получил приглашение стать руководителем литературно-театрального общества «Сороконожка».

– Никогда не слышала о таком обществе.

– А оно еще только образовалось.

– Ну и что? Согласился?

– Согласился.

– Чудесно! Может, как руководитель этого театрального общества, ты возьмешь меня на работу? Ты же знаешь, что я всегда хотела стать актрисой! – поборов свою гордость, спросила Оля, так как упускать такой шанс было бы глупо.

– Почему бы и нет, – неожиданно произнес Миша. – Возьму. Приезжай, мы решим этот вопрос. Только я живу уже на другой квартире. Маму недавно похоронил, – сказал Миша, и наступила небольшая пауза.

– Прости, я не знала, – поменяла свой задиристый тон Ольга.

Ей захотелось тут же приласкать его, утешить. Она знала, как безумно они с матерью любили друг друга.

– Говори адрес. Я приеду.

– Я буду тебя ждать. Но только хочу предупредить, я не один. Я женился.

– Женился? – опешила Оля. – На ком?

– На Ксении. Помнишь блондинку с теннисного корта? Ту, на которую ты кричала?

– Еще бы!

Значит, там есть кому его утешить. Значит, он там в порядке. Вот кобель! А тем не менее ехать к нему все равно надо. Если он возьмет ее в труппу, то научит всему. Она станет актрисой, да и денег заработает!

– Так приедешь?

– Приеду.

– Записывай адрес: Покровка, Введенский переулок, дом четырнадцать, квартира шестнадцать. Но ты так и не сказала, как там моя дочка?

– Во-первых, не твоя, а наша, – не преминула поставить его на место Ольга. – Еще недавно они были в Барнауле. Все хорошо. Ада каждый день пьет молоко.

⁂

Театр назвали «Сороконожка», так как в нем оказалось ровно двадцать актеров, то есть ровно сорок ног! Миша устроил туда на работу и сестру своей бывшей жены, Аду. Она заведовала костюмами, реквизитом, и если надо было, то и в массовке выходила. Ольга же играла на сцене лишь небольшие роли молодых героинь, но Миша довольно много уделял ей внимания на репетициях, уча и наставляя в профессии свою жену № 1, как он шутливо ее называл, а порой даже и хвалил. Ксения Карловна Зиллер, жена № 2, также работала в «Сороконожке». Она с большой самоотдачей выполняла работу помощника режиссера, давая актерам сигналы на выход, осветителям – на освещение сцены, а таперу – на подачу музыки. Ольгу она не раздражала. Мало того, Оля даже относилась к ней с уважением. Все-таки каким-то образом эта «блондинка с теннисного корта» сумела повлиять на Мишу так, что он перестал пить! А он и вправду не пил. Просто удивительно. Каждый день был трезвым! Интересно, как Ксения этого добилась?

– Да ты, когда замуж за него шла, вообще жизни не знала, – рассуждала Ада. – Сколько тебе было?

– Семнадцать.

– Ну вот. И дома ты жила, как тепличное растение. А тут вдруг такой тайфун, как Миша. Вот тебе этот орешек и был не по зубам. А Ксения тебя старше. Видно, что она добрая, спокойная. Знает, как таких мужчин укрощать.

Вскоре сестры выяснили, что Мишина жена закончила факультет философии на Московских высших женских курсах.

– Ну, все понятно, чем она его держит, – рассмеялась Ольга. – Он ведь очень увлекается философией, а теперь у него в доме просто рай на этом поприще.

Выяснилось также, что она, как и Оля, тоже немка и что отец ее до революции был очень богат и владел фабрикой по производству машинных масел в Москве. Теперь же, прихватив все ценное, семья бежала из Советской России в Америку, и лишь Ксения наотрез отказалась ехать. И все ради Миши!

– О, я сейчас расплачусь от умиления, – воскликнула Оля с иронией, услышав от сестры эту историю. – И действительно, ну как же ему было после этого не жениться на бедной одинокой и так сильно влюбленной в него «сиротке»!

– Да ладно тебе. Не злорадствуй. Уверена, она искренне его любит. Восхищается им! Многие, между прочим, считают твоего бывшего гениальным.

– В ранней юности я восхищалась им, возможно, даже больше, чем эта Ксения Карловна… Но теперь, Адочка, я стала взрослой и злой. Я уже не хочу никем восхищаться. Теперь я хочу, чтобы восхищались мной! И увидишь, когда-нибудь я добьюсь этого!

⁂

Самым большим успехом в «Сороконожке» пользовался водевиль «Пишо и Мишо», главные роли в котором исполняли сам Михаил Чехов и приглашенный им из Художественного театра молодой актер Николай Баталов. Ольга играла там лишь крохотную роль, но, как ей казалось, публика принимала ее восторженно. Побывал на спектакле и Ференц Яроши. Где он достал алую розу, которую преподнес ей в конце, было большой загадкой. Миша же, увидев его, опешил.

– Неужели ты до сих пор с ним?

– С чего ты взял? И вообще, я никогда с ним не была.

Миша поверил, приветливо улыбнулся венгру и с этого дня возобновил с ним дружеские отношения. Вскоре Михаил даже опубликовал в журнале своего литературно-театрального общества его статью «Изменение взглядов бывшего военнопленного, принявшего Русскую революцию». Но и журнал этот, и само литературно-театральное общество «Сороконожка» просуществовали недолго. Миша решил вернуться в Художественный театр, а без него как-то сразу всё и распалось.

Ольга опять была без работы. Но после того, как она вкусила запах кулис, другой работы ей уже не хотелось.

– Давай я познакомлю тебя с киношниками, – предложил Ференц, у которого, как оказалось, везде были друзья. – Ты у нас девушка красивая, должна понравиться.

Ольга любила кинематограф и не пропускала ни одного нового фильма. Сняться в кино! Как же ей самой до сих пор не приходило это в голову? Ольга принарядилась и в сопровождении Яроши отправилась на студию.

Режиссер Незлобин оглядел ее с головы до ног. Ольга почувствовала себя крайне неудобно. Она так отощала за последний год, что платье висело на ней как на вешалке, лицо вытянулось, глаза смотрели испуганно.

– Снимались раньше? – спросил режиссер.

– Нет, – ответила она, понимая, что теперь-то уж ее точно не возьмут.

– Это ничего, – неожиданно ласково сказал режиссер. – Главное, вести себя перед камерой естественно. Много руками не размахивайте. Жесты очень важны, но они не должны быть нарочитыми, иначе вы будете смешны. Поняли?

– Поняла.

– Ну что ж. Давайте попробуем. Я хочу посмотреть, как вы выглядите на экране. Да, и не хлопочите лицом.

– Как это?

– Ну, на лице поменьше эмоций. Как в жизни. Ничего лишнего.

Как ни странно, и в этом отощавшем виде Оля выглядела прекрасно, вела себя естественно и сразу же получила у Незлобина главную роль в немом фильме «Аня Краева».

– А сколько тебе заплатят? – поинтересовалась сестра.

– Об этом я еще не говорила.

– Нам есть нечего, а ты не узнала самого главного! – рассердилась Ада. – Мало того, надо еще где-то дров доставать на зиму.

– Вот и попрошу у них дров, – усмехнулась Оля. – Продуктов и дров.

Картину снимали месяц. Режиссер подкатывал к Ольге с нежностями, намекал на то, что если она будет сговорчивей, то и следующая главная роль в его фильме будет ей обеспечена, но у него постоянно шел такой неприятный запах изо рта, что она не могла пересилить себя, хотя и понимала, что тем самым может прервать свою карьеру. Кое-как, но картину все же закончили.

– Не знаю, что и делать, – нервничала Ольга. – А вдруг эта сволочь решит мне отомстить еще и тем, что под каким-то предлогом не выплатит мне обещанный гонорар?

– Иди к директору картины! – напутствовала ее сестра. – Иди и расскажи ему всё как на духу! Пусть знают, с каким подонком они работают.

На следующий день Ольга зашла к директору.

– Дорогая! – сразу же поднялся он ей навстречу. – Кошкин уже готовит вам всё, что прописано в контракте. Ведь вы хотели об этом узнать? Все актеры идут ко мне сейчас с этим вопросом. Или у вас что-то другое?

– Нет-нет. Вы правильно меня поняли, – растерялась Ольга. – А кто такой Кошкин? Я-то, признаться, была уверена, что всем распоряжается режиссер Незлобин.

– Ну что вы! Наш Незлобин гол как сокол. Всеми финансами на нашей студии заправляет Кошкин!

И вскоре Ольге привезли три больших бревна, полфунта сахара и небольшой мешок картошки. В общем, всё, что обещали, то и привезли. Бревна сестры попросили тут же поднять к себе в квартиру, чтобы пилить и рубить их уже в комнате. На улице, не ровен час, украдут!

– Вот это да! – радовалась Ада, укладывая дрова рядом с буржуйкой. – А после премьеры фильма ты прославишься, тебя будут много снимать, и у нас будет много дров к зиме.

Самой Аде тоже повезло. Почти сразу же после закрытия «Сороконожки» ей удалось опять устроиться в то же самое государственное учреждение, где по субботам выдавали полбуханки серого хлеба, и теперь обе сестры с нетерпением ждали премьеры. В зал собрали почти всех знакомых.

Но, о ужас! Фильм не имел успеха даже у них. А что уж говорить о простых зрителях. Провал! Полный провал!

– Не расстраивайся. Ты-то как раз неплохо сыграла, – успокаивал Ференц Яроши. – Это твой партнер – бездарь, да и режиссер тоже хорош. Как он мог утвердить на роль такого чурбана?

– Кстати, Незлобин вряд ли даст мне еще роль в своем фильме. Он мне сам это сказал, и ты знаешь причину…

– Ну и бог с ним. Другого найдем.

«Другой» снял Олю в картине под названием «Калиостро». Роль у Ольги была крохотной, но зато премьера этого фильма была в лучшем кинотеатре Москвы – «Пегасе» на Триумфальной площади. После революции его, правда, переименовали в «Межрабпром», но коренные москвичи так и продолжали именовать его «Пегас». Этот кинотеатр был построен Ханжонковым в 1913 году и быстро завоевал главенствующее положение в Москве. Именно там устраивались самые громкие премьеры с участием Веры Холодной и Ивана Мозжухина, показывались фильмы с Чарли Чаплином и Максом Линдером… Теперь же, когда лучшие актеры покинули Россию, а фильмов снимали очень мало, появилась возможность и премьеру «Калиостро» устроить именно в этом элитном помещении. Ольга нашла в своем гардеробе более-менее приличное нарядное платье, а вот обувь у нее уже вся износилась за эти военные годы, и туфли она одолжила в костюмерной. Настоящие. Английские. Именно те, в которых и играла в фильме. Волосы она уже давно коротко подстригла на современный манер, и это ей очень шло. В общем, выглядела она прекрасно! И когда по окончании просмотра под бурные аплодисменты Ольга вместе с другими актерами вышла на сцену, зрители недоуменно спрашивали друг друга:

– А это что за красавица? Разве она была сейчас на экране?

Роль у Ольги была такая крошечная, что никто ее и не запомнил.

Следующая картина, в которой она снималась, называлась «Последние приключения Арсена Дюпена». В стране, где только недавно произошла революция и еще продолжалась Гражданская война, эта глупая и пошлая комедия успеха иметь не могла по определению. Да и актер, исполняющий роль этого Дюпена, был столь непривлекательным, что вся женская половина зрителей осталась к нему совершенно равнодушна. Некоторые его даже освистали.

– Не умеют снимать, – категорично заявил Ференц Яроши после премьеры. – Все лучшие режиссеры и актеры удрали кто в Париж, кто в Америку, а других в Советской России, видать, найти трудно.

– Обидно, – горько плакала Ольга. – Три картины, и все мимо! Неужели у меня так с кино ничего и не получится?

Глава четвертая

Тетя Оля уже давно должна была вернуться из турне по Украине, а между тем об уехавшей группе не было ни слуху ни духу. Из газет было известно мало что. Но «сарафанное радио» доносило, что Деникин начал наступление и активно теснил Красную армию, освобождая город за городом, в том числе и Киев с Харьковом. Все нервничали.

– Как в воду глядел, – переживал Станиславский. – Говорил ведь: идет война, нельзя ехать.

– Ужасно, – замирало сердце Немировича-Данченко от неизвестности. Где сейчас его кобылка? Жива ли?

Наконец только в июле в театре объявился один из уехавших.

– Слава богу! – вскочил с кресла Немирович-Данченко, увидев Николая Подгорного, входящего к нему в кабинет. – Вернулись! Живы!

– Живы. Только вернулся я один.

– А где же остальные? – испугался Владимир Иванович.

– Город взял Деникин… – произнес актер и вдруг слегка запнулся, как бы размышляя, что говорить дальше.

– Ну, ну! Говорите же, – нетерпеливо торопил Немирович. – Что произошло?

– Да, собственно, ничего. Группа решила продолжить гастроли…

– Продолжить гастроли? На территории, которую контролируют белогвардейцы? А вы? Почему вы не остались с ними?

– Я обязан был вернуться. У меня тут жена.

– Они тоже были обязаны! – выкрикнул Немирович-Данченко. – У них здесь театр!

– О нет, для всех это было совершенно невозможно. Если бы они отправились со мной в Москву, они должны были бы бросить все имущество: и декорации, и реквизит, и костюмы, – сказал Подгорный. – Ведь вы не представляете, с каким трудом я переходил линию фронта. Нет. Они правильно сделали, что остались. Когда красные вернутся в Харьков, то и они вернутся в Москву.

– А как наша ЧК отнесется к тому, что они играют там для белых? – выкрикнул Немирович и, нервно пробежав по своему кабинету, как он обычно делал в таком состоянии, вдруг неожиданно остановился, вероятно, найдя уже ответ на свой вопрос о том, что подумают в ЧК. – Николай Афанасьевич, вы ведь присутствовали, когда их ЗАСТАВИЛИ остаться и играть? Так? – произнес он, сделав акцент на слове «заставили».

– Совершенно верно, Владимир Иванович, – понял его намек Подгорный. – Именно что ЗАСТАВИЛИ!

⁂

– Они что, решили эмигрировать? – строго спросил Подгорного чекист на Лубянке, ведя допрос.

– Нет, что вы! Они вынуждены были подчиниться новым порядкам и играть спектакли. Ведь с ними жены, дети. Кроме того, все актеры уверены в скорой победе Красной армии. Ждут, что Харьков не сегодня завтра будет освобожден.

Нигде и никому Подгорный не говорил правды. Да и нельзя было ее говорить, чтобы не подвести своих товарищей. А на самом-то деле произошло вот что.

Когда актеры закончили второй акт «Вишневого сада», с улицы стал доноситься необычный шум. Антрепренер Леонидов выбежал посмотреть и опешил. Начинали-то они спектакль при власти большевиков, а теперь в городе уже были передовые отряды Деникина! Как в сказке! На радостях он помчался обратно в театр. Только что открылся занавес и были произнесены первые реплики третьего акта. Не обращая на это внимания, Леонидов выскочил на сцену и закричал:

– Господа! В городе Добровольческая армия. Красные бежали!

Что тут началось! Зрители повскакивали с мест, обнимались, плакали от счастья, целовались. То же самое творилось и на сцене. Когда наконец все успокоились, Леонидов объявил:

– Спектакль сейчас продолжится с того самого места, на котором остановились. Если кто-то хочет вернуться домой, просьба немедленно встать и покинуть зал.

Он подождал некоторое время, но никто не поднялся. Видно, те, кто хотел это сделать, уже были на улице.

– Тогда, господа, начинаем!

После спектакля вся группа, включая сотрудников, обслуживающих спектакли, собралась на экстренное совещание.

– Я предлагаю продолжить гастроли в Харькове, – обратился ко всем антрепренер. – Мы отрезаны от Москвы фронтом, а жить на что-то надо!

– Я – «за»! А после можем переехать в Крым, – обрадовался Массалитинов. – Там, говорят, хорошо!

– Крым – это великолепно! – ухватился за сказанное антрепренер. – Берусь в ближайшее же время организовать там гастроли.

– Чудесно, господа! – поддержала их и Маша Крыжановская.

– Я согласен, – произнес Качалов. – Уж коли мы оказались в таком положении…

– А как только появится возможность, мы все тут же вернемся в Москву, – подхватила Ольга Леонардовна.

– Ну конечно! Как только Деникин освободит Москву, сразу и вернемся. Ведь нас ждут в театре! – подал голос художник спектаклей и знаменитый гример Гремиславский. – У нас ведь, господа, с собой костюмы и реквизит идущих спектаклей. Как там без них играть?

– Нет, господа, я не могу ждать, пока Деникин возьмет Москву, – сказал актер Подгорный. – Я должен вернуться в Москву сейчас. У меня там жена осталась. Я за нее боюсь.

– Мы тут все взяли с собой своих жен, мужей, детей… Все подумали о том, чтобы не только самим подкормиться. А почему ты бросил свою жену одну в Москве? – возмутился актер Александров.

– Потому что она не могла оставить работу.

– Ну и зря. Надо было настоять!

– Спокойно, господа! Если Подгорному надо вернуться, пусть возвращается, – авторитетно прервал эту легкую перебранку Качалов. – Тем более кто-то же должен рассказать в театре, что тут с нами произошло?! Нам, конечно, будет без вас очень трудно, Николай Афанасьевич, каждый актер на счету, но мы справимся. Ведь все остальные, как я понимаю, за продление гастролей?

– За, за!

– Если мы собираемся продолжить наши выступления и в других городах юга России, то надо расширять репертуар, – заявил антрепренер. – Два спектакля – это просто мизер для длительных гастролей.

– Только перед тем как расширять репертуар, надо обязательно хотя бы пару недель отдохнуть! – высказалась Павлова. – Предлагаю остановиться в Ялте.

– Я – «за», – отозвалась Ольга Леонардовна Книппер, порадовавшись перспективе попасть к Маше и навестить свой домик в Гурзуфе.

– У меня тоже есть предложение, – вставил свое слово директор группы Сергей Львович Бертенсон. – Не лучше ли Ольге Леонардовне на время этих гастролей именоваться Книппер-Чеховой? Представляете в таком случае наши афиши? Уверен, это привлечет в театр публику.

– Очень верное предложение, – дивясь находчивости молодого человека, согласился с ним антрепренер Леонид Давыдович. – Надеюсь, вы, Ольга Леонардовна, ничего не будете иметь против?

– Конечно, нет. Как я могу быть против? По паспорту я и есть Чехова.

– Тогда еще одно предложение, – воскликнул Гремиславский. – Я подготовлю новые афиши, и на них будет крупными буквами написано: в роли такой-то выступит вдова Антона Павловича Чехова Ольга Леонардовна Книппер-Чехова!

– А вот от этого увольте, – поморщилась Ольга. – Ни в коем случае. Немирович-Данченко и Станиславский всегда оберегали нас от подобного премьерства.

И все тут же с укором посмотрели на художника. Мол, как же ты мог предложить нам такую пошлость!

– Извините, – смутился Гремиславский. – Я думал, так мы еще больше привлечем зрителей.

– Мы привлечем их прежде всего своей игрой, – выступила жена Качалова, Нина Николаевна Литовцева. – Мы театр ансамблевый, и именно этим в корне отличаемся от других.

Нина Николаевна еще с 1908 года в связи с болезнью и последовавшей за ней хромотой оставила сцену, но не театр. Она активно и успешно занималась педагогикой в студии, а в последнее время и режиссурой.

– Правильно, Нина, – согласилась с Литовцевой Ольга Леонардовна. – А вот вы, Николай Афанасьевич, – обратилась она к Подгорному, – когда доберетесь до дома, обязательно передайте Станиславскому, что мы при первой же возможности вернемся в Москву. Скажите и ему, и Немировичу-Данченко, что мы скучаем и все время думаем о театре.

– И что свято выполняем все их заветы, – добавила Литовцева.

– И только, пожалуйста, – встрепенулся Качалов, – не говорите им о том, что мы уже думаем о продолжении гастролей по южным городам России. Это их расстроит. Обещаете?

– Обещаю, – поклялся артист.

Вот Подгорный и молчал.

⁂

Пока качаловская группа еще пару дней заседала, решая, что им делать дальше, а также занималась вводом другого актера вместо Подгорного на роль Пети Трофимова в «Вишневый сад», шестнадцатилетний сын Качалова Вадим Шверубович (а именно такой была настоящая фамилия артиста Качалова), в порыве патриотизма сбежал в Добровольческую армию. Шестнадцатилетний юноша стремился к деятельности, к взрослости, и ему хотелось подвига!

– Как мы проморгали? – рыдала Литовцева. – Вася, немедленно иди к Деникину. Ведь Вадим еще совсем мальчишка. Он и ружья-то в жизни в руках не держал! Они обязаны его отпустить.

До самого Деникина Василий Иванович Качалов добраться не смог, но его принял адъютант генерала.

– Все наши сыновья сейчас защищают свою Родину от большевистских варваров, – заявил он. – И похвально, что ваш мальчик влился в наши ряды добровольно. Не советую вам более поднимать этот вопрос, тем более перед Деникиным.

– Но ведь ему всего шестнадцать!

– Среди защитников Отечества много таких, – отрезал офицер. – Вы должны гордиться своим сыном!

Качалову стало стыдно. Говорить о том, что Вадим его единственный сын, было глупо. Адъютант генерала Деникина был настроен воинственно и жестко.

В гостиницу Качалов вернулся ни с чем.

– Мой племянник Лёвушка точно такой же отчаянный дурачок! – делилась с Литовцевой своими страхами Ольга Леонардовна. – Тоже мальчишкой бежал на фронт. Тоже воюет где-то под началом Деникина. Ничего о нем не знаю и каждую ночь молюсь за него.

– Ваш племянник все-таки окончил артиллерийское училище. Он офицер. Это его профессия, а наш!.. – рыдала Нина Николаевна. – Надо срочно кого-то найти, чтобы вернуть мальчика. Боже мой, и главное, никто из влиятельных людей совершенно не приходит мне сейчас на ум.

– Кто сейчас на кого имеет влияние? – угрюмо ответил муж. – Всё в нашей стране поставлено с ног на голову. Всё разрушено!

После взятия Харькова Деникин повел свои войска в глубь России, и родители Вадима поняли, что их сын, скорее всего, уже далеко от них и никакими связями вернуть его в семью уже не получится. С трепетом и страхом узнавали они о продвижении деникинских войск, приближающихся тем временем все ближе и ближе к Москве. А в Харькове с приходом белых жизнь изменилась кардинально. Откуда ни возьмись в ресторане, где обедали актеры, вместо клеенки на столах появились белоснежные скатерти, вместо алюминиевой посуды стали подавать фарфоровые сервизы, столовые приборы также превратились в мельхиоровые. Открылись магазины. Город ожил. На рынках, где и раньше можно было купить практически всё, теперь стало еще больше разнообразного товара, но зато исчезли подсолнухи. Распоряжение лично генерала Деникина!

– Проплевали семечками всю Великую Россию! – гневно говорил он. – Штрафовать каждого!

Никто за это на Деникина не обижался. С базаров, конечно, подсолнухи исчезли, но в огородах-то остались, и любители продолжали скрытно щелкать семечки, сидя по своим домам.

⁂

Во время гастролей в Ростове объявилась Мария Николаевна Германова. Ведущая молодая актриса МХТ после революции бежала с мужем и сыном из голодной Москвы в Киев и работала там, затем, с приходом большевиков, бежала в Анапу и принимала участие в спектаклях местного театра, затем переехала в Таганрог и выступала у них, но, прослышав о мхатовской группе, застрявшей в Харькове с приходом туда Деникина и гастролирующей теперь в Ростове, срочно собрала вещи, села в поезд и вместе с сыном и мужем немедленно отправилась к ним. Прибыв в город около шести часов вечера, она взяла на привокзальной площади пролетку.

– Туда, где идут гастроли Московского Художественного театра. Знаете?

– А как же. Кто ж в нашем городе этого не знает! А вы тоже актриса? – с интересом взглянул на нее возница.

– Тоже.

– Я так и подумал. Уж больно вы красивая. Хороший театр. Я один спектакль смотрел. Чувствительно!

Появление Германовой за кулисами вызвало целый переполох.

– Мария Николаевна, ваше появление – как выход солнца во время дождя. Теперь можно думать и о расширении нашего репертуара, – радовался Качалов.

⁂

Дав спектакли по нескольким южным городам, качаловская группа перебралась на отдых в Ялту. Погода стояла чудесная, повсюду цвели розы, пели птицы и кричали чайки над водой, слышался смех, работали рестораны, играла музыка, и по набережной, как и в чеховские времена, ходили дамы в шляпках и с собачками на поводке… Какая Гражданская война? Где она?

– У меня такое чувство, что здесь вообще не знают, что в России произошла революция, – ахнула Крыжановская.

На пристани их встречала Мария Павловна Чехова. Ольга дала ей телеграмму с дороги, и, оказывается, Маша уже два дня подряд выходила на пирс, так как никто не мог ей сказать точную дату прихода судна. Все-таки неразбериха этого времени коснулась и этого райского места.

– Машенька! – радостно бросилась к ней Ольга.

Мария Павловна как-то осунулась за то время, что они не виделись. Вернее, постарела. Ольга пригляделась. Волосы у Маши стали совсем седыми! Вот в чем дело! Да и осанка уже не та. И немудрено, ведь ей пятьдесят шесть!

Некоторые актеры обнимали и целовали ее. Они хорошо знали сестру Антона Павловича еще по дореволюционному времени, и встреча с ней напоминала им то дивное счастливое прошлое.

– Спешу поделиться с вами новостью, – сообщила Мария Павловна. – Сегодня в Ялте прошел слух, что Деникин уже взял Царицын и двигается быстрыми темпами на Курск. Красные отступают.

– Неужели все-таки получится выгнать большевиков из Москвы еще до осени? – с надеждой спрашивали друг друга артисты.

Они все были далеки от политики, но, наглядевшись на разруху, грязь и необразованность тех, кто пришел к власти, мечтали только о том, чтобы всё в стране стало как прежде. Сейчас они попали в этот прежний рай и, договорившись встретиться в начале августа, расстались на десять дней, чтобы отдохнуть и набраться сил для продолжения турне.

Ольга почти все время проводила с Машей то в Ялте, то в Гурзуфе. Они говорили, говорили и никак не могли наговориться обо всем, что вспоминалось и что волновало. Дни летели так быстро, что они и не заметили, как Ольге уже надо было уезжать в Севастополь. Именно там начинала свои новые гастроли небольшая качаловская группа. И, о радость! На первом же спектакле за кулисами совершенно неожиданно объявилась Алла Тарасова. Молодая «звездочка» Художественного театра, уехавшая в 1918 году из голодной Москвы в Киев к родителям, неожиданно оказалась в Севастополе!

– Какими судьбами? – воскликнул Качалов.

– Я здесь с мужем. Его корабль охранял Крым сначала от немцев, теперь охраняет от большевиков. Я уж полгода как в Севастополе, – счастливо улыбалась Алла.

Тарасова вышла замуж еще в апреле 1917 года. Ее муж, Александр Петрович Кузьмин, окончил Петербургский морской корпус и служил мичманом на флоте его величества.

– Как же нам, Аллочка, не хватало вас! – не мог налюбоваться на нее Берсенев. – Имея теперь еще и вас в труппе, я уверен, мы сможем сразу же включить в репертуар «Трех сестер» Чехова.

– Я с радостью, но… Не думаю, что я смогу сейчас влиться в ваш коллектив, – потупила глазки Тарасова. – Дело в том, что я на втором месяце… Вы понимаете? Переезжать из города в город в сегодняшних нестабильных условиях…

– Правильно, милая! Даже не думайте, – поддержала ее Ольга Леонардовна. – Условия сейчас и правда не лучшие. Так что приезжайте прямо в Москву. Я думаю, что в сентябре – октябре мы уже там будем.

– В сентябре – октябре? – удивилась Тарасова. – А если Деникин к этому времени еще не возьмет Москву?

– А если он вообще не возьмет Москву? – усмехнулась Крыжановская, и все недовольно взглянули на нее.

– Нельзя быть такой пессимисткой, – пробурчал Берсенев. – Не к осени, так к зиме, но обязательно возьмет! По-другому быть не может!

⁂

А между тем в Москве на Лубянке, после того как подробно допросили Подгорного, распекали Анатолия Васильевича Луначарского.

– Как вы могли выпустить Ольгу Леонардовну Книппер из Москвы? Вдова великого писателя Чехова должна жить и работать только в Советской России!

– Но ведь никто не ожидал, что Деникин пойдет в наступление, – оправдывался Луначарский. – Уверен, скоро мы его разобьем и оторвавшаяся часть группы вернется в театр.

– Вашими бы устами да мед пить! Вдову Чехова – вернуть! Поняли? Любым способом. Да и Качалова – тоже! Владимир Ильич Ленин хочет видеть Качалова на сцене Художественного театра. Обоих вернуть!!! Срочно!!! Приказ самого Дзержинского!

А между тем актеры пропали. Исчезли. И ничего о них долгое время не было слышно.

Глава пятая

Начало осени 1919 года явилось критическим моментом Гражданской войны, и совсем не в пользу Добровольческой армии, как на то рассчитывали актеры качаловской группы.

Под ударами Красной армии разваливалось в Сибири войско Колчака, на Южном фронте была остановлена армия Деникина, на севере отбили от Петрограда армию генерала Юденича. В то время как Белая армия трещала по швам, Красная армия пополнялась. Советским правительством была объявлена полная амнистия дезертирам, бежавшим с фронта во время войны с Германией, если они вступят в ряды красноармейцев. Люди поверили и пошли. Кроме того, многие крестьяне боялись, что с победой белых вернутся баре и отберут у них землю обратно, а потому не только шли на призывные пункты, но и устраивали крестьянские бунты против Добровольческой армии на местах. Всё вместе во многом и определило успехи Красной армии на всех фронтах.

Пришла советская власть и в Сибирь! Всех пособников правительства Колчака арестовывали. Арестовали и Константина Леонардовича Книппера. Взяли его прямо на квартире по доносу одного из соседей.

Допрос в тюремном подвале шел с большим пристрастием.

– Говори, сволочь, кем служил при Колчаке? Думаешь, переоделся в гражданское – и можешь скрыться от народного правосудия? – кричал на него комиссар.

– Я никогда не носил военной формы, никогда не брал в руки оружие, в армии Колчака не состоял… Я ведущий инженер по строительству железнодорожных мостов, туннелей и дорог.

– А твой сосед доложил, что в твоей квартире часто собирались белые офицеры и ты с ними проводил целые вечера. Чем ты там с ними занимался? Мосты строил? – злобно выкрикнул комиссар. – Или разрабатывал план, как их разрушать?

– Да нет же. Мы просто ужинали. Играли на рояле. Пели. Я никогда не вел никаких политических разговоров. Я в этом ничего не понимаю. Я строитель! Я никогда ничего не разрушал.

– А военная-то форма на тебе все же была, – прорычал комиссар. – Сосед видел тебя в ней.

– Это не военная форма, это форма железнодорожных инженеров. Можете ее у меня дома увидеть. Она в шкафу висит.

– Инженеров, говоришь? – Лицо комиссара исказилось от злобы, он медленно поднялся из-за стола, подошел к Константину вплотную и вдруг с размаху ударил его в челюсть. Кровь выступила на губах. Константин почувствовал страшную боль и сплюнул. Что-то выпало изо рта, и раздался легкий стук о каменный пол подвала. Зуб?

– Правду говори! – свирепо рычал комиссар.

– Я строитель, – прошепелявил Книппер. – Это правда. Я строил здесь Транссибирскую магистраль… Я…

И снова сильный удар в челюсть, затем в район виска… Голова закружилась. Константин упал.

– Убрать, – приказал комиссар солдату, стоявшему неподалеку и молча наблюдавшему за тем, что происходило в кабинете.

– Расстрелять?

– Да нет. В камеру, – слегка подумав, решил чекист.

Солдат подхватил Константина под руки и не торопясь поволок по полу.

Через три дня Константина Леонардовича Книппера, натерпевшегося унижений и страхов, так как каждый день кого-то расстреливали или забивали насмерть прямо во время допроса, вновь повели в кабинет комиссара. Шел он туда в большом волнении и мысленно молился, ожидая всего, чего угодно. Его ввели в кабинет. Тот же комиссар, что еще недавно так удачно упражнялся на нем в ударах по челюсти, тут же встал из-за стола и направился к нему. Константина парализовал ужас. Неужели будет снова бить по зубам? Вот так сразу? Но комиссар остановился в метре от своей жертвы и неожиданно совершенно миролюбиво улыбнулся.

– Вы не врали, – сказал он. – Я запросил Москву и сегодня утром уже получил ответ. Вы и вправду строитель железных дорог. Наше правительство считает, что такие специалисты, как вы, нужны советской власти.

Комиссар подошел, взял Константина под руку и подвел к стулу, стоящему у стола. Ноги у арестованного еле передвигались от только что пережитого стресса, но бледность лица уже отступала. Так вот в чем дело! Он им нужен!

– Садитесь, – произнес комиссар, не торопясь обошел свой письменный стол и тоже сел. – Курите? – спросил он.

– Нет.

– А я вот курю, – сказал комиссар, достал бумажку, насыпал в нее табаку из железной баночки, стоящей у него на столе, скрутил «козью ножку» и с удовольствием закурил.

– Ну так что? – глядя на Константина, проговорил он, выпуская изо рта клуб дыма. – Вы готовы служить Советам?

– Готов, – моментально согласился Константин Леонардович.

Да разве мог он сказать иначе? Да он готов был сейчас прокладывать железнодорожные пути хоть для самого черта, лишь бы остаться в живых.

– Вот и хорошо, – сразу обрадовался комиссар. – У меня есть приказ срочно направить вас в Москву. Сейчас вас покормят…

– Только я здесь не один, – забеспокоился Константин. – У меня семья…

– Семья – это хорошо. Так даже лучше, коли семья есть, – с каким-то странным намеком, от которого у Константина пробежали мурашки по спине, проговорил комиссар.

⁂

Сидя в поезде, который вез его вместе с женой и маленькой Адой в Москву, Константин вспоминал своего отца с благодарностью. Ведь только благодаря ему много лет назад он так точно и правильно выбрал профессию. Ох, как же надо было большевикам сейчас наладить пути сообщения по стране! И хоть он и был не пролетарского происхождения, да еще и находился в Сибири во время правления Колчака, его все же оставили в живых, посадили в поезд, дали предписание, согласно которому он являлся ответственным работником, и теперь его никто и нигде уже не имел права задерживать. Он ехал на работу в Наркомат по строительству!

С дороги Константин дал телеграмму дочке, но ни он, ни Лулу не были уверены в том, что она ее получила, а потому напряженно всматривались в окна вагона при подходе поезда к перрону. Оли не было. Вещей было немного, и Константин, обвешанный ими, первый вышел на перрон. Следом за ним соскочила с подножки Лулу, а затем помогла выйти и Адочке, подхватив ее на руки. И только она поставила девочку на платформу, как увидела Олю. Дочь со всех ног бежала навстречу, расталкивая толпу.

– Маленькая моя, – бросилась она прежде всего к Адочке, пытаясь ее обнять. – Как же ты выросла!

Но девочка боязливо отпрянула от незнакомой тети и прижалась к Луизе, не позволяя Ольге даже взять себя за руку.

– Доченька, – выступили слезы в глазах Ольги. – Я же твоя мама.

– Неправда, – сквозь сжатые губки процедила трехлетняя девочка, держа Лулу за ногу. – Вот моя мама.

Чтобы не было лишних вопросов и можно было спокойно перемещаться в это неспокойное время по стране, Лулу выдавала себя за мать, а Константин – за отца девочки. Теперь Адочку надо было переучивать, чтобы она начала правильно понимать, кто есть кто в семье.

⁂

Константина Леонардовича сразу взяли на ответственную работу в наркомате и даже определили ему приличный паек. Жить семье стало легче. Вот только от тети Оли не было никаких известий, и кроме того, они совершенно ничего не знали о том, где сейчас их сын Лёвушка, да и жив ли он вообще. Бои на юге России еще продолжались.

Ольге исполнилось в эту весну уже двадцать три.

– Годы летят, а я так ничего и не добилась в жизни, – переживала она. – Не художник, не скульптор, не актриса… Ничего путного из меня не вышло…

– Но ведь ты даже не окончила Художественное училище, – развела руками сестра Ада. – Кинулась в любовь, вышла замуж, потом ребенок…

– Да уж! Но, что интересно, ни жены, ни матери по большому счету из меня тоже не вышло. Я бездарно провела свою юность, – сказала Ольга и тяжело вздохнула. – А ведь я всегда истинно хотела в жизни только одного: быть актрисой! Только об этом и мечтала с раннего детства.

– Так может, ты все-таки покажешься Немировичу и Станиславскому? Ты и вправду совсем неплохо играла в «Сороконожке».

– Ходила я на днях к Станиславскому, – призналась сестре Ольга. – Но у них сейчас столько студентов в студиях, что Луначарский запретил им вообще кого-либо в ближайшие годы принимать.

– А кино?

– О нет! Наши кинорежиссеры – просто мрак! С ними никакой карьеры не получится.

Ольга пересела на диване поближе к сестре и взяла ее за руку.

– Я решилась, – произнесла она, неожиданно перейдя на шепот.

– О чем ты? На что ты решилась?

– Родителям не скажешь? Клянись, что не скажешь!

– Клянусь, – испуганно смотрела на нее Ада.

– Я скоро уеду в Германию, – продолжала говорить шепотом Ольга. – Немецкие фильмы на очень высоком уровне. Я буду делать карьеру там.

– О господи! – воскликнула Ада. – Да как же ты туда уедешь? Кто тебя выпустит?

– Тише, – надавила ей на руку сестра. – Говори тише! Уеду. Вот увидишь.

– Ты так уверенно говоришь, а я не понимаю, как ты документы-то на выезд достанешь?

– Началась репатриация бывших военнопленных. Ференц Яроши сказал вчера, что его тоже возвращают в Вену, а везут их всех через Германию. Так вот, я выйду за него замуж и поеду с ним до Берлина как его жена!

– И когда вы с ним это решили?

– А он еще ничего и не знает. Эта идея пришла мне в голову лишь сегодня ночью, после того как он сказал мне о своем отъезде. Но он согласится. Обязательно согласится. Он мне не откажет.

И Яроши не отказал.

⁂

В конце августа 1920 года, собрав только самое приличное из своего обветшавшего гардероба в чемодан, Ольга покидала Россию с надеждой стать немецкой кинозвездой и зарабатывать столько, чтобы каким-нибудь образом перевезти потом за собой всю семью. Как она сумеет это сделать, она не задумывалась, но в то, что у нее всё получится, верила безоговорочно.

– Ты только учти, что Германия сейчас тоже переживает экономический кризис, – предупредил ее Яроши. – Она проигравшая сторона в войне, и жить там будет непросто.

– Уверена, что там все равно будет лучше, чем здесь.

– Ну, это-то точно. Чем здесь, сейчас везде лучше!

На вокзал пришла вся семья. Маленькая Ада, так еще и не успевшая привыкнуть к своей матери, опять теряла ее.

– Ференц, вы уж берегите там нашу Олечку, – умоляла Лулу, прощаясь с молодыми. – Дай вам Бог счастья.

Отец молчал, держа четырехлетнюю внучку за руку. Он не был уверен, что когда-нибудь еще увидит свою дочь, но то, что ей в Берлине будет лучше, он знал точно. Да и новый муж Ольги вроде бы был человеком значительным. Ференц раздобыл билеты в спальный вагон! Каким образом он это сделал, опять же никто не знал, но Константин зауважал зятя за этот поступок. Может, и вправду Олечка с ним не пропадет?

Никто из семьи, кроме сестры Ады, не знал, что брак этот был фиктивным. Яроши согласился вывезти таким образом Ольгу из Советской России, но жить с ней не собирался. Он был из той породы мужчин, что любят себе же подобных. Как Ольга вскоре выяснила, женщины его никогда и не интересовали.

Глава шестая

Спальный вагон, в котором ехали Ольга с Яроши, был в этом поездном составе единственным. Все другие были общими, а то даже и просто теплушками, в которых солдаты сидели прямо на полу, расстелив свои потрепанные за время плена шинели. Весь состав был укомплектован только военнопленными. Все радовались возвращению домой, пели песни, играли на губных гармошках. В спальном вагоне возвращались в Берлин лишь военнопленные в высоких чинах: несколько генералов, полковников и подполковников. Каким образом попал к ним в компанию Яроши, Ольга понять не могла, да и не допытывалась. Его способности всегда удивляли ее.

– Вернусь в Вену, пойду учиться медицине, – неожиданно заявил он своей «жене».

– Хорошая профессия, – одобрила Ольга. – И каким же врачом ты будешь?

– Психиатром.

– О! Мне еще Миша говорил, что ты каким-то образом умеешь влиять на людей.

Ольга ехала в совершенно неведомый ей мир без страха. Почему-то она была уверена в своих силах. Она хорошо запомнила из нелюбимого ею Шопенгауэра одну фразу, которую в свое время процитировал ей Володя: «Если хочется во что-то верить, то найдешь тому доказательства». Она верила, что талантлива, верила в то, что она покорит кинематограф Германии, а доказательства этому будут! Всё будет! Ведь хвалил же ее Миша в «Сороконожке», да и в кино она была неплоха. Просто сами фильмы оказались неудачными.

Ольга не боялась будущего еще и потому, что мать зашила ей в подол юбки два кольца с бриллиантами. Первое время будет на что жить. Только бы красноармейцы на таможне не обнаружили! Вывозить золото из страны было строжайше запрещено. Могли и арестовать!

– Это твое приданое на свадьбу, – сказал отец. – Мало что у нас осталось от былой роскоши, но все-таки хоть что-то мы можем тебе дать.

– Спасибо, – прослезилась Ольга.

Ей было очень стыдно. Ведь это была не настоящая свадьба. Сказать же родителям о фиктивности этого брака она не могла. Зачем их сейчас расстраивать. Потом как-нибудь…

На таможне обыскивали чемоданы, копались в вещах, смотрели под матрасами на полках, даже в подушке. Ощупали с ног до головы и Яроши, но Ольгу не тронули. Ведь она была единственной женщиной во всем этом составе, а потому красноармейца женского пола, которая имела бы право на ее личный досмотр, среди таможенников не было. Просто этого не предусмотрели. Ольга ликовала.

– Здесь всё чисто, – сказал, вероятно, главный из красноармейцев, возвращая «молодым» паспорта и особо ласково взглянув на красавицу новобрачную. – Счастливо вам доехать.

– Спасибо, – как можно приветливей улыбнулась ему Ольга.

Они пошли дальше по вагону, а Ольга с «мужем» закрыли двери. Вдруг в соседнем купе раздался мужской крик:

– Это мое! Мое личное! – кричал кто-то из высших офицерских чинов по-немецки.

Но понимал ли этот язык кто-либо из красноармейцев? Скорей всего, нет, так как говорили они с бывшими военнопленными только по-русски.

– Руки убрать, – послышался грубый окрик. – Петр, забирай у него всё!

Раздался мужской плач с причитаниями уже на ломанном русском: «Это мой! Мой личный!»

Что отобрали у офицера, было непонятно, но «молодым» и не хотелось это узнавать. Яроши, вероятно, тоже, как и Ольга, что-то вез, припрятав бог его знает где, а потому сидел тихо, а Ольге даже запретил высовываться из купе, пока красноармейцы не покинут вагон и поезд не тронется с места.

– Слава тебе господи, – перекрестился он, когда они уже подъехали к латвийской границе. – Пронесло!

После окончания Первой мировой войны, в начале 1920 года, после долгой борьбы за независимость, латышам удалось-таки освободиться от большевиков, пришедших там к власти в 1919 году. Латвию признали все страны, и она приступила к восстановлению своей экономики. Латышские таможенники проверяли в составе, прибывшем из Москвы, только документы. Ведь это был поезд с бывшими военнопленными, а это сплошь были исключительно немцы, австрийцы и венгры. Русских не было. И даже в документах Ольги в графе «национальность» было указано, что она немка. Благополучно проехали по латышской земле до самой Риги, и вот тут-то их путешествие неожиданно дало сбой. Поезд перевели на запасной путь. Ждали какого-то распоряжения сверху. Простояли почти целый день. Ближе к вечеру прошел слух, что всех хотят выгрузить, так как этот состав, обслуживающийся советскими машинистами и проводниками, латыши решили отправить обратно в Москву.

– Всем надо будет пересесть на местный поезд, следующий до Берлина, – объявил им какой-то железнодорожный чин.

Все были перепуганы.

– А когда этот поезд будет? – нервничали одни.

– А платить за билеты кто за нас будет? – интересовались другие. – У нас денег нет!

– А вдруг в этом поезде еще и всем места не хватит? – переживали третьи.

Вероятно, именно эти последние вопросы более всего и напугали местные власти. Как-никак, а состав вез более тысячи людей! Где брать деньги за их провоз? Где их размещать на ночевку? Наконец разрешение на продолжение пути было получено, поезд вернули на вокзал, и он продолжил свой путь на Берлин.

Ольга Чехова

год неизвестен

Глава седьмая

В Берлине Яроши устроил Ольгу на жилье в пансион, расположенный в приличном жилом квартале. Комнатка была небольшая, но в ней было все необходимое, включая даже раковину. Главное, что в этом пансионе было чисто и довольно-таки уютно.

– Два туалета и душевая у нас в конце коридора. Душем можно пользоваться только пятнадцать минут. Успевайте помыться.

– Спасибо, фрау, что предупредили, – рассмеялась Ольга. – А то я так давно не мылась, что рассчитывала как минимум на полчаса.

– Пожалуйста, – усмехнулась хозяйка. – Хотите мыться дольше, опустите еще жетон. Один жетон – пятнадцать минут!

– Так это вода платная?

– Горячая вода платная, – уточнила содержательница пансиона. – Она в стоимость вашей комнаты не входит. И еще, – покосилась она на Яроши, – молодых людей к себе не водить. Если хотите столоваться у меня, то это тоже за отдельную плату.

– Я подумаю, – ответила Ольга. – Я ведь только приехала. Еще не понимаю, что к чему.

– Ладно, – смилостивилась строгая хозяйка. – Располагайтесь. Оплату за проживание будете вносить вперед каждую неделю. Если надо будет позвонить, то телефон в нашей гостиной на первом этаже. Она же столовая. Звонки тоже платные. Жетон на звонок можно купить у меня. Один жетон – три минуты.

– О, – заволновалась Ольга. – А вы не дадите мне этот жетон прямо сейчас? Мне необходимо будет позвонить.

– Конечно, – тут же сказала содержательница пансиона и достала металлический кругляшок из кармана своей узкой юбки. – Пожалуйста.

– Только я расплачусь позже. Деньги у меня будут ближе к вечеру.

Хозяйка слегка помедлила, собираясь, видно, вновь убрать жетон в карман, но, взглянув на умоляющие глаза девушки, секунду подумала и все-таки уступила.

– Ладно. Берите. Только сегодня же вечером обязательно верните деньги, – сердито буркнула она. – Непременно сегодня вечером.

– Обязательно верну, не беспокойтесь. И еще, – смущенно попросила Ольга, – один жетон для душа. Пожалуйста. Я вам вечером всё верну.

Когда фрау вышла, Ференц рассмеялся.

– Вот тебе новая жизнь. Куда ни шагни, куда ни плюнь – за всё плати!

– Не говори! И что бы я тут без тебя делала? – хмыкнула Оля. – Ну вот откуда у тебя оказались немецкие марки, чтобы заплатить за первую неделю моей хозяйке? Впрочем, ты всегда меня удивлял. Просто фокусник! Надеюсь, я не должна тебе эти деньги возвращать?

– Нет, моя дорогая. Но на этом мои фокусы и заканчиваются. Завтра отбываю в Вену. Давай прощаться. Увидимся ли когда?

– Как это «отбываю»? Мы так не договаривались, – разволновалась Ольга. – Сначала нам с тобой надо еще развестись.

– Не придумывай, этот брак не венчанный, а зарегистрированный непонятно кем и непонятно где, – рассмеялся он. – Мы поступим с ним вот так.

Ференц достал серый листок бумаги, который им выдала тетка с огромной гребенкой в жидких седых волосах, и показательно разорвал его на четыре части.

– А что же мне теперь делать? – испугалась Оля. – Ведь мне выдали документы, по которым я твоя жена, Ольга Чехова-Яроши.

– Не хочешь быть Яроши? Ну хорошо, – проговорил Ференц и стал собирать разбросанные по полу серые обрывки. – Я задержусь в Берлине на пару дней и раздобуду тебе необходимую бумагу, чтобы моя фамилия не портила твой паспорт.

⁂

Проводив «мужа», Ольга сначала сходила в душ, затем аккуратно подпорола подол, вынула кольца, вновь подшила распоротые места и спустилась в гостиную пансиона. Опустив жетон в щелочку телефонного аппарата и соединившись с коммутатором, она назвала номер.

В Берлине жили знакомые семьи Книппер и их дочь Лора, с которой Ольга была дружна еще со времен учебы в гимназии. Они бежали из Петрограда в Одессу сразу после революции, а после того как Германия пала окончательно, эмигрировали в Берлин, где отец Лоры, специалист по строительству железных дорог, как и его друг Константин Книппер, оказался востребованным. Много беженцев из России оседали здесь. Эмигрантская община в Берлине в основном была сконцентрирована в западной части города. Здесь жила и Лора с родителями. Получив от Ольги весточку о ее скором приезде, девушка с волнением бегала к телефонному аппарату на каждый раздающийся звонок уже два дня подряд, боясь даже выйти из дома. Вот и сейчас, лишь раздался зуммер, она быстро подняла трубку.

– Наконец-то! – радостно воскликнула она, услышав голос подруги.

Через пятнадцать минут Лора уже подъезжала к пансиону. Симпатичная, темноглазая, с роскошными вьющимися каштановыми волосами, она была одета так элегантно, что Ольге сразу стало как-то неловко.

– Ты меня не будешь стесняться? – весело спросила она, после того как они обнялись.

– Вот еще. Ты в Берлине впервые?

– Впервые.

– Тогда я тебе сейчас покажу город, – сказала Лора, подхватила подругу под руку, и девушки направились в сторону Рейхстага.

Когда Ольга ехала вместе с Яроши с вокзала, она как-то и не успела ничего разглядеть, а теперь, гуляя с подругой, пришла в полный восторг. Ведь война только недавно закончилась, и мало того – была проиграна Германией, но тем не менее экономика в стране уже явно возрождалась. В витринах магазинов были выставлены красивые вещи, продовольственные магазины манили обилием продуктов…

– У нас сейчас уже почти всё есть в магазинах, – сказала Лора. – Вот только инфляция большая.

– А уж какая в Москве инфляция! Только при этом и в магазинах пусто, – посетовала Ольга. – Даже не представляешь, какая там сейчас нищета. Кстати, отведи меня к ювелиру. Мне надо срочно продать кольца, а то ведь я совсем без денег.

Ювелир, маленького роста, щупленький мужчина пожилого возраста, с огромной блестящей лысиной во всю голову, взял в руки сразу оба кольца.

– Садитесь, девушки, – запрыгал он вокруг них, – может, вам чаю подать? Ай, какие потертые кольца. Ай, какие потертые! А вот этот камень с трещинкой. Смотрите, это трещинка.

– Да нет же, – возмутилась Ольга. – Никакой трещинки тут нет. Камень чистый. И кольца нисколько не потерты.

– Ну, я-то больше вас понимаю, – быстро говорит ювелир. – Много не дам.

И, продолжая качать как-то неопределенно своей лысой головой, вдруг назвал сумму, которая вообще соответствовала лишь оплате комнаты в пансионе за месяц.

– За оба кольца? – испугалась Ольга.

– Ну да.

– Нет. Это нам не подходит, – тут же встревает в разговор Лора. – Пойдем, Оля. Я знаю еще пару лавок…

– Не надо так торопить вашу подругу, – сердится лысый человек. – Сейчас такие тяжелые времена. Продать драгоценности очень сложно…

– Оля, забирай кольца и пошли.

– Ну хорошо. Хорошо, я добавлю еще пару сотен марок, – говорит он и, увидев недовольное лицо Лоры, добавляет: – За каждое!

Лора торгуется. Наконец сумма за кольца ее устраивает.

– Спасибо тебе, – поблагодарила Ольга подругу, когда они вышли на улицу. – Я ведь в ваших марках ничего не понимаю. Я много получила?

– Нет. Но для нормальной жизни в Берлине на пару месяцев вполне хватит.

– Только на пару месяцев?

– Конечно. Цены у нас громадные.

– А мне надо туфли купить. Видишь, в чем я приехала? – и, подняв ногу, Ольга показала картонную подошву своего башмака. – Могу я себе позволить купить туфли?

– Идем. Я знаю недорогой магазинчик.

Свою обувь на картонной подошве Ольга сразу же, выйдя из магазина в новых туфельках, демонстративно выбросила в мусорный контейнер.

– Прощай, нищета! – засмеялась она. – Лорочка, меня так прельщает вон то кафе с пирожными на витрине. Пойдем, побалуем мой желудок? Вообще не помню, когда я ела пирожное.

– Только это я тебя угощаю! – соглашается подруга.

– А ты думала, я буду противиться? – рассмеялась Ольга. – Я согласна.

На радостях Ольга съедает три пирожных со взбитыми сливками и…слегла в постель. Ее отощавший желудок бунтует против жирных сливок, и «месть» его длится несколько дней. Горничная в пансионе поит Олю отварами ромашки, ее навещает подруга, везя сухарики, и наконец, когда ей становится уже лучше, на пороге появляется и ее «муж».

– Что же так неосторожно, – сетует он. – Мне хозяйка всё про тебя рассказала. Ты ведь уже взрослая девочка, у тебя дочери четыре года, два раза была замужем, а ведешь себя, как маленький ребенок! Объесться пирожными!!! Уму непостижимо!

– Была замужем? – обрадовалась Ольга. – Значит, ты привез мне бумагу о разводе?

– Ну конечно. Яроши обещал – Яроши сделал. Держи!

Оля взяла в руки настоящую гербовую бумагу, а не такую серую бумажонку, на которой был зарегистрирован их брак.

– Теперь я снова стала Ольгой Чеховой?

– Да. Бери все документы и срочно иди в мэрию выправлять новый паспорт. Кстати, а бумагу, удостоверяющую твое немецкое происхождение, ты прихватила?

– Конечно! Не беспокойся. Теперь все будет хорошо.

– Отлично. Тогда я поехал. Прощай! Станешь звездой, не забудь про меня.

– Спасибо тебе, Ференц. Не забуду. За всё большое, большое тебе спасибо!

Яроши уехал, Ольга поправилась, подала документы на получение немецкого гражданства и паспорта и стала думать о работе. Ведь денег у нее было всего на два месяца, как сказала подруга, а что же будет с ней дальше?

– Мои знакомые приглашают нас с тобой на одну небольшую вечеринку, где будет кто-то из кинематографистов, – говорит Лора. – Это будет твой шанс.

– Но что мне надеть? Денег на новое платье у меня нет, а в своем тряпье я не смогу ни на кого произвести впечатление.

– Хорошо, – согласилась подруга. – Поехали ко мне. Размер у нас примерно одинаковый. Что-нибудь подберем.

Ольга выбрала скромное, но дорогое платье голубого шелка. Оно очень ей шло, оттеняя голубизну глаз и мягко подчеркивая талию. Туфли Лора одолжить ей не могла, так как нога у нее была на размер меньше.

– Ничего, – успокаивала сама себя Ольга. – На мне же новые туфли. И мы правильно с тобой сделали, что купили туфли бежевого цвета. Они ко всему подходят.

– Только на очень маленьком каблуке! А у нас принято на вечеринки выходить на высоких!

– Я сама высокая, – рассмеялась Ольга.

– Это правда, – рассмеялась вслед за ней подруга. – Помню, как все девчонки в гимназии завидовали твоим длинным ногам!

– И обзывали меня жирафом.

– Это всё от зависти.

⁂

Вечеринка проходила в ресторане «Бристоль».

– Кто тут из кино? – спросила Ольга шепотом, как только они вошли в зал.

– Не знаю. Сейчас спросим у моих друзей, – ответила Лора, а навстречу ей уже спешил высокий молодой человек в элегантном смокинге.

– Так вот какая у тебя подруга бежала из советской Москвы! – воскликнул он, явно восхищаясь красотой Ольги. – Граф Соколовский. Борис, – представился он.

– Ольга Чехова.

– Знаю-знаю. Лора говорила, что вы племянница знаменитого писателя.

– Я еще говорила, что Ольга мечтает о карьере киноактрисы в Германии, – напомнила ему Лора.

– И это помню. Пойдемте, девушки, я представлю вас продюсеру Эриху Поммеру.

– А что такое продюсер? – спросила Ольга.

– Продюсер? Ну, это эдакая своеобразная помесь торговца и творца, – расхохотался граф. – Он директор фирмы «Декла-Диоскоп». Очень процветающая киностудия. Единственная, которая еще не скуплена кинокорпорацией УФА.

– А что такое УФА?

– О, это уже самая большая кинофирма в Германии.

– Понятно. Ну, так и где этот ваш Поммер?

Интересный, солидный, средних лет темноволосый человек с уже поседевшими висками стоял в компании мужчин и женщин, когда Борис подвел к нему девушек.

– Гер Эрих, позвольте представить вам мою подругу Лору Рудневу и племянницу русского писателя Антона Чехова, Ольгу Чехову. Ольга около месяца назад покинула советскую Москву. Актриса, ученица Станиславского.

– Вот как? – с интересом взглянул на Ольгу продюсер. – Вы играли в Художественном театре?

– Да, – не моргнув глазом соврала Ольга. – Училась в студии Константина Сергеевича и играла.

– В пьесах своего дяди?

– Безусловно. И в его пьесах тоже. Моего дядю Антона очень чтят в театре. Там ведь и моя тетя, Ольга Книппер, его вдова, играет.

– О! Я видел Ольгу Книппер, – ответил Поммер. – Еще до войны. Ваша тетя – прекрасная актриса! А вы?

– Не знаю, – смущенно отвела взгляд Ольга. – Впрочем, Константин Сергеевич Станиславский меня всегда хвалил.

Она так много врала! Но что же ей было делать? Разве по-другому можно было обратить на себя внимание, когда по киностудии наверняка бегают толпами девчонки не менее симпатичные, чем она.

– А в кино вы когда-нибудь снимались? – внезапно поинтересовался молодой симпатичный мужчина, стоящий рядом с Поммером и внимательно слушавший весь их разговор.

– Да. У меня есть этот опыт. Но русский кинематограф находится еще только в самом зачатке.

– Как вы думаете, Эрих, – обратился мужчина к Поммеру. – А не попробовать ли нам эту молодую ученицу Станиславского на роль хозяйки замка?

– Почему бы и нет? – тут же согласился продюсер. – Ах да, – всполошился он. – Позвольте представить вам молодого, но уже очень известного немецкого режиссера Фридриха Мурнау. Видели его фильмы?

– Простите, нет, – растерялась Ольга. – Откуда? Ведь я только что прибыла из Советской России.

– Это ничего, что не видели, – улыбнулся ей режиссер. – Значит, у вас всё впереди.

– Фридрих сейчас готовится к съемкам детективного фильма «Замок Фогельод» на моей студии. А главной героини у нас до сих пор нет. Вы не против завтра попробоваться?

Ольге сразу захотелось закричать «Конечно!!!» и броситься на радостях ему на шею, но она сдержалась и произнесла с достоинством:

– Завтра я, к сожалению, не смогу, но вот послезавтра – в любое время.

– Договорились. Послезавтра, – тут же согласился продюсер.

– Почему не завтра? – удивилась Лора, когда они отошли от киношников на достаточное расстояние.

– Завтра я пойду в кинотеатры. Я должна посмотреть немецкие фильмы. Должна понять жесты, разобраться в том, как быть более естественной, понимаешь? И еще надо где-нибудь найти хоть один фильм этого Мурнау. Это очень важно!

– И искать не надо, – улыбнулся граф Соколовский. – Его фильм о вампирах «Носферату. Симфония ужаса» недавно вышел на экраны и имеет бешеный успех. Идет почти везде.

– Так это его фильм? – воскликнула Ольга. – Я видела рекламу в городе. Завтра же иду смотреть!

– И я с тобой! – воскликнула Лора.

– Но ведь мы с тобой его уже видели? – удивился граф.

– Ну и что? Посмотрю еще раз.

– Ты настоящая подруга, – сжала ее запястье Оля.

⁂

Режиссер Мурнау ждал Ольгу с нетерпением. Декорации к фильму уже были почти готовы, актеры на все роли найдены, и только главной героини все еще не было. Многие пробовались, но всё что-то было не то. Хотелось какое-то новое лицо, новые эмоции, и вот оно… Ольга Чехова! Актриса Художественного театра. Ученица самого Станиславского, школой которого уже бредят многие режиссеры и актеры. Красивая, женственная…

Ольга была точна. Ровно в девять утра она вошла в павильон.

– Вчера видела ваш фильм о вампирах, – сразу же сообщила она после того, как поздоровалась и Мурнау галантно поцеловал ей руку. – Страху натерпелась! Очень талантливо. Еле попала на сеанс, между прочим.

– Приятно слышать, – улыбнулся ей Фридрих.

Девушка ему очень нравилась. Нравилось в ней всё: и то, как она выглядела, и то, как говорила, и то, как небрежно поправляла прядь своих коротких волос, падающих ей на лицо…

– Надеюсь, в этом вашем фильме не будет так много крови, – засмеялась «актриса Станиславского», и ее смех тоже был прекрасен.

– Сейчас вам принесут сценарий, – тут же засуетился режиссер. – Фрау Эльза…

– Не надо сценарий, – испугалась Ольга.

Она умела говорить по-немецки, так как родители учили ее этому с детства, но читать… Как пишутся те слова, что она произносила, она не знала.

– У меня на пробах будет партнер? – спросила она, уводя разговор о прочтении сценария в сторону.

– Да. Пауль Хартман.

– Отлично. Просто дайте мне задачу, чего я должна от него добиться. Ах да! Может, это он от меня что-то будет хотеть? – рассмеялась она. – Давайте сделаем это этюдно. Именно так нас учил Станиславский правильно и естественно выражать свои эмоции.

Этому учил ее, конечно же, не Станиславский, а бывший муж, Михаил Чехов, в то время, когда она играла у него в «Сороконожке», но, в конце концов, какая сейчас разница?

– Очень интересно, – отвечает режиссер. – Давайте попробуем так, как вас учил Станиславский.

Мурнау был уже весь во власти чаровницы. Рядом с ней даже театральный актер Хартман начал играть по-другому. Все-таки бывший муж успел ее кое-чему научить. Пробы прошли блистательно.

– Если бы у вас не было такого чудовищного акцента, фрейлейн, я непременно бы рекомендовал вас в наш театр, – говорит Хартман, восхищенный и красотой, и игрой своей партнерши.

– О, это вопрос времени, – мило улыбается ему Ольга.

«Необходимо немедленно взять педагога», – тут же решает она.

Ольга Чехова утверждается на главную роль. Лед тронулся! Берлин был взят!

Глава восьмая

Качаловская группа между тем колесила по югу России. Осенью 1919 года, отплыв из еще пока безопасного Крыма, они совсем ничего не знали о разгроме войска Колчака на востоке, не знали о провале армии Юденича на севере и отступлении войск Деникина, которого Красная армия разбила под Тулой. Ничего не ведая об этом, актеры с успехом выступили со своими спектаклями в Новороссийске и двинулись в Ростов. Ехали в теплушках. Никакого комфорта. Но их это уже не пугало. Задавала тон Ольга Леонардовна. Она спокойно ставила перед собой чемодан, стелила на него белоснежную салфетку, зажигала свечу в стеклянном подсвечнике, раскрывала книгу в сафьяновом переплете и читала. Казалось, что она находится в какой-то изящной гостиной. Это всех подстегивало к тому, чтобы не опускаться и достойно вести себя даже в тех условиях, в которых им теперь приходилось перемещаться и жить. Поезд прибыл в Ростов глубокой ночью. То, что их не встречал антрепренер Леонидов, выехавший сюда раньше них для организации гастролей в этом городе, никого не удивило. Ведь поезда не имели точного расписания. А вот то, что на вокзале оказался всего один грузчик, удивило страшно.

– У нас много вещей, – разволновался Берсенев. – Где еще грузчики?

– Домой ушли. Ночной-то у нас здесь только ваш.

– О боже! Так ведь он стоит только пятнадцать минут, – воскликнул Берсенев. – Давайте быстрее!

Актерам и другим работникам группы пришлось помогать выгружать тюки и сундуки с декорациями, реквизитом и костюмами. Вещи выбрасывали из вагона прямо на платформу. А от здания вокзала к ним уже спешил начальник станции.

– Господа, кто тут у вас администратор?

– Иван Николаевич, тут вас спрашивают, – крикнул актер Александров находящемуся внутри вагона Берсеневу.

– Пусть подождут! – отозвался тот.

В то время как все помогали выгружать вещи, директор Сергей Львович Бертенсон стоял рядом с вагоном в своем элегантном пальто, белых перчатках и руководил.

– Аккуратней обращайтесь с корзинами, господа, – недовольно говорил он актерам, принимающим багаж на платформе. – Не кидайте их. Там же дорогие костюмы!

Но вот наконец все было выгружено, Берсенев спрыгнул с подножки вагона на перрон и взглянул на часы. До отхода поезда оставалось две минуты. Успели!

– Кто тут меня спрашивал? – отряхиваясь от пыли и еще тяжело дыша, проговорил он, но, увидев человека в станционной форме, сразу сообразил, кто и направился прямо к нему.

– Ваш антрепренер господин Леонидов просил передать, что в драмтеатре устроили лазарет… – начал начальник станции.

– Почему в театре? – удивленно перебил его Берсенев.

– Мест для больных не хватает. В городе эпидемия тифа.

– Эпидемия? Так что, спектаклей не будет?

– Будут. Он просил передать, что спектакли обязательно будут. Но только в другом помещении.

– В каком?

– Не могу знать.

– А почему он сам нас не встречает? Куда нам сейчас со всем нашим скарбом?

– Переночуете в помещении вокзала вместе с другими прибывшими в город пассажирами, а с утра он за вами приедет. У нас до шести часов комендантский час. Говорят, возможно, что и большевики в городе объявятся. Деникина-то они опять на юг оттесняют.

– Да что вы? – расстроился подошедший Бертенсон.

Узнав об эпидемии и отступлении Деникина, Берсенев собрал всю группу прямо на платформе, так как помещение вокзала было переполнено людьми. Кто-то только что прибыл, кто-то хотел уехать… Везде были грязь и полный хаос. Кроме того, в один из залов вокзала путь был перекрыт. Там лежали больные тифом, снятые с проходящих поездов. Везде пахло карболкой.

– Господа, мы должны с вами решить, остаемся мы в Ростове или нам лучше тут же с первым поездом вернуться в Новороссийск? – начал разговор Берсенев.

– А на что мы вернемся? – резонно ответил ему Бертенсон. – Денег нет. Предлагаю исполнить несколько раз только «Вишневый сад», чтобы полностью не распаковываться. Возьмем выручку и тогда уедем.

– Что ж, считаю это правильным, – поддержал его Берсенев. – Я раздобуду карболки. Обработаем все помещения. И те, где будем жить, и те, где будем играть…

– Какого черта, господа, – воскликнула Вера Николаевна Павлова. – Сейчас по всей России тиф. Чего уж бояться. Будем играть. Как вы, Ольга Леонардовна?

– Поддерживаю, – устало отозвалась Книппер. – И вправду, какого черта!

– Ну а если красные нагрянут, так тоже не страшно, – заключил Александров. – Мы, актеры, политикой не занимаемся. Играем для зрителей, а какого они там цвета, красные или белые, нам все равно.

– Да, – кивнул Тарханов, – «мы актеры, наше место в буфете». Кстати, водки бы достать. Говорят, от тифа очень даже помогает.

Младший брат Ивана Михайловича Москвина, оставшегося в Москве, Михаил Михайлович Тарханов примкнул к группе Качалова в Харькове, где играл в местном частном театре Синельникова. Будучи актером широкого диапазона, он сразу влился в коллектив и стал тут же с блеском играть Епиходова в «Вишневом саде», выходил в роли работника в «Дяде Ване» и вообще готов был заменить любого заболевшего актера на любой роли. Настоящая-то фамилия его была Москвин, но так как старший брат раньше него вышел под своей фамилией на подмостки, то, чтобы не было путаницы, младший брат поменял фамилию и стал Тархановым. Вместе с ним примкнула к качаловской группе и его жена, актриса Елизавета Скульская, которой тоже нашлась работа. Она играла теперь во втором составе няньку в «Дяде Ване» и гостью на вечеринке в третьем акте «Вишневого сада».

– Ладно, – сказал Берсенев. – У меня есть немного самогона. Берите свои кружки и подходите, кто хочет. Может, и вправду поможет ничего не подхватить тут этой ночью.

Какой же у них хороший администратор! Все сразу повеселели, быстро достали из своих саквояжей кружки и выстроились в очередь. Не только мужчины, но и женщины. А почему бы и нет? Хватило на всех всего лишь граммов по пятьдесят, но и то все были рады. Немного поговорили, пошутили и вскоре, завернувшись в свои пальто и пледы, улеглись на сундуки и тюки с декорациями и уснули. По очереди кто-нибудь из мужчин охранял и их сон, и вещи. Воров-то в ту пору, особенно на вокзалах, было пруд пруди. В шесть часов утра, как только сняли комендантский час, за ними приехал Леонидов. Вещи погрузили на телеги, а полусонных людей он повел пешком до центра города, где и разместил в некогда приличной гостинице, находившейся теперь в полном запустении. Усталые, они рухнули на кровати и тотчас же уснули. Им уже было все равно. Лишь бы была кровать.

⁂

Зал помещения для спектаклей, что разыскал для них Леонидов в этом городе, был невелик. Соответственно, и сборы были намного меньше, чем рассчитывали Берсенев и Бертенсон.

– Но зато билеты все проданы, – радовались они. – Интересно, сколько спектаклей «Вишневого сада» мы сможем здесь дать?

– Смело спектаклей пять-шесть, – ответил местный директор. – В городе всем интересно увидеть и спектакли Художественного театра, и вдову Антона Павловича Чехова…

«Какой я молодец, что придумал этот ход с двойной фамилией для Ольги Леонардовны», – похвалил сам себя Бертенсон.

Естественно, помещение театра не отапливалось. Был конец октября, и по вечерам было уже довольно прохладно даже в этом южном городе. Многие зрители сидели в зале прямо в пальто.

После окончания первого представления за кулисы заглянул мужчина в накинутом на плечи плаще. Под ним виднелся белый халат, шея была обмотана шарфом.

– Мне бы увидеть господина Качалова Василия Ивановича, – робко попросил он сиплым, явно простуженным голосом вставшего на его пути Бертенсона.

– Господин Качалов переодевается. К нему нельзя. Вы по какому вопросу?

– Да у нас солдатик на вокзале лежит в тифозной горячке. Его только что сняли с военного эшелона. Сказали, что он сын известного актера Качалова. Правда или нет, не знаю. Но только я увидел на афише фамилию Качалов. Вот и пришел. А вдруг и вправду сын.

– Идемте со мной, – разволновался Сергей Львович. – Идемте скорей!

Василий Иванович надевал жилетку, когда они вошли к нему в гримерную. Услышав рассказ санитара, он охнул, на секунду присел на стул, затем вскочил:

– Вадим! Это конечно Вадим! – закричал он. В его глазах стояли слезы. – Сергей Львович, умоляю, раздобудь машину. Мы должны забрать его! Господи, спаси и сохрани моего мальчика!

– Я сейчас, сейчас, – произнес на ходу Бертенсон и выскочил из комнаты в поисках Берсенева. Не сам же он будет искать машину! Нет, Сергей Львович умел только руководить.

– Милый вы мой, – причитал между тем Александров, находящийся вместе с Качаловым в одной уборной. – Только не нервничайте. Берегите сердце. Я уверен, все будет хорошо!

– Предупредите Нину Николаевну, – внезапно попросил его Василий Иванович, сам, вероятно, не в силах сделать этого.

– Господи, спаси и сохрани, помоги моему мальчику! – шептал он не переставая, нервно шагая по комнате взад-вперед и сомкнув руки на груди, пока Александров бегал в поисках Литовцевой.

Нина Николаевна играла гостью в третьем акте и смотрела спектакль из-за кулис на правах режиссера. Актер нашел ее в женской гримерной.

Литовцева примчалась сразу.

– Это вы пришли с вокзала? – бросилась она к мужчине в белом халате. – Вы видели нашего Вадима?

Следом за ней в мужскую гримерную ворвалась и уже переодевшаяся Ольга Леонардовна.

– Какое счастье, – причитала она. – Он жив. Дорогие мои, ваш мальчик жив!

– Он очень болен, мадам, – произнес санитар.

– Но ведь жив?

– Жив.

Берсенев быстро раздобыл где-то военный грузовик.

– Я поеду с вами, – заявила Ольга Леонардовна. – А вдруг там и мой Лёвушка?

Она лихо запрыгнула в кузов, несмотря на свои уже пятьдесят два года. Сказывались ее спортивные увлечения в молодости. Да и до сих пор Ольга еще продолжала обливаться холодной водой и делать по утрам зарядку, если, конечно, это позволяли ей те условия, в которых она находилась, а потому и выглядела как минимум лет на десять моложе своего возраста. Следом за ней в кузов поднялись Качалов и санитар. Литовцева села в кабину к водителю. Берсенев помчался за доктором. Договорились, что он привезет его в гостиницу. И все это надо было успеть до комендантского часа, который наступал в одиннадцать вечера!

⁂

До вокзала доехали быстро. Бегом за санитаром в закрытый зал. Их пропустили сразу. Ведь там были очень заинтересованы, чтобы больных хоть кто-нибудь забирал отсюда. Больные лежали на скамейках, а кто и прямо на солдатских одеялах, брошенных на пол. Аккуратно, чтобы ни на кого не наступить, шли они за приведшим их сюда санитаром. Но вот он! Вот их мальчик! Нина Николаевна тут же зарыдала и от счастья снова соединиться с ним, и от горя, видя, в каком жутком состоянии он находился. Юноша лежал на полу, стонал, метался в бреду, глаза его были закрыты.

– Мальчик мой, – шептала, обливаясь слезами, Литовцева, склонившись над ним. – Мы тебя нашли. Теперь все будет хорошо. Ты слышишь меня, маленький мой? Все будет хорошо.

Василий Иванович завернул сына в одеяло, на котором тот лежал, поднял его на руки и понес к машине. Ольга же в это время быстро пробегала по залу, оглядывая больных.

– Лёвушка! – взывала она, надеясь, что если он услышит, то откликнется. – Лёвушка!

Но ее Лёвушки здесь не было!

⁂

Когда машина остановилась около гостиницы, там уже стоял Берсенев.

– Врач говорит, что его надо в госпиталь. В гостиницу с тифом нельзя, – сказал он.

Повезли в госпиталь. На счастье, оказалось, что доктор был сегодня на спектакле и, покоренный игрой Качалова, теперь лично встречал их около входа. Рядом с ним стояли санитары с носилками.

– У меня есть отдельная палата для вашего сына, – сообщил он. – Идемте.

Вадима перенесли в приемный покой, сняли с него одежду, промыли водой с карболкой, надели на него застиранную чистую рубаху и уложили на постель в крошечной палате, где только и помещалось, что кровать, тумбочка, небольшой стол и стул около него.

– Я останусь здесь, – сказала Нина Николаевна, – а ты, Вася, возвращайся в гостиницу. Завтра утром сменишь меня.

Доктор внимательно осмотрел больного.

– Сегодня ночью должен произойти переломный момент, – сказал он. – Если температура к утру спадет, ваш сын будет жить, если нет, значит, болезнь уже не победить. Мужайтесь. Лекарства давать каждый час.

Всю ночь Нина Николаевна боролась за здоровье сына не сомкнув глаз, каждый час, приподняв его, вливала ему в рот лекарство и молилась, молилась… Вдруг стоны прекратились. В испуге она подбежала к сыну. Нет. Дышит. И тут, потрогав в очередной раз его лоб, она почувствовала, что температура наконец-то пошла на убыль. Сын уже не горел. Сын спал! Дыхание было почти ровным. Мальчик мой дорогой! Неужели мы с тобой победили???!!!

Нина Николаевна подошла к окну. Светало. Небо постепенно окрашивалось в красный цвет. Вот уже и полукружие яркого шара показалось из-за невысокого соседнего дома. Ночь, слава богу, прошла, и сын выздоравливал. Они снова будут вместе. Уж она-то теперь проследит, чтобы он опять не удрал на эту проклятую войну. На душе было покойно, и только теперь она стала ощущать усталость. Нина Николаевна села на стул у кровати. Вадим мирно посапывал, лежа на правом боку. Как она сама уснула, она и не заметила.

⁂

– Вася, – сказала она мужу, как только тот приехал утром в госпиталь, – договорись с доктором. Пусть оформит сегодняшним днем смерть солдата Вадима Шверубовича от тифа и вышлет его документы в часть. Нельзя допустить, чтобы его вернули на фронт.

Из госпиталя Вадим Шверубович выписался под фамилией Вадимов. На нем были костюм и пальто Гаева из «Вишневого сада». Правда, и то, и другое было юноше слегка великовато, но в принципе сидело на нем неплохо.

Глава девятая

Поколесив по городам юга России, группа Качалова приближалась все ближе и ближе к Кавказу, а Красная армия буквально шла за ними по пятам. Антрепренер Леонид Давыдович Леонидов запросил разрешение на гастроли у господина Цуцунава, директора драматического театра в Тифлисе, который и сам когда-то учился в Художественном театре, и тот, не раздумывая, тут же прислал им официальное приглашение. Все обрадовались. Впереди была работа! Но чтобы добраться до Тифлиса, им надо было вернуться в Новороссийск.

– Так как в Грузии деникинские деньги не имеют хождения, предлагаю купить несколько мешков муки на те средства, что мы сейчас имеем, – предложил Берсенев. – Мне сказали, что мука там в дефиците. Продадим по приезде.

Купили мешки с мукой. Шел февраль 1920 года. Берсенев проследил, чтобы два товарных вагона, которые он нанял до Новороссийска, были хорошо вымыты и чтобы там стояли печки и находился запас дров. Опять были неудобства, но, несмотря на это, настроение у всех было хорошее. Ведь впереди их ждали морское путешествие и солнечная Грузия, где сейчас обосновались «вся Москва» и «весь Петербург», как выражался антрепренер Леонидов.

– Нам необходимо всем срочно оформить паспорта, как только прибудем в Новороссийск, – сообщил им Берсенев еще до отъезда. – Без паспортов нас в Грузию не пустят.

– А знаете, зачем грузинам нужно, чтобы у нас были паспорта? – спросил Тарханов.

– Зачем? – поинтересовалась Крыжановская.

– Должны же они куда-то свои визы шлепать! – рассмеялся Михаил Михайлович, и следом за ним засмеялись другие.

– Ничего смешного, господа. А визы действительно надо куда-то ставить, – строго прервал этот смех Берсенев, – да и сами документы нам нужны. Это вещь очень серьезная!

– А я вообще не понимаю, почему мы не сделали их раньше! – изумленно посмотрел на него Бакшеев. – Ездим с какими-то советскими бумажками. Их здесь и показывать-то никому нельзя.

Еще перед отъездом из Москвы они все сдали паспорта, полученные в царские времена, а вместо них каждому выдали лишь бумагу от советского правительства, удостоверяющую его личность. Выдача советских паспортов в то время еще не была налажена.

Поезд прибыл в Новороссийск 25 февраля. Теплушки отцепили от общего состава и перегнали на запасные пути. Начальник станции внял просьбам Берсенева и, взяв с него небольшую плату, разрешил им в них пожить, пока они не сядут на пароход. Устроив дела с жильем, Берсенев отправился договариваться насчет паспортов.

– Я отправляюсь в местное представительство Правительства юга России, – заявил он, собрав всех в одном вагоне. – Очень прошу не разбредаться. Вполне возможно, что вы все вскоре понадобитесь.

Погода была отвратительная. Шел непрекращающийся мелкий дождь, дул холодный ветер с моря. Никому и не хотелось никуда «разбредаться». Молодежь сбегала на рынок, что был рядом с вокзалом, купила вина, и теперь все сидели в одной теплушке, растопив печку, потягивая это вкусное вино и весело болтая обо всем. Было тепло и хорошо. А бедный Берсенев тем временем, схватив пролетку и изрядно промокнув, несмотря на зонт, добрался наконец-то до представительства и, добившись приема у самого большого начальства, уже входил в его кабинет.

– Помогите! – молитвенно сложил он руки и изложил суть дела.

– Конечно, поможем, – улыбнулся начальник. – Художественному театру как не помочь! А концерт для нашего учреждения сделаете? Естественно, благотворительный! Вы нам, мы вам…

– Никаких вопросов! – воскликнул Берсенев. – Завтра же сделаем концерт.

– Сколько вас человек?

– Тридцать шесть.

Начальник нажал на кнопку звонка, и в кабинет вошел секретарь.

– Выдайте господину Берсеневу тридцать шесть анкет на паспорта.

На следующий день с утра все поехали в представительство делать фотографии и сдавать анкеты, вечером играли благотворительный концерт в небольшом зале городской думы, а через три дня получили паспорта.

– Вы гений, Иван Николаевич! – говорили актеры Берсеневу, вертя в руках эти заветные корочки.

Вадиму Шверубовичу был выдан паспорт на фамилию Вадимов, а в графе «профессия» было записано: артист.

Теперь оставалось только достать билеты на пароход.

⁂

А между тем Новороссийск быстро заполнялся беженцами. На российских судах свободных кают не было, и кроме того, никто не желал сажать даже на палубу группу актеров со всеми их тюками, мешками с мукой и декорациями. Боялись перегруза! Иностранные же суда брали на борт только иностранцев и тех русских, которые связаны были с иностранными экспортерами или фирмами, торгующими с заграницей. Качаловской группе, которая к тому же была и не в состоянии оплатить свой переезд валютой, сесть на эти корабли никакой надежды не было. День шел за днем, а ситуация не менялась. С утра до вечера Берсенев и антрепренер Леонидов бегали по пароходным обществам и пытались договориться. Возвращались они измученные, еле держась на ногах, но все же не теряя надежды, а наутро снова бежали в порт. Житье в теплушках стало постепенно для всех уже привычным. Ходили на рынок, меняли какие-то вещи на еду, готовили на печке, стирали, сушили белье, сидели по вечерам все вместе за чаркой вина, пели, вели споры о театре, иногда ссорились. Особенно отличался актер Александров. Он придумал, как ему быстрее пьянеть, и спирт, который ему удавалось достать на базаре, разбавлял кипятком. Пил он его, как чай, дуя на него и втягивая сквозь губы со звуком. Опьянение и вправду приходило быстро, и в это время у него очень повышалась самооценка.

– Васька Качалов – дутая величина, – вещал он. – Пустышка! Мыльный пузырь!

– Что вы такое говорите, – пытался его урезонить кто-нибудь из актеров.

– Я говорю правду! Вот я – действительно большой актер! У меня трагический темперамент с глубокими чувствами, а вот такие бездари, как Васька, которые выползают только на одном обаянии, не дают мне пробиться на вершину, – гордо вскинув голову, выговаривал он. – Но настоящего-то зрителя не проведешь! Он в состоянии оценить те бриллиантики, которые я создаю на сцене в своих маленьких ролях, и еще неизвестно, кто сборы делает…

Кто-то вступал с ним в спор, все начинали кричать и ругаться до хрипоты. Качалов же если и находился в это время здесь же, никогда не вступал с пьяным актером в дискуссию ни по какому поводу, а только тихо усмехался. Это раздражало Александрова еще больше, и он неистово кричал: «Я Моцарт, а ты, Васька, – Сальери!»

Ольга Леонардовна тоже никогда не участвовала в подобных перебранках. Обычно она в такие минуты сидела молча на своем чемодане недалеко от печки. Рядом с ней, как и всегда, на попа был поставлен второй чемодан, заменяющий ей стол. На нем, как обычно, была расстелена маленькая белоснежная кружевная салфеточка, а на ней стоял все тот же стеклянный подсвечник с огарочком свечи и лежала читаемая ею книга, из которой торчал ножичек слоновой кости, заменяющий закладку. Читать при таком крике было невозможно, и она во время подобных перебранок спокойно и задумчиво полировала себе ногти замшей, тихонько напевая какой-нибудь романс. Ноги ее были закутаны в одеяло из лисьих шкур, пальто она не снимала, а на шею и отчасти на голову накидывала пуховый оренбургский платок. Каким образом она умела в подобных условиях создавать вокруг себя уют и удобства, всегда оставалось загадкой. Некоторые даже прозвали ее за это «герцогиней» и «Ольгой Леопардовной». Ее это не обижало.

Александров же, допив вторую кружку своего «чая», продолжал восхвалять себя и ругать всех и вся.

– И Станиславского я тоже не признаю! Он так себе актер, между нами. Очень средних способностей актер… – кричал он и, внезапно замолкнув на полуслове, падал и тут же засыпал.

Разгоряченные актеры еще немного спорили, но потом тоже успокаивались.

На ночь все расходились по своим теплушкам и запирались. Сходни убирали, боясь разбойников. Ночи были темные, длинные, тревожные. Темнело рано. Свечи берегли и зажигали их только для того, чтобы поесть или устроиться на ночь. Спали на корзинах с костюмами, на театральных сундуках, на свертках с театральными сукнами, на мешках с мукой, на своих чемоданах.

⁂

Так прошел месяц. В конце марта уже стало пригревать солнце, почки на деревьях раскрылись и появились первые листочки, вовсю запахло весной, а качаловская группа все еще сидела в своих теплушках, ожидая возможности покинуть Новороссийск. И наконец, о счастье! Капитан итальянского судна «Прага» согласился взять их на борт.

– Кают нет. Поедем на палубе, – возбужденно сообщил группе Берсенев, вернувшийся из порта с этой радостной вестью. – Пытался хоть для наших женщин что-то сделать, но…

– Ничего, Иван Николаевич, как-нибудь… Лишь бы выбраться отсюда, – радовались все.

Они уже устали от долгого ожидания и готовы были к любым условиям переезда. Лишь бы быстрее добраться до теплой, гостеприимной Грузии!

⁂

Поздно вечером переполненный людьми пароход итальянской компании под странным для Италии названием «Прага» отошел от пирса. Вся качаловская группа спала на палубе опять же на своих чемоданах и тюках. Лишь Германовой с мужем и маленьким сыном удалось устроиться в столовой третьего класса. Ночь была очень холодной. Кроме того, на море была такая сильная качка, что волны накатывали на палубу. От воды всех спасал только брезент, который они раздобыли у пожалевших их матросов. Под каждым куском этого брезента находилось по четыре, а то и по пять человек. Но, к сожалению, брезент этот спасал только от воды, от холода спасти он не мог.

– Нет, не могу больше, – совершенно продрогнув, говорил кто-нибудь, выскакивая и бросаясь внутрь пароходных помещений, но в этих коридорах, набитых людьми, было так душно и так воняло, что буквально через пять минут этот несчастный опять оказывался на палубе.

Ольга лежала, закутавшись в свое лисье одеяло и прижавшись к Литовцевой. С ними лежал еще Качалов, приткнувшись к жене с другой стороны, а валетом к ним – их сын Вадим и актер Бакшеев. Было тесно, но зато тепло. Им повезло. Они устроились на раздобытой у моряков парусине и рядом с рубкой, так что вода до них не доходила, да и лежали они не на голых досках. И то хорошо! Огромный брезент, натянутый Вадимом сверху и закрывающий их еще и с боков до самой палубы, создавал иллюзию палатки и защищал от ветра. Неожиданно Ольга рассмеялась.

– Хорошо лежим, – хохотала она. – Как кильки в банке. Тесно, но удобно!

– Не кильки, а сардины, – простонал голодный Бакшеев. – Лучше как сардины. Я сардинину бы сейчас съел с большим удовольствием!

– А я бы горячую сосиску с горчицей, да кружечкой бы пива запил, – тут же отозвался не менее голодный Качалов.

– У меня аж слюнки потекли, – продолжала смеяться Ольга. – Я бы и сардинку, и сосиску, и пивка…

– Разве о такой еде надо мечтать? – сглотнула слюну Литовцева. – Сейчас бы поросенка, запеченного с хреном…

– Не забывайте, что мы на итальянском судне, а значит, здесь подают одни макароны! – рассмеялся Вадим.

– А я бы и макарон сейчас с большим удовольствием… – мечтательно вздохнул Бакшеев.

– Господа! А ведь сейчас качка, – внезапно воскликнул Качалов. – Выходит, в нашей дружной пятерке ни у кого нет морской болезни, раз мы все хотим есть?

⁂

Днем все так же дул холодный ветер, море продолжало бушевать, и только ближе к вечеру волны успокоились, ветер стих, показалось, правда, уже заходящее солнце, и воздух стал много теплее. Наконец-то! Качаловская группа вылезла из-под брезентов. Но теперь и все обитатели коридоров, лестниц и переходов повылезали на палубу. Им было просто необходимо подышать свежим воздухом. На палубе стало очень тесно, и всем страшно хотелось есть. Достали что у кого было, но захотелось еще и горяченького. Молодая актриса Верочка Орлова и дочь художника Гремиславского Юлия, хорошо говорящая по-итальянски, решили отправиться на камбуз.

– Пококетничаем там с коком, может, что-нибудь дадут, – сказала Верочка.

– Девочки, только будьте осторожны, – напутствовал их Берсенев, выдав им небольшую сумму. – Кокетничайте, но помните: итальянцы коварные мужчины!

Их не было долго. Гремиславские начали нервничать.

– Может, ты сходишь на этот камбуз? – дергала Ивана Яковлевича жена. – Мало ли что!

И только Гремиславский собрался уже идти, как внезапно увидел свою дочь. Она и Верочка Орлова пробирались сквозь толпу пассажиров, неся каждая по огромной миске, накрытой белой салфеткой. Миски эти они крепко прижимали к себе, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не задел и они бы не упали. В каждой миске были горячие спагетти, политые томатным соусом!

– Ну, что я вам говорил? – смеялся Вадим, обращаясь к родителям. – Макароны!

– Молодцы, девочки! – сказал Берсенев. – Сейчас разделим поровну… – и, оглянувшись неожиданно спросил: – А кто-нибудь видел сегодня Бертенсона? Под каким брезентом он спал? Кто был с ним?

Все переглянулись, и никто не отозвался.

– Я его видел только вчера, когда мы садились на корабль, – сказал Массалитинов. – Он разговаривал с кем-то из пароходной компании на итальянском.

– Сергей Львович у нас полиглот, – восхищенно сказала белокурая красавица Краснопольская. – Кажется, пять или даже шесть языков знает. Я тоже видела, как он разговаривал.

– Значит, сегодня его никто не встречал? Ну ладно, – сказал озабоченно Берсенев. – Будем есть без него, пока макароны горячие.

Более-менее спокойно прошла еще одна ночь, и ранним утром 23 марта пароход причалил к пристани города Поти. Кругом было тихо и безлюдно, пели птички, где-то кричали петухи, солнце ласково грело. Берсенев и антрепренер Леонидов уже крутились, беспокоясь о высадке, и вот только тут на палубе появился Бертенсон. Гладко выбритый, в элегантном пальто и кремовых перчатках, он вальяжно шагал по направлению к группе.

– Где же вы были? – воскликнула Литовцева. – Мы уже беспокоились, не оставили ли вас в Новороссийске!

– Главный агент итальянской пароходной компании предложил разделить с ним свою каюту-люкс, и я так ни разу и не вышел на палубу. Слишком море было неспокойное. Нам и еду прямо в каюту подавали.

Все промолчали. А что тут скажешь? Не мог же он отказаться: «Извините, вместо меня с вами будут наши женщины». Конечно, такое он сказать не мог, а вот едой все-таки мог бы с актрисами поделиться! Хотя, может, от качки ему было так плохо, что он вообще не вставал с койки? Скорее всего, так и было. Да ладно. Бог с ним, с Бертенсоном. Главное, добрались до Грузии!

⁂

Порт Новороссийска качаловская группа успела покинуть вовремя! То, что происходило там буквально на следующий день, нельзя уже было описать без содрогания. Тысячи людей умоляли моряков взять их на и так уже переполненные суда. Казаки пристреливали своих лошадей, чтобы они не достались красным, бросались в ледяную воду, пытаясь доплыть до борта корабля, и многие из них погибали. Кто-то, отчаявшись, прямо в толпе стрелял себе в голову, кончая жизнь самоубийством… Красная армия побеждала. Бои шли уже в городе. Перепуганные люди пытались бежать на Запад.

Глава десятая

После всех мытарств, что пришлось пережить качаловской группе за это время, Тифлис показался им раем. Мешки с мукой, что Берсенев закупил в России, продали. Правда, за гроши, но все-таки это были местные грузинские деньги, и на них можно было жить хотя бы до начала гастролей. Кто-то поселился в гостинице, кто-то в меблированных комнатах, а некоторых актеров пригласили к себе на проживание богатые семьи. Ольга поселилась в семье крупного дельца Сегала.

– Для нас это такая честь, – говорил он, принимая Ольгу у себя. – Чувствуйте себя как дома.

– Я очень вам благодарна, – отвечала Ольга, входя в свои комнаты, которые ей определили на втором этаже. Здесь был балкон, и с него открывался великолепный вид на Куру и горы.

– А это Нателла, – сказал Сегал, указав на появившуюся в комнате девушку. – Она будет вашей горничной. Правда, Нателла лишь немного говорит по-русски, но зато всё понимает.

В Тифлисе была ранняя южная весна. Цвели персики, абрикосы, каштаны, миндаль. Город просто благоухал от всего этого весеннего цвета, но еще больше он благоухал вином и жареным мясом. Всё здесь было неторопливо, покойно, гостеприимно и любезно. Все наслаждались жизнью, и только Ольга, попав в Тифлис, где так часто когда-то бывала в гостях у своего брата, вдруг остро затосковала по дому. Как-то они там? Вспомнила она и как когда-то здесь на вокзале так неожиданно появился Антон, примчавшийся повидаться с ней и проводить ее с матерью в Боржоми. Боже мой! Как давно это было! Затосковала она и по родным стенам Художественного театра.

– Я так хочу в Москву! – поделилась она с Литовцевой, с которой особенно сдружилась в этой поездке. – Так скучаю по театру!

– Я тоже скучаю. Но надо еще немного подождать. Вот Добровольческая армия победит…

Между тем по Тифлису прошел слух, что Новороссийск вновь перешел под контроль белых. Появилась надежда, и Ольга уже не могла дождаться, когда же… когда же можно будет уже вернуться домой, войти в театр, ступить на сцену, вдохнуть запах ее кулис, встретиться с Немировичем, побывать на могиле мужа!!!

⁂

Гастроли открылись «Вишневым садом». Партер и ложи были заполнены грузинской, русской и армянской аристократией. И несмотря на то, что в конце спектакля на сцену вынесли восемь огромных корзин с цветами от именитых граждан, а также множество букетиков от поклонников, и занавес поднимали раз шесть, актерам казалось, что публика приняла спектакль сдержанно. Спектакль Чехова «Дядя Ваня» также прошел довольно прохладно, хотя опять же было много цветов и поднятий занавеса. Но зато с огромным успехом и криками «браво» прошли спектакли «На всякого мудреца довольно простоты» и «У врат царства».

За время гастролей по югу России труппа уже давно расширила свой репертуар, а тут, в Тифлисе, поняв настроение публики, срочно начали репетировать еще и «У жизни в лапах».

– «Лапы» лапами, а когда же мы будем играть «Карамазовых»? – поинтересовался Бакшеев.

Он давно хотел сыграть Митю Карамазова. Исполнитель этой роли в театре актер Леонидов остался в Москве, и теперь у Бакшеева был шанс воплотить свою мечту в жизнь.

– Сейчас восстановим «У жизни в лапах», а затем займемся «Карамазовыми», – успокоил его Берсенев. – Обещаю!

Через месяц уже играли «У жизни в лапах», и успех, выпавший на этот спектакль, перекрыл все предыдущие. И главная заслуга этого успеха принадлежала красавице Екатерине Краснопольской, хотя и была она актрисой среднего дарования и оказалась в группе Качалова исключительно как жена Массалитинова. Ее огромные голубые глаза, белокурая головка и пухленькая фигурка просто сводили грузинов с ума. Они кричали «браво» и не хотели отпускать ее со сцены. Спектакль «У жизни в лапах» теперь ставили часто, и всегда зал был набит битком. Вскоре сыграли и «Карамазовых», на долю которых опять же выпал большой успех. Ольга переживала. Почему публика принимает так сдержанно пьесы Чехова, а на все другие постановки нельзя достать билеты? Неужели случилось то, чего так боялся Антон Павлович и что предрекали его недруги? Время его пьес ушло? А может, просто их уже надо ставить по-другому? Играть по-другому? Но неожиданно под конец гастролей интерес к чеховским пьесам возрос, и в день спектакля в кассу уже стала выстраиваться огромная очередь. Что за метаморфозы? Странно. Публика что-то поняла? Что-то до нее дошло?

⁂

После окончания гастролей в Тифлисе гостеприимные грузинские власти организовали для них продолжительный отдых в Боржоми, разместив всех в Ликанийском дворце, построенном для летнего отдыха младшего брата царя, великого князя Михаила Александровича.

– Право, нам даже неловко как-то в этой роскоши, – сказала Павлова, войдя в этот богатый интерьер, выполненный в итальянском стиле.

– Вы достойны жить только в такой обстановке, – ответил представитель власти. – Вы короли сцены. А великий князь на вас не обидится. Русские цари уже не правят Грузией.

Но хоть Романовы более и не правили Грузией, всем актерам было здесь вначале не по себе. Ведь великий князь Михаил не просто был отстранен от власти, он погиб вместе с другими Романовыми от рук большевиков в Алапаевске, о чем они знают из газет. Но новые власти Грузии были столь любезны и гостеприимны, а их яства и вина столь прекрасны, что вскоре все успокоились и наслаждались жизнью, чистым воздухом, горной рекой, синим небом над головой и целебными водами. Вот только отдыхать им пришлось совсем мало. Вскоре выяснилось, что Красная армия быстрыми темпами приближалась уже к Кавказу.

– Господа! В Тифлисе начались волнения, – сообщил срочно приехавший к ним директор Тифлисского театра Цуцунава. – Оставаться вам в Грузии опасно.

– Неужели опять бежать? – воскликнула Ольга. – Но куда?

– У нас только два выбора, – ответил Качалов. – Мы либо должны вернуться в большевистскую Москву, либо ехать в Европу.

– Я не могу решиться на отъезд. А если у нас больше не будет возможности вернуться? – зарыдала Ольга. – В Москве театр, дорогие мне люди, кроме того, там могила моего мужа. Я даже представить себе не могу, что более никогда не приду к нему.

– Если вас арестуют после приезда в Москву и вы окажетесь в ЧК, боюсь, вы тоже уже никогда не придете на могилу вашего мужа, – сказала Литовцева.

– А я лично ехать в Москву не хочу, – заявил Массалитинов. – Опять голод и холод. Я за отъезд на Запад. Фактически это не мы уезжаем, это страна изгоняет нас.

– Вот именно! – поддерживала мужа белокурая Краснопольская.

– Я тоже за отъезд, – сказала Германова. – Я люблю свой театр и очень хотела бы вернуться к Станиславскому и Немировичу, но никоим образом не хочу возвращаться к большевикам. Мой муж – видный левый эсер, и он уже дважды арестовывался ЧК в большевистском Киеве, откуда нам все же удалось вырваться. Нет. К большевикам – никогда! И нагляделись, и натерпелись. Мы должны ехать в Европу. Мы будем нести искусство нашего театра по миру. А что? Может, в этом и есть предназначение нашей группы?

– Тем более что, судя по тем известиям, которые мы знаем из газет, возвращение в Советскую Россию не гарантирует личной безопасности отдельным представителям нашей группы, – сказала Литовцева, конечно, намекая при этом и на своего сына, побывавшего в Белой армии.

– К тому же газетах писали, что из-за кризиса с топливом и общей разрухи в предстоящем сезоне в Москве вообще может быть остановлена деятельность всех театров, – высказался Массалитинов.

– Я тоже считаю, что нам лучше уехать на Запад, – сказал Бертенсон. – Но если кто-то хочет рискнуть и вернуться…

– Нет и нет! – выкрикнул Качалов. – Нельзя, чтобы кто-то покинул нас. Решение должно быть только общим. Если мы возвращаемся, то все, если уезжаем, то тоже полным составом! Мы теперь как единая душа. Если хоть один человек покинет группу, мы не сможем играть спектакли. Мы не выживем. Нас и так очень мало. Предлагаю голосовать. Кто за отъезд на Запад?

Все в едином порыве, кроме Ольги Леонардовны, подняли руки и повернули к ней головы в ожидании. Поразмыслив, Ольга решила не подводить своих товарищей. Ее рука медленно поползла вверх.

Ольга Чехова в берлинской квартире

1929

Глава одиннадцатая

Кое-как, с большими трудностями и тратами, качаловской группе удалось-таки добраться до Константинополя, после того как они прошли унизительную процедуру дезинфекции прямо посреди Босфора. Власти Турции боялись распространения тифа, а потому корабль был остановлен, и всех пассажиров по очереди переправляли на какую-то баржу, где всю их одежду прокаливали в печах, а людей голыми держали под душем. Но на этом злоключения группы Художественного театра не закончились. Уже после высадки в порту их всех загнали в какую-то тесную комнату, раздали анкеты, которые надо было заполнить, и вместе с паспортами сдать французскому офицеру из межсоюзнической миссии для получения визы Болгарии, куда они собирались ехать дальше. Заполнили, сдали.

– Когда можно будет прийти за документами? – поинтересовался у офицера Берсенев.

– Думаю, завтра, – ответил тот.

Но на следующий день этот французский офицер сказал опять: «Завтра!», на другой день – опять: «Завтра». На третий все повторилось. И так прошло шесть дней. А денег для проживания в Константинополе у группы было в обрез. Положение становилось катастрофическим. Деньги таяли, а ведь надо было еще иметь средства оплатить хранение корзин, ящиков и тюков с костюмами, реквизитом и мягкими декорациями, которые они сдали в порту на склад. А во что им обойдутся билеты до Софии?

– Может, сыграем здесь какой-нибудь спектакль? – озаботился антрепренер Леонидов.

– Надо играть, – поддержал его Берсенев. – Денег совсем в обрез. Скоро нечем будет платить за жилье, не говоря уже о еде.

Попробовали снять зал, но аренда оказалась совершенно неподъемной. Конечно, спасти могла высокая цена на билеты, но, как оказалось, и этого делать было нельзя.

– Беженцы из России, что застряли в Константинополе, бедны, – заявил Леонидов, выяснив обстановку. – А самим туркам мы вряд ли будем настолько интересны, чтобы они заполнили зал. Здесь практически никто не говорит по-русски. Играть спектакль невозможно!

Вскоре всей группе пришлось перебраться из своей третьесортной гостиницы в ночлежку, в которой все женщины жили в одной комнате, а мужчины – в другой. Существовали почти впроголодь!

– Доберемся до Софии, начнем играть, всё у нас будет, – поддерживал группу Качалов. – А сейчас, чтобы не расслабляться, давайте займемся восстановлением «Трех сестер»…

– А как же быть с декорациями? – взволнованно спросил сын Вадим, трудившийся теперь рабочим сцены.

– Не беспокойся. Возьмем в Софийском театре из подбора, – успокоил его художник Гремиславский. – Всё сделаем, господа! Можете спокойно репетировать. Мы вас всем обеспечим!

Стали распределять роли. Ольга – Германова, Маша – Книппер, а вот кто будет играть Ирину… Претендовали сразу три актрисы: Краснопольская, Верочка Орлова и Крыжановская. Ольга Леонардовна поддерживала кандидатуру Крыжановской, которая, хоть и не была красива, но, по ее мнению, была наиболее чеховской.

– Предлагаю устроить конкурс, – подвел черту Качалов.

Каждая из актрис подготовила монолог из третьего акта, и большинством голосов была утверждена Крыжановская. Ольга торжествовала. Она оказалась права! Да и в конце концов, ведь это она хозяйка всех чеховских спектаклей! К ее мнению должны прислушиваться! Забыли, что ли, кто она есть?!

Пока занимались распределением ролей и устраивали прослушивание, им уже выдали паспорта с визами. Берсенев и Леонидов с большими трудностями достали опять же товарный вагон для вещей и для всех членов группы, и, намучившись в Константинополе более двух недель, группа наконец-то отправилась в Софию. Вновь неудобства, холод, голод, а что их ждало еще там, впереди? Этого не мог предугадать никто.

– Все-таки мусульманские страны нам абсолютно чужды, – рассуждал Бакшеев, сидя на тюке с мягкими декорациями и жуя выданный ему кусок хлеба с обрезками колбасы, которые купил всем на ужин Берсенев, так как ни на что другое денег не было. – Даже не верится, что уже утром мы будем в Болгарии. София – прекрасный город! Я там бывал.

«О господи! Когда же кончится этот непрекращающийся бег! Устала, – думала Ольга, сидя рядом с Бакшеевым. – Как же хочется поскорее принять наконец горячую ванну, лечь в нормальную мягкую постель, положить голову на подушку, накрыться теплым одеялом…»

– Что-то вы, Ольга Леонардовна, загрустили? – спросил Бакшеев, взглянув на нее.

– А давайте споем, – предложила молоденькая Орлова и тут же запела «Когда будешь большая…». Песню подхватила Греч, затем Краснопольская, потом и Ольга присоединилась.

Нежные, тихие голоса пели так прекрасно, что у всех потеплело на душе, всем стало покойно и верилось только в лучшее. За этой песней пошла другая, потом начались разговоры о Византии и болгарах, о щите Олега на вратах Царьграда, о Фракии, потом стали вспоминать свой театр, оговорки на спектаклях и разные смешные ситуации. Смех заполнил все пространство вагона.

– А помните, как в «Трех сестрах» Константин Сергеевич Станиславский, играющий Вершинина, в первом акте протягивает руку для знакомства Андрею Прозорову и говорит: «Прозоров».

– Да-да! А Лужский хотел было ему ответить: «Представьте себе, я тоже», да побоялся, что тогда надо будет занавес давать. И так все тряслись от смеха на сцене, а после такого его ответа уж точно никто не мог бы даже слова сказать.

– А помните, как Лужский приехал в театр на двух извозчиках?

– Расскажите! Расскажите, – хохотала молоденькая Орлова. – Я не знаю этой истории.

– Просто он, как завтруппой театра, всегда по утрам в одно и то же время ездил в театр, и всегда его ждал у подъезда дома один и тот же извозчик. Так вот, вышел Лужский утром из подъезда, бросил в возок свою трость, а сам только ногу занес, чтобы садиться, как извозчик тронулся с места. «Стой!» – кричит Василий Васильевич, а тот не слышит, едет. Ну, пришлось Лужскому хватать другую повозку – и за ними. Так и приехали. Впереди во двор театра сначала въехала его трость, а позже уже и он сам. Хохоту было! А Лужский больше всех хохотал…

– А помните, Немирович его еще тогда спросил: «А за проезд своей трости вы тоже оплатили?»

– А сам-то Немирович… Помните, как он элегантно присел на край режиссерского стола, крышка стола перевернулась, и на его элегантный костюм полетели графин, чернила, лампа…

– А помните, как он дунул в портсигар и запорошил себе глаза…

– А помните, как, въезжая во двор театра, его извозчичья пролетка, проехав мимо стоящих там актеров, задела колесом за тумбу, и гордо сидевший в ней Владимир Иванович подскочил, ткнулся в спину извозчика, и его лоснящийся цилиндр, которым он всегда так гордился, слетел прямо под колеса. Немирович сконфузился, крикнул извозчику: «Домой» – и уехал. Репетиции в этот день не было… Но как мы смеялись, вспоминая его лицо…

– А помните, как во время репетиции «В мечтах» он опрокинул себе на колени стакан горячего чаю… Кричит, крутится на месте от боли, а никто ничего понять не может. Думали, у него крыша поехала… В общем, не Немирович-Данченко, а самый настоящий Епиходов! Тридцать три несчастья!

– А помните…

Так до рассвета никто почти и не спал, а поезд между тем уже приближался к софийскому вокзалу.

Глава двенадцатая

Ольга Леонардовна, сидя в теплушке, хохотала со всеми, вспоминая различные смешные истории, и не знала, что уже месяц назад к берегам Турции приплыли корабли, прибывшие из Крыма, и с одного из них сошел на берег ее любимый племянник Лёвушка, командир артиллерийской конной бригады.

Остатки Белой армии под знаменами барона Врангеля в количестве ста пятидесяти тысяч человек были эвакуированы на ста двадцати шести английских и французских кораблях.

– Мы вернемся. Мы еще отстоим свою Родину! – уверял их тогда Врангель.

Разместили их на Галлипольском полуострове. В этом огромном военном лагере проходили учения, дабы воины не потеряли бойцовские навыки, но в основном их жизнь сводилась лишь к бесконечным парадам по поводу полковых праздников и в честь визитов важных особ, представляющих царскую Россию. Время шло и шло, а никаких известий о том, что в Европе кто-то хочет поддержать остатки русской армии и пойти вместе с ними освобождать от большевиков их Родину, не было. Молодые офицеры заскучали. Им стало казаться, что жизнь проходит бездарно. Многие пожелали уволиться. Среди них был и Лев Книппер.

– Демобилизованы будут только те офицеры, кто не может служить по причине болезни или ранения, – объявил председатель специальной комиссии, созданной как раз по этому поводу. – Те, кто попадает под эту категорию, будут перемещены в турецкий лагерь для беженцев; те, кто не попадает, обязаны будут при увольнении вернуть воинскую одежду и оружие, и переправлять их никто никуда не будет. Сами.

– То есть голым, босым и голодным пешком уйти с полуострова? – спросил Лёвушка.

– Выходит, что так. Но если у вас найдутся деньги, то можно и одеться, и машину нанять.

– Клад, что ли, здесь копать? Откуда же им взяться, деньгам этим? – усмехнулся офицер Мамонов, однокурсник Лёвушки по военному училищу.

– Отставить шутки! – выкрикнул пожилой майор. – Всем нам несладко, но что будет, если весь командный состав разбежится? Кто поведет солдат в бой?

Лёвушка понял, что уволиться ему не удастся, но и вести в бой он больше никого не хотел. Хватит. Навоевался. Чувство патриотизма давно оставило его. Войска Добровольческой армии разбиты, Советы укрепились, надо в конце концов успокоиться и продолжать жить. Но каким же образом можно сбросить эти погоны? Лёвушка мечтал о мирной жизни. Ведь уже четыре года он не подходил к роялю, не слышал симфонического оркестра… не был в театре…

– Смотри! Тетка-то твоя, актриса, гастролирует в Праге, – воскликнул Мамонов, просматривая газету. – Вот, смотри: «Актеры Художественного театра…»

– Дай сюда, – вырвал Лёвушка газету из рук приятеля.

«…Артисты привезли свой лучший чеховский репертуар, в котором с блеском играет вдова драматурга Антона Чехова, Ольга Книппер-Чехова», – прочитал он. Не может быть! Тетя в Европе. Вот это удача! Милая тетя Оля! Вот кто вытащит его отсюда. Вот кто пришлет ему денег!

Собрав последнее, что у него было, Лев выслал в Прагу обширную телеграмму. Боялся, что письмо может опоздать и театр уже переедет в другой город. Почта работала в это время с большими перебоями! Но телеграмму доставили Ольге в тот же вечер прямо в антракте спектакля.

– Лёвушка нашелся, – радостно кричала Ольга Леонардовна, потрясая перед актерами полученным бланком. – Он жив! Жив мой мальчик!

На радостях она готова была выслать ему все, что у нее было в наличии, но Бертенсон ее остановил.

– Ольга Леонардовна, как я понял, ему нужны деньги только чтобы одеться и сесть на корабль. Это в пять раз меньше, чем вы хотите перевести.

В то время, когда Ольга получила телеграмму, у нее была довольно большая сумма. Некая русская эмигрантская организация, планируя основать в Милане киностудию, заплатила театру солидный аванс за участие в экранизации романа Кнута Гамсуна «У жизни в лапах», так как спектакль, созданный по этому роману Немировичем и восстановленный качаловской группой в Тифлисе, пользовался большим успехом в Европе. Проект, правда, сорвался, но аванс обратно с них не потребовали. Кроме того, гастролирующая группа делала каждый вечер полные сборы во время своих выступлений, что позволяло выплачивать актерам неплохие гонорары. В общем, их жизнь била ключом и была отнюдь не бедной. Правда, и работали много. Каждый вечер спектакли, каждое утро репетиции. Шаг за шагом восстанавливали они постановки Художественного театра, пополняя свой репертуар, и скоро он стал достаточно обширным: «Вишневый сад», «Дядя Ваня», «Три сестры», «На дне», «Братья Карамазовы», «На всякого мудреца довольно простоты», «У врат царства», «Осенние скрипки», «У жизни в лапах», «Потоп» и «Гамлет» с Качаловым в главной роли. Одиннадцать названий! С таким обильным списком пьес можно было уже надолго задерживаться с гастролями в каждом городе. Гонка «галопом по Европам» закончилась.

⁂

Лёвушка появился во время гастролей группы в Загребе. Он предстал перед своей тетушкой в великолепном дорогом твидовом костюме, фетровой шляпе и в мягком, английского сукна пальто. Одно слово, элегантный юноша из богатой семьи. Теперь, когда он сбросил с себя военную форму, ему хотелось выглядеть комильфо.

– Как же ты возмужал, вырос, – ахала тетя, целуя племянника. – Почему ты ехал так долго? Я так волновалась.

– Все из-за формальностей. Пока получал разрешение на демобилизацию, оформлял соответствующие документы, выезжал с полуострова, потом оформлял статус беженца… В общем, дорогая тетушка, вспоминать не хочется.

– И не вспоминай.

Ольга обняла племянника и вновь поцеловала. Он уже так вырос, что она еле доставала до его плеча.

– Какой же ты у меня стал красивый! Да тут все хорватки от тебя будут без ума. Надо мне за тобой присматривать, – погрозила она ему пальчиком.

Ольга с самого приезда Лёвушки окружила его такой безмерной любовью, что Качалов тут же назвал ее «тетей, которая РОДИЛА племянника». А она и вправду относилась к нему как к сыну: покупала ему лучшую одежду, баловала, как маленького, пирожными и постоянно беспокоилась, где он, как он, поел ли…

Вскоре Лёвушка тоже стал рабочим сцены, как и сын Качалова. Юноши подружились. Но наличие теперь уже двоих бывших бойцов Белой армии еще больше затрудняло возможность отколовшейся части Художественного театра когда-либо вернуться в Москву.

Во время гастролей в Вене к группе присоединилась наконец-то и Аллочка Тарасова. Она приехала со своим мужем, белогвардейцем Александром Кузьминым, а также со своим уже годовалым сыном и его няней-украинкой. В Праге к качаловской группе совершенно неожиданно присоединились еще и актеры Первой студии МХТ. Их было четверо: Хмара, Болеславский, Жилинский и Соловьева. Молодые «художественники» выехали из голодной Москвы в надежде подзаработать концертами и подкормиться, но почти сразу же попали за другую линию фронта, и постепенно, удаляясь все дальше и дальше от Москвы, в конце концов тоже оказались в Европе. Качаловская группа пополнялась все больше и больше, постепенно превращаясь в талантливую группу артистов Художественного театра, способную на многое.

Ольга Чехова

1943

Василий Иванович Качалов с сыном Вадимом Шверубовичем

год неизвестен

1911 В.Н. Бунина

Дневник

1919 г., 28 октября / 10 ноября. Париж

«Вчера была у нас Ольга Леонардовна Книппер. Странное впечатление производит она: очень мила, приветлива, говорит умно, но чувствуется, что у нее за душой ничего нет, точно дом без фундамента, ни подвалов с хорошим вином, ни погребов с провизией здесь не найдешь. Большевики к ним были предупредительны, у нее поэтому не то отношение к ним, какое у всех нас. Очень много одолжений ей делали Малиновские. Они спасали квартиру Марьи Павловны».

Цит. по кн.: Устами Буниных: В 3 т. / под ред. М. Грин.

М.: Франкфурт н/Майне: Посев, 1977. Т. 1. C. 319.

«Гамлет» Гамлет (Василий Иванович Качалов) и Гертруда (Ольга Леонардовна Книппер-Чехова)

1911

Алла Константиновна Тарасова

1916–1917

Нина Николаевна Литовцева

год неизвестен

Иван Николаевич Берсенев

1914

Вл. И. Немирович-Данченко – А.В. Луначарскому 1921 г., 20 августа

«Сколько бы ни дали нам на поддержку театра, никакие миллиарды не дадут нам той сплоченности сильных актеров в одни искусстве, того репертуара, в который входили „Горе от ума“, „Карамазовы“, „Гамлет“, Чехов, Пушкин, Тургенев, Мольер, Гамсун, Ибсен, того, что сколачивалось в духовное целое двадцатилетием, тех Качалова, Германову, Книппер, Массалитинова, Берсенева и др., которые, запуганные клеветой, пущенной о них в Москве, когда они во время обычных летних гастролей застряли в Харькове, уходили все дальше зарубеж, и теперь рвутся в Россию, но боятся вернуться, не зная, что их здесь ожидает! Без нового слияния с этой группой Художественный театр захиреет и погибнет, а слиться с нею нам мешают».

Печатается по автографу. Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: Виноградская И.Н. Жизнь и творчество К.С. Станиславского. Летопись: В 4 т. М.: Московский Художественный театр, 2003. Т. 3. С. 161.

Владимир Иванович Немирович-Данченко в рабочем кабинете

1923

Ольга Чехова

1936

Фильм «Ночь решения» Ольга Чехова и Конрад Файдт

1931

Часть третья

Начало карьеры

Глава первая

А между тем дела у Олечки в Берлине шли в гору. И все началось с первой же ее роли в фильме «Замок Фогельод». Критики возносили актрису Ольгу Чехову до небес и даже сравнивали ее с великой Элеонорой Дузе… Это был настоящий успех. Журналисты брали у Ольги интервью, кинопродюсеры наперебой предлагали работу… Вскоре она уже могла снимать двухкомнатную уютную квартирку в центре города на Фридрихштрассе, неплохо питаться, покупать хорошую одежду, раз в неделю посещать парикмахерскую, чтобы ее ногти на руках и ногах выглядели идеально, а волосы – ухоженными. А как же еще она могла поддерживать статус звезды кинематографа, на который она претендовала? Ольга была просто обязана на все это тратиться. Но тем не менее из-за растущей с каждым днем инфляции прожить в тогдашнем Берлине было совсем не просто, и Ольге, несмотря на все ее вполне приличные гонорары, едва хватало на жизнь.

Ну, а о том, что делалось в это время в Москве, она могла узнавать только через сарафанное радио. А оно рассказывало страшные вещи.

– В России голод, – рассказывали недавно прибывшие оттуда эмигранты. – Даже люди уже стали пропадать! Их едят, представляете?

– Людей едят? – ужасались слушатели. – Когда мы уезжали, ели только собак, кошек и лошадей. А теперь и друг друга пожирают! Какой ужас!

Оля переживала за своих родителей и дочь, не имея о них никаких сведений, но при этом очень надеялась, что они не голодают. Ведь когда она уезжала, отец приносил домой вполне приличный паек! Ольга писала в Москву письма, но ответа не было. И вдруг как гром среди ясного неба! В городе появились афиши о предстоящих гастролях группы актеров Художественного театра. Тетя Оля? Качалов? Значит, они так и не вернулись в Москву, с тех пор как уехали тогда в 18-м году в Харьков? Значит, они тоже бежали на Запад? Ольга разволновалась. Встреча в Берлине с любимой тетей и актерами Художественного театра была для нее одновременно и праздником, и напряжением. А вдруг кто-нибудь из журналистов поинтересуется у них, как она играла у Станиславского, и тогда вся ложь выйдет наружу? Но желание видеть родные лица и, конечно, саму тетю перевешивало все страхи. Авось обойдется.

Узнав дату и час их приезда, Ольга отправилась на вокзал. Для встречи она надела элегантный светлый костюм, ее голову украшала маленькая очаровательная шляпка, а длинные ноги – туфельки из мягкой светлой замши. Она хотела произвести на тетю и всех актеров впечатление и действительно выглядела сногсшибательно. Многие на перроне оглядывались, а некоторые даже узнавали.

– Вы ведь актриса Чехова? – подскочил к ней молодой человек, протягивая листок бумаги. – Я буквально на днях смотрел фильм «Мошенники». Не дадите автограф?

Следом за ним подошло еще человек пять, и Оля с удовольствием поставила им свою закорючку с пожеланием счастья. Она уже была узнаваема! Как это приятно! Но вот показался поезд, и она замахала руками, заметив еще пару человек, подбегающих к ней с листочками.

– Всё-всё! Больше не могу. Извините. Я встречаю очень дорогих мне людей.

– Уж не актеров ли Художественного театра? – спросил ее темноволосый мужчина, стоящий неподалеку и наблюдающий со стороны, как она раздавала автографы. У него был такой огромный живот, что сюртук едва застегивался на нем.

– Почему вы так решили? – удивилась Ольга.

– Потому что я вас узнал. Вы ведь Ольга Чехова? – улыбнулся толстяк. – А там едет Ольга Книппер-Чехова. Ваша родственница?

– Да, это моя тетя.

– Ну вот. Значит, я не ошибся. А я отвечаю за их гастроли в Берлине. Будем знакомы, Герхард Штольц.

– Очень приятно.

– Идемте со мной. Вся группа в пятом вагоне.

⁂

Поезд медленно двигался вдоль перрона. Ольга Леонардовна стояла у открытого окна, глядя на встречающих. Сколько же они так колесят по разным городам мира! Вокзалы, перроны… Вот если бы они сейчас подъезжали к Белорусскому вокзалу в Москве! Наверняка бы там стоял брат Костя с семьей… Здесь же, кроме местного администратора, встречать их было некому. Но вот состав совсем замедлил свое движение и встал. Вдруг в красивой элегантной девушке, вглядывающейся в окна вагона, мелькнуло что-то знакомое. Девушка остановилась у того окна, где стояла Ольга Леонардовна, и лицо ее расплылось в счастливой улыбке.

– Тетя Оля!

– Боже мой! – воскликнула актриса. – Олечка? Лёва! Лёва! – радостно закричала она своим зычным голосом в глубину вагона. – Здесь твоя сестра! Лёвушка!

– Лёвушка? – ахнула, в свою очередь, Оля, от неожиданности у нее подкосились ноги, и она ухватилась за створку открытого вагонного окна. – Лёвушка? Жив?!!!

Так встретились в Берлине трое из семейства Книппер, покинувших свою Родину по разным обстоятельствам. Им казалось, что это было просто чудо! Они не могли налюбоваться друг на друга. Брат с сестрой долго стояли обнявшись.

– Может, познакомишь? – обратился к Лёве директор качаловской группы Бертенсон.

Он давно заприметил эту девушку. Еще когда стоял в тамбуре с проводником и вагон, еле двигаясь, проплывал вдоль перрона. Ее красота поразила его. И, оказывается, это сестра Льва Книппера и, следовательно, племянница Ольги Леонардовны. Боже, как хороша! А навстречу Ольге уже спешило все семейство Качаловых.

– Давно в Берлине? Что делаешь? Выглядишь шикарно, – говорили они наперебой, не давая ей ответить ни на один вопрос.

⁂

Актеров разместили в недорогой гостинице. Оля и Лёвушка сидели в номере у своей тети Оли, и все трое никак не могли наговориться.

– Да. Ты такая же упрямая, как и я, – говорила тетя. – Все были против того, чтобы ты стала актрисой, а ты все равно стала! Надо посмотреть хоть один фильм с твоим участием.

– Кино – это хорошо, но меня все-таки так и не оставляет мечта о театре.

– И что же тебе мешает теперь?

– Акцент.

– Странно, что он у тебя есть, а у Лёвушки нет, – удивилась Ольга Леонардовна, до сих пор не очень-то веря в большие актерские способности своей племянницы.

– Лёвушка занимался немецким серьезно, а я, глупая, считала, что этот язык мне никогда не понадобится. Но читать я уже научилась, а то ведь и сценарий еще совсем недавно прочитать не могла, – смеялась Оля.

– У меня нет акцента не потому, что я серьезно этим занимался, а потому, что у меня слух идеальный, – констатировал брат.

– Да и у меня неплохой.

– «Идеальный» и «неплохой» – две большие разницы!

– Ах ты нахал! – засмеялась Оля. – Только бы меня принизить! А я, между прочим, стала здесь почти знаменитостью! У меня уже четыре фильма. И один из них – у лучшего немецкого режиссера Мурнау. Он теперь в Голливуде работает.

– А звук появится, куда ты со своим акцентом денешься? – усмехнулся Лёвушка.

– Когда еще этот звук появится? Никто в это не верит.

– А я верю.

– Ладно вам препираться, – улыбнулась Ольга Леонардовна. – Ну чисто дети! Как были маленькими, так и остались.

– Моя мечта – сюда маму, папу, дочку и сестру забрать, – тут же перешла на другую тему Оля. – Только не представляю, как это можно сделать? Как им получить разрешение на выезд? Папина специальность здесь очень даже востребована. Как было бы здорово, если бы они ко мне приехали!

– Здорово, но малореально, – сказала Ольга Леонардовна. – Ну, а как ты тут свободное от съемок время проводишь?

– По-разному. Вообще-то, несмотря на то что Германия проиграла, здесь живут неплохо. И гуляют, и в кафе сидят, и в кино ходят, и в театры…

– А у тебя-то есть с кем время проводить? – лукаво спросила тетушка. – Завела себе ухажера?

– У меня больше деловые отношения с мужчинами, – уклончиво ответила Оля.

– Ну и зря, – огорчилась тетя. – Актриса всегда должна быть в тонусе. Должен быть с кем-то эдакий флёр. Понимаешь? Это придает женственности и очень помогает в нашей работе.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть этот, как ты говоришь, флёр? – удивилась Оля.

– Конечно. Постоянно. А иначе как бы я выглядела так молодо? – рассмеялась Ольга Леонардовна.

– Не поняла. Ты серьезно или шутишь?

Не успела тетя ответить, как в дверь постучали. На пороге в элегантном светло-сером костюме и при белой бабочке стоял директор качаловской группы Бертенсон. Выглядел он просто красавцем.

– Сергей Львович? – удивилась Ольга Леонардовна. – Заходите. А мы тут сидим по-семейному…

– А как вы смотрите на то, чтобы всем вместе спуститься в кафе поужинать? – спросил Бертенсон, украдкой поглядывая на племянницу актрисы.

– Я с удовольствием, – встрепенулась тетя Оля. – Но каковы там цены?

– Если возьмем бутылку вина и всем по отбивной, будет приемлемо. Кроме того, там сегодня играет оркестр…

– Хочу танцевать! – обрадовался Лёвушка. – Дорогая тетушка, вы составите мне пару?

– Безусловно, милый.

Вечер прошел великолепно и закончился тем, что Бертенсон влюбился в сестру Лёвушки окончательно. Сергею Львовичу исполнилось уже тридцать шесть лет, но он еще ни разу не был женат. Да и увлекся так сильно впервые. С первого же дня, как он увидел ее на перроне, Бертенсон одаривал девушку цветами, приглашал в кафе и в рестораны, брал с собой на приемы, которые театральные деятели города устраивали для актеров. Ольга же была на этих приемах напряжена и очень следила за тем, чтобы никто не задавал лишних вопросов о ее прошлом на сцене Художественного театра. Но все в Берлине настолько воспринимали ее своей в этой группе, что и вопросов никаких не было. Даже наоборот, то, что она везде была с ними, еще больше укрепляло всех в правдивости ее слов.

– А наш-то аристократ влюблен в тебя, по-моему, не на шутку, – как-то сказала ей тетя Оля. – Присмотрись. Умен, образован. Служил при царском дворе. Если бы не революция, мог бы до больших чинов дослужиться.

– Неужели был бы министром?

– Вполне возможно.

– И думать даже о нем не буду, – рассмеялась Ольга. – Сейчас никаких серьезных отношений! Тем более с русским.

И как ни старался Бертенсон ублажать красавицу, она была неприступна. Нет! Никакой любви с русским мужчиной она не допустит. Да пусть он будет хоть семи пядей во лбу! Да и вообще больше никакой любви. Хватит. Обожглась. Настрадалась. Свои непродолжительные связи с нужными ей немецкими режиссерами и продюсерами она называла лишь «деловыми отношениями». Все они уже были женаты, и это ее вполне устраивало. Между нею и ее временными любовниками не было никаких обязательств, кроме тех, что они должны были снимать ее в главных ролях. Ольга ощущала себя свободной и желала таковой и оставаться. А состояние «флёра», о котором говорила тетя, у нее было всегда. Только легкое и только с нужным человеком.

Самым ярким пятном в ее любовных историях первого года пребывания в Германии остался все-таки Фридрих Мурнау. Роман, правда, был недолгим.

– Меня приглашают в Голливуд, – сказал он, когда уже закончил снимать фильм «Замок Фогельод». – Ты поедешь со мной?

– В Америку? Но я не знаю английского.

– Для кино это неважно. Немое кино потому и называют «великим», что его можно смотреть и играть без знания иностранных языков.

– Нет, милый, я мечтаю все-таки играть еще и на сцене, а не только сниматься. Вот преодолею акцент… – мечтательно произнесла она. – Так что нет и нет. Я останусь в Германии.

– Зря. Я бы сделал из тебя большую киноактрису.

Мурнау уехал. Она стала сниматься у других.

⁂

После окончания гастролей качаловская группа отбывала в Париж, и Бертенсон покидал Германию с разбитым сердцем. Стоя около окна вагона, он с любовью смотрел на Ольгу, прощающуюся с тетей и братом, и думал лишь об одном: «Надо будет вернуться в Берлин. Обязательно! И как можно быстрее».

А Ольга Леонардовна устала скитаться и мечтала вернуться только в Москву!

Еще в Берлине Качалов получил письмо от Москвина. Как оно их нашло, было непонятно, но в нем говорилось, что театру живется без отъехавшей группы тяжело, спектакли играются в основном старые, премьер мало, Вахтангов ищет новые формы, Станиславский пытается спасти великое искусство Художественного театра от вымирания, Немирович не знает, что ставить. «…Едим пшено, играем „Дно“…» – пошутил Москвин в конце письма. Эта весточка из театра всколыхнула у Ольги воспоминания и вызвала такое сильное чувство ностальгии, что она в эту ночь вообще не сомкнула глаз.

За этим первым письмом стали приходить и другие. Их упорно звали в Москву. Ольгу очень обидело, когда пришло письмо от Немировича-Данченко не ей, а опять же на имя Качалова. Конечно, именно он был руководителем группы, но все же… При этом Владимир Иванович писал о необходимости возвращения группы «для воссоздания единого театра» и ни слова о ней лично. Как это больно. Ведь столько лет были вместе! Поборов свою обиду, она решилась и сама написала ему: «…может быть, лишь близко взглянув в глаза друг друга, мы без слов поймем, как мы все-таки дороги друг другу… Меня больше всего волнует встреча с Вами, именно с Вами…» – приписала она в конце письма.

Откуда ей было знать, сколько ночей Немирович не спал, думая о ней, и как он глубоко был оскорблен, что она предпочла сытый и благополучный Запад своему театру и своему верному другу!

Переписка с качаловской группой завертелась, и наконец они получили уже официальное письмо с приглашением вернуться в Россию от наркома Луначарского. Всех звали в Москву, сулили различные блага, писали о творчестве, об устойчивом мире и о развитии новой России! А что же они? А они никак не могли решиться на это, хотя у многих и были такие мысли.

– Мы уже три года играем одни и те же спектакли, – рассуждала Ольга Леонардовна, мечтая о возвращении. – Все тексты заболтаны, декорации из подбора, костюмы износились, дома своего у нас здесь нет… Мотаемся из гостиницы в гостиницу. Сколько мы еще так протянем?

Последнюю точку в этом вопросе поставил совершенно неожиданный приезд к ним Николая Афанасьевича Подгорного, который когда-то оставил их в Харькове. Официально его вроде бы отпустили на лечение за границу, но на самом деле он выступал парламентером от театра и привез ультиматум от наркома Луначарского. Ведь тот должен был хоть что-то сделать, чтобы вернуть вдову Чехова и любимого актера товарища Ленина Качалова в Москву! Дзержинский ему поручил это уже давно, а он до сих пор не исполнил приказания! Ультиматум был жестким.

– Если вы не вернетесь, – сообщал товарищам Подгорный решение наркома, – у вас заберут звание актеров Художественного театра. Вы не будете иметь права играть тот репертуар, который сейчас идет у вас с указанием режиссуры Станиславского и Немировича-Данченко. Мало того, вы лишитесь российского гражданства!

– Меня лично это не пугает, – уверенно заявила Германова. – У нас великолепная труппа! Уверена, мы можем создать здесь свой театр и иметь успех! А гражданства той России, что существует сейчас, мне не надо!

– А я хотел бы вернуться, – высказался Александров. – Я горжусь тем, что я актер Художественного театра, и не желаю терять этого звания!

– Я тоже за возвращение, да вот только… – расстроенно произнес Качалов. – Ведь мы с Ниной никак не можем уехать из-за Вадима. Его ведь там расстреляют.

– А мы никому не скажем, что ваш сын сражался в Белой армии, – прервал его Александров. – Мы скажем, что он всегда был с театром. Так ведь, господа? – обвел он глазами группу. – Как уехал Вадим с нами из Москвы в Харьков, так и был при матери и отце. Никуда не сбегал. Был рабочим сцены, реквизитором…

– Начнем врать, можем еще хуже сделать, – высказался Бертенсон. – Вдруг у них уже все известно?

– Я ручаюсь, что вашего сына, Василий Иванович, никто в России не тронет, – неожиданно сказал Подгорный таким тоном, что все тут же поверили в это.

– Правда? – тем не менее переспросила Литовцева.

– Правда. Ручаюсь! – твердо ответил Подгорный.

– А моего племянника? – воскликнула Ольга Леонардовна.

– С этим сложнее. Ваш племянник – офицер Белой армии и руководил конной артиллерийской бригадой, – ответил Подгорный. – Представляете, сколько он перебил красных?! Обдумайте хорошенько версию о том, как он оказался с вами. Да такую, чтобы и в ЧК поверили и простили. А я уверен, все тут эту версию поддержат. Не так ли, господа?

– Конечно, поддержим! – отозвался Бертенсон. – Я тоже за возвращение. В России установлена новая экономическая политика. Уверен, это возврат к прежнему благоденствию. Частная собственность быстро поднимет экономику, и жизнь наладится.

– А я не верю, – сказал Массалитинов. – В стране, в которой у руля стоит необразованная масса, никогда ничего не наладится.

– Мне жаль, но мы с мужем вернуться никак не можем, – сказала Тарасова, печально взглянув на своего белогвардейца мичмана Кузьмина.

Ему нельзя было ехать в Москву. И он и она были уверены, что его не спасет никакая придуманная легенда и его расстреляют.

– Не жалейте, Алла! – откликнулась Германова. – Мы создадим свою труппу. Не пропадем!

Спорили много. Согласились на возвращение не все, и сразу вся качаловская группа разделилась на два лагеря: остающихся и отъезжающих. Относились друг к другу довольно враждебно, но все же продолжали играть спектакли, выполняя уже взятые на себя обязательства, а остающиеся проводили репетиции, делая вводы, чтобы в дальнейшем продолжить гастроли уже без тех, кто захотел вернуться в Москву. Остались на Западе: Массалитинов со своей белокурой красавицей Краснопольской, молоденькая Крыжановская, вышедшая здесь замуж за скульптора, Хмара, в которого влюбилась шведская звезда немого кино Аста Нильсон, и он, как шутили в группе, «крепко держался за ее юбку», остались также Павлов, Германова, Болеславский, Тарханов, антрепренер Леонид Давыдович Леонидов. Вынуждена была остаться и Алла Тарасова из-за своего мужа мичмана Кузьмина.

Для Лёвушки придумали версию, что он как офицер, окончивший артиллерийское императорское училище, был отправлен на фронт во время войны с Германией, а затем, когда был подписан мир, мобилизован высшим руководством в Добровольческую армию. Разобравшись уже в Крыму в настроениях народных масс, бежал из Белой армии в Харьков, где в это время шли гастроли Художественного театра, прятался у своей тети Оли и с тех пор путешествует с качаловской группой, помогая им с декорациями и реквизитом вместе с Вадимом. Получалось, что воевал-то он совсем мало, хотя на самом деле Лев Константинович Книппер провоевал всю Гражданскую войну от самого ее начала до полного разгрома Белой армии и ее бегства в Турцию.

⁂

Возвращались в Москву через Скандинавию. Был май 1922 года. Настроение у всех было приподнятое. Три года не видели они свою родину, свой театр и своих родных. Ольга Леонардовна везла с собой приличную пачку немецких марок, часть из которых надо было передать Маше в Ялту. Все актеры, зная бедственное теперь Машино положение, от каждого сбора за чеховские пьесы по-честному отчисляли ей небольшие проценты. Хранил эти деньги директор Сергей Львович Бертенсон в немецких марках, а при подъезде к Москве передал их Ольге. Оставалось только одно: каким-то образом теперь доставить эти три тысячи немецких марок той, которая имела на них все права!

В самой же России, пока актеры отсутствовали, действительно произошли большие перемены. Правительством была отменена политика военного коммунизма и введена новая экономическая политика, которую все называли по ее аббревиатуре просто нэп и на которую так надеялся Бертенсон. С витрин магазинов исчезли фанерные щиты, в глубине помещений загорелись лампочки, откуда-то на полках оказались продукты, вещи… Открылись парикмахерские, книжные магазины, гастрономы, кондитерские… По улицам пошли трамваи, появилось множество извозчиков, засверкали яркими огнями рестораны… Правда, рубль девальвировался настолько, что всё исчислялось миллионами, но на немецкие марки, которые везли с собой члены качаловской группы, уже можно было жить, и жить совсем даже неплохо.

Глава вторая

С большим волнением вошла Ольга в здание Художественного театра после трехлетнего перерыва. Как же долго она не видела этих родных стен, не ступала по этой благодатной сцене, не вдыхала столь любимый ею запах кулис. От восторга слезы подступили к горлу!

Работники театра и товарищи по цеху по-разному реагировали на ее появление. Кто-то радостно вскрикивал и бросался обнимать, кто-то лишь вежливо здоровался, а некоторые вообще делали вид, что не знакомы и пробегали мимо. Боялись? Ведь она была в эмиграции, а за связь с эмигрантами могли и в тюрьму посадить. Или, может быть, они были оскорблены тем, что она уехала в Европу, бросив в тяжелое время их тут одних? А уж некоторые актрисы так точно были недовольны ее возвращением. Ведь эта Книппер опять заберет себе все свои роли, которые достались им во время ее отсутствия. И какие роли! Самые лучшие! Одна Маша в «Трех сестрах» чего стоила! Но Ольга сейчас не очень-то обращала внимание на то, кто и как вел себя при встрече с ней. Впереди ее ждала главная встреча. Самая для нее важная! И это волновало ее сейчас больше всего.

– Владимир Иванович у себя? – спросила она секретаршу, сидящую за печатной машинкой в «предбаннике».

Девушка была новенькой, и Ольга не была с ней знакома.

– У себя. Подождите здесь, Ольга Леонардовна, я доложу, – важно сказала та, показав, что она-то, в свою очередь, отлично ее знает.

Ольга Сергеевна Бокшанская, а именно так звали новую личную секретаршу Немировича-Данченко, поступила на работу уже после отъезда качаловской группы в Харьков, и сейчас Ольга видела ее впервые. Она сразу отметила миловидность, интеллигентность и статную поступь этой молодой женщины. На вид ей можно было дать не более двадцати пяти. «Очень хороша, – подумала она. – Наверняка к тому же умна и образованна. Да разве Немирович подпустил бы к себе секретаршу без этих качеств?»

– Проходите, – вернувшись буквально через несколько секунд, вежливо проговорила Бокшанская.

Ольга вошла, плотно закрыла за собой дверь, вдруг новая секретарша будет подслушивать, и решительно шагнула в глубь кабинета. Немирович неподвижно сидел в кресле с высокой спинкой за большим письменным столом. Их взгляды встретились.

– Владимир Иванович! – с трепетом проговорила она своим низким контральто. – Милый вы мой!

Руки ее слегка задрожали, выдавая волнение, в глазах появились слезы, и Немирович не устоял. Ее голос был так искренен и нежен, а сама она была так трогательно прекрасна, что, забыв все свои обиды, он тут же порывисто встал, обогнул край стола и, подойдя к ней вплотную, обнял. Ее слезы, непроизвольно выкатившиеся из глаз, намочили ему щеку. Так и стояли они молча, прижавшись друг к другу, как будто передавали через трепет своих сердец все те мучения, что испытали в разлуке.

Ольга Бокшанская удивленно смотрела на дверь кабинета. Почему там стоит такая тишина? Преодолевая свою интеллигентность, но неумолимо влекомая женским любопытством, она подошла к двери и прислушалась. Странно. Стояла такая тишина, как будто в кабинете вообще никого не было. Но вот раздалось какое-то движение, затем тихие голоса. Слава богу, значит, там всё в порядке. Ольга Сергеевна отошла от двери, села за свою печатную машинку и продолжила работу.

⁂

Наконец-то Владимиру Ильичу Ленину сообщили, что обе части труппы Художественного театра соединились, и на сцене вновь можно увидеть любимого им Качалова и вдову великого писателя Чехова.

– Как это хорошо! – воскликнул вождь. – Интересно, какова их реакция на новую Москву? Новую Россию?

Выясняли это уже в ГПУ, которое расшифровывалось как Государственное политическое управление. Это учреждение было создано всего лишь два месяца назад взамен ВЧК. ГПУ подчинялось напрямую правительству, а не наркомату, как это было с Всероссийской чрезвычайной комиссией. Таким образом, статус главного органа безопасности молодой Страны Советов повысился, а руководство осталось тем же. Все так же его возглавлял Феликс Эдмундович Дзержинский, все так же в его застенках мучили и убивали инакомыслящих, а то и просто подозреваемых в этом людей. Но актеров качаловской группы особо допросами не утруждали, разве что Льва Книппера вызывали сюда не один раз. Его не арестовывали, а ежедневно водили по разным кабинетам и допрашивали заново. И каждый раз он понимал, что его приводят к все более и более высокому начальству.

– Я был тогда слишком молод, – вновь повторял он уже в кабинете какого-то совсем высокого чина. – Разве мог я сразу разобраться, за кем была правда?

– А теперь?

– Давно вижу и понимаю! Хочу искупить свою вину служением России.

Высокий чин ГПУ одобрительно кивнул.

– Ваш театральный администратор Бертенсон рассказал, что вы владеете несколькими языками. Это так? – спросил он.

– Да. Немецкий, французский, английский.

– Спортом занимались? – задал следующий вопрос начальник и неожиданно широко улыбнулся. – Хотя вы же военное артиллерийское училище оканчивали. Знаю по себе, спорту там всегда уделяют много внимания.

– Вы правы, – произнес Лев, тут же отметив про себя, что человек, сидящий сейчас перед ним, выходит, тоже оканчивал какое-то императорское военное училище, раз он в курсе того, чему там уделяют внимание, а чему нет! Выходит, он тоже бывший офицер царской армии! Это было уже интересно!

– Стреляете метко? – продолжал свои вопросы начальник.

– Так точно. Имел знаки отличия. Владею несколькими видами оружия.

– Что ж, товарищ, – внимательно взглянул на него хозяин кабинета. – Мы вам верим. Верим, что вы хотите послужить России. Советской России! – сделал он упор на слово «советской». – Мы дадим вам эту возможность.

Офицер закурил.

– Курите? – спросил он.

– Нет. Предпочитаю спорт.

– Правильно, – одобрительно кивнул работник ГПУ. – А я вот курю.

Наступила пауза. Начальник не торопясь выкурил папиросу, потушил окурок в большой пепельнице. Лёвушка сидел неподвижно. Он чувствовал, что сейчас услышит что-то очень важное, и не ошибся.

– При нашем учреждении организовывается разведывательная группа, – произнес офицер. – Главная задача этой группы – борьба с контрреволюцией. Вам предлагается влиться в ее ряды. Согласны?

– Согласен! – не медля ни секунды, ответил Лёвушка.

Статус бывшего белогвардейского офицера не оставлял ему другого выбора. Ну не на плаху же идти? Кроме того, было понятно, что, если он сейчас откажется, его расстреляют уже даже за то, что он в курсе организации этой самой разведывательной группы.

Для ГПУ главным критерием при определении его в разведывательную группу был именно тот факт его биографии, что он служил в Белой армии. Ведь внедриться в ряды тех, кто готовит в России контрреволюцию, бывшему белому офицеру будет намного проще, чем рядовому гражданину. Кроме того, его тетя являлась ведущей актрисой Художественного театра, а это означало, что он может выявлять недовольных властью и в интеллигентных кругах Москвы и Петрограда. А уж то, что Лев Книппер говорил на европейских языках, еще более расширяло возможности его деятельности. Он мог работать не только в России, но и за границей, где эмигранты во главе с генералами Деникиным, Кутеповым, Миллером и другими усиленно готовились к подрывной работе для борьбы с Советами. В общем, Лев Константинович Книппер мог стать неоценимым работником для органов!

– Вот только вам бы надо официально определиться сейчас на какую-нибудь работу, – задумался офицер ГПУ.

– Я хотел бы пойти учиться и вплотную заняться музыкой.

– В каком смысле?

– Хочу сочинять. В гимназии я когда-то писал песенки к ученическим постановкам. Получалось.

– Отлично, отлично! Это очень даже хорошо. Композитор – это то, что надо! – обрадовался офицер. – Чем можем, поможем. А сейчас вы подпишете бумагу о неразглашении нашего с вами разговора.

Лёвушка, конечно, еще не понимал в полном объеме то, чем он будет заниматься в этой разведывательной группе, но ему уже всё было интересно. Он любил опасность и жадно ловил адреналин, когда спускался на лыжах с высоких гор, когда боксировал на ринге с сильным противником или находился на линии огня во время боя. В раннем детстве, лежа на кровати с привязанными к ногам гирями, он уже научился держать свои чувства под контролем, что для работы разведчика было, безусловно, важно. В общем, внутренне он был готов к своим будущим приключениям. Его юношеская самонадеянность говорила ему: он справится!

Глава третья

К возвращению Ольги Леонардовны Книппер в квартире проживали ее старший брат Костя со всей своей семьей: женой Лулу, внучкой Адочкой, которую оставила им Ольга, уехав в Берлин, своей старшей дочерью Адой и еще одной маленькой внучкой, Мариночкой, дочкой Ады. За те три года, пока актриса гастролировала по Европе, Ада успела и выйти замуж, и родить, и развестись. Да, многое тут произошло, пока Ольги Леонардовны не было в России. Но расстраивало то, что брат болел. Сердце. Работать он уже не мог, и вся семья жила теперь крайне скромно, лишь на небольшой приработок Лулу, дающей уроки музыки, и зарплату Ады в учреждении, где она трудилась секретарем-машинисткой. Изменилось многое за это время и в порядках проживания. За аренду квартиры хозяевам платить было не надо. Хозяев этих теперь просто не было. Оплачивались лишь свет, вода и отопление в домоуправлении, хотя эта самая вода, а тем более отопление, очень часто давали сбой. Домоуправление же проводило и уплотнение жильцов, подселяя соседей. Ольгину квартиру уплотнять было уже некуда. Вернувшись домой, ей самой пришлось поселиться в бывшей гостиной. В дальнем углу за шелковой ширмой поставила она себе узкую кровать, накрытую покрывалом из лисьих шкур, которое согревало ее во время всех странствий качаловской группы, уместила там фарфоровый умывальник для удобства и платяной шкаф с зеркалом. По другую сторону ширмы были небольшая конторка у окна, старинный круглый столик с несколькими креслами, рояль, на котором играли, собираясь здесь иногда по вечерам, а на полу, как украшение, Ольга разложила шкуру белого медведя. Лёвушка, вернувшись к родителям, естественно, тоже поселился в квартире тети. Больше было и негде. Ночевал он на диване в столовой, а свой нехитрый скарб разместил в комнате отца и мамы. Костя с Лулу были счастливы. Лёвушка вернулся, его не арестовали, и теперь за жизнь сына можно было уже наконец-то не волноваться.

⁂

У Льва, как и у тети Оли, были немецкие марки, на которые он мог прожить довольно продолжительное время, но отца все же беспокоила его дальнейшая судьба. Константин очень одобрял новую экономическую политику, и его сын обязательно должен был как-то вписаться в эту новую жизнь.

– Сынок, надо бы тебе определяться, – сказал он. – Ты уже думал об этом?

– Думал. Я буду учиться музыке, – неожиданно заявил Лёвушка.

– Но тебе уже двадцать три года! – удивился Константин. – В этом возрасте очень поздно начинать. Какой из тебя получится пианист? В лучшем случае – тапер в кинотеатре.

– Что ты нападаешь на мальчика, – встала на защиту Лёвушки Лулу. – Надо хотя бы попробовать.

Сестер Аду и Ольгу учили музыке с самого детства, нанимая им преподавателя, а вот по поводу обучения Лёвушки Константин всегда возражал. Зато он одобрял активные занятия сына боксом, футболом и лыжами, считая, что болезненному ребенку это больше принесет пользы, чем сидение за роялем. А между тем Лёвушка так хотел играть! В его голове складывались какие-то мелодии, и он порой, когда его никто не видел, подходил к роялю и подбирал на клавишах то, что только что напевал. Мама, видя этот его интерес, научила сына разбираться в нотах, даже выучила с ним весь «Детский альбом» Чайковского, но дальше этого дело не пошло. Стесняясь отца, мальчик крайне редко подходил к инструменту. Теперь же скрывать свое пристрастие он не хотел. Пришло время, когда он уже никого не стеснялся и никого не боялся. Четыре года, проведенные под пулями на войне, закалили его характер.

Собрался домашний консилиум, состоящий из Константина Леонардовича, Ольги Леонардовны, их брата, оперного певца Владимира Леонардовича, и, конечно же, Лулу. Лев сел к роялю. Перед ним открыли ноты «Детского альбома» Чайковского. Но как только он исполнил первое же произведение, все дружно закричали:

– Нет. Пианиста из тебя не выйдет. Пальцы не слушаются, легкости нет. Чтобы быть пианистом, надо заниматься с детства. Непрерывно и много заниматься! Забудь! Нет. Нет. И нет!!!

– Сколько раз вам повторять: я не хочу быть пианистом. Я хочу сочинять музыку!

– Ну хорошо. Коли ты хочешь сочинять, тогда пусть свой вердикт выскажут тебе более компетентные люди, – снизила тон Ольга Леонардовна и отвела племянника к своей подруге Елене Гнесиной.

Елена Фабиановна Гнесина, сестра известного композитора, сама прекрасная пианистка, вместе со своими сестрами Евгенией и Марией основала в Москве еще в 1895 году музыкальное училище, которое очень быстро завоевало звание лучшего в городе. Работало оно и до сих пор, лишь ненадолго прервав свою деятельность во время революции.

Как ни странно, Елена Фабиановна, прослушав Льва Книппера, поддержала его желание.

– У вашего племянника абсолютный слух, – заявила Елена Гнесина своей подруге. – Причем редкий. Он слышит малейшие нюансы. Из него может выйти толк.

Но так как в школе учились дети от семи до семнадцати лет, а Лёвушке было уже двадцать три года, сестры Гнесины стали обучать его частным образом. Юноша был просто одержим занятиями. Очень скоро освоив теорию, он приступил к гармонии. Это уже давало возможность сочинять осознанно. И Лёвушка сочинял, сочинял, сочинял…

– А вот эта композиция уже совсем даже неплохая, – как-то похвалила его Елена Фабиановна, выслушав очередной опус. – Из вас, милый юноша, вполне может получиться композитор.

Ходил, конечно, «будущий композитор» и на занятия разведывательной группы, где учился шифровке, развивал зрительную память, тренировался в тире и познавал всякие другие премудрости предстоящей работы, с юношеским азартом ожидая первого самостоятельного задания. Опасность и романтика – вот пока и всё, что видел он в этом.

Вскоре поняв, что лучше ему все-таки жить отдельно от семьи, Лёвушка снял себе неподалеку от них комнату в малонаселенной квартире. Кроме него в квартире жили всего две семьи. Глава одной из них был врачом, а другой – инженером на ткацкой фабрике. Именно у этого инженера он и снял комнату. Кто жил в этой квартире до революции и каким образом здесь оказались другие люди, Лёвушку не волновало. Он в основном проводил здесь только ночи, занимаясь днем у Гнесиных и в разведшколе, а по вечерам пропадая в квартире у тети Оли, где частенько собирались ее друзья-театралы. Посещал он и театры. Особенно любил ходить в Большой, где уже пел его дядя Володя. Лёвушка мечтал, что придет время, и он тоже сочинит оперу или балет, и на афише крупными буквами будет написано: «Композитор Лев Книппер»! Лёвушка был твердо уверен в своем таланте.

⁂

После возвращения на Родину радость от встречи с родными и близкими людьми очень скоро сменилась горем от потери некоторых из них. Сначала вместе со всей театральной Москвой Ольга Леонардовна похоронила Вахтангова, а вслед за ним умер и брат ее мужа Антона, Иван Павлович Чехов. Он очень сдал после того, как его сын Володя покончил с собой, почти ни с кем не виделся, казалось, что ничего его больше не интересует. Его покинули все желания, а вот теперь и сама жизнь. Вдова, Софья Владимировна, была совершенно убита навалившимся на нее двойным горем.

– Мне страшно, – говорила она, прижавшись к Ольге, когда ехали с кладбища. – Не могу я домой возвращаться. Пусто, одиноко. Можно я сегодня у вас переночую?

В трехкомнатную квартиру, где жила она с мужем, еще в 1918 году новой властью были вселены две семьи работников советской милиции. Ивану Павловичу с женой оставили для проживания самую большую комнату только потому, что фамилия у них была громкая – Чеховы! Как-никак, а все-таки родной брат великого писателя. Но после того как Иван отошел в мир иной, один из соседей, милиционер Жвачкин, сразу заявил, что он займет и ее площадь, так как у него родился ребенок, а одинокой Софье теперь будет достаточно и десятиметровой комнаты при кухне.

– Похороните мужа и перебирайтесь. И предупреждаю, лучше не заставляйте меня делать это силой, – пригрозил он.

– Но ведь туда не поместится моя мебель? – робко возразила Софья Владимировна.

– Мебель ваша мне нравится. Можете оставить. Не возражаю.

Софья Владимировна, дворянка по происхождению, начавшая работать сразу после окончания гимназии учительницей младших классов, так как ее семья очень рано разорилась, была женщиной интеллигентной и противостоять натиску грубой силы не могла. А где она могла сейчас найти справедливость? Где могла она найти управу на этого милиционера? Да нигде! Она это очень хорошо понимала. Придется ей все же переезжать в ту каморку, в которой когда-то жила ее кухарка. Но даже не это страшило ее сейчас больше всего. Потеря всех самых близких людей и полное одиночество впереди – вот что мучило Софью Владимировну, вот что не давало ей покоя.

– А переезжайте к нам насовсем, – неожиданно предложила ей Ольга. – Нас сейчас в квартире много, но мы поместимся. Все поместимся.

– Правда? – расчувствовалась вдова.

«Какой же Ольга добрый, прекрасный человек, – подумала она. – А ведь Иван и все другие Чеховы были в свое время категорически против женитьбы Антона. Не понимали ее сущности. Один Антон Павлович понимал!»

Так в квартире появился еще один человек. Все приняли вдову радушно, с пониманием, и Софья Владимировна была счастлива. Здесь она разом забыла об одиночестве, активно включившись в воспитание двух малышек, и почти всю свою небольшую зарплату, которую получала в начальной школе для девочек, приносила в общий семейный котел. А как же иначе?

Маша же на похороны брата из Ялты не приехала. Элементарно не было денег. Конечно, были в летнее время еще и заботы по саду, и дела по музею Антона, который она устроила в их ялтинском доме, но главным препятствием Машиному присутствию на прощании с братом было все-таки отсутствие на это средств. А ведь в шкафу у Ольги Леонардовны была припрятана для нее приличная сумма тех процентов, что скопились во время показа пьес Чехова на Западе. И это были не рубли! Сумма была в немецких марках! В Советской России они тогда ценились очень высоко. Послать их почтой было невозможно! Ольга упорно искала возможность передать их золовке, но для этого нужен был очень надежный человек!

– Завтра в Крым отправляется брат поэта Мандельштама, Евгений Эмильевич Мандельштам, – как-то сказал ей Немирович-Данченко. – Сегодня вечером он зайдет к тебе. Я дам ему адрес. Не сомневайся. На него можно положиться.

Так Ольга познакомилась с очень интересным человеком и отправила Маше деньги с сопроводительной запиской: «…Посылаю тебе 3000 марок в счет авторских… Марками у меня только 2500, остальное прилагаю „лимонами“…» Так в то время называли инфляционные советские рубли со множеством нулей. Все тогда были в России миллионерами.

Мария Павловна, получив деньги, тоже в который уже раз подумала: «А мы-то с матерью, глупые, были так против женитьбы Антона. А что бы я теперь делала без Ольги?» Все прежние претензии к своей золовке и все их совместные неурядицы она уже не помнила. В лице Ольги после смерти Антона она обрела лишь верного друга и родного, близкого человека.

Глава четвертая

Как только качаловская группа, хоть и не в полном составе, но все же вернулась в мае 1922 года домой, в Москве тут же стали организовываться официальные гастроли Первой студии Художественного театра за рубеж. И после всех формальностей, 24 июня спектаклем «Сверчок на печи» эти гастроли были открыты в Риге, затем у них были выступления в Таллине, Вене… А из Вены труппа переехала в Берлин.

Ольга только что вернулась после съемки, переоделась и уже направилась было в ванную, стремясь успеть помыться горячей водой, которую отключали после одиннадцати часов вечера, когда неожиданно раздался звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Так поздно?

– Кто? – спросила она.

– Оля? Это я.

Ольга услышала до боли знакомый голос и сразу распахнула дверь.

– Миша!

Перед ней стоял ее бывший. Такой же обаятельно улыбающийся.

– Проходи.

– Да я ненадолго, – сказал он. – Прибыли только что. Вот заскочил пригласить тебя на завтрашний спектакль, а то с утра будет некогда.

– А как там в Москве наша Адочка? Ты видишься с ней?

– Нечасто, но иногда Лулу привозит ее ко мне, оставляет, и мы проводим вместе весь день.

– На весь день? А как наша дочь воспринимает твою Ксению?

– Нормально.

– А тебя?

– Всегда обнимает. Целует. У нас с Адочкой очень хорошие отношения. Я рассказываю ей сказки… Сочиняю на ходу, и они ей очень нравятся. Порой она в очередной свой приезд просит меня повторить какую-нибудь из них, я же, конечно, ничего не помню и сочиняю новую, а она смеется: «Нет, папа, неправильно. Надо так…» и начинает сама мне ее рассказывать. Помнит! Представляешь, какая память? А еще я научил ее играть в шахматы… Она у нас очень умненькая растет. Умненькая и красивая.

– Я очень-очень скучаю без нее, – прослезилась Ольга. – Два года уже не видела!

За то время, что студийцы были в Берлине, Ольга пересмотрела все их спектакли, и ее Миша был номером один во всех. Как он выдерживал такую ежевечернюю нагрузку, можно было только гадать. И в каждой роли невероятный успех! Ее Мишу весь Берлин превозносил до небес! Может, она зря его бросила? Нет-нет! Конечно, не зря. Он, конечно, актер, что называется, самой высшей пробы, возможно, даже и гений, но только нельзя было ей глотать больше эту огромную порцию унижений, что она от него терпела. Она тоже кое-чего и сама стоит! Она ему еще докажет, кого он потерял в ее лице!

Закончив свои триумфальные выступления в Германии, труппа уезжала в Прагу, а затем возвращалась в Москву. И на протяжении всего турне, во всех странах, как зрители, так и пресса особенно отмечали Михаила Чехова. «Его игра не поддается описанию, – писали рецензенты. – Невозможно выразить словами…». «…Огромный, поражающий талант этого артиста стал откровением для европейской публики…»

⁂

Большевистский режим очень хотел нормализовать свои отношения с Западом и Америкой, и в Политбюро было решено начать эту нормализацию с культуры. Тем более что такого уровня театра, как Художественный, в мире еще нигде не было. Это уже доказала и качаловская группа, и гастроли Первой студии с Мишей Чеховым, так почему бы и самому театру не поехать в официальное мировое турне? Да-да. Именно официальное, чтобы валюта шла в казну молодого Советского государства. И вот теперь уже самая сильная часть труппы, куда, естественно, входила и Ольга Леонардовна Книппер, с полными декорациями и костюмами, да еще и во главе со своим художественным руководителем Константином Сергеевичем Станиславским, выезжала на Запад. Всю организацию взял на себя их давний друг и антрепренер Леонид Давыдович Леонидов, специально прибывший для этого из Берлина. Бумаги на выезд подписал сам министр просвещения Луначарский. Все отъезжающие при этом давали подписку об обязательном в дальнейшем возвращении в Москву.

– Константин Сергеевич, – обратился к Станиславскому антрепренер Леонидов, как только решение было принято. – Как вам известно, Алла Тарасова по определенным обстоятельствам осталась на Западе и очень просила, чтобы ее включили в гастрольный репертуар театра.

– Понимаю, – ответил Станиславский и тяжело вздохнул, вспомнив, вероятно, о чем-то своем. – Очень понимаю. Не возражаю. Она прекрасная актриса и достойна носить звание нашего театра. И… Меня еще просил Москвин. Он беспокоится о своем брате, который тоже остался с женой на Западе. Качалов мне говорил, что Михаил Михайлович Тарханов – актер достойный. Так уж вы, Леонид Давыдович, и Тарханову тоже передайте, чтобы ждал нас в Берлине. А что Германова?

– У Германовой, как вы знаете, свой театр в Праге. «Пражская труппа Московского Художественного театра», как они себя называют. Играют в Праге, гастролируют по Европе…

– И у нее действительно работают только бывшие наши актеры?

– И актеры, и студийцы… В общем, многие, кто оказался за границей, примкнули к ее труппе.

– И все-таки это нехорошо, что они используют имя нашего театра. А если они плохо играют? Сообщите об этом Немировичу-Данченко. Пусть он разберется.

– Хорошо, – огорченно произнес Леонидов, осознавая, что невольно подвел Германову. – Но я вас уверяю, они хорошо играют. Очень достойно! С большим успехом.

– Не знаю, не знаю. Да, и еще, – остановил Станиславский уже на выходе из кабинета антрепренера. – О том, что в Берлине к нам присоединятся Тарасова с мужем и Тарханов с женой, тоже сообщите Немировичу. Да, и мужу Тарасовой постарайтесь найти применение. Пусть в администрации поработает…

Сам говорить на эту тему с Владимиром Ивановичем он не желал. К этому времени отношения между Немировичем-Данченко и Станиславским были уже очень натянутыми. Они практически не разговаривали, но при этом все-таки активно обменивались письмами. Ведь театр у них так и оставался общим, а значит, как-то надо было работать. Романтик и неисправимый идеалист Константин Сергеевич все последние годы после революции, по его собственному выражению, спасал «трухлые» остатки театра, поняв, что того Художественного театра, который они с Немировичем когда-то создавали, больше нет. Раньше все работали на репетициях с огромной самоотдачей, понимая конечную цель и не считаясь со временем, теперь же поглядывали на часы и куда-то торопились. Творческие идеи, мысли и цели у всех куда-то пропали. Да и драматургии новой не было. А та, что была, не вдохновляла. Вот и сейчас они везли за границу репертуар, который поставили пятнадцать, а то и двадцать лет назад: «Царь Федор Иоаннович», «Братья Карамазовы», пьесы Чехова, а также «На дне» Горького. В день отъезда на долгие гастроли Станиславский определил их цель так: «Или удастся сплотить эту актерскую труппу, и тогда можно будет пытаться продолжать дело; или, если это не удастся, его надо кончать!» Но при всем этом он хорошо понимал, что в Художественном театре все-таки собралась самая лучшая труппа в мире, состоящая сплошь из редчайших артистических индивидуальностей.

Немирович же для возрождения творческого духа в театре делал ставку на яркую молодежь созданных им со Станиславским студий. Правда, к этому времени Третья студия уже окончательно откололась. В ее руководстве, как и в руководстве Первой студии, состоял Евгений Багратионович Вахтангов, и именно Третью студию он полностью подчинил себе, превратив в самостоятельный театр, причем принципиально другого направления.

– Со сцены необходимо убрать всё жизнеподобие! – утверждал он. – Не правда переживания, а собственное отношение к образу должно быть целью актера! Надо научиться играть со своим образом, подходить к нему с иронией.

Последняя его постановка «Принцесса Турандот», выпущенная Третьей студией за три месяца до смерти Вахтангова, была тому доказательством и наделала много шума в театральном мире.

Интересно, что Станиславский спектакль принял. Может, потому, что и сам уже чувствовал потребность в новых формах? Немирович же, как ярый приверженец той школы, которую преподавал, все эти новые веяния принимал лишь как дань времени. Он продолжал пестовать Первую и Вторую студии, видя лишь там ту молодежь, которая сможет влиться в труппу Художественного театра и дать ему новое дыхание. Именно здесь он наблюдал ту творческую жизнь, которая соответствовала его представлениям о задачах театра. Занимался он и своей музыкальной студией, приносящей театру неплохой доход. Вообще-то ему, в отличие от Станиславского, приходилось в это непростое время больше думать об этих самых доходах, чем заниматься чистым творчеством. Он должен был изыскивать средства для постановок, обязан был платить людям зарплату, следить за дисциплиной, которая трещала по швам, и, усиленно ища среди новых драматургов таланты, откопать наконец яркую современную пьесу. Но такой пьесы все не было, и критики злобно нападали на театр, продолжающий играть старые постановки. Революционный поэт Маяковский писал о Художественном театре уничижительно, хотя и не бесталанно:

«Для них сцена – замочная скважина. / Сиди, мол, смирно, / прямо или наискосочек / и смотри чужой жизни кусочек. / Смотришь и видишь – / гнусят на диване / тети Мани / да дяди Вани. / А нас не интересуют / ни дяди, ни тети, / теть и дядь вы дома найдете».

Но Немирович все же был твердо уверен, что то искусство, которым они занимаются, – вечно, а все остальное – временно. Станиславский, хоть и приветствовал яркие театральные представления, которые создавали Вахтангов и Мейерхольд, а порой даже и сам увлекался новыми веяниями на сцене, всё же в глубине души оставался верен тому искусству, которое они с Немировичем проповедовали с первых спектаклей созданного ими театра.

Ну хоть об этом они не спорили!

⁂

В начале августа 1922 года Немирович-Данченко по разрешению правительства выехал на лечение в Ниццу, в то время как в театре вовсю готовились к длительным гастролям по Европе и Америке. Станиславский делал необходимые вводы и репетировал заново все спектакли, которые собрались показать миру, художественные мастерские обновляли декорации, пошивочные ателье реставрировали костюмы… Работа в театре кипела.

– Любительница! – кричал Станиславский Ольге Леонардовне во время репетиции «Вишневого сада». – Наработали штампов во время своих несанкционированных гастролей! Чудовищно! Вас теперь близко к сцене Художественного театра подпускать нельзя!

– Не переживайте, – успокаивала потом ее Литовцева. – Вот он и на Качалова орет, а Вася понимает, что мы и вправду обросли за это время штампами.

– Согласна. Но ведь можно говорить все это приватно, – рыдала в гримерной Ольга. – Зачем же при всех так унижать?

Настроение в театре было нервное. Станиславский репетировал не щадя ни себя, ни других, а порой был и крайне несправедлив. Он ругался и на актеров, то и дело выкрикивая им из зала свое знаменитое «Не верю!», и на рабочих сцены, доводя почти всех до слез. Нервничали отъезжающие, нервничали и те, кто не попал в поездку. Многие подходили к нему с просьбой взять их с собой на гастроли.

– Я вас понимаю, – отвечал Станиславский. – Сейчас материальное положение тяжелое у всех в стране, но я ничего не могу сделать. Есть квота на количество отъезжающих, и не в моей власти ее изменить.

Подошла к нему и секретарь Немировича-Данченко Ольга Бокшанская.

– Константин Сергеевич, у меня родители в Берлине. Я их очень давно не видела, – скромно потупив глазки, сказала она. – Бертенсон сказал, что он взял бы меня, если вы согласитесь, так как в гастрольной труппе ему не хватает машинистки и необходим помощник по бухгалтерской отчетности. Я бы все это могла исполнять, тем более что я знаю английский, а это ведь будет важно для Америки.

– Вы владеете английским? – удивился Станиславский. – Это действительно важно. А как отнесется Владимир Иванович к тому, что вы уедете? Ведь гастроли будут длительными.

– Он не будет возражать.

– Хорошо. Тогда попросите Бертенсона зайти ко мне. Я дам распоряжение включить вас в списки административной группы.

Ольга Сергеевна Бокшанская была на седьмом небе от счастья. Правда, она приврала насчет английского языка, но ничего. Она завтра же начнет заниматься, и ко времени поездки в Америку, а это произойдет только после длительных гастролей по Европе, она уже и вправду будет его знать! Иногда ведь можно и солгать ради больших целей. Зато теперь она поедет за границу, увидит родителей, да и мир увидит! Она хорошо понимала, что только тот аргумент, что она знает английский, сыграл сейчас решающую роль. Вот только как к ее отъезду на столь длительный срок в действительности отнесется Немирович? Если она напишет ему и попросит разрешения на отъезд, он ведь может и отказать. Да-да, вполне может ответить, что она очень нужна ему в Москве. Нет. Не будет она у него отпрашиваться. В конце концов, она потом напишет ему, что ее официально командировали с театром как работника дирекции. Командировали, и всё! Да собственно, а зачем вообще что-либо писать? Ведь ему вышлют списки утвержденных наркомом сотрудников театра на гастроли. Сам увидит там ее фамилию. А Федечка Михальский прекрасно ее здесь в Москве заменит.

Но 14 сентября, за день до отъезда, Ольга Бокшанская все-таки написала и послала письмо своему боссу во Францию: «Милый, дорогой Владимир Иванович! Сейчас начнется прощальный обед в театре, и затем мы уезжаем. На целый год! Милый Владимир Иванович, умоляю Вас, сохраните ко мне Вашу необыкновенную снисходительность, Вашу несравненную доброту. И, когда я вернусь, не казните меня равнодушием, недоверием. Верьте моей неизменной невыразимой любви к Вам и преданности. Сохраните, пожалуйста, за мной мою должность Вашего секретаря. Возьмите на этот год себе Федечку Михальского, он справится… Дорогой Владимир Иванович, верьте, верьте мне, моей любви и преданности…»

Предполагалось, что гастроли продлятся год, но никто тогда еще и не думал, что гастроли пойдут настолько успешно, что затянутся на два года, а сама фигура Станиславского вырастет за это время в главный символ всего мирового театрального искусства!

Глава пятая

Как только вопрос о гастролях Художественного театра был решен окончательно, Льва Книппера срочно вызвал к себе его непосредственный руководитель в ГПУ майор Илин.

– Гастроли в Берлине – отличное прикрытие для вашего появления сейчас в Германии, – заявил он. – Для того чтобы попасть туда, вам необходимо немедленно сказаться больным. Скажете, что вас вновь беспокоит позвоночник, и попросите свою тетю Олю присоединить вас к отъезжающим для лечения в Германии. Понимаете?

– Так точно!

– Ну, а в Берлине вам предстоит большая работа! Чтобы справиться с ней успешно, вам прежде всего надо будет завербовать там свою сестру…

– Ольгу? А если она откажет?

– У нее здесь отец, мать, сестра, дочь. Это хорошие заложники. Она не откажет.

– Но это и мои отец, мать и сестра с племянницей, – слегка растерялся Лев. – Значит, они заложники и моей работы?

– Вы всё правильно поняли, – усмехнулся майор.

Да, Лёвушка понял всё правильно. Его предупредили. Назад дороги не было.

⁂

Тем же вечером Лёвушка пришел к своей знаменитой тете и родителям к ужину. Посидев немного за столом и поковыряв вилкой в тарелке с жареной картошкой и рыбой, он охнул, приложил руки к позвоночнику и, подняв глаза к потолку, искривил лицо, как от боли.

– Опять началось, – сказал он. – Не могу сидеть. Извините, я прилягу.

– И давно это у тебя? – забеспокоилась Лулу.

– Да последние две недели мучаюсь, – ответил Лёвушка, ложась на спину на диване.

– Это всё твои безумные занятия музыкой! Ты часами не встаешь из-за рояля! – воскликнула Ольга.

– Даже забываешь поесть, когда пишешь свою музыку! Посмотри, как ты похудел! Не ешь, вот кости ослабились и заболели. Им наверняка кальция не хватает, – взволнованно говорила Лулу. – Костя, ну что ты молчишь? Надо же срочно что-то делать!

– А что делать? Искать нейрохирурга, если они еще, конечно, остались в Москве, – ответил отец, с сочувствием глядя на лежащего сына.

Он сам недавно перенес инфаркт и никак еще не мог оправиться.

– Мой сосед-врач посоветовал мне санаторий во Фрайбурге, – устало проговорил Лёвушка, талантливо изображая боли в позвоночнике. – А как мне выехать в Германию? Кто меня туда выпустит?

– Я! – воскликнула Ольга Леонардовна, поднявшись из-за стола и подойдя к племяннику. – Я поговорю со Станиславским, и он включит тебя в список отъезжающих.

– А сколько будет стоить это лечение во Фрайбурге? – заволновалась Лулу. – Надо же тогда где-то и денег раздобыть.

– На этот счет, мамочка, не волнуйся, – ответил Лёвушка. – Думаю, там и сестра поможет чем сможет, да и у меня тоже еще кое-что осталось. Главное, чтобы Станиславский меня в списки включил!

– Включит, – заверила его тетя Оля. – Непременно включит! А в оплате и я чем могу помогу! Нам ведь там, в конце концов, должны платить гонорар за каждый спектакль.

– Оля! Ты наша спасительница! – разрыдалась благодарными слезами Лулу.

Конечно же, Станиславский не отказал.

И вот, вместе со всеми «художественниками» и большим багажом, состоящим из декораций и театральных костюмов, Лев Книппер поехал сначала в Петроград, а в ночь на 16 сентября от Николаевского моста на арендованном немецком пароходе «Шлезвиен» вышел в Балтийское море. Штормило, многим было плохо, но только не Льву. Его организм был крепким. Двадцатитрехлетний обаятельный агент ГПУ плыл навстречу своим первым «подвигам» на благо молодого Советского государства. Во всяком случае, ему надо было верить в это. И он верил.

⁂

Одной из его задач, поставленных перед ним майором Илиным, было выявление эмигрантов-интеллектуалов, которых можно склонить к возвращению в Советскую Россию в качестве законопослушных граждан, и прежде всего надо было вернуть в страну графа Алексея Николаевича Толстого. Ленину очень понравилась первая часть его книги «Хождение по мукам», недавно изданная в Париже на русском языке, а та его статья, что появилась в немецкой газете «Накануне», где Толстой положительно отзывался о выбранной большевиками новой экономической политике, давала надежду, что вернуть писателя на Родину вполне даже возможно.

– Если такой крупный писатель, как Алексей Толстой, вернется и станет в своих произведениях прославлять победу и строительство новой Советской России, то и весь мир поверит, что мы стоим на правильном пути развития, – заявил Владимир Ильич.

Толстой еще в 1921 году переехал из Парижа в Берлин, и Льву Книпперу надо было только найти повод с ним познакомиться, чтобы попытаться выполнить это задание великого вождя революции.

Другая задача, как показалось юноше, была более сложной.

– Необходимо выйти на след контрреволюционных групп в Берлине, установить руководителей этих групп и тот канал, по которому они связываются с центром в Париже.

– Как долго я могу находиться в Германии?

– Сколько понадобится. Хоть год. Небольшую сумму марок получите перед отъездом, а в Германии свяжетесь с одним из наших людей. Он будет по необходимости снабжать вас деньгами. Суммы не будут крупными. Старайтесь уложиться и не вызывать подозрений, откуда они у вас берутся. Через этого же связного будете передавать нам сообщения. Найдите там себе занятие. Ведь вы пишете музыку?

– Пытаюсь.

– Вот после лечения и займитесь музыкой. Может, вам поступить там куда-нибудь на учебу?

– Мысль интересная. Мне нравится, – улыбнулся Лёвушка.

– Что ж. Разрешите поздравить вас с первым заданием и пожелать успеха, – сказал майор Илин и крепко пожал руку своему подопечному.

– Служу своему Отечеству! – ответил Лёвушка по-военному, как его учили еще в училище. Он только опустил слово «царю». «Служу царю и своему Отечеству», – говорили когда-то офицеры его полка.

Лев Книппер ехал в Германию работать и был уверен, что сестра, безусловно вращающаяся в элитных эмигрантских кругах, легко выведет его на нужных ему людей! Беспокоило только одно: согласится ли она на работу со спецслужбами Советов и поймет ли правильно его служение этим органам?

Глава шестая

За те два года, что Ольга жила в Берлине, она снялась уже в четырех фильмах, и сейчас, во время приезда на большие гастроли Художественного театра, снималась в пятом, постепенно заполняя собой немецкий экран и завоевывая симпатии немецких зрителей. Даже несмотря на то, что ни один из этих фильмов не был шедевром, ее фамилия и эффектная внешность давали ей эту возможность. Ольга Чехова уже пользовалась популярностью среди русской эмигрантской элиты и принималась в высшем немецком обществе. На это и рассчитывал ее брат Лёвушка, прибыв в Берлин для выполнения своей секретной миссии.

– Мне дали визу на целый год, – радостно сообщил он сестре. – Подлечусь в санатории и затем буду изучать здесь современные музыкальные тенденции. Твой брат будет известным композитором! Веришь?

– Почему бы и нет, маэстро! Конечно, верю. Не только же тете Оле прославлять нашу фамилию.

– Кстати, и наш дядя Володя, если бы не взял псевдоним Нардов, тоже бы ее прославлял, – поведал Лёвушка. – Его ведь уже в Большой театр пригласили. Поет!

– Знаю. Мне мама писала.

Лёвушка сидел на диване в небольшой, но уютной гостиной своей сестренки с бокалом французского красного вина в руке и собирался с мыслями, как лучше приступить к делу.

– Ты бы ввела меня в здешнюю элиту эмигрантского общества, – начал он. – Здесь столько наших писателей, публицистов…

– Зачем это тебе? Я не очень-то якшаюсь с нашими эмигрантами.

– Для интереса.

– У нас на Курфюрстендамм есть кафе «Прагер Диле». Вот там они частенько собираются. Бывают Владимир Набоков, Илья Эренбург… Кстати, только что вышел его роман с авантюрным сюжетом «Хулио Хуренито». Я, правда, не читала, но моя подруга Лора в восторге.

– А бывает там наш граф Алексей Толстой?

– Бывает иногда. У Лоры жених тоже граф. Граф Соколовский. Так вот, он их всех знает. Он и с Алексеем Толстым общается. Вроде как дружат, – рассмеялась Ольга. – Как истинный граф с истинным графом. Он много смешного про этого Толстого рассказывает. Представляешь, Толстой вроде как граф, а французский знает чудовищно, по-немецки вообще не говорит! Всем рассказывает, что у него гувернантка плохая была. Некоторые даже сомневаются, действительно ли он граф. Вообще он забавный, шумный, любит всякие розыгрыши. Писатели его не любят, говорят, что он очень задается, кичится своим графским титулом, но тем не менее все ходят к нему на обеды с большим удовольствием, едят за его счет, а потом поносят почем зря. А он не обижается. Очень интересная личность. Он мне по своему образу чем-то Александра Дюма напоминает. Такой же огромный, шумный и, безусловно, талантливый. По-моему, наши писатели-эмигранты ему просто завидуют. Его издают огромными тиражами, и потому у него всегда есть деньги, в отличие от них.

– И все это ты знаешь только из рассказов этого Соколовского или сама знакома?

– Пару раз была у него дома с подругой Лорой и ее Соколовским. Вино рекой, еды навалом, музыка, шутки, розыгрыши с переодеваниями…

– Просто заинтриговала!

– Да я познакомлю тебя с Соколовским, он приведет тебя к Толстому, сам все увидишь!

Ура! Ход к Толстому в первый же день был найден.

– Ну так давай завтра и поужинаем вместе с этим Соколовским и твоей подругой Лолой в каком-нибудь недорогом ресторанчике. Идет? – радостно воскликнул Лёвушка.

– Идет. Съемка у меня заканчивается около семи. В восемь можно встретиться. А когда ты отправляешься в санаторий?

– У меня заказан номер с роялем, а он освободится только через неделю. Значит, через неделю.

– Не можешь без своих занятий музыкой?

– Не могу.

– Мама писала, что ты просто одержим ею, – рассмеялась Ольга. – И еще она просила, чтобы я тебе помогла с оплатой лечения. А сколько надо? Много дать не могу.

– Ничего не надо. У меня есть деньги. Еще с прошлого раза сохранил. Мне хватит.

⁂

Лора и ее жених пришли в полный восторг от общения с Лёвушкой, и граф Соколовский с этого же дня стал его закадычным другом. Он представил его в редакции русского журнала, в котором работал сам, и самое главное, в один из вечеров привел-таки его в дом графа Алексея Толстого. Гостей было много. В основном это были русские писатели-эмигранты, журналисты и критики. Назвавшись в этом обществе молодым композитором, желающим познать новые современные тенденции в музыке Запада, Лёвушка сумел поставить себя так, что каждый из присутствующих посчитал его своим человеком. Его наперебой стали приглашать в свои дома, и он только успевал записывать адреса и номера телефонов, приговаривая: «Я сейчас уеду на лечение во Фрайбург, но буду часто наведываться в Берлин. Обязательно позвоню. Мне очень будет интересно познакомиться с вами поближе». Толстой также не обошел своим вниманием приятного молодого человека с обезоруживающей улыбкой.

– А приходите-ка вы, дорогой мой, ко мне завтра, – сказал он. – Посидим вдвоем. Поболтаем. Мне очень интересно, что вы расскажете о России. Как там сейчас?

Лёвушка пришел. Они сидели в гостиной за небольшим столиком около дивана, пили водку, закусывали квашеной капустой, дымящейся картошечкой, поджаренной на свином сале, солеными огурцами и совершенно дивной, чуть просоленной селедкой.

– У вас, Алексей Николаевич, закусочка – и та по-русски, – заметил Лёвушка, с аппетитом поглощая эту нехитрую еду.

– Именно что по-русски. Я и пишу по-русски. А кто меня тут читает? Кучка эмигрантов? – с чувством горечи говорил Толстой, опрокинув в себя стопку водки. – Истинный писатель не может творить вне своей Родины. Вот наша эмиграция обвиняет меня в предательстве за работу в сменовеховской газете «Накануне». Они решили, что раз газета поддерживает развитие нэпа в Советской России, то, значит, она финансируется из Москвы! Идиоты! Не понимают, что эта новая экономическая политика довольно быстро и приведет страну к благоденствию…

– Вы правы. И ваша статья – это замечательный документ, выражающий подлинный патриотизм русского человека. И хочу вам сказать, что, прочтя ее, я сразу понял, что автор желает только одного – возрождения любимой отчизны.

– Вот-вот! – воскликнул Толстой. – Именно ее возрождения. А эти недоумки выливают на меня помои. А я верую, что очень скоро вместе с нэпом Россия придет и к торжеству демократии. Французы скинули своих королей – и смотрите, как прекрасно живут. Вот и Россия скоро придет к тому же. Вы, Лев Константинович, даже не представляете, как же мне хочется съездить домой!

– А что, если вам не просто съездить туда, а вернуться? Там жить? Там печататься?

– Нет-нет. Пока не готов. Боязно. У меня семья, да и, если честно, не всё еще я принимаю однозначно, что там делается. Но… в мечтах я там! Россия – моя боль.

Так уже за первую неделю своего пребывания в Берлине Лёвушка наработал многое по первому своему заданию, о чем и сделал донесение в Москву: «…Алексей Толстой не против съездить и посмотреть, как живется в России. Думаю, что надо лишь слегка надавить на писателя, чтобы ему захотелось не только повидать Родину, но и там остаться. Если он будет знать, что будет издаваться и жить вместе с семьей соответственно своим запросам, он поедет. А жить он привык с размахом…»

Итак, первое задание продвигалось, а вот как выйти на эмигрантов, готовящих контрреволюцию? Пока это не получалось. Среди людей искусства таких вроде бы не было. Для этого надо было выйти на другой уровень эмиграции. И еще мучил Лёвушку вопрос о вербовке сестры. Как это лучше сделать?

После недели пребывания в Берлине Лёвушка уехал во Фрайбург. Пора было и «лечиться», чтобы не вызывать никаких подозрений.

⁂

В первый же воскресный день после отъезда брата Олечка собралась навестить его. Чтобы быть во Фрайбурге воскресным утром, надо было выехать вечерним девятичасовым в субботу. Расстояние между городами было большим. Целых восемьсот пять километров. Ольга еще никогда там не бывала, хотя и много слышала об этом знаменитом курорте, считающимся самым лучшим в Европе. И все из-за высококонцентрированных углекислотных термальных источников. Туда ехали больные со всего мира лечить позвоночник, сердечно-сосудистые заболевания, нарушения опорно-двигательного аппарата… Кроме того, город был основан в начале второго века и потому был интересен не только для больных, но и для туристов.

На всё про всё у Ольги был лишь один день, так как в понедельник с утра она должна была быть уже на студии, но всё равно Ольга надеялась за этот день увидеть и сохранившийся древний готический Фрайбургский кафедральный собор, и побродить с братом по старинным улочкам, и посидеть в каком-нибудь ресторанчике у горной реки.

Место в спальном вагоне у нее было заказано еще три дня назад. Ночь прошла быстро, и рано утром она уже выходила в этом самом южном городе Германии в прекрасном настроении.

Было начало октября. Стояла теплая осенняя погода. Небо, нежно-голубого цвета, казалось невероятно глубоким. Лишь редкие белые облачка, похожие на маленьких кудрявых барашков, тихо проплывали в северную сторону. Солнце пригревало так сильно, что Ольга сняла кардиган и пожалела, что не надела более легкое платье. Выйдя на площадь у вокзала, она наняла машину и вскоре уже была у ворот санатория.

Не торопясь шла она по липовой аллее к старинному зданию, расположенному в глубине парка. Здание это с остроконечными башенками наверху скорее напоминало средневековый замок, чем лечебное заведение. Ольга зашла в вестибюль.

– Не подскажете, в каком номере остановился Лев Книппер? – спросила она на рецепции.

– Минуточку, фройляйн, – стал рыться в своих записях служащий. – Вот. Лев Книппер. Триста пятнадцатая комната. Это на третьем этаже, последний номер по коридору. Лифта у нас нет.

– Спасибо. Ничего страшного.

Лестница была широкая, массивная. Оля легко поднялась по пологим ступеням на третий этаж и прошла до конца коридора.

– Какой у тебя шикарный номер, – воскликнула она, войдя в апартаменты брата и целуя его в щеку. – А вот и обещанный рояль для маэстро! Ты тут никому не мешаешь своей игрой?

– Нет. Номер, как видишь, стоит особняком от других. Хочешь, сыграю тебе свое последнее сочинение?

– Прямо-таки последнее? – засмеялась Ольга.

– А что ты думаешь? Я за эту неделю уже три опуса сочинил!

– Ну ты просто быстросочинялкин какой-то! Хорошо, сыграй последнее.

Выслушав то, что Лёвушка ей сыграл, Ольга лишь пожала плечами.

– Вероятно, это что-то авангардное. А ты пишешь нормальную музыку?

– Редко. Но кое-что есть. Фокстрот, например. Сыграть?

– Давай!

Как только брат заиграл, Ольга тут же стала слегка приплясывать около него.

– Прелестно. Чудный фокстрот! Неужели это твое?

– Мое!

– Да ты настоящий композитор! А я-то засомневалась, выслушав твое «последнее», – смеялась Олечка. – Слушай! Надо этот фокстрот продать. Тебе же нужны деньги?

– Нужны. Очень нужны. Ты можешь это устроить?

– Конечно. Какой-нибудь продюсер уж точно купит у тебя этот фокстрот для следующего фильма! У нас теперь таперы играют во время показа только то, что написано или отобрано для картины. И это большой шаг в киноискусстве.

– Большой шаг будет, когда вы в вашем кино заговорите!

– Не пугай. Я и в звуковом кино, в отличие от многих, смогу показать себя. Мне не страшно.

– Это точно. С детства помню, тебе никогда страшно не было. Помнишь, как ты из окна выпрыгнула назло отцу, когда он ругался на тебя? Вот ужас-то был. Все в страхе бросились на улицу, а ты как ни в чем не бывало лежишь себе на стоге сена, – рассмеялся Лёвушка.

– Ладно тебе, – тоже засмеялась Ольга, вспомнив, как она всех обманула. – А тут имеется какая-нибудь харчевня? Я сегодня утром только чашку чая выпила в поезде.

Лёвушка повел сестру в небольшое бистро на берегу маленького заливчика одной из горных речушек, которых в старом городе было множество. Они уютно устроились за столиком у самой воды. По спокойной в этом месте зеркальной глади плавали три белых лебедя и один черный.

– Ты только посмотри, как красив этот черный, – воскликнула Ольга, когда лебедь слегка приподнял крылья. – Видишь? Видишь? У него снизу белые крылья! Сам черный, а снизу они вдруг белые. Видишь? Совсем белые. Ах, какой красавец!

– Ты тоже красивая, – сказал ей с улыбкой брат. – Может, и в тебе тоже есть что-то потаенное, как в крыльях этого черного лебедя?

– Я думаю, в каждом человеке есть что-то потаенное. А вот красивое оно или нет… У лебедя – красивое…

Лёвушка промолчал, глядя, как величавые птицы медленно поплыли к пожилой паре, которая приманивала их, кидая в чистую гладь воды крошки хлеба.

– Скажи, а ты не скучаешь по Москве? – спросил он сестру.

– Некогда скучать, – ответила Ольга. – Я работаю. И, между прочим, совсем неплохо зарабатываю. Вначале-то, глупая, я заключала со студией договоры на немецкие марки, и потому мне приходилось быстро их тратить. Ты же знаешь, какая у нас страшная девальвация! Но теперь-то я умная. Заключаю договоры только в долларах! Так что если у тебя есть проблемы, ты скажи… Немного могу дать. Я ведь копить начала.

– Я тебе уже сказал. У меня есть деньги. Ты копишь, чтобы родителей принять?

– Прежде всего дочь, ну и, конечно, родителей.

– А между тем отец болен. Очень болен. И, если ты не поторопишься с их приездом, то можешь его вообще больше никогда не увидеть.

– Да я хоть сейчас готова, – заволновалась Оля. – Но как им получить разрешение на выезд? Кто их выпустит из Советской России?

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал брат и замолчал, глядя в глаза сестры.

Ольга тоже молчала. Так они молча и смотрели друг на друга с полминуты. Что-то зловещее пробежало между ними за это время. Но вот Лёвушка заговорил, а когда закончил, то день, который так хорошо начинался, стал для его сестры одним из самых страшных в ее еще такой короткой жизни.

– Я бежала из той страны, которую не принимаю, а ты хочешь, чтобы я на нее работала? – с горечью сказала она, стиснув зубы.

– А ты хочешь увидеть свою дочь? Хочешь дать ей возможность вырасти не в той стране, которую ты не принимаешь? Хочешь, чтобы твои сестра и родители переехали сюда? Да и вообще, в конце концов, чтобы все были живы? Ты хочешь этого? Я хочу. Я сделал свой выбор. Ты тоже должна его сделать!

– А разве у меня есть выбор? – взглянула на него сестра и усмехнулась.

– Нет! Ты всё правильно понимаешь. Выбора у тебя нет!

Глава седьмая

Ничего не зная об этом выборе своего любимого племянника, а теперь еще и племянницы, тетя Оля увлеченно играла спектакли, переживала из-за всех неурядиц, что творились внутри труппы и вокруг нее, и как только у актрисы появились три свободных дня, тут же села в поезд и отправилась тоже навестить своего Лёвушку, предварительно дав ему телеграмму и заказав себе номер в лучшей гостинице города, о красоте которого уже была наслышана от Оли. Лёвушка встретил тетю на вокзале.

– Бедный Станиславский, – делилась она с племянником во время завтрака, который заказала на двоих к себе в номер сразу же после приезда. – Он так нервничает. Представляешь, спрашивает меня тут на днях: «Как вы думаете, Ольга Леонардовна, как нас здесь воспринимают? Как представителей режима, который вырезал всю царскую семью?» – «Да вы что, – говорю я ему. – Об этом никто даже не думает. Нас здесь воспринимают только как Художественный театр». – «Нет, – говорит он. – Мне на конференциях задают совсем другие вопросы. Они к искусству не относятся. А что мне делать? Если я что-то скажу хорошее в сторону Запада, у нас на Родине это истолкуют как контрреволюционное заявление, если начну восхвалять Советы здесь, устроят обструкцию».

– И что ты ответила?

– Что я сама не знаю, что надо говорить в таких случаях. Считаю только, что на политические выпады вообще не надо отвечать. Слава богу, меня на эти конференции не зовут. Там только бедный Станиславский и представитель дирекции Бертенсон, которого ты хорошо знаешь, отдуваются. Кстати, Бертенсон влюблен в нашу Оленьку еще с прошлого нашего здесь пребывания. Страдает. А Оля – всё так же ноль внимания.

– Ну и правильно, – ответил Лёвушка. – Наша Оленька не для таких, как он. Уверен, она будет здесь звездой экрана. Год-два, и…

– Не знаю, не знаю. Я ведь так еще ни одного фильма с ней и не видела. И Берлин мне не нравится. Очень уж тут все как-то размеренно. И платят безумно мало. И это говорю тебе я, хотя у меня, как и еще у некоторых актеров типа Качалова и Москвина, самый высокий гонорар. Нет, мне, конечно, хватает на оплату номера и питание, но на все остальное остается очень мало! А теперь представь, какой мизер получает среднее поколение, а о молодежи я уж и совсем не говорю. Все очень недовольны, бунтуют, но между тем находят где-то деньги на выпивку и кутят порой целую ночь в клубах. Станиславский и контора нервничают.

– Какая контора?

– Наша. Так мы называем представителей дирекции. Их четверо: заведующий труппой Подгорный, главный администратор Бертенсон, потом секретарь Станиславского, она же помощник режиссера – Рипсимэ Карповна Таманцева, ну и молоденькая Ольга Сергеевна Бокшанская. Она вообще-то личный секретарь Немировича, но поехала на весь год с нами, бросив его одного в Москве. Нехорошо это.

– Напрасно ты. Говорит, у нее в Берлине родители, потому и поехала, а так ни за что бы одного Немировича в Москве не оставила.

– Ну, не знаю, – нервно передернула плечами тетя Оля. – Она тут печатает роли, документы, занимается финансами вместе с Подгорным и антрепренером Леонидовым… Ходят слухи, что эта контора приписывает себе больше, чем платит даже ведущим актерам. Не утверждаю, но…слухи ходят. Но это я так… Только между нами. Идет?

– Идет!

– А Бокшанскую актеры кличут между собой еще и Пименом. Всё в подробностях описывает Немировичу. Недавно Владимир Иванович прислал на труппу письмо с возмущением об общем пьянстве и отчитывал Фаину Шевченко, что она в пьяном угаре била палкой пьяного Бакшеева. А откуда ему все это известно? Все как один уверены, что от Ольги Сергеевны. Она ему чуть ли не каждый день письма отсылает.

– А ты? – усмехнулся Лёвушка.

– Что я?

– Пишешь Немировичу?

– Конечно, пишу. Но я пишу исключительно о творческих процессах. Никаких бытовых сцен. Ох, как мне надоел Берлин. Скорей бы в Париж! Я Париж люблю.

Но до отъезда в Париж еще были успешные гастроли в Праге, затем в Загребе, и только потом труппа снова вернулась в Берлин, чтобы уже здесь сесть в поезд и отправиться наконец-то в этот столь долгожданный город. Никто толком даже и не распаковывался, ожидая дня выезда. Но вдруг всё застопорилось. Совершенно неожиданно Франция отказала в визах! Это был жестокий удар для всех!

– Дипломатические отношения с Францией довольно шаткие, а Художественный театр сейчас официальный представитель Советской России, – объяснял всем антрепренер Леонидов. – Надеюсь, что в скором времени вопрос все же разрешится положительно.

Бедный Леонид Давыдович метался, договаривался, нервничал. Ведь у него были подписаны контракты с французскими продюсерами, которые уже расклеили афиши по городу и продавали билеты. На кону у Леонидова были не только деньги, но и его личный престиж на Западе! Но буквально за день до намеченного отъезда всё наконец-то утряслось. Министерство иностранных дел Франции уступило желанию парижан увидеть Художественный театр во главе с самим Станиславским.

⁂

– Ну, дорогая моя, – заехала Ольга Леонардовна накануне отъезда попрощаться с племянницей, – теперь уже расстаемся надолго. Из Парижа мы в конце декабря уплывем, дай бог, в Америку. Ничего о ней толком не знаю. И любопытно, и тревожно.

– Долгое путешествие на корабле не пугает?

– Нет. Я нормально переношу качку. Волнует только то, как эта Америка воспримет наши спектакли, – ответила тетя, удобно устроившись в крохотной Олиной гостиной с чашечкой кофе. – А вот морально я уже так устала за эти месяцы, что хотела бы хоть недельку ото всех отдохнуть. Никого не видеть. Атмосфера в труппе чудовищная. Кстати, когда мы ездили с качаловской группой, у нас такого не было. А сейчас… Столько интриг!

– Каких интриг? – загорелись от любопытства глаза племянницы.

– Ладно, я уж с тобой поделюсь немного, очищу душу, но только ты никому не передавай. Хорошо? – спросила актриса. – У нас в театре есть правило: не выносить что-либо творящееся в нем за его пределы.

– Клянусь, тетушка, буду молчать, как рыба!

– Ну хорошо. Только тебе как близкой родственнице, – сказала Ольга Леонардовна, которой явно хотелось поделиться с кем-нибудь тем негодованием, которое творилось в ее душе против всех выкрутасов некоторых актеров. – Так вот, Коренева тут недавно устроила истерику по поводу своей оплаты за спектакли. Рыдала в дирекции, кричала, что ее унижают, сравняв по оплате с молодежью, требовала, чтобы ей платили столько же, сколько и мне, Книппер-Чеховой! Представляешь? Но ее быстро поставили на место. И знаешь как? Доложили обо всем Константину Сергеевичу. А тот вызвал ее к себе и говорит: «Вообще-то я легко могу вызвать из Москвы взамен вас и другую актрису, коли вас тут что-то не устраивает. Вызвать?» Она испугалась и смирилась. Но это еще не всё! На днях наша красавица Аллочка Тарасова узнала, что в Париже не она будет играть «Вишневый сад», а как раз эта Коренева, которая когда-то играла Варю. Что тут началось! Аллочка кричала, что она одна играла эту роль весь Берлин, Прагу и Загреб, и почему это в Париже ее роль отдают вдруг Кореневой, и может, тогда она вообще не нужна в поездке… А ведь прекрасно знает, что на ней лежит уже большая нагрузка по другим спектаклям! В общем, крику было много. Тарасова оказалась не так и проста, как казалась, но роль Вари все же будет играть в Париже Коренева.

– Почему?

– Потому что шестидесятилетняя Лилина решила играть в Париже сама семнадцатилетнюю Аню! Ты можешь себе представить, как она выглядела бы на сцене рядом с Тарасовой, которой едва исполнилось двадцать четыре? Уж точно не как ее младшая сестра, а скорее как ее бабушка!!! А Кореневой все-таки под сорок, так что рядом с Лилиной она уже не будет так продавать ее возраст.

– Кошмар. По-моему, играть в этих летах семнадцатилетнюю девушку уже никак нельзя! – возмутилась Оленька. – Это нехорошо. Уверена, все понимают, что она может это себе позволить только потому, что Станиславский ее муж. Я права?

– Я не могу это комментировать, – уклонилась от ответа тетя и весело добавила: – Зато мне хорошо в роли Раневской. Антоша выписал ее такой, что чем старше я становлюсь, тем лучше для роли. Хоть до ста лет играй!

Ольга Леонардовна допила кофе, поставила чашку на маленький сервировочный столик и грустно добавила:

– А вот с моей любимой ролью Маши в «Трех сестрах», кстати, так не получится.

– Со сцены ты выглядишь много моложе своих лет, – тут же заверила ее племянница. – И свою Машу еще вполне можешь играть!

– Пока еще играю. Но ведь мне уже тоже пятьдесят…

– А твоей Маше и не должно быть семнадцать! Сравнила!

– Эх, девочка! Я ведь понимаю, скоро-скоро подойдет мой срок, – сказала актриса и неожиданно рассмеялась. – А в душе я себя чувствую как раз на семнадцать! До смешного, на семнадцать лет! Хоть в зеркало не смотрись!

– Ну и не смотрись, – рассмеялась вслед за ней племянница. – А как там ведет себя мой любимый Качалов? Уж он-то, как всегда, на высоте?

– И твой «любимый» выступать начал, – усмехнулась актриса. – Ведь когда мы нелегально представляли в Европе Художественный театр, он был у нас королем, а теперь-то превратился просто в артиста. Уловила разницу?

– Думаю, да…

– Правильно думаешь. Вот он и нервничает. Считает, что его здесь затирают. Требует себе больше внимания, больше ролей… Затребовал Гаева в очередь со Станиславским играть в «Вишневом саде», выторговал роль царя Федора в «Царе Федоре Иоанновиче»… Представляешь, каково было Москвину, когда состоялась эта премьера Качалова в Загребе? Он даже смотреть не пошел. Говорил, что как будто у него кусок сердца вырвали! А теперь ему контора сообщила, что в Париже он будет играть с Качаловым в очередь. Москвин ужасно страдает.

– Представляю. Ведь он Мише так и не дал сыграть царя Федора, когда болел. С температурой под сорок градусов в театр примчался. А теперь…

– Вот-вот! А настраивает Качалова Литовцева. Я в этом просто уверена. Хоть я с ней и в приятельских отношениях, но в этой поездке она ужасно злая. Вероятно, ее тоже задевает то, что тут не ее муж главный, а потому и она не в фаворе!

– Много там у вас неприятного…

– Много. Это я тебе только малую часть рассказала. И при всем этом наш театр считается «интеллигентным». Но я тебе скажу, что на это звание он мог претендовать только до революции. Сейчас же… Да что говорить, – махнула рукой Ольга Леонардовна и поднялась с дивана. – Ладно, дорогая. Пойду я. Завтра поезд с утра. Ты же не сможешь меня проводить?

– Не смогу. К семи утра уже должна быть на студии. Счастливо тебе! – обняла тетушку племянница. – Желаю успешных гастролей в Париже и в Америке! Пиши.

Тетя Оля покинула Германию, а Оленька, заканчивая съемки в фильме режиссера Уильяма Карфиоля, сразу же получила приглашение на роль Норы в фильме Фиртеля «Кукольный дом» по пьесе Ибсена. Сыграть такую роль мечтала каждая актриса. Ее карьера просто бежала в гору.

Получилось у нее и продать одному из продюсеров Лёвушкин фокстрот. Мало того, что тот купил его для фильма, он еще и устроил включение его в сборник фокстротов для продажи в нотном магазине. Лёвушка получил за все это очень неплохие деньги, и Оля радовалась, что финансово все же смогла помочь брату. Мучило ее только то, что теперь она должна была помогать ему еще и в другом, и это другое было совсем не столь приятным делом.

Глава восьмая

Если раньше Ольга в основном избегала встреч с эмигрантами из России, то теперь она уже редко отказывалась от приглашений участвовать в той или иной вечеринке, прислушивалась к разговорам и, что раньше было ей совсем несвойственно, интересовалась политикой. Так она узнала, что в Германии уже два года, как образована нацистская национал-социалистическая партия, которая выступала за устранение власти олигархии, за укрепление чистой арийской нации как главенствующей в стране и за полное неприятие евреев как вообще ненужного на земле народа. Партия эта набирала силу и разрасталась по всей Германии. Такое положение вещей волновало многих эмигрантов. Во-первых, от этой партии пахло революцией, и даже в ее названии «социалистическая» уже слышалась эта угроза, а во-вторых, среди эмигрантов из России было довольно много евреев.

– Не понимаю, куда смотрит немецкое правительство? – говорил один из них в холле ресторана гостиницы «Бристоль» на приеме, устроенном по поводу приезда из Парижа главы так называемого «русского политического совещания» князя Георгия Евгеньевича Львова.

Князь был когда-то в России депутатом Первой Государственной думы, после Февральской революции недолго возглавлял Временное правительство, затем передал правление Керенскому и после Октябрьского переворота эмигрировал в Париж. Недавно ему исполнилось шестьдесят четыре года, но он все еще надеялся не только увидеть в ближайшее время свою Родину свободной от большевиков, но и принять деятельное участие в ее восстановлении. Сейчас князь Георгий Евгеньевич Львов прибыл в Берлин для встречи с руководителями эмигрантской сети контрреволюционных сил в Германии, чтобы вместе с ними обсудить дальнейшие совместные действия.

– Я тоже не понимаю, как германское правительство попустительствует этой социалистической партии Гитлера, – высказался седой представительный человек с военной выправкой. – Уверен, что всех этих социалистов надо в корне истреблять, как зловредных насекомых. Вот наш государь был сердобольным человеком, не задавил их вовремя, и нет теперь России. Если местное правительство не одумается, то и Германия исчезнет.

– Вы совершенно напрасно беспокоитесь, Валерий Романович, – возразил ему пухлый мужчина в дорогом темно-синем костюме и с бабочкой на шее. – Знаю абсолютно точно, что гитлеровские социалисты все как один антикоммунисты. Гитлер резко выступает против коммунистической партии Германии, вплоть до ее уничтожения.

Ольга огляделась. Князь Львов стоял в другом конце холла, окруженный небольшой кучкой мужчин. Интересно, о чем они там говорят? Да и вообще, зачем он приехал из Парижа? Почему ему устроили такой богатый прием? Ольга направилась в сторону заинтересовавшей ее группы и вдруг увидела там графа Соколовского. Какая удача! Именно он и познакомит ее с Львовым. Граф стоял к ней спиной.

– Борис, – сказала она, тронув его за рукав.

Соколовский оглянулся и ахнул.

– Оля? Вот не ожидал, что встречу тебя здесь, – произнес он. – Господа, позвольте представить вам актрису Ольгу Чехову, племянницу Антона Павловича, ученицу самого Станиславского, а теперь нашу несравненную фею, прославляющую немецкое киноискусство.

– Браво, браво! – восхищенно поцеловал ей руку один из мужчин, стоявших рядом с Соколовским. – Видел ваш фильм «Пляска смерти». Чудесная игра! И фильм хороший. Сущность большевиков там показана очень правдоподобно. Они воистину самое страшное зло на земле!

– Пришлось ли вам, милое создание, самой столкнуться с новой властью? – спросил князь Львов, разглядывая ее внимательными и совсем не старческими глазами. – Или вы покинули Россию раньше их нашествия?

– К великому сожалению, мне удалось покинуть Москву только в августе 1920 года. Так что я много что успела пережить. Спасала меня от всего только работа в Художественном театре. Только там можно было хоть ненадолго забыться во время спектакля.

– Сейчас они в Париже, – сказал князь Львов. – Я смотрел «Вишневый сад». В наше время спектакль особенно больно воспринимается. В конце как будто не сад рубят, а тебя разрубают на куски. Многие плачут в зале. Когда-то, еще до революции, я ходил на все их спектакли во время гастролей в Петербурге, но вас, я, кстати, что-то не припомню…

– Как раз до семнадцатого года я лишь еще училась в студии Станиславского, – улыбаясь, врала Ольга. – Ну а после революции гастролей в Петербург уже не было.

– Много чего уже не было с этого семнадцатого года, – тяжело вздохнул среднего возраста мужчина во френче. – Вы просто как дыхание того старого доброго мира, милая Ольга. Москва… Художественный театр… Как это теперь далеко! Неужели, господа, мы так и не сумеем вернуть нашу Родину?

– Об этом, Леонид Семенович, мы поговорим с вами завтра у меня в номере, – прервал его князь Георгий Евгеньевич Львов. – А сейчас было бы неплохо уже и перекусить. Будьте добры, поручик, скажите распорядителям…

Стоящий за спиной князя молодой человек в темном цивильном костюме, но с явной военной выправкой, тут же помчался выполнять приказ, а князь Львов протянул Ольге свою руку.

– Разрешите пригласить вас, мадемуазель Чехова, составить мне компанию, – произнес он.

– С удовольствием, – очаровательно улыбнулась она в ответ и услышала, как мужчина, которого только что назвали Леонидом Семеновичем, прошептал, обращаясь к пожилому человеку с пышными рыжими усами, маленькой рыжей бородкой и абсолютно лысой головой:

– Полковник, я время не путаю? Завтра в пять?

– Так точно! – тихо ответил рыжий и в то же время совсем лысый человек. – В пять.

При таких-то пышных рыжих усах и бороде – совсем лысая голова… «Странно!» – подумала Ольга.

За ужином актриса мило общалась со всеми, пила за возрождение Великой России и русской армии, за развитие в России демократического общества наподобие республиканской Франции… Пила и желала всего этого искренне, но… слушала и всё, что могло заинтересовать брата, запоминала.

Глава девятая

Ольга успела выехать во Фрайбург последним поездом. Места в спальном вагоне первого класса не было, и ей пришлось довольствоваться лишь вторым. Была середина декабря. Низкие тучи закрывали небо, дул холодный северный ветер, и время от времени начинал моросить мелкий противный дождь. Закутавшись в теплое пальто из мягкой верблюжьей шерсти, в меховых ботиках и с зонтом в руках шла Ольга ранним утром по аллее парка санатория.

– А господин Книппер ушел на процедуры, – сообщил ей служащий на рецепции, сразу узнав красивую фройляйн. – Но вы, верно, продрогли? Вот, – протянул он ей ключи. – Возьмите. Отдохнете, согреетесь. Я не думаю, что он будет меня за это ругать.

– Конечно, не будет, – благодарно улыбнулась ему Оля. – Спасибо.

В комнате было тепло. Оля сняла пальто, боты и подошла к открытому роялю. Взглянула на ноты, лежащие на подставке. Вероятно, что-то новенькое и к тому же еще не законченное. Попробовала наиграть. Нет. Не понравилось. Даже мелодии не уловить. Не ее эта музыка. Около кровати лежала книга на немецком языке. «Иоганн Шиллер. „Вильгельм Телль“, драма», – прочитала Ольга. Интересно, что его привлекло в этой пьесе? Она ее и не читала раньше. Ольга взяла книгу и устроилась поудобнее на диване, но не успела она прочесть и первое действие, как дверь распахнулась.

– Оля?! Рад. Ты свободна от съемок?

– Да. Готовят новый павильон.

– Прекрасно. А я сейчас на массаж ходил. Здешние врачи просто кудесники. У меня уже ничего не болит! – воскликнул Лёвушка, целуя сестру в щеку. – Что читаешь? Да это же мой Шиллер.

– Зачем тебе эта занудная пьеса? – отбросив книгу в угол дивана, спросила Ольга.

– Хочу написать оперу, – важно сообщил брат. – Вот уже начал сочинять главную тему. Хочешь, наиграю?

– Нет уж. Спасибо. Я уже сама себе пыталась ее по нотам прочесть. Опять что-то авангардное? Не моя эта музыка, Лёвушка. Но это неважно. Я ведь по делу приехала.

Передав брату все то, что она узнала на приеме в ресторане гостиницы «Бристоль», Ольга вздохнула свободно. Она выполнила свою миссию наблюдателя. Только так сестра и договорилась с Лёвушкой: она лишь наблюдает, слушает и передает ему то, что посчитает важным. Больше ничего делать она не будет. Никаких бумаг о сотрудничестве ни с какими органами подписывать тоже не будет. Деньги за свою «работу» получать отказывается. Единственное условие – это выезд в Берлин ее Адочки, родителей и сестры с дочкой Маринкой.

– Так, значит, жених твоей подруги граф Соколовский в контрреволюционной группе? – удивился Лёвушка. – Это упрощает дело. Спасибо! Вот он-то и введет меня в эту организацию. Интересно, кто же это сегодня соберется в пять часов у Львова? Наверняка именно те люди, которые мне нужны!

– Двоих знаю, – сказала Ольга. – Одного зовут Леонид Семенович, ходит во френче. Другой пожилой с рыжими пышными усами, небольшой рыжей бородкой, а на голове – ничего. То есть совершенно лысый. Леонид Семенович называл его «полковник». Давай бумагу, я тебе их нарисую.

Набросав эскизы обоих мужчин, Ольга протянула листы брату.

– Вот, примерно так.

– Талантливо! Молодец, – рассмеялся брат, глядя на ее картинки. – Жаль, но эти произведения искусства теперь надо будет уничтожить.

Он подошел к столу, скомкал обе бумажки, положил их в большое блюдо для фруктов и поджег.

– Зачем же я их рисовала? – расстроилась Ольга. – Я думала, это тебе поможет потом опознать этих офицеров.

– Конечно, поможет! Моя память их сфотографировала. Спасибо! А вот держать эти портреты у себя нельзя. Поняла?

– Поняла, – пробурчала Оля.

Ей было жалко рисунки. Вышли они и вправду совсем даже неплохо!

Глава десятая

Лев Книппер уже чуть более двух месяцев пребывал в санатории Фрайбурга, частенько выезжая в Берлин для различного рода встреч, но работа продвигалась довольно успешно и во время лечения. Именно здесь, в городке Шварцвальд, находящемся всего в двух километрах от Фрайбурга, вовсю и работала контрреволюционная сеть. Город этот располагался в необыкновенно красивой долине между горами, покрытыми сосновыми и буковыми лесами, со множеством горных озер и живописных водопадов. Многие бывшие белые офицеры приехали сюда, чтобы поправить свое здоровье после бегства из России, да так здесь и поселились, образовав большую русскую колонию. Кто-то устроился работать на горнолыжных курортах, кто-то на сыроваренных заводах, в пекарнях и в магазинах, а кое-кто ездил на работу и во Фрайбург, который считался столицей этой местности. Лёвушка легко вошел в этот круг как бывший офицер Белой армии, и даже встретил несколько знакомых по фронту.

Получив от сестры столь важную информацию и посадив ее сразу после ланча на дневной поезд, так как она хотела к ночи уже вернуться домой, Лёвушка отправился к полковнику Сабурову. Полковник жил в Шварцвальде, но руководил русским офицерским составом всего округа и официально занимал руководящую должность в мэрии Фрайбурга по делам эмиграции.

– Здравствуйте, уважаемая Лидия Николаевна, – поцеловал Лёвушка руку жене полковника, открывшей ему двери. – Николай Евграфович дома?

– Нет. Но я очень рада вашему посещению, Лев Константинович, – улыбалась ему Лидия Николаевна. – Проходите, пожалуйста.

Лёвушка прошел в гостиную. Сабуровы жили не роскошно, но вполне комфортабельно. Выезжая из России, жене полковника удалось вывезти свои драгоценности, и теперь это очень им помогало вести нормальный образ жизни. Кроме того, Лидия Николаевна нашла себе несколько учеников по игре на фортепьяно. Конечно, они могли бы жить и в Берлине, но у полковника было тяжелое легочное ранение, и врачи посоветовали ему жить в гористом Шварцвальде, где воздух настолько напоен отрицательными ионами, что здесь даже выстроили санатории для людей с такими проблемами.

– Выпьете что-нибудь? – предложила Лидия Николаевна. – Коньяк, вино, шнапс…

– Пожалуй, немного коньяка.

Лидии Николаевне было уже за сорок, но выглядела она много моложе. Лишь легкие черточки морщин около глаз выдавали ее возраст. Слегка покачивая округлыми бедрами, она подошла к бару, достала бутылку французского конька и протянула ее Лёвушке.

– Возьмите, а я захвачу бокалы.

Они присели в кресла около небольшого столика.

– Как вы думаете, нам хватит этого на закуску? – улыбнулась она, показав на вазочку с конфетами, стоящую тут же. – Может, лимона принести?

– Пока не надо, – улыбнулся он в ответ. – Посмотрим, как пойдет…

Выпили.

– А Николай Евграфович скоро будет?

– А его вообще не будет. Он еще позавчера в Берлин уехал. У них там какое-то важное заседание намечается. Секретное! Сам Георгий Евгеньевич Львов из Парижа прибыл.

– Сам Львов?! Значит, сегодня Николай Евграфович не вернется?

– Не вернется, – зазывно улыбалась ему очаровательная женщина. – Может, еще выпьем?

– Почему бы и нет, – ответил Лёвушка.

Действительно, почему бы и нет? Он очень хорошо понял ее намек. Почему бы и не закрутить легкий роман с этой милой Лидией? Через нее он уж точно все будет знать. Сразу видно, что муж с ней всем делится. Вот и о приезде Львова она знает, и о секретном совещании… Наверняка он ей по приезде из Берлина все перескажет, о чем там говорилось… Правда, она была старше Лёвушки почти на двадцать лет, но… Лев Книппер решил не упускать такого случая.

– Я сегодня никуда не тороплюсь, – сказал он, наливая еще коньяк в бокалы. – И, если вы не против, могу провести с вами остаток этого дня.

– Да почему же я буду против, – взглянула на него маслеными глазками чаровница. – Я буду только рада.

Этот милый юноша давно привлекал ее внимание.

⁂

Оленька вернулась домой лишь в первом часу ночи. Горячую воду в краны уже не подавали. Она была доступна в Берлине только с шести до десяти утра и вечером опять же с шести до десяти часов. Ну ничего. Завтра с утра успеет принять душ, если проснется рано, а нет, то и бог с ним. Ей очень хотелось спать. Завтрашний день у нее тоже был свободным, и ей хотелось отоспаться. Конечно, горячую воду она проспала. Разбудил ее телефонный звонок, раздавшийся в одиннадцатом часу утра.

– Ты что? Еще спишь? – удивилась подруга Лора Руднева, услышав явный зевок в трубке и чуть хрипловатый со сна голос Ольги.

– Я отсыпаюсь. Сегодня у меня выходной.

– Так у тебя и вчера был выходной! Мой граф Соколовский сообщил, что ты произвела неизгладимое впечатление на князя Львова и он хотел пригласить тебя на обед. Мы тебя вчера везде искали с утра, но так и не нашли. Ты где пропадала?

– Ездила к одним знакомым за город. Вернулась очень поздно.

– К каким знакомым? Я их знаю?

– Нет. Ты излишне любопытна, Лора.

– Всё, замолкаю. У тебя новый роман?

– Нет-нет. Ничего серьезного.

– Ну и хорошо. Тогда давай сегодня поужинаем вместе. Соколовский хочет познакомить тебя с одним своим приятелем. Ты не против?

– Я вообще-то хотела весь день отдыхать. Завтра у меня съемка с утра, – сказала Оля, но вдруг представила себе весь выходной в полном одиночестве и сразу передумала. – Впрочем, заезжайте за мной в семь. А что князь Львов? Он не будет с нами?

– Князь Львов вчера поздно вечером уже уехал в свой Париж. Прошляпила ты князя!

– Ах, ах! Никогда себе этого не прощу, – рассмеялась Ольга. – А этот друг, с которым твой Борис хочет меня познакомить, случайно, не русский?

– Нет. Он немец. Я твои заморочки знаю. Кстати, он писатель.

Личной жизни у Ольги не было уже несколько месяцев. Никаких романов. Режиссер, у которого она сейчас снималась, оказался примерным семьянином, с продюсером Поммером уже давно все было в прошлом. Ладно! Пойдет она сегодня в ресторан, познакомится с другом Бориса Соколовского. Вдруг понравится. Совсем без романов скучно. Тетя Оля права. Интересно, а с кем у нее были романы после Антона Павловича? А может, и сейчас есть? Надо будет как-нибудь решиться и расспросить.

Фильм «Ночь решения» Ольга Чехова и Конрад Файдт

1931

Глава одиннадцатая

Так Ольга познакомилась с Отто Кранцем. Это был симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, с темными вьющимися волосами и с огромными карими глазами, которые как-то очень грустно смотрели на всё, что его окружало. Ольге даже почему-то захотелось его сразу пожалеть, приласкать, в общем, сделать что-то такое, что могло бы его развеселить. Ресторан, в который они прибыли, был демократичным. Здесь подавали так любимые Ольгой свиные ножки с кислой капустой, туда-сюда сновали официанты в национальной немецкой одежде, разнося еду и огромные кружки, доверху наполненные пенной жидкостью. Было шумно, вкусно пахло копченостями. Ольге нравилось бывать в этом заведении, и она частенько ходила сюда по выходным с друзьями.

– Борис говорил мне, что вы писатель. Это так? – спросила она юношу, с удовольствием отхлебнув темного пива из граненой кружки.

– Да. Начинающий.

– У Отто только что вышла первая книга его рассказов, – поддержал друга граф Соколовский. – Кстати, с моей вступительной статьей.

– О, это, безусловно, повысит интерес к его книге, – улыбнулась Оля.

– Конечно, повысит, – произнесла с обидой в голосе Лора. – У Бориса, между прочим, как у публициста и литературного критика, большая популярность у читателей.

– У читателей русского журнала, в котором он печатается? – продолжала свою саркастическую линию по отношению к Соколовскому актриса.

– Ну почему же, – вступился за друга Отто. – Его статьи очень часто появляются и в немецких изданиях. Вы плохо знаете его творчество.

– Извини, Борис, – слегка смутилась Оля. – Я и правда плохо знаю твое творчество. Вернее, даже совсем не знаю. Читаю-то одни сценарии. Больше ни на что времени не остается. А после съемки домой прихожу совсем разбитая. Сил остается только чтобы перекусить и в постель.

– Это того стоит. Вы очень хорошо играете, – сказал Отто, глядя на нее своими огромными грустными глазами. – Правда, фильмы с вашим участием пока не становятся шедеврами, но ведь у вас всё впереди. Вы не обижаетесь?

– Нет. Я, как и вы, уверена, что у меня всё еще впереди.

– А почему бы вам не объединиться? – предложил Борис. – У Отто чудные рассказы. Если по какому-нибудь из них сделать сценарий, ты бы сыграла героиню…

– Так. Все понятно, к чему ты клонишь и для чего устроил сегодня эту встречу, – смеясь воскликнула Оля. – Хочешь, чтобы я проложила твоему другу дорожку на студию?

– А что ты имеешь против? – усмехнулся граф. – Ведь это я тебя познакомил в свое время с Поммером. Я помог тебе, ты помоги Отто.

– А я и не против! – сразу согласилась Ольга. – Так по какому рассказу вы хотите писать сценарий, дорогой писатель?

– «Борьба за себя», – смутившись, ответил Отто, и его глаза стали еще более грустными.

– А где же я могу прочитать этот ваш рассказ?

– С вашего разрешения, я могу подвезти свой сборник куда скажете.

– Хорошо. Заезжайте ко мне домой завтра в восемь вечера. Надеюсь, я уже вернусь со студии.

– Буду счастлив! – благодарно посмотрел на нее молодой писатель.

А что? Писатель – это интересно. Актриса и писатель! У тети Оли с Чеховым очень плодотворный получился брак, а вдруг и этот Кранц так же талантлив и у нее выйдет с ним тоже что-нибудь путное?

⁂

Ровно в восемь часов Отто Кранц с небольшим томиком под мышкой и завернутыми в плотный бумажный пакет двумя алыми розами в руке вышел из трамвая на Фридрихштрассе, дошел до дома № 24 и, остановившись у нужного подъезда, набрал номер квартиры Ольги.

– Я вас слушаю, – раздался приятный женский голос.

– Это я, Отто Кранц.

– Проходите.

Щелкнул замок, дверь открылась, Отто вошел и поднялся на четвертый этаж. Ольга уже ждала его. Она выглядела по-домашнему. Ее короткие русые волосы, стриженные в форме каре, были еще влажными от только что принятого душа, легкий комбинезон из фланели облегал ее стройный стан, на ногах были шерстяные носки.

– Какая вы! – восхищенно произнес Отто.

– Какая?

– Красивая и… – юноша быстро подбирал в своей памяти нужное слово и наконец произнес: – Уютная!

– Проходите, – улыбнулась Оля. – Я приняла душ. Извините, так устаю после съемок, а в десять отключат горячую воду. Не хотелось укорачивать наше с вами, так сказать, рандеву. Ведь нам наверняка будет что обсудить и о чем поговорить?

– Конечно!

Юноша снял пальто, размотал шарф и прошел в комнату. Квартирка Ольги оказалась много меньше, чем ему представлялось. Он был уверен, что у такой известной киноактрисы должно быть что-то огромное и более респектабельное. Но теперь эта маленькая квартирка и сама актриса, только что вышедшая из душа и принимающая его в домашнем наряде, сближали его, начинающего автора, с той, что казалась ему ранее недосягаемой небожительницей. Ему стало как-то сразу легче, стеснение прошло, он почувствовал себя на равных.

– Это вам, – протянул он Ольге пакет с цветами и книжку своих рассказов.

– Благодарю. Вы присаживайтесь. Я сейчас.

Ольга прошла на кухню, развернула бумагу, достала из пакета две алые розы, налила в две тонкие вазы воды и, поставив в них по цветку, вернулась в комнату, неся в обеих руках по вазочке.

– У нас, у русских, принято дарить нечетное число цветов, а четное приносится лишь на могилу, – сказала она, устанавливая одну вазу на столик в углу комнаты, а другую – на буфет.

– Извините, не знал, – растерялся Отто. – А у нас, у католиков, всё наоборот.

– Да я ведь тоже не православная, но за долгие годы жизни в России выработался инстинкт. Кажется, что, если поставлю в вазу четное количество, быть беде.

– В следующий раз буду знать.

– В следующий раз принесите мне лучше коробочку конфет. Обожаю сладкое, – весело сказала Оля. – Не тратьтесь на цветы. Представляю, сколько они стоят в декабре!

Ольге было легко с этим юношей. Как-то сразу между ними возникли симпатия и взаимопонимание. Они просидели до одиннадцати вечера, попивая легкое розовое вино и обсуждая проблемы кинематографа, которыми очень интересовался Отто.

– За кинематографом будущее, – говорил он. – Это массовое зрелище будет год от года только совершенствоваться, и на земле скоро не будет ни одного человека, который не побывал бы в кинотеатре.

– Вы хотите сказать, что драматические театры отойдут на второй план?

– Ну конечно! В театры ходит лишь интеллигенция, а кино предназначено для всех слоев общества.

– Ну, не совсем для всех, – возразила Ольга. – Есть люди, которые не умеют читать, а как тогда они прочтут титры? Нет. И это искусство все-таки пока не всем доступно.

– Вот именно что пока! Но совсем скоро экран заговорит! Я в этом убежден. Представляете, что тогда будет? – спросил возбужденно юноша, и его грустные огромные глаза впервые загорелись ярким светом. – Тогда кино станет самым главным идеологом, воздействующим на мировоззрение всего народа. Вы понимаете эту ответственность? Ответственность тех, кто делает кино, перед всем миром?

– Возможно, – согласилась с ним Ольга. – Да, конечно. Думаю, вы правы.

– Вот. Потому-то я глубоко уверен в том, что это искусство должно нести в себе исключительно просветительские и благие цели. Это очень важно. И я хочу в этом участвовать.

Конечно, Ольга тогда, в ресторане, была права. Отто попросил Борю Соколовского познакомить его с актрисой не просто ради интереса, а преследуя свою конкретную цель. Юноша очень хотел попасть в кинематографическую среду! Он мечтал стать сценаристом. Но в лице Ольги он приобрел не только человека, способного ввести его в этот вожделенный мир кино, но еще и очень интересного собеседника. Ему было хорошо в этой квартирке, тепло, уютно и совсем не хотелось уходить, когда, взглянув на часы, она вдруг лукаво засмеялась и воскликнула:

– О, уже начало двенадцатого! Всё, Отто, вам пора. Мне завтра очень рано вставать, чтобы создавать кино пока еще «не для всех слоев общества».

– Когда мы увидимся? – спросил юноша, и его глаза вновь стали грустными.

– В воскресенье. В мой выходной. Я к этому времени и рассказы почитаю. Позвоните мне вечером в субботу.

Отто ушел. Очень довольный проведенным вечером, возвращался он домой. Девушка ему нравилась своей искренностью и тем, что она совсем не кичится своей известностью. С ней было хорошо и спокойно. Отто в прекрасном настроении шагал по темной улице в направлении к трамвайной остановке. Он был почему-то абсолютно уверен, что эта милая актриса очень скоро откроет ему путь в кинематограф, о котором он так мечтал. Отто был счастлив.

Ольга же, закрыв входную дверь, прошла в ванную комнату, почистила зубы, нанесла крем на лицо и руки и отправилась в спальню. «Этот Отто человек приятный, а вот интересно, каковы окажутся его рассказы?» – думала она, удобно устраиваясь на подушке и накрываясь толстым ватным одеялом. Батареи топились лишь слегка, а за окном по ночам температура доходила в декабре до нуля, а то и вообще до минус одного градуса. Конечно, это был не жуткий холод, но из ее памяти совсем не стерлись еще те страшные дни, когда они с сестрой спали рядом с буржуйкой, чтобы согреться. Даже вспоминать те московские зимы было страшно. Как-то там сейчас живется ее доченьке и родителям? Вдруг опять мерзнут? Вчера она слышала метеосводку по радио, так в Москве было минус восемнадцать градусов! Скорее бы перевезти их в Германию. Скорее бы большевики разрешили им этот чертов выезд. Плотно укутавшись в одеяло, Оля тихо помолилась и моментально провалилась в сон.

Глава двенадцатая

До воскресенья Ольга прочитала рассказы и поняла, что юноша, безусловно, талантлив, но, как ей показалось, звезд с неба он не хватал. Они встретились в небольшом кафе «Райманн» на Курфюрстендамм в шесть часов вечера.

– Почему там? – спросила Ольга, когда Отто назначал ей это свидание.

– Узнаете, когда встретимся.

Кафе оказалось очень уютным и находилось в непосредственной близости от синагоги. Почти все столики были уже заняты. Человек, встречавший посетителей у входа, провел их в глубь зала и посадил около окна, убрав стоящую там карточку с надписью «занято».

«Значит, Отто заранее заказал именно этот столик? Откуда он узнал, что я люблю сидеть у окна? Или он тоже так любит? А этот управляющий поздоровался и даже не спросил фамилии, провожая нас на эти места. Значит, знает его. Вероятно, Отто здесь завсегдатай», – подумала Ольга.

– Ну так почему именно это кафе? – спросила она, удобно устроившись на мягком стуле и поглядывая в окошко.

– Это еврейское кафе. Хотел вас угостить форшмаком, фаршированной рыбой, цимесом. Здесь очень вкусный чолнт, или, как его еще называют, хамин. Это суп такой. Томится на маленьком огне всю ночь…

– Я хорошо знаю еврейскую еду, – с улыбкой сказала Ольга, вспомнив тут же мать своего бывшего мужа. – Так получилось, что я прожила четыре года в квартире с одной еврейской женщиной, и она неплохо готовила. Совсем неплохо!

– А я-то хотел вас удивить, – слегка расстроился Отто. – И как? Вам нравится еврейская кухня?

– Очень. Кстати, я давно ничего этого не ела, а потому вы мне сегодня угодили. А вы еврей?

– Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Конечно, нет. Теперь я понимаю, откуда у вас такие красивые и грустные глаза. В них вся боль еврейского народа. Вы, вероятно, избранный, – улыбалась юноше актриса.

Она не стала ему говорить, что ее муж Миша Чехов был тоже по матери евреем, а значит, и в крови ее дочери Адочки также течет еврейская кровь. Зачем об этом кому-либо говорить? Ольга предпочитала об этом молчать. Выступления нацистской партии в Германии в это время были уже довольно ощутимы, и их лозунги «Долой евреев» все чаще появлялись на улицах Берлина. Полиция относилась к этому снисходительно. И хотя многие жители города возмущались, но достаточно тихо, так как считали все это несерьезным. Пусть их. Походят, покричат и успокоятся.

– Меня заинтересовал ваш рассказ, который вы мне предложили, – сказала Ольга, как только официант, записав заказ, отошел от стола. – Но более всего меня заинтересовал рассказ «Пагода». Конечно, мне там нет роли, но мне почему-то ужасно захотелось самой снять эту историю. Давайте займемся как можно скорей именно этим сценарием. У вас это будет ваш первый сценарий, а у меня – первый опыт в режиссуре.

– Это было бы чудесно, – загорелся писатель. – Но, если честно, я еще не знаю, как пишут сценарии. Ведь там наверняка есть свои законы…

– Конечно. Давайте после ужина заедем ко мне и я дам вам парочку, что лежат в моем доме. Это легко. Вы сразу все поймете.

Так и сделали, и вскоре после встречи нового, 1923 года готовый сценарий уже был на руках у Ольги. Продюсер Эрих Поммер пошел навстречу актрисе, рискнул и дал ей самой срежиссировать эту историю любви китаянки и немецкого летчика. Вот только, к сожалению, картина успеха у критики не имела.

– Вы не переживайте, – успокаивал ее Отто Кранц. – Ведь это наш первый опыт. Но Поммер уверен, что картина все равно окупится и даже даст ему прибыль. Все-таки китайские мотивы публике интересны, а критиков… Ну их! На критиков наплевать.

– Нет. Я не люблю проигрывать.

– Что вы, Оля! Вы и не проиграли.

Отношения между актрисой и писателем так и не вышли за рамки дружеских. Как-то все было не до того. То писали сценарий «Пагоды», а когда Ольга начала снимать фильм, она так уставала, что ни на какой флирт у нее вообще времени не оставалось. Только став режиссером, она поняла, какая это трудная профессия. Ведь режиссер отвечает на площадке за всё! За сценарий, за декорации, за подбор актеров… Первым приходит на съемочную площадку и последним уходит, расписывая со своим помощником и весь следующий рабочий день. А сколько нервов уходит на осветителей, на рабочих, на капризы актеров… В общем, лучше сниматься самой, чем с утра до ночи трудиться на износ, а потом еще и получить от критики такой негатив. Нет! Не будет она больше ничего снимать.

Да и Отто Кранцу тоже некогда было заниматься личной жизнью. Один его сценарий уже снимался, другой – «Борьба за себя», в котором должна была играть главную роль Ольга Чехова, – дописывался. Идей у молодого человека было много, они вполне устраивали продюсера, и он очень быстро прочно вошел в плеяду сценаристов студии Поммера, где ежедневно происходили съемки как минимум пятнадцати фильмов одновременно.

– Милая Оленька, спасибо вам за всё, за всё, – целовал ей руки Отто. – Я хорошо понимаю, что всё это только благодаря вам. Спасибо, спасибо!

– У нас в России есть такая пословица: «Из „спасибо“ шубу не сошьешь».

– Не понял, – растерялся Отто. – Вы хотите, чтобы я купил вам шубу?

– Да вы что! – рассмеялась Ольга. – Это же так. Иносказательно. Почему вы, немцы, всё так впрямую воспринимаете? Хотя… Когда начнете зарабатывать так, что у вас появятся лишние деньги, можете купить мне шубу.

Романа у них не получилось, но зато дружеские отношения закрепились настолько, что у них дня не было, чтобы они не перезванивались или не виделись на студии. Это уже была потребность души.

Глава тринадцатая

Пока его сестра работала в поте лица, переходя из одной картины в другую, раздавала интервью, участвовала в фотосессиях для журналов и копила деньги в долларах на будущее, Лёвушка Книппер в начале апреля 1923 года съехал из санатория во Фрайбурге и снял комнату в частном доме в Шварцвальде. Начатое здесь дело с выявлением контрреволюционного движения ему надо было довести до конца.

– Врачи признали меня абсолютно здоровым, – сообщил он своей любовнице, Лидии Николаевне Сабуровой, – но уезжать в Берлин мне совсем не хочется… Почему бы мне не провести неподалеку от тебя эту весну и лето?

– А я тебя и не отпущу! – жарко обнимала его полковница. – Тем более что в марте у нас начнется фестиваль современной музыки. Приедет сам Пауль Хиндемит! Надо будет дать ему прослушать и твои произведения! Они прекрасны!

Лидия Николаевна Сабурова увлеклась не только самим Лёвушкой, но и его сочинениями. Будучи прекрасной пианисткой, она самозабвенно исполняла на местных вечерах его музыкальные опусы, которые он в достаточном количестве насочинял во время своего пребывания здесь. Это льстило молодому композитору. Расстраивало его только то, что далеко не все разделяли ее восторги.

– Не обращай внимания, – говорила Лёвушке влюбленная женщина. – Современную музыку мало кто еще понимает.

Так она давала ему веру в себя, но самое главное, что давала ему страстная Лидия, так это очень ценную информацию, которую получала от своего мужа. Именно через нее Лёвушка уже знал многих руководителей контрреволюционных групп, разбросанных по разным городам Германии, и с ее помощью, а также через влияние ее мужа, вот-вот должен был выйти на главную сеть, расположенную в Берлине. Там уже занимались непосредственной засылкой агентов в Россию для подготовки общероссийского контрреволюционного восстания и свержения власти большевиков. Выйти на эту берлинскую группу, причем как можно быстрее, было для Льва очень важно. Именно этого в нетерпении и ждало его начальство в ГПУ, которое в начале 1923 года уже переименовали в ОГПУ. В самой организации от добавления буквы «О», собственно, ничего не поменялось, только расшифровывалась она теперь, как Объединенное государственное политическое управление. Руководство осталось прежним.

– Так хочется быть полезным в вашей благородной миссии по возрождению России, – говорил Лёвушка Николаю Евграфовичу. – Но как? Сколько мне еще разрешат находиться в Германии? Недавно я обратился к министру Луначарскому с просьбой разрешить мне учебу в Берлинской консерватории, но пока положительного ответа нет.

– А отрицательного? – поинтересовался полковник.

– И отрицательного нет. Пока никакого нет!

– Боюсь, что вам откажут, – взволнованно высказала свое предположение Лидия. – Вы ведь, Лев Константинович, гений! Конечно, Советы не захотят терять такого даровитого композитора и будут требовать вашего скорого возвращения.

– Кстати, а вам не страшно жить в России? – спросил полковник. – Ведь вы бывший белый офицер!

– Я же рассказывал вам мою историю, – вздохнул Лёвушка. – Моя тетя Оля, мой ангел-хранитель, подтвердила, что я якобы путешествовал по Крыму, а потом и по Европе с театром, а не бился с большевиками. Поверили! Вот и сейчас с театром отпустили.

– Да. Художественный театр в фаворе у советской власти. Это так, – заключил Николай Евграфович. – А ваша тетя Оля – великая актриса, да еще и вдова самого Антона Павловича… Немудрено, что поверили.

– И между тем ты же знаешь, что Лев Константинович провоевал, как и ты, всю Гражданскую войну! – с восхищением глядела на любовника Лидия Николаевна.

– Да. Знаю. Некоторые из наших, кто был с вами на фронте, характеризуют вас как смелого защитника Отечества. Наш Верховецкий отплывал с вами на одном корабле в Константинополь из Крыма.

– Верховецкий? Не помню такого. Нас на корабле было много, и всё из разных частей. Может, если бы увидел… Конечно, если бы увидел, вспомнил бы, а фамилия мне ничего не говорит.

– Это неважно. Главное, что он вас знает и помнит, – многозначительно произнес полковник.

– Мне в России не страшно еще и потому, – продолжал закидывать свою удочку Лёвушка, – что я очень надеюсь на ее скорое возрождение. Я верю, что мы с вами еще отпразднуем нашу победу в Москве!

– Я тоже верю! – высказался Николай Евграфович. – А знаете, возможно, я и смогу свести вас кое с кем в Берлине. Нам необходимы верные люди на территории России. Ведь главная сила, которая должна поднять массы, должна находиться внутри государства. Я подумаю по поводу вашей кандидатуры.

– А что здесь думать?! – воскликнула жена. – Лев Константинович готов на подвиги! Тут и думать нечего.

– Ты, Лидуся, помолчи, – строго сказал муж. – Тут дело серьезное.

Сделав Лидию Николаевну своей любовницей, Лёвушка не ошибся. Она знала практически всю информацию, которой владел ее муж. И не только потому, что он ей всё рассказывал, а еще и потому, что именно она и вела всю его секретную переписку, печатая ее на машинке.

Глава четырнадцатая

Весна в Берлине в этот год началась рано. Уже в марте воздух начал прогреваться, на газонах появилась свежая трава и стали проклевываться подснежники.

«Как было бы хорошо погулять в это чудное время в парке вместе с дочкой, – мечтала Ольга. – Кормить там белочек с рук, поехать с ней в зоопарк…» Но иногда ей становилось страшно: а помнит ли ее дочь? Узнает ли? И в то же время Ольга и сама не была уверена в том, что узнает свою Адочку. Годы-то бегут! Ну когда же эти спецслужбы решат, что она уже сделала достаточно для того, чтобы дать им разрешение на выезд? Что ей надо для этого еще совершить? Ведь эдак дочка и совсем вырастет! Оля с нетерпением ждала приезда своих родных, работая почти без перерыва и позволяя себе лишь небольшие передышки между картинами. Копила доллары.

В начале июня в Берлин прибыла из Америки сильно уставшая и физически, и морально тетя Оля. Гастроли на этом далеком континенте оказались для всех просто изматывающими. Во-первых, играли каждую неделю по девять спектаклей; во-вторых, много репетировали, почти ежедневно делая срочные вводы из-за того, что почти все серьезно переболели благодаря сырости и холодным ветрам в зимний период и изнуряющей жаре и духоте в летний; в-третьих, актерам постоянно казалось, что им недоплачивают, и некоторые устраивали скандалы по этому поводу; в-четвертых, многие интриговали из-за ролей и завидовали тем, кто имел право на лучшие условия проживания, лучшие гримерные, и так далее, и так далее… В конце концов все так морально устали друг от друга и от постоянных интриг за эти месяцы, что, перейдя через Атлантический океан на корабле «Лакония» в Европу и имея три недели отдыха перед продолжением гастролей, все быстро расползлись кто куда по Германии, так как виз в другие страны ни у кого не было. Кто-то остался в Берлине, кто-то поехал к знакомым в другие немецкие города, а Ольга Леонардовна остановилась ненадолго у своей племянницы.

– Нью-Йорк – это совершенно что-то сумасшедшее, куда-то бегущее, сверкающее и постоянно бурлящее, – рассказывала она Оле свои впечатления. – Можешь себе представить, как после первого представления нас напугал громкий свист и топот ног в зале? А оказывается, это у них такое выражение высшей степени похвалы. В общем, всё у них шиворот-навыворот. В местных театрах в основном идут различные шоу с невероятными костюмами, трюками и даже слонами. Они это обожают! А вот драму посещают не все. Тем не менее наш театр пользовался необыкновенным успехом. И все американские артисты интересуются системой Станиславского и восхищаются нашей игрой. Говорят, наш продюсер Морис Гест заработал на нас только за первую неделю выступлений сорок шесть тысяч долларов! Это очень большой куш. Представляешь, сколько он отхватил за все гастроли?! Немудрено, что он решил их продолжить.

Проведя у племянницы три дня, тетя Оля отправилась на отдых к своему Лёвушке в южный немецкий город Шварцвальд. Там же обосновался в санатории и Константин Сергеевич Станиславский, а следом за ним приехала и Ольга Бокшанская, которой он диктовал свою книгу «Моя жизнь в искусстве».

Еще в Бостоне Станиславский заключил договор с американским издательством на издание своих мемуаров и обратился за помощью к Ольге Сергеевне.

– Я даже и не знаю, кому бы еще я мог диктовать, зная, что все будет записано правильно, – слегка смущенно произнес этот красивый, мощный в своем величии человек.

Естественно, Ольга Сергеевна не отказалась, но только с этого дня ее рабочий день увеличился неимоверно. А кого это волновало, кроме нее самой? Начиная с Бостона, Бокшанской приходилось сидеть в театре уже с раннего утра до глубокой ночи, так как ее непосредственную работу в конторе, кроме нее самой, естественно, делать было некому, а кроме того, она еще выходила и в массовых сценах в «Царе Федоре Иоанновиче» и «На дне», как и все другие работники… В общем, бедная Бокшанская теперь успевала поспать только несколько часов за ночь, а побывать и посмотреть хоть что-нибудь в тех городах, где они выступали, у нее уже и не получалось. Спасала от усталости только молодость и ее невероятная работоспособность.

– Как только получу гонорар за книгу, обязательно вас отблагодарю, – пообещал ей как-то Станиславский, видя ее усталые глаза.

И Ольга Сергеевна работала, работала и работала. Ведь чем быстрее они закончат, тем быстрее Станиславский получит этот гонорар, а в Берлине еле сводили концы с концами ее родители, и она просто обязана была им помочь. Вот только сколько ей заплатят, она не знала. К тому же хорошо бы Константин Сергеевич вообще потом не забыл этого своего обещания!

Работа над мемуарами продолжалась даже во время двенадцатидневного перехода через Атлантику в Европу. У Константина Сергеевича была большая каюта люкс, и каждое утро Бокшанская после завтрака поднималась к нему на верхнюю палубу, где было светло, просторно и комфортабельно, в отличие от ее крохотной каюты с маленьким иллюминатором вместо окна. Работали они до обеда, а потом Ольга Сергеевна наслаждалась отдыхом. Погода на море радовала. Шторма не было ни разу, и все пассажиры проводили время в основном на палубе. Отдыхала там и Ольга Леонардовна. Как-то неожиданно именно здесь на пароходе обе Ольги и сошлись. То ли потому, что Бокшанская так плотно работала сейчас со Станиславским, то ли по какой-либо другой причине, но актриса стала к ней более внимательна и частенько с удовольствием вела с ней беседы. Можно было даже сказать, что они подружились. Более близко сошлась Ольга Леонардовна Книппер на гастролях по Америке и с самим Станиславским. Ее прекрасное знание английского языка способствовало тому, что он постоянно брал ее с собой, куда бы его ни приглашали. Оказалось, что, собственно, только она одна из всех в труппе и говорила на английском действительно в совершенстве.

– Не откажите, – говорил он, с мольбой глядя на Ольгу. – Это так ужасно – не понимать, что тебе говорят.

Она и не отказывала.

Станиславский был в Америке без Лилиной, которая осталась в Европе, и, возможно, поэтому ему было одиноко. Это одиночество еще усугублялось и тем, что языка он не понимал, да и жил отдельно от всех в пятизвездочном отеле. Возможно, поэтому, а может, и просто стремясь к совершенству, Станиславский каждый день что-то репетировал, не давая никакого продыха другим, порой доводя всех до исступления.

– Зачем нужна опять репетиция «Дяди Вани»? – возмущался Вишневский в конторе.

– Константин Сергеевич хочет поработать с Кореневой над ролью Елены Андреевны, – сдержанно ответила ему помощник режиссера Рипсимэ Карповна Таманцева, по совместительству еще и личный секретарь Станиславского.

– Ну так пусть с ней сам и репетирует, – нервничал Вишневский, – а меня оставьте в покое! Скажите, что я болен! Я не приду! Хватит!

Многие не являлись на репетиции. Дисциплина резко падала.

– Такого никогда не могло бы быть в Москве, – возмущался заведующий труппой Подгорный в конторе.

– Такого никогда не могло бы быть при Немировиче-Данченко, – заявляла Бокшанская. – Он строго обращается с актерами, а Константин Сергеевич либеральничает!

– А что он может с ними сделать? – пожимала плечами Рипсимэ Карповна. – Уволить здесь никого нельзя. Все на счету. Ударить долларом? Брать это на себя он не хочет. Возлагает на дирекцию, а та тоже не хочет. Никто не хочет прослыть жестоким.

– Вот я и говорю, – важно высказалась Бокшанская. – Здесь Владимира Ивановича не хватает. Он бы с нахалами не церемонился.

Но, кроме театра, были у Станиславского на гастролях и другие дела: он писал мемуары, ездил на всевозможные встречи с местными актерами, проводил мастер-классы, раздавал интервью. Но и тогда он не успокаивался по поводу репетиций, прося проводить их Лужского. Особенно доставалось тем, кто был занят в массовых сценах. Все уже мечтали об отдыхе. Да и сам Станиславский тоже. Узнав о том, что Ольга Леонардовна поедет к племяннику в Шварцвальд, он тут же решил, что тоже поедет туда подлечиться, тем более что недалеко от этого места находился в туберкулезном санатории и его сын Игорь. Вставал только вопрос о Бокшанской. Останавливать процесс написания своей книги он не собирался.

– Я поеду, – согласилась Ольга Сергеевна. – А если вы, Ольга Леонардовна, поможете мне с помощью вашего племянника найти там комнату, я буду вам очень благодарна.

– Конечно, помогу. Лёвушка пишет, что у его хозяйки дом большой. Будем жить вместе.

Константин Сергеевич устроился в одном из лучших санаториев города. Стучать на печатной машинке там было нельзя, чтобы не мешать отдыхающим, а потому каждое утро в начале двенадцатого Станиславский приезжал на виллу, где жили Лёвушка, Ольга Леонардовна и Ольга Бокшанская. Там он и работал, диктуя свою книгу Бокшанской до шести вечера лишь с небольшим перерывом на обед, который разделял со всеми постояльцами, так как ехать для этого в санаторий, а потом возвращаться обратно было бы крайне нерентабельно.

– Не понимаю, – как-то высказался Лёвушка. – Почему бы ему просто не поселиться здесь? Разве он успевает принимать хоть какие-нибудь процедуры?

– Говорит, что успевает. Встает рано и до приезда к нам делает массажи, а вечером принимает ванны, – ответила тетя Оля.

Пока Станиславский и Ольга Сергеевна Бокшанская работали, Ольга Леонардовна и Лёвушка гуляли по окрестностям, любуясь озерами, лесами и водопадами, а также частенько ходили в гости к полковнику Сабурову.

– Вы великая актриса, – говорил Николай Евграфович, целуя руку Ольги Леонардовны. – А ваш муж для меня вообще олицетворение той России, которую мы все потеряли. Вот и моя благоверная, когда уезжала из Петербурга в эмиграцию, прихватила с собой среди прочего скарба лишь несколько книг именно Антона Павловича Чехова.

– Да! Как самое ценное. Но, конечно, и драгоценности свои не забыла, – смеялась Лидия Николаевна.

Ольга Леонардовна и Лидия Николаевна очень быстро подружились. Обе прекрасные пианистки, они играли в четыре руки, пели романсы, а когда полковница делала серьезное лицо и объявляла: «Сейчас я проиграю одно из последних произведений вашего племянника Льва Константиновича, – Ольга ее обожала еще больше. Звучала авангардная музыка ее любимого племянника, в которой она мало что понимала, но Лидия Николаевна вкладывала в это столько своей энергии, что какие-то моменты Ольге даже нравились.

Итак, пока Ольга Леонардовна с Лёвушкой гуляли, Бокшанская всё работала и работала, с нетерпением ожидая хотя бы одного выходного дня. Но его всё не было и не было. И вдруг, словно подарок, Станиславский объявил, что уезжает на три дня в санаторий навестить сына Игоря.

– С завтрашнего утра я совершенно свободна! – тут же радостно сообщила она Ольге Леонардовне. – Посоветуйте, куда мне отправиться в первую очередь? Хоть что-нибудь посмотреть!!!

– А к нам завтра приезжает Оленька на недельку, – в свою очередь, радостно сообщила ей актриса. – Так что мы обязательно отправимся куда-нибудь. Хотите, присоединяйтесь к нам.

– Конечно, хочу! – воскликнула Ольга Сергеевна.

⁂

Лёвушка встретил сестру рано утром на вокзале Фрайбурга и доставил в Шварцвальд прямо в комнату Ольги Леонардовны.

– Очень рада видеть тебя, моя дорогая! – открыла она свои объятия племяннице. – Поселишься у меня. Спать, правда, придется на диване, но тебе будет удобно.

– Мне с тобой везде удобно! – поцеловала ее Оля.

Она открыла чемодан и стала развешивать в шкафу привезенные с собой наряды.

– Ваш Бертенсон совсем меня в Берлине замучил, – пожаловалась она тете. – Уже два раза делал предложение. Представляешь? Совершенно не понимает, что я вообще замуж не собираюсь. Тем более за русского. Мне хватило одного гения. До сих пор с содроганием вспоминаю его запои.

– Ну, Бертенсон, кстати, не пьет, а вот актеры, к сожалению, многие этому подвержены, – вздохнула Ольга Леонардовна. – Но про Мишу ты напрасно. Насколько я знаю, он сейчас даже слывет трезвенником.

– Ах да! Как же. Новая жена сделала из него человека, – усмехнулась Оля.

– Без сарказма. Правда сделала. А после «Ревизора» так и вообще наш Миша стал большой знаменитостью. Все говорят, что его Хлестаков – просто шедевр!

– Что значит «говорят»? Ты что, не видела?

– Не получилось. Станиславский выпускал спектакль, когда мы с Качаловым по миру гастролировали, вернулись – в театре отпуск начался, и Миша уехал с Первой студией на месячные гастроли за границу. Они вернулись, мы уехали. Вот так и не получилось. Но Константин Сергеевич только в превосходных эпитетах говорит об этой Мишиной работе. И даже называет его гением.

– Ох уж эти мне гении! Они порабощают. Если бы я от него не вырвалась, ничего бы из меня не получилось. А сейчас я стала тоже довольно известной актрисой, – гордо заявила Оля. – Кстати, а сегодня у вас будет Константин Сергеевич?

– Нет. Уехал на несколько дней к сыну в туберкулезный санаторий.

– К Игорю? Жаль, – расстроилась Оленька. – А помнишь, как Игорь когда-то за мной ухаживал? И ты, тетушка, между прочим, его поощряла. Хотела, чтобы мы породнились еще и со Станиславским?

– Почему бы и нет? – рассмеялась Ольга Леонардовна.

– Конечно! Ты – с Чеховыми, я – со Станиславскими! Род Книпперов возвысился бы до небес по своей значимости…

– Да ладно тебе, – с улыбкой отмахнулась от нее Ольга Леонардовна.

– А что, Игорь так серьезно болен туберкулезом?

– Да. Но не безнадежно, как говорят врачи. Лилина хочет перевезти его в Швейцарию, вот Константин Сергеевич и решил побыть с сыном несколько дней. Мы ведь в сентябре опять отправляемся на длительные гастроли по Европе и Америке.

– Ну и хорошо! Переждете тяжелые времена хотя бы не в худших странах.

Художественный театр приносил молодому Российскому государству валюту, так как от каждого спектакля отчислялись деньги в Красный Крест на помощь голодающим. И это был совсем не маленький процент от сбора. Валюта стране была нужна, и потому руководство разрешило продлить гастроли еще на год. Вот только шли ли эти деньги действительно голодающим, никто толком не знал. Но всем очень хотелось верить, что шли. И все верили!

В дверь постучали.

– Фройляйн, стол накрыт к завтраку, – приоткрыла дверь горничная.

Обе Ольги спустились в столовую, где их ждали еще одна Ольга, Ольга Сергеевна Бокшанская, и Лёвушка.

– После завтрака едем на озеро Титизее, – объявил он. – Авто я уже заказал.

– Неужели я наконец-то увижу то, о чем столько слышала?! – радовалась, как ребенок, Бокшанская.

Она безумно была счастлива от передышки в своей в работе, от возможности успеть хоть что-то увидеть и насладиться общением с семейством Книппер, которое ей очень нравилось. Ведь она была примерно одного возраста с Оленькой и Лёвушкой. Ей тоже еще не было тридцати, и потому, как и всем молодым людям, Бокшанской хотелось веселиться, смеяться и наслаждаться жизнью.

⁂

Озеро находилось высоко в горах и считалось жемчужиной среди озер Шварцвальда. Прозрачная вода нежно-голубого цвета завораживала своей глубиной, берега были покрыты мягкой зеленью трав, вдоль них были проложены аккуратные пешеходные и велосипедные дорожки, а ввысь по склону поднимались леса из высоких могучих елей, расточающих терпкий запах хвои и смолы.

– Теперь я поняла, почему эта местность называется Шварцвальд, что в переводе с немецкого означает «Черный лес», – оглядевшись, сказала Оленька.

– Почему? – спросила Бокшанская.

– Потому что кора здешних елей – совершенно черная.

– Умница, – похвалил сестру брат. – Правильно делаешь выводы. А ты знаешь, что именно в этом «черном лесу» Гёте писал своего «Фауста»?

– Нет.

– А я читала, что в этих местах еще творили Гегель и Шиллер, – добавила Бокшанская. – Красота этих мест действительно вдохновляет!

– Эх, жаль, я не знала об этом Шварцвальде раньше, – восторженно вздохнула Ольга Леонардовна. – Говорят, что воздух здесь настолько насыщен отрицательными ионами, что абсолютно идеально подходит людям с проблемами легких! Антону здесь и вправду бы неплохо писалось!

– И кто-нибудь сейчас бы говорил туристам: «Здесь жил и творил сам Чехов», – подхватил Лёвушка.

– Не понимаю тогда, почему Лилина решила перевезти Игоря отсюда в Швейцарию? – удивилась Бокшанская. – Здесь действительно чудесно дышится.

– Возможно, это ей какой-нибудь врач посоветовал, – усмехнулась Ольга Леонардовна. – Мне в свое время тоже доктора советовали везти Антона Павловича почему-то именно в Швейцарию.

– Да она-то здесь всего в нескольких километрах. Уверен, что там, что здесь… воздух один и тот же! – сказал Лёвушка и радостно потер руки. – Ну что, дорогое мое женское трио, не спуститься ли нам сейчас по этой дорожке к ресторанчику и не пообедать ли нам здесь на природе?

Ресторан стоял прямо у горной реки в окружении елового леса. Чудно пахло смолой и хвоей. Раздавался мерный шум быстро струящейся широким потоком воды.

– Тетя Оля, скажи, почему так и не получилось сделать в Голливуде фильм по «Царю Федору Иоанновичу»? – заинтересовалась Олечка за обедом. – Ты же мне писала, что они уже даже сценарий написали.

– В том-то и дело, что сценарий они писали сами и на свой лад. На первый план вытащили любовные сцены княжны Мстиславской и Шаховского, сам царь Федор превратился во второстепенного персонажа, борьба Шуйских и Годунова за власть почти совсем пропала… Короче, от пьесы ничего не осталось. Как ты думаешь, Станиславский мог утвердить подобную любовную стряпню, почти сплошь придуманную сценаристами?

– Публика не любит фильмы на политические темы, – сказал Лёвушка. – Им подавай про любовь! Всё правильно. В Голливуде неплохо соображают, как делать деньги.

– Может, вы и правы, – согласилась Бокшанская. – Но они еще хотели снимать в роли царя Качалова, а на роль Мстиславской просили поставить красавицу Тарасову! Так что слава богу, что съемки отменили, – добавила Бокшанская. – Представляю, что было бы с Москвиным, а особенно с бедной Кореневой! Такой удар она вообще бы не перенесла.

– А она рассчитывала играть роль молоденькой княжны в кино? – удивилась Оленька. – Играть любовь на экране – это не изображать ее на сцене. Тут дают такие крупные планы, что… Все твои морщинки сразу покажут возраст.

– Ну, не так она и стара, – возразила племяннице Ольга Леонардовна. – Ей еще только тридцать восемь или тридцать девять…

– Тетя Оля! Для сцены она, может, еще и не стара! Но на экране! – воскликнула Оля.

– Оно конечно, – согласилась Бокшанская. – Но только ее все равно жалко. На нее, бедную, столько свалилось в этой поездке!

– И что же на нее такое «свалилось»? – засмеялся Лёвушка. – Какое еще горе, кроме Тарасовой на роль Мстиславской?

– Ну, горе не горе, а все же, – улыбнулась ему Ольга Сергеевна. – Началось с того, что в Нью-Йорк пришли не полностью декорации «Царя Федора», и сцену «сада» пришлось отменить. А основная роль Мстиславской в общем и была-то только в этой сцене. Так Лидия Михайловна такую истерику закатила. Кричала, что, если не будет «сада», она вообще на сцену не выйдет. Требовала, чтобы сцена игралась без декораций, раз они затерялись. Вот тут уже Константин Сергеевич на нее рассердился, да так, что пригрозил отправить ее немедленно в Москву и вызвать вместо нее другую актрису. А в преддверии этой отправки он взял и тут же отдал ее роль Ирины в «Трех сестрах» Тарасовой.

– Опять Тарасовой? – усмехнулась Оля. – Всё время что-то их сталкивают между собой.

– А что делать? У них одно амплуа, – развела руками Бокшанская. – Так вот, услышав о вводе Тарасовой на Ирину, Лидия Михайловна испугалась, присмирела, а Станиславский все равно начал репетиции с Аллочкой. Коренева как узнала, так ужас как начала кричать у нас в конторе! Орет, кроет Тарасову на чем свет стоит, и тут, можете себе представить, в контору входит Тарасова. Коренева как бросится на нее! И за волосы ее таскала, и даже чуть бедной Аллочке глаза не выцарапала… Рипсимэ Карповна спасла. Встала между ними, а то неизвестно, чем бы все это закончилось.

– Какие страсти! – изумился Лёвушка.

– Но и на этом неприятности у Кореневой не закончились, – рассмеялась Ольга Леонардовна.

– Что же еще с ней произошло? – с интересом воскликнула Олечка. – Еще какую-то ее роль Тарасовой отдали?

– На этот раз нет. Ей в «Карамазовых» монолог на суде сократили до нескольких фраз, так как он утяжелял и без того трудную для восприятия американцев сцену. Так она взяла и весь свой монолог на спектакле все равно выдала! Вот тут уже все на нее ополчились. Качалов ей в перерыве такое высказал! А Леонидов даже чуть ее не ударил в сердцах.

– А что Станиславский?

– Ну и Константин Сергеевич тоже не промолчал. Он ей пригрозил, что, если она себе это еще раз позволит, ее оштрафуют. Она в слезы. Мол, в Москве она этот монолог всегда говорила на спектакле, и только поэтому он у нее сейчас инстинктивно вырвался… Простили. И что вы думаете? На следующем спектакле она опять весь монолог сказала!

– Молодец! Не сдается. Так что? Вычли у нее доллары? – рассмеялся Лёвушка.

– Вычли, – ответила Бокшанская. – Много вычли, так она зато больше ни разу не позволяла себе этого делать. А помните, Ольга Леонардовна, как ее Пашенная проучила?

Вера Николаевна Пашенная была актрисой Малого театра и женой актера Художественного театра Грибунина, с которым она и отправилась на эти длинные гастроли вместе с дочерью. Многие актеры и актрисы выехали из Москвы целыми семьями, устроив своих близких на какие-либо должности в театре. Даже мужа-мичмана Тарасовой взяли в массовку и в помощь администрации. Пашенная же как актриса отвечала вкусу Станиславского и потому была на это время зачислена сразу в труппу и введена на роли почти во все спектакли, в том числе дублировала и Ольгу Леонардовну Книппер в роли Ирины в «Царе Федоре».

– Так как же Пашенная ее проучила? – нетерпеливо спросила Олечка.

– Вернее, даже не проучила, а наказала, – поправила Бокшанская. – Дело в том, что, раз «сад» не идет, у Кореневой оставалась в спектакле только одна игровая сцена, небольшой разговор с царицей Ириной, и в этой сцене Мстиславская стоит лицом к зрителям, а царица Ирина – спиной. А тут Вера Николаевна вдруг встала лицом в зал, и Лидии Михайловне ничего не оставалось, как оказаться спиной к публике! И это в единственной-то теперь ее игровой сцене! Представляете? Боже, что потом было за кулисами… Она рыдает, кричит, что уйдет из театра, раз к ней так относятся, а все актеры только злорадствуют, довольны, поздравляют Пашенную… Но вообще-то, я вам скажу, это почерк не нашего театра. Это замашки Малого. У нас так на сцене не поступают. Все актеры всегда строго выполняют выстроенные режиссерами мизансцены.

– Ну, не всегда… – усмехнулась Ольга Леонардовна. – Тоже бывает.

– И что же теперь? Она уходит из театра? – поинтересовалась Оля.

– Нет. Остается, – с некоторой долей сожаления сказала Бокшанская. – Она дружит с секретаршей Константина Сергеевича. Так вот, Рипсимэ Карповна постаралась. Устроила им встречу, и Станиславский Кореневу по доброте своей простил, но только, чтобы сбить с нее премьерство, сказал, что во время наших вторичных гастролей она будет выходить во всех народных сценах, если в этот день не играет роль в спектакле. Мол, это делают все, и она будет.

– Это действительно делают все?

– Нет, конечно, – улыбнулась Ольга Леонардовна. – Я не делаю.

– А она согласилась?

– Согласилась. А что ей оставалось? – поведала Ольга Сергеевна. – Я представляю, что нас всех теперь еще ждет на этих вторичных гастролях!

– Да! Я вам не завидую, – веселился Лёвушка. – Дружно вам там живется.

– И не говори, – улыбнулась Ольга Леонардовна. – Так дружно живется, что я сейчас просто счастлива, что никого из них не вижу! А ведь, если честно, то очень скоро я без них и заскучаю. Очень заскучаю. Я серьезно.

⁂

Бокшанская успела съездить в этой приятной компании еще на водопады, где лавина воды срывалась вниз с высоты сто пятьдесят метров так стремительно, что дух захватывало, покормила в лесу с руки белочек и птичек, успела посмотреть самое большое и глубокое в этих местах озеро Шлухзее, и всё! В Шварцвальд вернулся Станиславский, и она вновь села за машинку, и продолжилась их ежедневная работа над книгой «Моя жизнь в искусстве». Станиславский торопился. Он обещал сдать ее в набор сразу по приезде в Америку.

Перед отъездом Олечки в Берлин брат познакомил ее на всякий случай с полковником Сабуровым. Мало ли, пригодится когда-нибудь. А проводив сестру, стал готовиться и к проводам своей тетушки. Ее отпуск подходил к концу.

Станиславский решил добавить к ранее уже сыгранным в Америке спектаклям еще несколько: «Иванов», «На всякого мудреца довольно простоты», «Хозяйка гостиницы», «У жизни в лапах» и «Доктор Штокман». Репетиции он назначил в театре города Варен.

– Ужасно, – узнав, что они будут не в Берлине, воскликнула Ольга Сергеевна. – Я думала, что побуду с родителями хоть немного!

– А я хотела купить кое-какую новую одежду в Берлине, кое с кем увидеться… Откуда появился вдруг этот Варен? Ведь в этом городке вечером и сходить-то будет некуда!

– Вот и хорошо, что некуда, – сказал Станиславский. – Потому-то я этот городок и выбрал. Репетировать будем и днем, и вечером. Ведь совсем скоро нам предстоит снова завоевывать Париж, а потом и Америку!

Бедный Станиславский еще не знал, что, когда в Париж приедут корзины с костюмами и реквизитом, которые после прибытия из Соединенных Штатов находились на складах в Берлине, они будут почти пусты. А ведь некоторые положили в эти корзины еще и свои личные шубы! Новые дорогие шубы, купленные прошедшей зимой в Нью-Йорке! Пропало всё: и дорогие шубы, и дорогие костюмы, и уникальный реквизит… А где пропало, докопаться было уже невозможно. Когда театральный багаж получали в немецком порту, никто его герметичность не проверил, когда перевезли оттуда на склад в Берлин, опять же не проверили, и когда забирали со склада, снова не проверили. Всё открылось только в Париже. Конечно, виноваты были главный костюмер и заведующий постановочной частью, но… Им был объявлен лишь строгий выговор. А что дальше-то делать? Костюмы, в которых надо было играть спектакли, все равно не вернуть! Пришлось заказывать и быстро шить их заново, потратив на это дополнительные, причем немалые, средства, а это, в свою очередь, привело к уменьшению и так небольшой выплаты за спектакли в Париже. Мало того, это привело почти к банкротству. Да и личные дорогие шубы, конечно, тоже от этих выговоров не вернулись. Более всего контора вместе с антрепренером Леонидовым переживали, что пропала очень дорогая новая шуба Станиславского, и каким образом ему об этом сказать и, главное, кто осмелится взять на себя эту задачу, никто не знал!

Глава пятнадцатая

В начале октября Лёвушка переехал в Берлин. Полковник свел-таки его там с нужными людьми, и в Москву тут же полетело важное донесение. В ответ Лёвушка получил следующее задание: «Добейтесь внедрения в организацию для подрывной деятельности до вашей отправки в Россию». Это задание давало ему возможность обосноваться в Берлине надолго. Он снял квартиру недалеко от сестры на той же Фридрихштрассе, поступил на обучение к профессору консерватории Филиппу Ярнаху, проводил немало времени в «Немецком обществе современной музыки» и, конечно, по обязанности своей секретной миссии пытался стать своим человеком в организации, членом которой, как оказалось, был и граф Соколовский. Это помогло Лёвушке очень скоро стать в их окружении своим, но ни до каких секретов его пока не допускали.

– Это правда, что немецкая кинодива Ольга Чехова – ваша родственница? – спросил как-то Лёвушку один из руководителей тайного общества генерал Чижов.

– Правда.

– Невероятно! А вы можете меня с ней познакомить? Моя жена, да и я, смотрим все фильмы с ее участием и гордимся, что она русская. А почему она Чехова? Она его племянница?

– Она моя родная сестра. Но мы действительно племянники Антона Павловича, так как наша родная тетя Оля была его женой. А наша тетя, между прочим – это знаменитая актриса Книппер-Чехова.

– Да-да. Я в курсе, что эта актриса – ваша тетя, но почему же ваша сестра тогда не Книппер, как вы, а Чехова?

– Она была замужем за родным племянником Чехова, Михаилом. Отсюда и фамилия.

– Почему была? Они развелись?

– Да. Он остался в России.

– Жаль, – расстроился генерал. – Так могу я пригласить вас с сестрой к нам на ближайший воскресный обед? Жена будет очень рада.

– Благодарю. Я узнаю только, свободна ли она будет в это воскресенье, а так мы с удовольствием.

Ольга была свободна.

– Надо, – сказал ей брат. – Придет время, я уеду, а ты тут будешь в курсе всех дел.

– Откуда? Ты думаешь, он будет мне что-нибудь рассказывать?

– Нет, конечно, но в доме могут быть разные разговоры, из которых можно будет что-либо полезное вынести. Постарайся подружиться с его женой.

– Да она наверняка мне в матери годится, а не в подруги.

– Она тебя старше-то всего лет на десять – двенадцать.

Всё развивалось как нельзя лучше. Ольга подружилась с женой генерала, Лёвушка уже практически завоевал доверие организации, и, казалось, еще немного – и его посвятят в ее деятельность, к тому же он успешно занимался в Берлинской консерватории композицией, что ему очень нравилось, но тут вдруг всё прервалось. В декабре, накануне Рождества, пришло известие от Лулу, что отец совсем плох, и если Лёвушка не поспешит, он может его не застать. Теперь ему надо было срочно сдвинуть с мертвой точки свои дела, связанные с посвящением в тайны подрывной организации. Не мог он вернуться в Москву без этого! Пора было проявлять активность.

– Я должен ехать, – сообщил он генералу Чижову. – Не прощу себе, если не попрощаюсь с отцом. Если что-то надо кому-то передать в России, я передам. Если смогу понадобиться для работы вашим людям в Москве, я в их распоряжении. Ведь как-никак я боевой офицер царской армии!

– Когда вы едете?

– Чем быстрее, тем лучше. Мать пишет, что отец очень плох.

– Хорошо, – немного подумав, сказал Чижов. – Завтра в девять часов я жду вас в нашем клубе. Память у вас хорошая?

– Почему вы спрашиваете?

– Пароли, адреса, имена… Всё надо будет запомнить. Никаких записей.

⁂

Оля провожала брата на вокзале.

– Здесь всем рождественские подарки, – сказала она, протянув Лёвушке большой пакет. – Поздравишь, расцелуешь…

Был холодный декабрьский день, и Олечка поверх пальто из верблюжьей шерсти накинула еще свой большой оренбургский платок, который привезла из России.

– Купила бы ты себе шубу, – сказал брат. – Ведь за этот год ты неплохо заработала, можешь себе позволить.

– Ты прав. Я отработала пять фильмов, но ты же знаешь, я коплю. Как ты думаешь, ты уже сможешь получить для наших визу на выезд?

– Я постараюсь. Во всяком случае, я имею такой шанс, – многозначительно шепнул он ей на ушко и поцеловал в щеку.

– Моя Адочка, боюсь, уже совсем и забыла, что у нее есть мама, – со слезами на глазах произнесла Оля. – Как же я хочу ее увидеть! Обнять!

– Не беспокойся. Скоро ты их всех увидишь. Ну, иди. Сейчас поезд тронется.

– Ты уж постарайся! Я бы и отца здесь вылечила. Уверена, сейчас в Москве и врачей-то хороших не осталось.

Лёвушка запрыгнул в тамбур. Паровоз засвистел и, выпустив огромные клубы дыма, сдвинул состав с места.

– До встречи! – крикнул брат.

– До встречи, – помахала ему рукой Олечка.

⁂

Оля как-то сразу подружилась с женой генерала Чижова. Ей недавно исполнилось тридцать семь, но эту разницу в десять лет между ними обе подруги совсем не чувствовали. Муж же был на целых двадцать три года старше Полины.

– Мой Владимир Иванович посватался, когда мне только семнадцать исполнилось. Его имение рядом с нашим во Владимирском уезде было. Он меня с малолетства знал. Ну я и пошла за него. Нисколько не жалею. Прекрасный человек. Меня очень любит.

– А вы его?

– Я это выяснила, когда война началась и он на фронт ушел. Вот тогда я и поняла, что очень его люблю. Ждала, переживала, все сводки с фронтов читала. Потом Гражданская. Он мне сумел через одного человека передать, что ждет нас сыном в Одессе… А уж как мы туда к нему пробирались… Сейчас и вспоминать страшно.

– У вас один сын?

– Да. Одного Бог дал. Но наш Семен предпочел жить во Франции. Учится в Сорбонне. Очень умный мальчик. Я часто к нему езжу, а он бывает у нас только на каникулах. Вот ждем на Рождество.

Полина была женщиной веселой, активной, образованной. Кроме того, она обладала неплохим голосом и почти профессионально играла на рояле. Всё это напоминало Ольге ее собственный дом, мать, отца… Она любила бывать у них. Никаких разговоров, которые могли бы заинтересовать Лёвушку, Оля здесь никогда не слышала, и вскоре даже забыла, для чего, собственно, должна была бывать здесь. Она приезжала к Чижовым с удовольствием пообщаться с приятными людьми, и вскоре, обретя здесь еще и лучшую подругу, стала чувствовать себя в этой семье совсем как дома, а поэтому, проводив брата и оставшись на Рождество одна, она с удовольствием приняла приглашение от генерала провести этот семейный праздник с ними. Тем более что должен был из Парижа приехать на каникулы и их сын, студент первого курса, с которым Ольга хотела непременно познакомиться. Семен оказался коренастым, спортивного телосложения юношей с очень приятным лицом. Ему едва исполнилось девятнадцать лет, но его целеустремленность поражала.

– Я буду хирургом, – ответил он Ольге, когда она поинтересовалась его будущей профессией. – Когда мы с мамой пробирались к отцу в Одессу, я видел много раненых. Именно тогда я и решил, что обязательно стану хирургом и буду помогать людям выжить. Узкой специальности я еще не выбрал, но у меня есть время.

– Ваша мама говорила, что вы еще боксом увлекаетесь?

– Не то чтобы увлекаюсь, но занимаюсь. Это дает силу рукам, внутреннюю сосредоточенность и выдержку. Хирургу это необходимо.

На встречу Рождества Христова к семейству Чижовых присоединились, кроме Ольги, одинокая пара соседей, с которыми полковника связывали тесные узы дружбы еще со времен службы в царской армии, и мужчина лет сорока с небольшой бородкой, усами и небесно-голубыми глазами.

– Он так похож на нашего императора Николая, – ахнула Оля, когда тот вошел в гостиную.

– Пойдем, я познакомлю тебя, – взяла ее за руку Полина и подвела к мужчине.

– Князь Черниховский Петр Львович, – представила она голубоглазого красавца. – А это…

– Ольга Чехова, – с улыбкой договорил князь, показав свою осведомленность. – Видел на экране.

Олю поразило, что он не сделал ей никаких комплиментов. Просто видел, и всё.

– Вам не говорили, что вы поразительно похожи на нашего государя Николая? – спросила она.

– Говорили. Но это только благодаря глазам и этой бородке с усами. Я специально стригу ее так, как было у императора. Мне доставляет огромное удовольствие, когда некоторые люди вздрагивают при моем появлении, – улыбался князь.

– Представляю, – рассмеялась Ольга. – Вы живете в Берлине?

– Нет. Приехал из Парижа. Вместе с Семеном приехал.

– Вы его друг? – удивилась Оля, видя огромную разницу в их возрасте.

– Нет. Я друг его отца, а Семен мне поручен Владимиром Ивановичем и Полиной, как бы это сказать, под опеку, что ли. В общем, я в Париже за ним присматриваю. По-отечески. У меня ведь своей семьи нет. Жена и оба сына расстреляны красноармейцами прямо в имении. Я один. Вот каждое Рождество приезжаю в Берлин и провожу праздники в семье друга.

– Простите, – сконфузилась Ольга. – Я невольно заставила вас вспомнить тяжелые моменты. Простите.

– Ничего.

– А почему вы живете в Париже, если ваш лучший друг здесь?

– У меня там работа, – жестко ответил князь. – Давайте лучше поговорим о вас. Я в курсе, что вы работали в Художественном театре. Расскажите об этом. Я совершенно покорен их спектаклями…

Праздник набирал обороты. Сели за стол, потом пошли под елку отыскивать свои подарки, потом долго их рассматривали, затем Полина села за рояль и все вместе стали петь, потом завели граммофон и стали танцевать… И вот тут-то, танцуя с Семеном недалеко от небольшого столика, за которым князь и хозяин дома сидели за рюмкой коньяка, краем уха Оля услышала фамилию, о которой ей говорил брат.

– … генерал Кутепов просил вас обязательно быть в феврале на съезде Русского общевоинского союза, – произнес князь Черниховский. – Те бумаги, что я вам привез…

В это время Семен, танцуя, повел Ольгу в другую часть комнаты, и она не дослушала до конца. Но и этого было достаточно. Значит, князь работает на генерала Кутепова? А ведь именно этот генерал и есть самый главный руководитель всего контрреволюционного движения! Это она точно знала от Лёвушки, и знала также, что штаб этого руководства находится в Париже. То, что князь Черниховский должен люто ненавидеть большевиков, которые уничтожили его семью, было естественно. Хотя Оля никогда не замечала, чтобы Станиславский ненавидел советскую власть. А ведь у него отняли фабрику, выгнали из его родного дома на Садовой, расстреляли в Крыму брата и троих племянников… Может, конечно, он и ненавидит эту власть, но умело это скрывает? Кто знает. Но все-таки, вероятней всего, Константин Сергеевич просто старается об этом не думать, полностью сосредоточившись на театре и на своей системе. Но если это так, то как же он должен в таком случае страдать, видя, как рушится та атмосфера в театре, которую он так тщательно создавал! Тетя Оля много рассказывала, что у них там происходит. И скорее всего, эти перемены в умах людей происходят только потому, что и в стране меняются все приоритеты. Теперь в России правят хамы. Какая уж тут этика и эстетика! Тогда что же получается? И в развале театра виновата советская власть? Возможно. Но все-таки ни Станиславский, да и сама тетя Оля никогда ее не ругают. Почему? Боятся или мирятся с ней? Наверно, все же боятся! Тетя Оля рассказала ей, как она и Станиславский испугались в Америке, когда из Москвы получили вырезку из одного российского журнала. Там на фото, снятом каким-то журналистом в Нью-Йорке, они были вместе с князем Феликсом Юсуповым, участвовавшим в свое время в убийстве Распутина. А внизу под фотографией была подпись: «Вот так, встречаясь каждый день с белоэмигрантами, Художественный театр проводит время за границей». И как эта фотография попала в Москву? С такими обвинениями их могут вообще больше никогда из страны не выпустить, а то и еще хуже… Но всё обошлось. В Москву их не отозвали, никаких назидательных писем они не получали, и им даже разрешили продлить гастроли еще на год… Пронесло вроде бы. Вот только теперь тетя Оля и Константин Сергеевич очень следят за тем, с кем их фотографируют во время встреч, и все время боятся, как бы не сказать что-нибудь не то во время конференций.

Много разных мыслей промелькнуло в голове у Олечки после того, что она услышала. Теперь ей есть что сообщить в Москву, и, возможно, именно это донесение поможет ускорить выезд ее доченьки!

– Очень хотелось бы как-нибудь приехать в Париж, – сказала она князю перед расставанием. – Никогда не была. Может, покажете мне город, если я туда попаду?

– С удовольствием, – расплылся в улыбке князь. – Вот моя визитка.

Все данные с визитки Ольга на следующий же день переслала брату вместе с новогодним поздравлением, но сама встреча этого нового, 1924 года была омрачена смертью Константина Леонардовича Книппера. Так и не успела Оля увидеть своего отца в Берлине. Так и не смогла помочь ему с лечением. А какие же грустные глаза были у него тогда в Москве на вокзале! Он как будто предвидел, что они уже больше никогда не встретятся. Бедный, бедный папа. А мама? А ее маленькая доченька? Увидит ли она их когда-нибудь? Что же она еще должна сделать, чтобы им разрешили выехать? Но пришедшее в конце января письмо от брата наконец-то вселило в нее надежду.

«…Большое спасибо за твое новогоднее послание. Я его получил и твои пожелания нашему другу передал, – писал с намеком на ее донесение Лёвушка. – На днях решится вопрос о выезде мамы с твоей Адочкой и с маленькой Маринкой. У дочки нашей сестры Ады плохо с тазобедренными суставами, и маме разрешили взять ее с собой, чтобы показать немецким врачам. Сама же Ада недавно вторично вышла замуж, на этот раз за питерского инженера-путейца, переехала к нему в Петроград, дала разрешение на выезд Мариночки на лечение в Германию, но сама остается в России. Спасибо тебе за те деньги, что ты прислала на похороны. Они были очень кстати. Сто долларов прислала и тетя Оля из Нью-Йорка. Так что, благодаря тебе и ей, мы похоронили отца достойно! Очень помог и твой бывший муж. Миша приехал к нам домой, и мы с ним вместе обмыли отца, переодели и подготовили к отпеванию. Я ему очень благодарен. Он хороший человек…»

Глава шестнадцатая

Несмотря на траур, в который Ольга облачилась после смерти отца, она продолжала сниматься и даже отправилась на свадьбу своей подруги Лоры.

– Если ты не будешь подружкой на моем венчании, это сделает мою жизнь несчастной! – рыдала Лора Руднева. – Я же не прошу тебя смеяться и танцевать! Я только прошу тебя быть рядом со мной в этот торжественный день.

– Но в таком случае мне надо будет надеть светлое платье, – пыталась возразить Оля.

– Представь, что ты на съемках. Ты же там не ходишь постоянно в черном?

– Ну хорошо, – согласилась Ольга. – Только ради твоего счастья. Но на свадебный ужин я точно не пойду. Грустный гость в черном тебе за столом совсем ни к чему.

Подруга Лора Руднева выходила замуж за своего графа Соколовского. Торжество бракосочетания проходило в русской церкви Святого Александра Невского в Потсдаме. Раньше Оля там никогда не бывала. Выйдя из авто, она увидела небольшое сооружение в романском стиле с пятью куполами. Внутри было много народа. Около алтаря стоял торжественно одетый граф Соколовский с белоснежным цветком в петлице. Рядом с ним находился его свидетель.

– Здравствуйте! Здравствуйте, – быстро здоровалась Ольга, проходя мимо толпившихся гостей к двери слева от входа.

Будучи свидетельницей со стороны невесты, она целенаправленно двигалась туда, куда ей вчера сказала Лора, и наконец, пробравшись сквозь толпу до этой заветной двери и открыв ее, она попала в невероятно крохотное помещение. Здесь в чудном платье из пышных белых кружев стояла невеста, находились ее отец и мать, а также две подружки-свидетельницы в розовых нарядах.

– Ну наконец-то, – бросилась к ней Лора. – Я уже боялась, что ты не придешь.

– Ну что ты! Я же обещала. Я успею переодеться. У меня большой опыт в этом.

– О боже, я не выдержу этого напряжения, – говорила Лора, пока Ольга, сбросив свое черное платье, облачилась в специально привезенное для нее розовое, спрятавшись за спинами подружек невесты. – Как я дойду до алтаря? У меня ноги подкашиваются.

– Обопрешься о мою руку, – успокаивал ее отец. – Я тебя проведу.

Он был готов нести ее к алтарю хоть на руках. Наконец-то этот Борис сделал предложение! Они ждали этого с матерью более двух лет! Ведь Лоре уже двадцать семь! Давно пора! Теперь его дочь станет графиней Соколовской! Они с женой были уверены, что их дочь отлично устроила свою жизнь.

Как только Оля вышла из-за ширмы, мать поспешно покинула комнатку, чтобы дать отмашку на начало церемонии, и ровно в одиннадцать часов, как и было назначено, запел хор. Отец торжественно повел дочь к алтарю, а за ними, неся за Лорой шлейф, чинно шагали в розовых платьях Ольга и еще две подружки невесты.

Ольга вспомнила свое венчание в крохотной деревенской церквушке с закоптелыми стенами; попа, вымогающего у Михаила деньги вместо разрешения от родителей; вспомнила Мишу, нервно поглядывающего на часы… Никакого белого платья и длинной фаты, никаких подружек-свидетельниц, никакого хора… Ничего у нее в этот день не было. Не получилось у нее ни свадьбы, ни самой жизни с Мишей. Ольга украдкой посмотрела вокруг. Церковь была убрана цветами, ее высокие узкие окна пропускали внутрь лучи солнца, что создавало особую атмосферу этого торжественного момента. Оля видела, как нарядно одетые люди с умилением улыбались, любуясь невестой и женихом. Будет ли когда-нибудь и у нее такое венчание? Возможно. Только вот отец уже никогда не поведет ее к алтарю…

Когда церемония закончилось и все стали поздравлять новобрачных, к Ольге подошел представительный мужчина лет сорока с небольшим.

– Разрешите познакомиться, – сказал он. – Меня зовут Теодор. Теодор Таггер.

– Ольга Чехова, – сдержанно ответила она мужчине. Внешне он на нее впечатления не произвел, а лишних друзей заводить желания не было.

– Я знаю, что вы Ольга Чехова, а мое имя ничего вам не говорит?

– Простите, нет, – дежурно улыбнулась Ольга.

– Я руководитель «Ренессанс-театра». Бывали у нас на спектаклях?

– Конечно! – сразу оживилась Ольга. Ее рот расплылся в искренней улыбке, а глаза засверкали множеством огоньков. – Очень, очень приятно с вами познакомиться. Я ведь даже и работала с некоторыми вашими актерами в кино. У вас отличный театр, гер Таггер.

– Зовите меня просто Теодор. Вы не против?

– Конечно, нет.

– Вот и хорошо. Мне Соколовский говорил о вас. Вы работали в Художественном театре у Станиславского? Так?

– Совершенно верно.

– Жалеете, что расстались с ними?

– Очень. Но выбора не было. Я уехала в Германию, а театр… Сами понимаете.

– Я знал от Бориса, что увижу вас сегодня, и шел сюда не только на это торжество, но и поговорить с вами, – одобрительно смотрел на нее Таггер.

– Поговорить? – удивившись такому неожиданному повороту, спросила Ольга. – Тогда, может быть, мы с вами выйдем из церкви? Здесь довольно тесно и шумно. Мне только надо переодеться.

– Вы на машине?

– Нет, я приехала на такси.

– Тогда, если вы не против, я мог бы подбросить вас в город. Я буду ждать на улице.

Когда Ольга вышла из церкви, то сразу увидела режиссера, стоящего около роскошного авто.

– Может, перед дорогой хотите выпить кофе? – спросил он. – В голландском квартале Потсдама есть отличная кофейня.

– С удовольствием. Обожаю кофе. Причем без молока и без сахара.

– Без молока понимаю, но без сахара??? – удивился Таггер. – А как насчет пирожных?

– Однажды я ими так объелась, когда приехала в Берлин из голодной России, что до сих пор видеть их не могу, – рассмеялась Ольга.

Подъехали к кофейне. Народу было мало, и они удобно устроились около окошка.

– Люблю смотреть через стекло на проходящих мимо людей, – сказала Оля. – Как в немом кино. Они разговаривают о чем-то между собой, а я гадаю, о чем. Иногда можно подсмотреть очень интересные и необычные жесты.

– Вы хорошая актриса, – сказал Таггер.

– Спасибо.

– Хотите снова на сцену?

– Не то слово. Мечтаю!

– Вот об этом я и хотел говорить с вами, – сказал Таггер, и Ольга сразу затаила дыхание и замерла в ожидании.

Вот оно! Как же она ждала эту минуту! Неужели это не сон? Неужели ее мечта сбудется?

– Я хотел бы пригласить вас в свой театр, – произнес режиссер волшебные слова, и сердце Ольги сразу забилось так бешено, что, казалось, сейчас выпрыгнет от радости наружу.

– Вы приглашаете меня играть?

– Да. Сейчас начинаются репетиции, в марте – премьера.

– И вас не пугает мой акцент?

– Нет. Притом он у вас такой еле уловимый, что только придает пикантность вашему образу. Так вы согласны?

– Еще бы! – воскликнула Ольга. – Я не спрашиваю вас, что это будет за пьеса, я даже не спрашиваю, что это будет за роль, я вам сразу говорю только одно слово: СОГЛАСНА!!!

⁂

На следующий день Ольга уже входила в «Ренессанс-театр». Как выяснилось, ей предстояло выступить на сцене в роли французской аристократки Анны в пьесе известного итальянского драматурга д’Аннунцио «Мертвый город». Роль была очень выигрышной, и Ольга была уверена, что она у нее получится, несмотря на то, что это был практически ее дебют на сцене. То, что она когда-то исполняла у Миши в «Сороконожке», Оля в расчет не брала. «Ренессанс-театр» уже был настоящим. Здесь все актеры с завистью расспрашивали ее о работе в Художественном театре, прислушивались к ее мнению, советовались, а она врала, врала, врала и врала… Хорошо, что она хоть несколько раз действительно была на репетициях Станиславского по протекции тети Оли, а также бывала на репетициях Первой студии, приходя к Мише. Все-таки это кое-что ей дало.

– Станиславский всегда большое внимание уделяет костюму, – важно заявила она как-то на одной из репетиций режиссеру. – Иногда какая-нибудь кажущаяся незначительной деталь дает ту отправную точку, которая поможет создать роль.

– Вы хотите сказать, что репетировать надо уже в костюмах?

– Это, конечно, идеально, но не обязательно. Главное – деталь! Мы играем времена Французской революции, а женщины тогда носили корсеты. Для нас, исполняющих роли аристократок, это необходимая сейчас деталь. Нам всем надо надевать корсеты на репетициях. Будет другая осанка, будет другое ощущение себя. Роль пойдет по-другому.

– А что? В этом что-то есть, – согласился режиссер и приказал для всех срочно изготовить корсеты. Ну как же! Ведь так говорит сам Станиславский!

Но чем больше Ольга вникала в процесс репетиций роли Анны, тем больше она понимала, как много успел ей дать именно Миша. Именно он успел научить ее хоть чему-то в выстраивании логики поведения своей героини, научил быть не просто естественной, а чувствовать чужой образ в себе… А может, она просто оказалась талантливой ученицей? Это помогало ей во время съемок, это помогало ей и сейчас на сцене. Премьера прошла с шумным успехом.

Приглашая Ольгу Чехову в театр, Теодор Таггер преследовал две цели: во-первых, заполучить бывшую актрису Художественного театра, пока его не опередили другие, а во-вторых, заполучить зрителя, привлекая его уже известным по кино именем. И Таггер не прогадал. Зал был постоянно полон, а по контракту, который он заключил с актрисой на весь сезон, гонорар Ольги был так мал, что Таггер получал в итоге совсем неплохую прибыль. Но вот прошла первая неделя выступлений, и Ольга поняла, что поступила опрометчиво, подписав такой невыгодный для себя контракт.

– Все спрашивают о вас, – сказала кассирша, когда Ольга выкупала билеты из брони для своих знакомых. – Вы и только вы – украшение этого спектакля! Даже на Лину Лоссен никогда у нас не было такого спроса, как сейчас на вас.

О! Если так, то почему бы не требовать себе прибавки, решила Ольга. Она знала, что ведущая актриса театра Лина Лоссен, которая в то же время была еще и женой Таггера, получала здесь самый высокий оклад. Почему бы и ей не потребовать такой же? Ведь ей так нужны деньги! Набравшись храбрости, она отправилась в кабинет хозяина.

– Либо вы повышаете мне оплату до уровня Лины Лоссен, либо я завтра же заболеваю, и тогда посмотрим, как вы будете выкручиваться вечером на спектакле, – заявила она.

Таггер вздрогнул и удивленно посмотрел на актрису. А она, оказывается, не так проста, как ему показалось сначала.

– У нас с вами всё прописано в контракте, – строго ответил он. – У вас не получится симулировать болезнь. Я созову консилиум, врачи вынесут свой вердикт, и тогда это представление вам дорого обойдется!

– Но мне очень нужны деньги, – тут же снизила тон Ольга, поняв, что лучше давить на жалость. – Я обязана вытащить из советской Москвы свою мать, больную племянницу и свою дочь…

– Вашу дочь? – удивленно посмотрел на актрису Таггер.

И этот аргумент неожиданно подействовал на него магически. Он даже поднялся со стула.

– Что ж вы раньше молчали? – произнес он, подойдя к Ольге и целуя ей руку. – Так у вас есть дочь?

– Да. Ее не выпустили со мной, когда я бежала в Германию.

– Какая жестокость! И сколько же ей?

– Семь лет.

– Боже мой, так она уже большая девочка! Представляю, как ваши родные там мучаются. Голодают?

– И голодают, и страдают от холода. Ведь в Москве сейчас минус шестнадцать градусов, а дров не достать.

– Но ведь на дворе уже март? Весна!

– В России морозы и в марте доходят до минус двадцати!

– Какой ужас! – ахнул Таггер.

– Им уже вот-вот дадут визы на выезд, и мне предстоят в связи с этим большие расходы. Кроме того, племянницу, которой только три года, надо еще и лечить. Девочка плохо ходит. У нее что-то с тазобедренными суставами… А ведь я сейчас не снимаюсь. Ради вашего спектакля я сделала два отказа от картин. Представляете, сколько я уже потеряла?

– Ну хорошо, – совсем сдался руководитель. – Я повышу вам оклад, как вы просите. Но только, милая, очень прошу вас нигде не распространятся на эту тему. Если дойдет до Лины, мне несдобровать.

– Спасибо! – радостно воскликнула Ольга и поцеловала Таггера в щеку. – Я буду нема как рыбка!

Нет. Еще ни разу не было такого, чтобы Ольга не добивалась своего!

Глава семнадцатая

В середине апреля Лёвушка прислал письмо, в котором сообщал, что уже куплены билеты и 10 мая к ней прибудут мать с Адочкой и Мариночкой. Наконец-то всё решилось! Не зря она тут старалась и помогала чекистам. Теперь совсем скоро она увидит дочь, да и по маме соскучилась. Надо было срочно готовиться к их приезду.

Прежде всего Оля стала искать большую квартиру и нашла. Квартира располагалась на тихой улице Клопштокштрассе и сдавалась за вполне приемлемую цену, хотя и занимала целый этаж. Здесь у каждого получалась своя комната, общий зал-гостиная, большая столовая, гостевая, а также комнаты для прислуги и гардеробные. Имелись даже целых три ванные, три туалета, горячая вода и отопление, просторная кухня, кладовая… В общем, квартира вполне отвечала тому, что Ольге хотелось бы иметь в преддверии приезда своих родных. Ольга уже накопила достаточно, чтобы все это себе позволить. К приезду мамы она наняла кухарку, горничную, няню для Мариночки и англичанку для воспитания Адочки. Английский язык все больше проникал в жизнь европейцев, и Оля решила, что ее дочка обязательно должна его выучить.

Оценить свое новое жилище она позвала обеих подруг.

– У тебя здесь очень мило, – сказала Лора. – Просторно. А сколько твоей дочери лет?

– В сентябре будет восемь!

– О, так она пойдет в гимназию осенью! – воскликнула Полина. – Я принесу для нее глобус. У меня остался от Сенечки.

– Глобус приветствуется, – согласилась Ольга.

– А я принесу тебе настенные часы, – произнесла Лора. – Нам на свадьбу подарили целых четыре штуки.

– И часы приветствуются.

– А я всегда была сторонницей того, чтобы на свадьбу дарили деньги, а не вещи, – высказалась Полина. – Всегда много лишнего и ненужного получается.

– Это правда. Деньгами действительно было бы лучше, – вздохнула с сожалением Лора. – Уж они-то лишними не бывают никогда.

– Да уж, – рассмеялась Оля. – Никогда не скажешь: «Опять конверт с деньгами? Мне уже пять таких подарили! Куда мне их девать?»

⁂

До приезда родных Ольга успела сняться в фильме «Дебет и кредит», совмещая это с вечерними спектаклями в театре, а 10 мая в волнении уже ждала поезд на центральном вокзале Берлина, быстро считая движущиеся мимо вагоны. Вот он, шестой!

– Мама, мамочка, – закричала Оля, увидев ее в окне с трехлетней Маринкой на руках.

И тут же в окне показалась головка еще одной девочки. Адочка?!

– Тут у нас вещи в купе, – взволнованно кричала хрипловато-грубоватым голосом Лулу через приоткрытое окно. – Мне одной не вытащить.

– Не беспокойся. Я грузчика наняла. Он сейчас к тебе подойдет, – отвечала Ольга, совершенно не узнавая ранее такого чистого и звонкого голоса матери и в удивлении глядя на ее короткую мальчишескую стрижку, которая, впрочем, ей очень шла.

Вынесли вещи. Только после того, как все было погружено на тележку, Лулу, успокоившись, что ничего в купе не забыто и ничего не потерялось при погрузке, крепко обняла дочь.

– Ну здравствуй, родная. Ты стала еще красивей. Просто как картинка, – сказала она. – А как тебе Адочка?

– Выросла, повзрослела… – взволнованно произнесла Оля.

– Адочка, – сказала Лулу, обращаясь к старшей внучке, держащей за руку свою маленькую кузину. – Чего же ты? Подойди. Это твоя мама.

– Вижу, – насупившись, произнесла Адочка, но в сторону Ольги не сделала ни шагу.

– А это наша Маринка, – сказала Лулу, вновь прихватив девочку на руки. – Ходит плохо.

– Мама, давай я понесу, – предложила Оля, но Маринка тут же крепко ухватилась за шею бабушки.

– Не надо, – сказала Лулу. – Она легонькая, и чужих боится. Ты лучше Адочку за руку возьми, а то еще потеряется тут в толпе.

Оля подошла к Аде и обняла ее. Девочка не отстранилась. Оля взяла ее за руку.

– Ну что? Вперед? – сказала она носильщику, и вся группа двинулась вслед за тележкой.

Пока шли к такси, Оля заметила, какие они все худые и как убого одеты. Особенно потрясло ее то, как выглядела мать. Господи! И это Лулу! Жизнерадостная, кокетливая Лулу! Всегда изящные платья, изысканные украшения… Ольга чуть не расплакалась. Как же мама изменилась! А ее Адочка?! Ножки тоненькие, одета как нищенка. Надо завтра же пойти и купить им всем новую одежду.

Вышли на площадь у вокзала, загрузили вещи в такси, поехали. Адочка сразу уткнулась в окно, разглядывая дома, людей, машины, а Лулу с Маринкой на руках сидела молча, глядя прямо перед собой. О чем она думала? О чем вспоминала? Приехали домой.

– Боже мой, сколько здесь комнат! – воскликнула Лулу. – Как этот простор напоминает мне нашу квартиру в Царском Селе.

– Я как раз эту цель и преследовала, нанимая весь этаж, – радовалась Оля.

– Жаль, Костенька не дожил, – печально проговорила мама. – Вот бы порадовался. А ведь я привезла и наши иконы, и семейные фото… Так что создадим тут заново наш домашний уют. А где я могу покурить? – неожиданно спросила она.

– Ты куришь?

– Давно. Так что показывай, где. В гостиной можно?

– Конечно, – ответила Оля, поняв наконец, почему у мамы так изменился голос. Она курит!

⁂

В июне съемок не было, театр тоже не работал, и, накупив всем обновок, Ольга решила свозить маму и девочек на море в Италию. Надо же им набраться сил, поправиться, загореть и полноценно отдохнуть наконец! Да и врач, осмотревший Маринку, рекомендовал отвезти ее к морю.

– Даже не верится, – говорила Лулу, красуясь перед зеркалом. – Море, пляж… Как же давно этого не было в моей жизни!

– Теперь ты понимаешь, как была не права, что не хотела покидать Москву? – спросила дочь.

– Но ведь там Костенька без меня остался. Смогу ли я еще когда прийти на его могилу?..

– Мама, о чем ты говоришь? Надо не на могиле сидеть, а жить! И папа бы сейчас только порадовался за тебя. Вспомни, как он любил видеть тебя нарядной, веселой…

– Да, – тяжело вздохнула Лулу. – Я уже не та. За последние годы вся моя веселость куда-то улетучилась.

– Ну так начинай жить заново!

Всю старую одежду из привезенного мамой багажа Ольга отдала старьевщику.

– Вот зачем ты везла все это тряпье с собой? – возмущалась она. – Три чемодана набила совершенно ненужным барахлом!

– Легко ты нашими вещами раскидалась, – ворчала Лулу. – И платье, что я сама шила для Адочки из своего зеленого, в котором еще в Царском Селе блистала, и пиджак мой любимый, и пальто… Всё выбросила! Зачем?

Вернувшись с итальянского курорта, Лулу уже и не вспоминала о своем любимом пиджаке и старом пальто. В Италии она окончательно вспомнила, что она синьора, фрау, наконец, а не товарищ Луиза Книппер. У нее вновь стал появляться вкус к одежде, к тонкому аромату духов, к украшениям и к тому, чтобы нравиться окружающим. Правда, курить Лулу не бросила и предпочитала крепкие сигареты, а также усвоила привычку еще и ругать те продукты, что покупала у хозяина продуктовой лавки рядом с домом, вероятно, в уверенности, что так он будет давать ей самые свежие из них.

– Вам не кажется, Генрих, что эта колбаса слегка уже заветрена? – говорила она, внимательно разглядывая ее на свет.

– Что вы, фрау Луиза. Колбаса свежайшая. Лучшая колбаса во всей Германии.

– Ну, в Германии, возможно, а вот в России такую колбасу продавали бы в два раза дешевле. И вообще, у нас в России колбасы вкуснее.

– Не знаю, не пробовал. Мало того, слышал, что сейчас в России колбасы вообще нет…

– Да. Сейчас нет. Но я же помню, какая она была до революции.

– А… До революции… – улыбался Генрих, завертывая этой пожилой, но еще очень симпатичной фрау ее покупки.

Лулу довольно быстро освоилась в новом пространстве. Она командовала дома прислугой, ощущая себя полновластной хозяйкой, так как Ольга редко бывала днем дома, и даже нашла себе подруг среди эмигранток-аристократок, живущих тут же в западной части города.

– Сегодня вечером я иду в русский женский клуб, – заявляла она порой, наряжаясь перед зеркалом. – Ужинайте без меня.

Глава восемнадцатая

Англия не дала Художественному театру визу, и гастроли в Лондон отменились. Одни говорили, что якобы лондонский профсоюз драматических актеров протестовал против приезда иностранных трупп, другие были уверены в том, что это консервативное английское правительство не желало видеть актеров из Советской России, а некоторые не без основания даже предполагали, что это элементарные происки американского продюсера Геста, который оказался банкротом и потому сам не смог вывезти труппу, а уступить эту привилегию другому начинающему американскому антрепренеру Юроку не захотел. Какая из этих версий была достоверной, никто толком не знал, но так или иначе гастроли в Англии не состоялись, и Ольга Леонардовна уже в конце мая оказалась в Москве.

А Гест и вправду прогорел за второй год выступлений Художественного театра в Америке, и прогорел крупно! Залы заполнялись лишь на две трети, а в некоторых городах и вообще наполовину, несмотря на то что к репертуару, показанному в первый сезон, привезли и много других постановок.

– Это все происки Юрока! Взял и устроил гастроли Элеоноре Дузе в одно время с нами, – говорил антрепренер Леонидов. – Эта великая старуха играет в огромных залах и делает в день по десять тысяч долларов, в то время как у нас такая сумма выходит лишь за неделю! И все потому, что публика идет толпами к ней, а не к нам!

– И еще к Анне Павловой! Он ведь и ее назло мне привез! И у нее тоже полные залы на несколько тысяч мест! – нервничал Гест. – Да к тому же эта хрупкая как тростинка балерина дает по три спектакля в день! Совершенно непонятно, как она это выдерживает! Но вся русская публика у нее! Нам не достается ничего.

– И американская тоже. Легендарная старушка Дузе и хрупкая Павлова – это к тому же еще и экзотика для американцев, – уверял Леонидов. – А они обожают экзотику! Недаром же любое красочное представление-ревю с песнями, танцами и животными на сцене может идти в течение всего сезона ежедневно и при полных залах.

– Чувствую, Юрок специально мне это устроил, – злобно кусал губы Гест. – Он хочет меня разорить, прочистить, так сказать, себе дорогу на этом поприще, скинув меня в канаву!

И только Станиславский был уверен в том, что американцы потеряли к ним интерес исключительно из-за некоторых актеров, которые стали премьерствовать и «тянуть одеяло на себя», нарушая тем самым ансамблевость, которая, собственно, и отличала Художественный театр от других коллективов.

– Вчера был на «Карамазовых», – высказался он на экстренном заседании дирекции. – С горечью могу сказать, что еле досидел до конца первого акта. Спектакль абсолютно развалился. Каждый сам по себе, а некоторые так и вообще стали себе позволять играть прямо в публику, игнорируя партнера. Актер должен не себя любить в искусстве, а искусство в себе… А что я наблюдал вчера? Мне было стыдно!

– Но согласитесь, Константин Сергеевич, очень трудно играть десять спектаклей одного и того же названия целую неделю подряд, как это принято в Америке, – ответил Подгорный, пытаясь защитить товарищей по цеху. – Это выхолащивает. Они лишь хотят найти какие-то новые краски, чтобы подпитать свои эмоции…

– Это бы их не выхолащивало, если бы они не отвлекались на другое, а были бы сосредоточены на главном, – возразил Станиславский. – Прошу вас, Василий Васильевич, – обратился он к Лужскому как ко второму режиссеру спектакля, – проведите завтра репетицию.

– Все очень устали, – сдержанно ответил Лужский, опустив глаза, так как не привык противоречить тому, кого уважал в театре превыше всего. – Достаточно будет просто поговорить с ними перед спектаклем. И потом… Вот вы ушли, а в конце спектакля публика бисировала…

– Правда-правда! – поддержал Лужского Подгорный. – Кричали «браво» и долго не отпускали актеров со сцены. Цветов много было…

– И все-таки соберите всех завтра к часу дня, – сдержанно проговорил Станиславский, и желваки заходили на его лице, что всегда выражало высшую степень недовольства. – Я сам проведу репетицию.

Но собрать всех не получилось. Тарасова сослалась на то, что в это время у нее уже была назначена встреча и она не могла ее отменить, Леонид Миронович Леонидов не пришел потому, что неважно себя чувствовал и должен был обязательно полежать до спектакля, Качалов опоздал более чем на час, так как задержался на встрече с американскими актерами, которым он с утра давал мастер-класс… Некоторые же из непришедших на репетицию актеров даже и не сочли нужным оправдываться. Не пришли, и всё! Станиславский был так взбешен, что решил по прибытии в Москву вообще распустить труппу и закрыть театр, о чем тем же вечером и написал Немировичу-Данченко. А между тем публика, хоть и заполнила зал всего на две трети, опять принимала спектакль очень хорошо! И опять в конце были овации, цветы, крики «браво» и, конечно же, высшая американская похвала – свист!

Играли-то актеры хорошо, а вот по-человечески за время этой поездки многие из них проявились не с лучшей стороны, и вершиной всего этого безобразия стала немыслимая по своей грубости драка за кулисами между молодыми актерами Добронравовым и Булгаковым после спектакля «На дне». Ужасно, но теперь малейший пустяк вызывал в коллективе скандал, все хотели доказать, что они на что-то «имеют право» больше других, что их постоянно унижают, что к некоторым дирекция благоволит, а к ним нет… Все очень устали друг от друга за эти два года. Многие мечтали уже поскорей вернуться домой, а потому даже обрадовались срыву гастролей в Англии. Но… Как оказалось, и скорое возвращение домой было под вопросом. Театр задолжал Гесту огромную сумму. Еще в Париже перед отъездом в Америку он им одолжил четыре тысячи долларов на билеты и десять тысяч долларов на восстановление потерянных при переездах костюмов. Итого четырнадцать тысяч долларов! А прибыли-то от спектаклей не было!

– Предлагаю всем пайщикам, как наиболее оплачиваемым, отчислять с каждой недельной зарплаты по двадцать пять процентов в счет погашения этой суммы, – предложил заведующий труппой Подгорный на собрании пайщиков совместно с дирекцией театра. – Пока мы не оплатим этот долг Гесту, нас никто из Америки не выпустит.

– Какого черта? – взревел Грибунин. – Я эти гастроли не устраивал, лично ни у кого ничего не занимал, а потому ничего никому платить не собираюсь.

– Я очень прошу всех быть сдержанными в своих высказываниях, – осадил его Станиславский. – Давайте, господа, помнить об этике!

– Довольно нам ваших разговоров об этике, – грубо прервал его Грибунин. – Двадцать шесть лет слушаем: этика, этика… Хватит! Никому ничего платить не буду!

Константин Сергеевич густо покраснел и, ни слова не говоря, совершенно ошарашенный этой тирадой, сел. И никто ничего не сказал. Все молчали, находясь в ступоре от этой чудовищной грубости. Все онемели.

– Повторяю, платить никому ничего не буду. Я играю спектакли и получаю за это МОИ честно заработанные деньги! Никто на них посягать не имеет права! – продолжал Грибунин. – А если это кому-то не нравится, то я хоть завтра сяду на корабль и отправлюсь домой. Хоть завтра!

А ведь у него не было дублера в «Смерти Пазухина», которая должна была идти на третий день по приезде в Чикаго, куда театр уже собрался выехать. Как же так? После этих слов Грибунина воцарилась совсем длинная и тяжелая пауза.

– Ну спасибо, – прервал ее наконец Станиславский.

– Ваше выступление, Владимир Федорович, оскорбительно, – тут же вскочила Ольга Леонардовна. – Оно недостойно актера, служащего в театре с самого его основания. Просто позорное выступление!

– Коли мои слова для вас «позорны», то вам, вероятно, будет удобнее разговаривать без меня, – запальчиво ответил ей Грибунин и гордо вышел.

– И у меня тоже нет лишних денег, – поднялся Вишневский, прервав возникшую паузу. – У меня жена и дети сейчас во Франции. В Ментоне. Я должен привезти им хоть что-то! Неужели нет другого выхода? Может, у Немировича попросить из нашего московского «золотого фонда»? В долг, конечно. За прошлые гастроли мы много валюты туда вложили.

– А это и вправду может быть выходом, – обрадовался этой идее Подгорный. – Как вы думаете, Константин Сергеевич?

– Это крайний случай, – произнес расстроенный всем произошедшим Станиславский. – Театру очень нужны деньги на новые постановки, но если у кого-то есть нужда, я думаю, этот вопрос будем решать. А вычеты двадцать пять процентов все-таки надо делать обязательно. Именно мы, пайщики, отвечаем здесь за всех сотрудников театра в целом. И именно мы, пайщики, получаем самые высокие оклады. Предлагаю голосовать.

Все нехотя подняли руки. На глазах Вишневского при этом были слезы. Видно, этот жест доброй воли дался ему нелегко.

– Итак, единогласно, за отсутствием некоторых на собрании, – констатировал Станиславский. – А теперь проголосуем за то, что, если кто-то не сможет уплатить ту сумму, которая на него падает, он мог бы занять ее в нашем фонде у Немировича. Кто «за»?

Все руки тут же с большим энтузиазмом вскинулись вверх.

– Тоже единогласно, – сказал Станиславский. – Но повторяю, что это должно быть только крайним случаем, и каждое такое заявление будет нами рассматриваться отдельно.

– У меня этот крайний случай точно будет, – проворчал Вишневский.

Вскоре, узнав о «крайнем случае», которым он может воспользоваться, Грибунин написал Станиславскому покаянное письмо, и тот тут же простил его. «…Я очень рад и благодарен, что Вы написали Ваше хорошее письмо… – ответил ему Константин Сергеевич. – Итак, всё забыто».

Станиславский любил таланты и прощал им многое. А Владимир Федорович Грибунин был настолько органичен в любой роли, которая ему поручалась, что, казалось, и был тем самым человеком, которого играл, и даже текст как будто не автором был написан, а рождался непосредственно на сцене у самого актера. Удивительным актером был Владимир Федорович Грибунин, несмотря на то что оканчивал императорскую школу Малого театра, которую так всегда ругал Немирович-Данченко. В итоге на собрании пайщиков было решено одолжить Грибунину необходимую ему сумму из «золотого запаса» театра. И Вишневскому тоже одолжили. Хотя когда они могли бы вернуть этот долг, никто из них не знал. Так, как-нибудь, постепенно… А вот Ольга Леонардовна покорно согласилась на отчисления. Она, как пайщик, действительно получала немало, да еще и неплохо подрабатывала на «Чеховских вечерах», которые иногда устраивал для нее как для вдовы писателя антрепренер Леонидов. Так что деньги у нее были. Часто на ее выступления приходили и американцы, так как в афише было написано, что актриса владеет английским.

– В зале есть люди, не знающие русского языка? – спрашивала она в начале встречи на английском.

– Есть, – кричали ей из зала.

– Хорошо, – говорила она. – Тогда я буду говорить по-английски, но играть отрывок из пьесы «Дядя Ваня» с господином Станиславским мы будем по-русски.

Она всегда брала с собой на эти встречи Станиславского, и они играли сцену Елены Андреевны и Астрова, что придавало этим вечерам особое очарование. Пообщаться с самим Станиславским для всех любителей русского театра тоже было большим событием, и Ольга при необходимости выступала в этом его разговоре с залом переводчицей. Леонидов платил им двести долларов на двоих, что было совсем не мало, а вот сколько он клал себе в карман за вычетом суммы за снятие зала, им было неизвестно. Да, собственно, ни Книппер, ни Станиславский никогда этим и не интересовались в силу своей интеллигентности. Их всё устраивало. Ведь это была очень большая сумма, притом что здесь можно было прожить день, истратив всего пять долларов.

А между тем напряжение в труппе нарастало. Многие уже шутили, что к концу поездки все так перессорятся, что никто не будет разговаривать друг с другом. И это больше походило на правду, чем на шутку. У всех нервы были взвинчены до крайности.

– Не могу я больше ни репетировать, ни играть, – заявил исполнитель роли Мити Карамазова Леонид Миронович Леонидов, когда его в очередной раз вызвали на репетицию. – У меня такое состояние, что я сейчас закричу или буду биться в истерике. Когда же придет конец этим гастролям?

Зная обо всем, что происходило с труппой, из писем Станиславского, Ольги Бокшанской и от некоторых других, Немирович-Данченко отправил Константину Сергеевичу свои соображения о полном роспуске труппы по возвращении в Москву и наборе актеров в театр заново. В таком случае можно было бы вполне избавиться от тех, кто не отвечал тем критериям, ради которых этот театр создавался, и пополнить труппу свежими силами существующих при театре студий. Константин Сергеевич решил пока этого не говорить коллективу, но все же счел нужным прочитать это послание членам правления, после чего слухи сразу стали просачиваться в группу.

– А если меня не возьмут опять в театр, то, может, мне тогда и возвращаться в Москву не стоит, – стали говорить некоторые.

– А как же можно не вернуться? – сомневались другие. – Мы ведь давали подписку об обязательном возвращении. Каждый из нас подписывал бланк ГПУ.

– Ну и что? Я останусь в Америке, и какое ГПУ тут с меня что спросит?

– Спросят с нашей дирекции! Мы подведем Станиславского.

– Ой-ой. Сейчас расплачусь. «Подведем Станиславского». Да ничего ему не будет, а вот я могу на улице оказаться в Москве, если меня снова в труппу не возьмут, и при этом никакой Станиславский не будет беспокоиться о моем трудоустройстве. Так почему я должен думать о том, что ЕГО ждет в России?

Некоторых актеров театра действительно приглашали вступить в американские труппы, а кое-кто уже и подрабатывал тем, что давал классы мастерства по системе Станиславского, и понимал, что вполне спокойно может открыть здесь свою студию. Все без зазрения совести пользовались именем Станиславского и званием актера Художественного театра, но мало кто из молодежи отдавал сейчас Станиславскому дань уважения, считая его просто чокнутым на театральном деле стариком. Собираясь после спектакля у кого-нибудь с бутылочкой виски, которым их снабжали поклонники-контрабандисты, молодые актеры давали выход своим эмоциям.

– Ему бы всё только репетировать и репетировать! Всё ему не так. Всем недоволен. А я, может, тоже недоволен, как он доктора Астрова играет. Ему уже хорошо за шестьдесят. Седой, старый, а всё любовь на сцене изображает. Как он не понимает, что этого уже нельзя делать?

– А рядом с ним красавица Елена Андреевна в исполнении Книппер, которой уже тоже под шестьдесят. Хороша парочка для адюльтера. Все это так противоестественно!

– Говорят, он уже об этом задумался и вроде бы начал вводить на эту роль Кореневу.

– А о самом себе он не задумывался? Или кто-то знает, что он и вместо себя кого-то вводит?

– Нет! О себе еще, видно, не задумывался, а вот по поводу Кореневой правда. Я всё знаю от Бокшанской. Она рассказала, что Книппер устроила им в конторе «интеллигентный» скандал, узнав о репетициях. Она безапелляционно заявила, что раз К.С. сам остается на этой роли, то тогда и она ее не уступит! А между тем Коренева уже бегает по магазинам в поисках материалов для пошива платьев на роль и просит Бокшанскую помочь ей, так как не знает английского.

– И что Бокшанская? Помогает?

– Отказалась. Во-первых, еще на покупки не выделены деньги, а во-вторых, она боится скандала, так как Книпперуша не дала своего согласия. А ведь нельзя забывать, что она вдова автора, а следовательно, практически хозяйка пьесы.

– Да. Скандал может быть громадный!

– Да как же они не поймут, что молодые роли надо играть молодым! – взревел Добронравов и тут же в сердцах влил в себя полстакана виски. – Уж к нам бы зритель валом повалил. А то играют про любовь, а из них уже песок сыпется! Эх, старичье, и еще потом удивляются, что на спектакль не все билеты проданы.

Американский антрепренер Гест тоже это понимал, но сказать Станиславскому, что он уже не может играть Астрова, никак не решался, предоставив это заведующему группой Подгорному. Но тот только руками замахал.

– Да вы что? Я даже Книппер-то не могу об этом сказать! А уж Станиславскому!!! Хотите, чтобы меня здесь линчевали?

⁂

Вскоре слухи о роспуске труппы достигли своего апогея, и дирекции все же пришлось зачитать послание Немировича, но не полностью, так как там был перечислен еще и список ненужных в будущем актеров. Станиславский решил попридержать эти подробности до окончания гастролей. А то еще кто-нибудь взбрыкнет и не доиграет до конца. Ведь от этой расхлябанной группы всего можно было ожидать.

– Значит, и вправду вы решили создавать Новый Художественный театр? – гневно воскликнул Бакшеев. – А куда же пойдут остальные в это тяжелое для России время? На паперть? Милостыню собирать?

– Есть и другие театры, – сдержанно ответил Москвин.

– Естественно! – взволнованно выкрикнул Аким Тамиров, по амплуа близкий к ролям Москвина. – Вот только нам, молодым, вы еще не дали возможности себя проявить. Вы так прочно засели на всех ролях, что пробиться к ним просто невозможно. Нас никто не знает. Куда мы пойдем?

– Вы, Аким Михайлович, еще так молоды, что всё успеете, – махнул рукой Качалов.

– Не так я и молод. Мне уже двадцать пять! И почему это у нас в театре даже сорокалетние еще считаются молодыми? Мне играть надо. Вот меня пригласили в Нью-Йорке играть у Рейнгардта в «Миракле». Так я пойду! Я останусь в Америке. Я твердо решил.

– Немировичу было бы честнее прислать нам список тех, кого он не видит в новом театре, – заявил Бакшеев. – Тогда мы все могли бы сделать правильный выбор: кому оставаться здесь, а кому ехать в Москву.

– И я так же считаю, – высказалась Мария Успенская. – Это было бы честнее. Пусть пришлет списки.

Мария была маленького роста, некрасивая, но очень хорошая характерная актриса с богатыми как комедийными, так и трагическими красками. И несмотря на то, что она исполняла в спектаклях лишь роли третьего, а то и четвертого плана, Мария Успенская была замечена в Америке, и ей было сделано предложение сыграть в премьере водевиля «Святой» в одном из нью-йоркских театров. Она дала согласие и для себя уже точно решила, что останется.

– Надо, чтобы Владимир Иванович как можно быстрее выслал списки! – потребовала молодежь.

Пришлось Станиславскому все-таки показать список группе. Кто-то сразу успокоился и стал радостно готовиться к возвращению домой, а вот другие стали уже всерьез думать о том, чтобы остаться. Молодые актеры муж и жена Булгаковы сразу же обратились к Гесту за помощью.

– Не переживайте, – успокоил их антрепренер. – Я вас устрою.

– Вот видишь? – заявила мужу Варвара. – Это потому, что мы с тобой хорошие актеры. Я уверена, что в том, что мы оказались в списке, виновата только эта сплетница Бокшанская. Наверняка она написала Немировичу о твоей драке с Добронравовым!

– Вполне возможно, – ответил Булгаков. – Добронравов ведь тоже в списке, а уж его-то Станиславский всегда выделял среди нас.

Это было обидно. Тем более что они после драки в тот же вечер опять дружили. Да и вся эта потасовка произошла не из-за того, что они были врагами, а только из-за творческой шутки Булгакова. А произошло это так.

Шел уже восьмой подряд спектакль «На дне». Было скучно, и Булгаков, играющий небольшую роль Алешки, решил подшутить над Добронравовым, исполняющим также небольшую роль городового Медведева. По ходу третьего акта Алешка отнимает у городового свисток и начинает в него свистеть. Медведев хочет его поймать, но Алешка убегает. Медведев – за ним. Так они оба и должны исчезнуть со сцены в кулису. Но Булгаков, когда Добронравов было за ним погнался, не тронулся с места. Стоит и свистит. Добронравов сначала растерялся, но потом стал отнимать свисток и прошипел: «Беги!» Булгаков ни с места. Тогда Добронравов стал толкать его к кулисе и применять силу, чтобы отнять свисток, а Булгаков ему шепчет: «Будешь бить, я с тебя парик сорву». Тут Добронравов рассвирепел и, борясь с Булгаковым, все-таки кое-как вытолкал его со сцены. А вот уже когда они пришли в свою гримерную, Добронравов запустил в него стулом, и завязалась настоящая драка, сопровождающаяся еще и нецензурной бранью. Только сбежавшиеся на крики и грохот актеры развели их в разные стороны. Между тем благополучно отыграли четвертый акт, и после окончания спектакля Булгаков вместе с Добронравовым и другими молодыми актерами пошли пить мировую, уже со смехом вспоминая случившееся и на сцене, и в антракте. Так неужели именно из-за этой драки их теперь отчисляли из группы?

– Жуткая женщина эта Бокшанская! Представляю, как она все в своем письме Немировичу изобразила, – возмущался Булгаков. – Откуда ей понять душу актера?

– А может, ему кто другой живописал? – предположил Добронравов. – А может, наша драка тут вообще ни при чем?

– Как же, ни при чем! Про себя не знаю, но ты-то всегда у Немировича и Станиславского в любимчиках ходил, а теперь они тебя гонят. Но ничего. Не беспокойся. Мы с тобой в Америке не пропадем!

– Я в Америке не останусь, – решительно сказал Добронравов.

– А куда ты устроишься в Москве? Там и без тебя полно безработных актеров, да и зарплаты в этих рабочих театрах такие, что ты не выживешь.

– Это без России я не выживу.

– Ну и дурак!

⁂

Закрывали американские гастроли «Вишневым садом». Все билеты до единого были проданы. Было много цветов и других подношений, актеры счастливо улыбались и кланялись благодарным зрителям, которым даже в голову не приходило, какие страсти кипят в это время по другую сторону занавеса. А между тем почти все из списка неугодных решили остаться в Соединенных Штатах, надеясь здесь со временем неплохо устроиться. Звание актера Художественного театра давало им такую возможность. Но все они затаили глубокую обиду на театр и потому позволяли себе кричать и скандалить, когда в конце гастролей получали оплату за последнюю рабочую неделю. А она у всех оказалась действительно очень маленькой, так как из нее вычли не только, как обычно, на помощь «голодающим в Красный Крест», но и обязательный по американским законам подоходный налог за все время пребывания. Об этом налоге никто предупрежден не был, а потому крику и нервных истерик было много.

– Что вы мне выдаете какие-то жалкие гроши? – кричали они на Бокшанскую, выполняющую во время гастролей еще и должность кассира по выплате зарплат. – Да я и дня на эти деньги не проживу!

– Вам же уже объясняли, что остальное ушло на подоходный налог. А его начисляли со всей выданной вам ранее суммы. Понимаете? За все гастроли! – нервно отвечала Ольга Сергеевна, так как и сама оказалась в таком же положении.

– А почему никто не говорил про этот подоходный налог раньше? Почему его скрывали ото всех? – напирали на нее.

– Я и сама про него ничего не знала. Честное слово, – оправдывалась бедняжка, у которой от крика уже разрывалась голова. – Все вопросы к Гесту. Я только исполнитель.

– Исполнитель? Интересно, а сколько вы лично себе выписали за эту неделю? – слышались издевательские голоса.

– Я никому ничего не выписываю, – уже еле сдерживалась Бокшанская. Ее просто колотило от их наглости. – Обращайтесь со своими претензиями в дирекцию.

– Кстати! Что-то я не вижу здесь наших старших товарищей по цеху, – вдруг выкрикнул один из актеров. – Они что? Будут получать в другой день, чтобы мы не знали, сколько вы им дадите?

– И представителей дирекции что-то не видно, – возмущался другой.

– Господа, неужели вы раньше не замечали, что они всегда получают деньги по другому списку? – закричал Бакшеев. – Они ведь у нас высшая каста! Вот сколько вы, Ольга Сергеевна, заплатите, к примеру, Леониду Мироновичу Леонидову? А ведь мы с ним в очередь играли Митю Карамазова весь сезон! Вот уверен, что он получит в три раза больше, чем я.

– Повторяю, – почти рыдала Бокшанская. – Я никому ничего не плачу. Я только выдаю зарплату. Сколько в ведомости написано, столько и выдаю!

⁂

Биографическая книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве» на английском языке вышла за несколько дней до отъезда театра и очень быстро была раскуплена. И как раз в это же время в Мюнхене готовилась к выходу биография тридцатипятилетнего лидера нацистской партии Адольфа Гитлера. Только если книга Станиславского была написана человеком-созидателем и с позиции пожившего и много сделавшего в мире искусства, то книга «Майн кампф» писалась еще относительно молодым человеком-разрушителем, у которого все его главные деяния еще были впереди. Осенью того же 1924 года она тоже увидела свет, но не все прочитавшие ее тогда поняли, какие страшные идеи и устремления несет миру человек, ее написавший, и не сразу поняли, что книга эта являлась прямой программой немецкого национал-социализма, которую через девять лет, придя к власти, ее автор начнет неукоснительно выполнять. Да, собственно, кому эта книга была интересна в этом году? Кто знал тогда об Адольфе Гитлере? Вероятно, только те члены партии, что ему подчинялись. Наверно, только они эту книгу и читали. А жаль! Кабы об этой программе знали и другие жители Германии, то не выбрали бы они господина Адольфа Гитлера в 1933 году рейхсканцлером своей страны!

В отличие от «Майн кампф» Гитлера, книга «Моя жизнь» Станиславского сразу стала бестселлером. Имя Станиславского еще больше укрепилось в умах театралов, а искусство Художественного театра стало для них эталоном и своего рода мерилом сценической правды. Играть и ставить по Станиславскому стало модно и в Европе, и в Америке!

Отъезжали работники Художественного театра из Нью-Йорка двумя группами. Некоторые садились на пароход до Шербурга, собираясь провести отпуск во Франции или в Германии, другие хотели сразу плыть домой и ждали парохода до Петрограда, который шел через Лондон.

Ольга Сергеевна Бокшанская садилась на пароход до Шербурга, так как ей надо было непременно встретиться с родителями. В своем многочисленном багаже, переполненном закупленными ею за эти два года вещами, она везла еще и отпечатанные листы книги «Моя жизнь в искусстве» на русском языке. Ведь надо же было издать ее и на родине автора! А деньги за работу Константин Сергеевич ей заплатил. Не забыл. Она была довольна. Да и Немирович-Данченко оставил за ней место своего личного секретаря. Зря она, что ли, старалась подробно описывать ему всё происходящее за эти два года? Разве зря в каждом письме изливалась ему в своей искренней преданности и любви?

Отплывала домой и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Через Англию. Сразу домой.

Художественный театр покидал американский континент.

Глава девятнадцатая

В начале июля в Берлин пришло письмо от Лёвушки, которое совсем не привело Олечку в восторг, когда она дочитала его до конца. Вначале всё было нормально. «…Я успешно поступил в консерваторию на дирижерское отделение, – писал брат. – Меня это очень увлекает. Тетя Оля, как ты знаешь, уже вернулась из Америки, и мы с ней сейчас собираемся в Ялту к тете Маше. Тетя Соня не хочет ехать. Она будет беречь квартиру и, как обычно, ездить на могилку своего Ивана Павловича и сына Володеньки. Она теперь не плачет совсем. Только следит там за цветами, которые посадила этой весной. По просьбе тети Оли присматривает она и за могилой Антона Павловича. К тебе же, Оля, есть одна просьба…»

Вот в этом месте Ольга и пришла в негодование. Итак: «К тебе же, Оля, есть одна просьба, – писал брат. – В начале августа в Берлин приедет мой знакомый художник Александр. Пробудет не более четырех дней… Разреши ему воспользоваться твоим гостеприимством. Затем он отправится в Париж. Не составишь ли и ты на несколько дней ему компанию? Ведь у тебя есть там какой-то приятель? Кажется, князь Черниховский. Познакомь их, чтобы моему другу не было после твоего отъезда в этом городе одиноко. Он хочет брать там уроки живописи. Не откажи мне в моей просьбе».

Опять? Она же согласилась помогать только для того, чтобы к ней приехали мама и дочка. Всё! Они уже в Берлине. Почему же она должна продолжать опять кого-то с кем-то знакомить, что-то слушать, что-то передавать?.. Нет. Не будет она этого больше делать, и ни в какой Париж она ни с кем не поедет. Да и вообще, у нее работа в августе начинается! С пятнадцатого числа она уже начнет сниматься в фильме «Венера с Монмартра». Кстати, забавно. Съемки будут в павильонах, и выстраивают там как раз улицы Парижа.

– Вот в этот Париж – пожалуйста! – усмехнулась Оля.

И потом, что значит эта фраза: «воспользоваться твоим гостеприимством»? Он у них жить будет, что ли? Этого еще не хватало!

⁂

Второго августа в квартире на Клопштокштрассе раздался звонок в дверь, и на пороге появился статный красавец лет двадцати семи с копной русых волос, с обаятельной улыбкой и весело глядящими на Ольгу синими глазами.

– Александр, – произнес он, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.

Юноша, как скоро выяснилось, обладал веселым нравом и удивительным талантом. Он в секунду схватывал суть человека и рисовал совершенно невероятные карикатуры. Даже те, кто был на них изображен, не могли обижаться, столько в этом было доброго юмора.

– Ой-ой! Неужели это я? – хохотала Лулу. – А Оля! Оля, вот ты похожа, а я нет, нет и нет!

– А меня! Дядя Саша, нарисуйте меня! – смеялась Адочка, и он рисовал.

Лулу была очарована, девочки не отходили от художника, и даже Ольга забыла о том, что не хотела уступать ему гостевую комнату.

Александр провел в Берлине не четыре дня, а пять. Дома он бывал мало.

– Мы вас совсем не видим, – сокрушалась Лулу. – Девочки без вас скучают.

– Да-да, дядя Саша, – поддержала бабушку Адочка. – Где вы пропадали сегодня весь день?

– Ездил на одну очень интересную выставку современных картин, знакомился с немецкими художниками, но они не пишут, к сожалению, картин для маленьких девочек, – подхватив ее на руки и подняв высоко над своей головой, ответил Александр. – Хочешь полетать?

– Да!

– У-у-у-у… – изображая рев самолета, стал кружить ее над собой юноша.

– Баба, мама, смотрите, я лечу! – хохотала Ада.

– А я? – протянула к нему руки Мариночка, сидящая на руках у няни. – Я тоже хочу!

– И тебя покатаем! – тут же радостно ответил Александр. – Вот сейчас Ада до своего пункта назначения долетит, и ты следом за ней отправишься.

– В нашем доме очень не хватает мужчины, – тяжело вздохнула Лулу, обращаясь к Ольге. – Посмотри, как девочки привязались к этому художнику. Обе ведь без отцов растут.

– Не спорю. В нашем доме настоящее бабье царство, – усмехнулась дочь.

– И не говори. Ведь ты даже всю прислугу наняла женскую.

– А ты хочешь, чтобы на кухне хозяйничал мужчина?

– Почему бы, кстати, и нет? Мужчины очень даже хорошие повара, – слегка обиделась на тон дочери Лулу.

После ужина, когда мама и няня отправились укладывать девочек спать, художник попридержал Ольгу за локоток.

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Давайте пройдем в гостиную.

Ольга напряглась, почувствовав властные нотки в его голосе, и ей сразу вспомнилось то, зачем, собственно, Александр и появился в ее квартире. Ни разу еще до этого момента он не дал ей повода, но сейчас его глаза смотрели на нее не так, как всегда, а жестко и холодно.

– Завтра я уже закончу здесь свои дела, – тихо сказал он, усадив ее на диван в гостиной и сев рядом. – И завтра же ночным поездом мы с вами должны выехать в Париж.

– Но у меня скоро начнутся съемки, – ответила Ольга. – Я не могу никуда ехать.

– Повторяю, выезжаем завтра, – продолжал Александр, пропуская ее слова мимо ушей. – В Париже вам будет достаточно трех дней. В первый день познакомите меня с князем, проведете с нами пару дней, чтобы не сразу исчезать, а затем я посажу вас в поезд на Берлин. Успеете на свои съемки.

– А вдруг князя сейчас нет в Париже? – попыталась все же отговориться Ольга.

– Он в Париже, – твердо сказал Александр.

– А если я не хочу ехать?

– Вы поедете. Вы же любите свою дочь? – спросил он и при этом так взглянул на нее, что у Ольги все похолодело внутри.

Очарование этого молодого человека вмиг исчезло. Ольга уже не испытывала к нему никаких теплых чувств. Он угрожал ее дочери?! Угрожал той девочке, с которой вроде бы так любил разговаривать, которую совсем недавно еще кружил на вытянутых руках высоко над головой… Что же это за люди такие работают в этом ГПУ? Неужели и ее брат стал таким же? Или Лёвушка согласился на это, боясь, как и она сейчас, только за своих близких?

Но вот в комнату вошла Лулу, и Александр опять стал мягок, остроумен и обворожителен. Мать заразительно смеялась над его шутками, а вот Ольге уже было не до смеха.

– Ну, мне, пожалуй, пора, – сказал он, поднявшись с дивана, когда часы пробили десять раз. – Пойду к себе. Надо еще написать письма родным. Увидимся завтра в девять на завтраке?

– Обязательно, – кокетливо улыбнулась ему Лулу. – Ваше присутствие за утренним кофе всегда поднимает мне настроение на весь день.

– Жаль, что это будет наш с вами последний совместный завтрак, – улыбнулся ей в ответ Александр.

– Как, последний? – удивилась Лулу.

– Оля, а вы еще не говорили маме, что мы с вами завтра уезжаем в Париж?

– Уезжаете? – опешила Лулу. – С Ольгой?

– Да, мама. Александр уже должен ехать, и я решила, почему бы и мне не взглянуть на настоящий Монмартр, чтобы потом лучше себя чувствовать в павильонных декорациях.

– Конечно, – как-то неопределенно ответила Лулу. – Надо так надо…

А когда Александр покинул их, Лулу подошла вплотную к дочери.

– У вас что? Любовь? – спросила она напрямик.

– С чего ты взяла?

– А как же? Едешь с ним в Париж…

– Не говори глупости, мама, – ответила Оля. – Я еду исключительно из-за того, что я тебе сказала. Да я, собственно, только на три дня…

– Да я ничего и не говорю против этого, – понимающе улыбнулась Лулу. – Он очень даже интересный юноша. Талантливый… Правда, художник – это плохой вариант для семейной жизни. Но… в конце концов, не замуж же ты за него собралась… Поезжай, конечно! Развлекись!

– Ты неисправима, мама! – вздохнула Ольга. – У тебя на уме одни любовные приключения.

– А у тебя? – засмеялась Лулу. – С возлюбленным… в Париж…

Глава двадцатая

В Париже остановились в пансионе на площади дю Кальвер в районе Монмартра. Здесь было множество небольших кафе, художники стояли прямо на мостовых, выставив свои картины на продажу, сновали туда-сюда туристы, совсем рядом располагалась церковь Сакре-кёр, да, собственно, и весь центр этого пристанища художников и скульпторов был рядом. Очарование Александром давно прошло, и это несколько отравляло пребывание в Париже, которое могло бы быть столь романтическим при других обстоятельствах.

– Вы устроились? – заглянул он к ней в комнату через час после приезда. – Вода в ванной комнате льется лишь слегка тепленькая и какими-то урывками, но мне удалось-таки принять душ. А вам? Хотя можете не отвечать. Вижу ваши влажные волосы.

Александр прошел к столу, на котором стоял телефонный аппарат и, подняв трубку, протянул ее Оле.

– Тогда давайте звонить, – с улыбкой произнес он. – Договаривайтесь о встрече прямо сегодня. Ведь у вас очень мало дней для общения. Я правильно говорю?

– Как я поняла, вы всегда говорите лишь то, что я должна сделать. А правильно это или нет, откуда мне знать?

То, что она должна была подчиняться кому-то вопреки своим желаниям, ее раздражало. Это было не в ее характере.

– Какая вы сегодня колючая! – рассмеялся художник.

Князь Черниховский оказался дома.

– Ну наконец-то! – радостно воскликнул он, услышав ее голос. – Так вы приехали только для того, чтобы познакомиться с теми местами, где будет происходить действие вашей новой картины?

– Да, Петр Львович. Надеюсь, вы поможете мне в этом?

– Ну конечно! С удовольствием помогу. Говорите, где вы остановились.

Не прошло и часа, как раздался стук в дверь, и на пороге появился элегантно одетый в светлый костюм и нежно-голубую рубашку, удачно подчеркивающую голубизну его глаз, князь Черниховский. Его прическа, бородка и усы все так же делали его похожим на Николая Второго, и Оля опять вздрогнула, как и в первый раз.

– О, Петр Львович! – поднялась навстречу ему актриса. – Очень рада. Проходите.

Князь вошел и тут же остановил свой вопросительный взгляд на Александре. Было сразу видно, что присутствие в комнате незнакомого человека неприятно удивило его.

– Позвольте представить вам художника Александра Угарова, – сказала Оля. – Мы вместе с ним приехали сегодня из Берлина. Друг моего брата, хочет учиться в Париже живописи.

– Петр Львович Черниховский, – слегка наклонив голову, сдержанно представился князь.

– Рад. Очень рад, – произнес в ответ юноша, с удивлением глядя на князя. – Вам уже наверняка говорили, что вы невероятно похожи на нашего последнего императора?

– Говорили.

– Просто удивительно, до чего похожи! С вас смело можно писать портрет государя. Вам никто не предлагал?

– Нет. Не предлагал, – ответил Черниховский, всем своим видом показывая, что назойливость юноши его утомляет.

– Вы уж меня простите, князь, – смутилась Ольга, – но, услышав от меня фамилию того, кто сейчас придет, Александр непременно захотел с вами познакомиться. Потому и задержался. Он остановился в этом же пансионе и зашел лишь узнать, как я тут устроилась.

– Чем же моя фамилия вас так привлекла? – подозрительно взглянул на молодого человека Петр Львович.

– Просто я несколько лет назад был хорошо знаком с княгиней Софьей Андреевной Черниховской, так вот, хотел узнать, тот ли вы князь, что владел имением в Орловской губернии?

– Не понимаю, откуда вы могли знать мою жену? – взволнованно спросил князь.

– И не только вашу жену, но и ваших сыновей, – радостно сообщил Александр. – Это просто удивительно, что теперь и вас встретил!

– Вы и сыновей моих знали?

– О да! Это было летом 16-го года. Я тогда нуждался в деньгах и искал учеников. Вот Софья Андреевна и пригласила меня в имение для занятий живописью с мальчиками. А места у вас чудесные. Так и просились на полотно…

Князь с жадностью ловил каждое слово. Что в это время творилось в его душе, Оля могла только предположить, ведь она знала, что все его родные погибли, но сейчас она с большим удивлением смотрела только на Александра. Он что, действительно был знаком с княгиней?

– У вашего старшего не очень-то получалось, – повествовал тем временем художник, – а вот у Петра с первого же занятия обнаружилась большая склонность к рисованию. Очень, очень, скажу я вам, он прилично писал. И не только пейзажи. У него и портреты неплохо получались.

– Софи ничего не писала об этом, – растерянно произнес князь.

– Вероятно, не придала этому значения, – разочарованно предположил Александр. – Ну а в конце августа я в Академию уехал, они в гимназию. Договорились, что на следующее лето опять встретимся, а тут – революция… Сначала одна… затем другая… В общем, так и не удалось больше увидеться. А княгиня и княжичи сейчас здесь? В Париже? Как бы я хотел их увидеть!

– Их больше нет, – тихо и сдержанно произнес князь. – Никого нет.

– В каком смысле? – недоуменно спросил художник.

– Расстреляли, дом ограбили, потом подожгли… Всё сгорело.

– Какой ужас! – произнес Александр и перекрестился.

– Но вы должны мне рассказать о них, – тут же схватил его за руку Петр Львович. – Я ведь, как в 1914 году на фронт уехал, дома ни разу не был. Значит, вы видели мою жену летом 16-го? Учили моих мальчиков? Но все же почему она ничего мне об этом не писала? – в недоумении спрашивал он сам себя, но тут же, вновь увидев разочарованное по этому поводу лицо художника, взволнованно произнес: – Да, в конце концов, это и неважно. Расскажите же мне о них!

– Расскажу. Всё расскажу, – расчувствовался Александр, и на его глазах появились слезы. – До сих пор не могу прийти в себя от того печального известия, что сейчас узнал от вас. Как же так, как же так? Но, погодите! – вдруг воскликнул он. – Пойдемте в мою комнату. Ведь у меня сохранился набросок, сделанный мною для портрета Софьи Андреевны. Я, правда, так и не успел написать портрет, но набросок… Он со мной… Идемте же! Идемте!

Все быстро прошли вправо по коридору, Александр открыл свою дверь ключом, и они вошли.

– Сейчас-сейчас, – говорил юноша, вскрыв чемодан и быстро выкидывая из него носильные вещи, которые еще и не разбирал после приезда, прямо на кровать. – Здесь у меня на дне лежат некоторые мои работы, и среди них… Одну минуточку. Не то, не то… Да вот же она! Вот княгиня! Вот Софья Андреевна.

– О да! Это моя Соня, – бережно беря в руки небольшой лист бумаги, произнес с трепетом в голосе князь. – Чудный рисунок. Очень, очень хорошо. Она как живая здесь.

– Берите, – сказал Александр. – Я дарю его вам! Он просто должен был рано или поздно оказаться у вас в руках! Просто обязан! Это чудо, что мы с вами встретились.

– Это действительно чудо! Провидение! – Из глаз князя выкатилась слеза. – Ведь у меня ничего не осталось. Ничего. Ни одной фотографии! Все, что было в доме, сгорело, а та карточка, что была со мной на фронте, размокла и пропала, когда я случайно со сходней корабля в воду свалился у берегов Турции. Я безмерно вам благодарен, – расчувствовался князь. – Безмерно благодарен…

«Интересно, он и вправду знал его жену или так хорошо подготовился? – продолжала смотреть во все глаза на происходящее Ольга. – Если все это подстроено, то Александр ко всему еще и великолепный актер. Гениальный актер!»

– А я ведь, Ольга, к вам с плохими вестями ехал, – произнес князь. – А тут такой подарок!

– Какими плохими вестями? – заволновалась Ольга.

– Сегодня утром получил телеграмму из Берлина от нашей с вами приятельницы Полины Чижовой. Генерал пропал. Она в полицию обратилась. Ищут.

– Как это, пропал? Как может человек пропасть? – удивилась актриса.

– Да вообще-то может, – усмехнулся князь. – Всякое бывает, но только не с Чижовым. В том-то и дело. Я своего друга слишком хорошо знаю. Он не запойный, любовниц у него никогда не было. А вот нате же, пропал! Она пишет, что и бумаги все из сейфа пропали. Его рабочие бумаги. Не знаю даже, что и думать.

– А что? Бумаги были секретные, раз он их в сейфе держал? – поинтересовался Александр.

– Секретные. Бумаги… той фирмы, которой он владел.

– Фирмы? Значит, это экономическое преступление, – тут же заявил юноша. – Может, он их кому-нибудь перепродал? В США, например? Продал и сам там до поры до времени скрылся. А потом и жену к себе вызовет.

– Да нет, – уверенно отмел эту версию князь. – На его фирму в США вряд ли покупатель найдется. Уж если кто и заинтересуется его бумагами, то это будет совсем другая сторона света… Но туда он вряд ли бы стал продавать… Вряд ли… Скорее бы грудью за них встал. Жизнь бы не пожалел. Но об этом я даже думать не хочу!

Князь взволнованно посмотрел на присутствующих.

– Думать не хочу, – повторил он.

Оля слушала, и с каждой секундой ей становилось все страшнее и страшнее. Ведь Александр уж точно знал, какое такое «свое дело» было у генерала Чижова. Какая такая была у него «фирма». Так, может, это как раз он и причастен к исчезновению Владимира Ивановича вместе с бумагами? Ну, конечно! Ведь накануне отъезда в Париж он отправился доделывать какие-то дела! Она вспомнила его холодный взгляд, когда она хотела отказаться от поездки, вспомнила, как он тут же поставил вопрос по поводу Адочки… О, она еще тогда поняла, что от него можно ждать всего. Да-да. Конечно. Александр мог и убить. Так неужели бедного Чижова и вправду уже нет в живых? А бумаги? На пути в Москву? Но нет-нет. Лучше, как говорит князь, об этом не думать. Лучше не думать.

– У меня что-то голова разболелась, – сказала она, побледнев. – Я пойду полежу немного.

– А я вам таблетку дам, – тут же обеспокоился Александр.

Он полез в карман пиджака, достал небольшую упаковочку, открыл ее и протянул Ольге маленький беленький кругляшок.

– Примите. Прямо сейчас и примите, – сказал он, наливая в стакан воду из графина. – Поможет.

Ольга машинально положила таблетку в рот и, запив водой, проглотила, даже не поинтересовавшись, что за лекарство ей только что дали.

– Смотрите! Вы даже побледнели, – сказал князь, вероятно, также обеспокоенный ее головной болью. – Не переживайте так, дорогая. Я все-таки верю, что генерал не сегодня завтра найдется. Может, ему отъехать куда-то надо было срочно с этими бумагами, и он не успел Полину предупредить…

– Голова вполне может и от голода болеть, – сказал Александр. – Мы вообще-то недавно с поезда и еще ничего не ели сегодня…

– Так немедленно едем в «Ля Куполь». Я угощаю, – сказал князь, прижимая к груди лист бумаги с рисунком. – Сейчас вкусно поедим, выпьем хорошего вина… Надо же отметить нашу встречу и мое счастливое знакомство с вами, Александр. Вот только сначала заедем ко мне домой. Хочу оставить там портрет Сони. Боюсь, помну.

После принятия таблетки Ольга и вправду довольно быстро успокоилась. От головной ли боли было это лекарство или от чего-то другого, но настроение у нее поднялось, все плохие мысли испарились, и хотелось только веселиться, а вот Александр с этого дня уже не просто подружился с князем, а стал ему даже вроде как и родной.

– У меня такое чувство, что я приобрел сына. Мне стало жить легче, – сказал он Ольге, когда они оба провожали ее через два дня на вокзале. – Александр ведь мне портрет Сони на днях начнет писать со своего рисунка.

– Обязательно напишу, – улыбался художник. – Маслом напишу. Обещаю.

⁂

Генерал Чижов так и не нашелся за те три дня, что Ольга была в Париже. Задавать какие-либо вопросы по этому поводу Александру она не решилась. Сделала вид, что вроде бы даже ничего и не подозревает. А действительно, зачем ей знать правду? Вот только генерала было очень жалко. Хороший он был человек! Ольга даже всплакнула в поезде, вспоминая его. Она уже не верила, что он когда-нибудь найдется. Во всяком случае, живой! И о том, что будет в дальнейшем с князем Черниховским, она тоже старалась не думать. Страшно было!

Глава двадцать первая

Прошел уже месяц после того, как Оленька вернулась из Франции, а генерал Чижов так и не появился. Странно, что и труп его нигде не был найден. Человек просто растворился. Пропал. Испарился!!!

– Не понимаю, – плакала Полина. – Я вдова или просто брошенная жена?

– Ты прекрасно знаешь, что Владимир Иванович тебя очень любил, – говорила ей Ольга. – Он не мог тебя бросить.

– Я тоже так думаю, – соглашалась генеральша. – Значит, я вдова? В полиции сказали, что если он не объявится в ближайший месяц, то мне выдадут справку о его смерти. Не знаю, надо ли получать мне такую справку? Или, может, все-таки надо его еще подождать? Вдруг объявится?

– Конечно, надо получать! Не тешь себя иллюзиями, – сказала Оля. – Обязательно получи справку о своем вдовстве. Ты молода. Может, еще и встретишь кого.

– Мало того, эта справка поможет тебе и при вступлении в наследство, – подала голос Лора. – А то ведь ты не сможешь и деньгами в банке воспользоваться, что на его счету находятся.

– И правда, – воскликнула Полина. – Об этом я как-то не подумала. А деньги мне очень нужны.

Подружки сидели в кафе «Райманн». Оля привела их сюда отведать еврейской кухни. Сама-то она теперь частенько забегала в это местечко, чтобы встретиться с Отто Кранцем и поесть фаршированную куриную шейку, чолнт и цимес, которые ей так полюбились.

– Да и в нашей берлинской квартире я больше жить не могу, – продолжала Полина. – Каждую ночь вздрагиваю от малейшего шороха и бегу в прихожую. Всё мне кажется, что Вова вернулся. Так и с ума сойти можно. Сын решил, что я должна жить с ним в Париже. Он уже и квартиру ищет.

– Сеня абсолютно прав! – тут же поддержала ее Оля.

Она чувствовала свою вину перед Полиной. Ведь это она привела к ней в дом Александра, познакомила его с генералом. Но ведь ей даже в голову тогда не могло прийти, что этот человек может так быстро и подло разрушить эту семью. Да и был-то он в Берлине после знакомства с Чижовыми всего лишь три дня! Что же он мог за это время сделать с генералом? Если убил, то где труп? Если генерал жив, то где он его прячет? Не на Луну же он его отправил, в самом деле?

– Я дождусь справки от комиссариата и сразу уеду, – сказала Полина. – Там и князь Черниховский меня ждет. Кстати, он пишет, что очень подружился с тем художником, с которым ты, Оля, познакомила нас незадолго до Вовиного исчезновения. Он учится теперь в Париже живописи, написал портрет его жены. Мой Сеня тоже с ним подружился. Этот юноша и вправду очень талантливый и интересный человек. Ведь я видела его всего-то один раз, когда ты привела его к нам в гости, а запомнила очень хорошо. Я рада, что они с Сеней подружились.

Оля хотела крикнуть: «Пусть твой сын держится от него подальше! Это он убил твоего мужа. Он принес горе в твою жизнь!» – но, естественно, она промолчала.

– Эта еда действительно вкусная, – произнесла в этот момент Лора, которая до этого никогда ничего подобного не пробовала. – Но мне она кажется все-таки жирноватой.

– А ты не замечала, что все еврейки, как правило, полные? – рассмеялась Полина. – У нас в доме есть соседка на первом этаже. Сара. Так она просто необъятная. В какой-то свой еврейский праздник они с мужем пригласили нас с Вовой на обед, так у них стол просто ломился от всяких вкусностей. Да еще и с чесночком. А уж он аппетит разжигает… Я тогда за один вечер килограмма три набрала, потом постилась неделю!

– Ну и совсем не все еврейки толстые, – возразила Оля, вспомнив свою тощую свекровь Наталью.

– Это потому, что не все они постоянно едят свою еврейскую пищу, – отстаивала свою позицию Полина. – У Сары же ели только так. Заходишь в подъезд, проходишь мимо их квартиры, а оттуда запахи…

– Возможно, ты и права, – согласилась Оля.

Она вспомнила, что Наталья готовила свою еврейскую еду и вправду очень редко. Лишь по большим праздникам.

Через месяц Полина уехала в Париж. Александр в жизни Ольги больше ни разу не появлялся, но в своих письмах подруга часто о нем упоминала, и всегда с восхищением.

фильм «Мулен Руж»

Ольга Чехова

1928

В.И. Качалов – Вл. И. Немировичу-Данченко

(Прага – Москва)

25 октября

«…Уж очень неспокоен К.С. Он в панике, и мучает самого себя, и всех вокруг себя. Репетирует „Федора“ с 9-ти утра до 7 ч. Вечера, а потом еще с 9-ти вечера до 12 – „Вишневый сад“ или сцены из „Трех сестер“… И как страшно делается при мысли, что не выдержит этой взвинченности Станиславский, являющийся в 9 ч. Утра на репетиции».

Печатается по автографу Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: Виноградская И. Жизнь и творчество

К.С. Станиславского. М., 2003. Т. 3. С. 222.

«Царь Федор Иоаннович» Князь Шуйский (Константин Сергеевич Станиславский) и царь Федор (Василий Иванович Качалов)

1923

К.С. Станиславский

(Прага)

1922 г., 21 сентября

«Утром была Германова, хочет играть. Я ей все сказал прямо: боюсь ее характера. Боюсь, что Пашенная – откажется, а Книппер обидится. Я ненавижу ее за характер, но люблю за отношение к искусству.

К 11 часам все артисты собрались в фойе театра. На этот раз – чинно. Встреча Кореневой и Германовой. Кто первая подойдет. Под предлогом, что Кореневу закачало и ее шатает, она осталась на месте, а подошла Германова. Эта пошлость меня возмутила, и я придирался к Кореневой на репетиции. Мстил».

Из записной книжки

Печатается по автографу. Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: Станиславский К.С. Из записных книжек: В 2 т.

М.: Всероссийское театральное общество, 1986. Т 2. С.250–251.

Вл. И. Немирович-Данченко – К.С. Станиславскому (Телеграмма (в США, Нью-Йорк)

1924 г., 20 января

«Под заголовком „Чем занимается белая эмиграция“ здесь перепечатана большая фотография русского базара. Текст комментирует продажу ценностей, вывезенных из России. Здесь поражает, что на фотографии рядом с Юсуповым Ольга Леонардовна, Константин Сергеевич, глубине Василий Васильевич. Телеграфируйте, чем тут недоразумение. Как мне отвечать на поступившие запросы».

Печатается по автографу. Музей МХАТ.

Впервые опубликовано: Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие: В 4 т. М.: Московский художественный театр, 2003. Т. 3. С. 58.

Ольга Чехова

1936

Спектакль «Сенсация в Будапеште»

Ольга Чехова и Пауль Клингер

1950

Часть четвертая

Взлеты и разочарования

Глава первая

Вскоре Ольга уже делала по семь, восемь, а то и по девять фильмов в год, снимаясь не только в Берлине, но и во Франции, в Италии и даже в Англии. Продолжала она с большим успехом работать и в театре.

– Вот что значит иметь дворянскую кровь! Ей и играть ничего не надо, – говорили в публике, любуясь ею в ролях аристократок. – Хороша!

Слух о своем дворянском происхождении Ольга распустила почти сразу, как начала сниматься, и ей все поверили, как поверили и в то, что она была ученицей Станиславского. И то и другое было полным враньем, но эта ложь была «ложью во спасение», а потому стыдно ей не было. Благодаря этим выдумкам ее с удовольствием принимали в высшем немецком обществе, что тешило ее самолюбие, а в мире немецкого искусства заметно возвышало ее над другими. Так всего за несколько лет своего пребывания в Германии Ольга Чехова забралась на самую высшую ступень общества и стала одной из самых высокооплачиваемых актрис в стране. О! Теперь она могла содержать не только себя и своих родных в полном достатке. Теперь она могла себе позволить многое. Очень многое! И прежде всего, роскошный «тальбот» с откидным верхом. И хотя вождение автомобиля давалось ей легко, она обязана была завести себе еще и шофера. Ведь такого уровня аристократке, какой она себя выставляла, не полагалось самой сидеть за рулем. Шофер, одетый в белоснежное форменное пальто, отделанное бордовыми обшлагами, с белым кепи на голове и в белоснежных перчатках, открывал ей дверцу машины, когда она садилась, подавал ей руку, когда она выходила, а за рулем смотрелся так представительно, что некоторые на улице даже оборачивались посмотреть, кого же это он везет. Все это было крайне важно для поднятия престижа актрисы в аристократической среде, и теперь оставался один последний штрих, чтобы уже совсем никто не сомневался в ее высоком происхождении. И Ольга его сделала. Она составила свой «фамильный герб», повесила его в гостиной, отпечатала на конвертах и бумаге для писем… Ну и кто теперь скажет, что она не настоящая аристократка?

Казалось бы, вот оно, счастье. Успех, деньги, родные рядом… От поклонников нет отбоя… Но сильного любовного чувства, которое она хотела бы хоть раз еще испытать в своей жизни, все не было. Часто в последнее время вспоминала она о Фридрихе Мурнау, уехавшем в Голливуд, как вдруг узнала, что в этом, 1926 году там учредили премию Американской киноакадемии «Оскар» и что среди фильмов, выдвинутых в номинациях, оказался и его фильм «Восход солнца». Надо же! Выдвинут на премию… Не затерялся, значит, ее Фридрих среди американских кинорежиссеров.

– А ведь он звал меня тогда с собой в Америку… – сказала Оля, рассуждая об этом с Отто Кранцем.

– И что же ты не поехала? Я бы поехал… Не задумываясь бы поехал… – мечтательно произнес друг. – Слушай, а может, мне послать в Голливуд один из своих сценариев?

– Напиши его сначала на английском. Насколько я знаю, другого они не приемлют.

– И напишу! Я сейчас, чтобы ты знала, усиленно занимаюсь английским. Так что напишу! Уверен, именно за Голливудом будущее кинематографа! Мы с тобой и оглянуться не успеем, как у них появится первый звуковой фильм. А ты не жалеешь, что не уехала тогда с Мурнау?

– Ни капельки!

Ольга и вправду не жалела, хотя именно он и только он был в то время единственным подходящим кандидатом и на ее любовь, и на ее карьеру. Нет, тогда она была не готова покинуть Германию. Во-первых, она хотела играть на сцене, а во-вторых, ей надо было вытащить из Советской России свою дочь, да и всех остальных своих родных! А вот если сейчас кто-нибудь пригласил бы ее сниматься в Голливуде, она, пожалуй, отправилась бы туда не раздумывая. Даже просто ради интереса поехала бы. Так что, на всякий случай, надо бы и ей вплотную заняться английским языком. Немного, конечно, она его уже знала. Во-первых, в ее доме жила гувернантка ее дочки из Англии, а во-вторых, она сама уже пару раз снималась в Лондоне… А вот если кино и впрямь скоро перейдет на звук, то этот язык надо знать в совершенстве!

Весной объявили итоги конкурса американской киноакадемии. И – о чудо! Мурнау лично получил сразу две статуэтки «Оскар»: за лучшую режиссуру и за сам фильм, а актриса, исполняющая главную роль, получила «Оскара» за лучшую женскую роль! Об этом писали все газеты, непрерывно сообщали в разных новостях по радио… Ольга радовалась за своего бывшего любовника, но все-таки было немного обидно. Ведь на месте исполнительницы главной роли могла быть и она! Это она могла бы уйти с этой первой церемонии в Лос-Анджелесе с золотой статуэткой в руках… Это она бы… Но долго расстраиваться Ольга не умела. А собственно, и чего расстраиваться-то? Подумаешь, какая-то американская премия академиков. Может, ее на следующий год уже и не будет, а она, Ольга Чехова, снимается сейчас на разных студиях Европы, играет в Берлинском театре, зарабатывает огромные суммы!.. А что с ней было бы в этой Америке, никому не известно. Да и сам Мурнау, вполне возможно, недолго был бы ей верен. Ведь там, в Голливуде, так много красоток! Одна Грета Гарбо чего стоит!

А между тем карьера Ольги и вправду все бежала и бежала в гору, а вышедший на экраны в самом начале 1928 года французский фильм «Мулен Руж» сделал ее уже известной и в Америке. И вдруг оттуда пришло приглашение. Вот оно! Случилось!

– Меня зовут на съемки в Голливуд! – похвасталась она другу, встретившись с ним на студии.

– Здорово! Когда едешь? – с завистью спросил Отто Кранц.

– Не знаю. У меня ведь с театром контракт на весь этот сезон, так что пока никуда поехать не смогу. Пока придется отказаться.

⁂

Но этот 1928 год стал для Ольги не только годом мировой славы.

В феврале она получила на имя своей дочери бандероль из Москвы с книгой своего бывшего мужа Михаила Чехова «Путь актера».

– Адочка, ты посмотри, что тебе прислал отец! – воскликнула она. – Надеюсь, ты дашь и мне ее почитать?

– Конечно, дам, – с гордостью ответила одиннадцатилетняя дочь, вскрывая письмо, приложенное к книжке.

– Просто удивительно. Он теперь еще и книжки пишет, – недоумевала Ольга. – Вероятно, совсем пить бросил.

– А что тут удивительного, – высказалась Лулу. – Два года назад, когда я с Адой и Мариночкой уезжала из Москвы, он уже был не только известным актером, но и занимал пост художественного руководителя Первой студии МХТ и был избран, между прочим, в депутаты Моссовета.

– Надо же, каких высот достиг! А ведь ты, мамочка, ничего мне об этом не говорила.

– Не говорила, потому что тебя его судьба не интересовала. Но он действительно на очень высоком счету и в театре, и в правительстве.

– Я всегда знала, что мой папа очень талантливый! – с гордостью сказала Адочка.

– И часто ты с ним виделась? – изумилась Оля.

– Часто. Меня баба к нему водила.

– Конечно, водила, – тут же поддержала внучку Лулу тоном, не терпящим возражений. – И он был к ней очень внимателен. Должна же девочка знать своего отца. Почему нет?

– Не волнуйся. Я ведь и не против, – усмехнулась Оля. – Так, выходит, ты и с его женой знакома?

– Конечно, знакома.

– Она хорошая, – сказала Ада. – Добрая. И папу любит. И я папу очень люблю.

Ольге стало обидно. Ведь она ушла от Миши только потому, что он нагло ей изменял, совсем не интересовался дочерью, пока они жили вместе, и никогда не интересовался тем, на что его дочь живет и как питается в те страшно голодные годы. И вот теперь, надо же… Ада любит папу! И Лулу туда же! А вот у нее самой до сих пор огромная зазубрина в душе осталась. Но его книжку все же надо будет прочитать. Может, и еще что дельное для своей актерской профессии она сможет оттуда почерпнуть.

Но в тот вечер читать книгу упорно пыталась их дочь. Пыхтела, пыхтела, да так ничего в ней и не поняв, отдала книгу матери, а сама села писать отцу письмо. «Дорогой мой папочка! – писала Ада. – Спасибо большое за книжку, но лучше напиши мне сказку… Я уже хожу в гимназию. Там очень весело и много детей. Я учусь всякому спорту: плавать, теннис и верхом ездить. Я очень люблю спорт… Пришли мне свою хорошую большую карточку, чтобы я могла на стенку повесить. Крепко целую. Оля».

Да-да. Подписала она письмо – «Оля»! Именно так ее всегда звал отец, именно так и записал в регистрационной книге о рождении, в то время как жена упрямо продолжала звать дочь с самого первого дня тем именем, которое она сама хотела ей дать: Ада. Естественно, что и все ее дружное немецкое семейство следовало ее примеру, как бы говоря ему, что он никакого права не имел единоначально распоряжаться именем, а потому и считаться с его мнением тоже никто не будет. Ну и бог с ними. Для них она Ада, а для него была и навсегда останется Олей, впрочем, как и по документам. Там черным по белому записано – Ольга Михайловна Чехова.

А между тем ее мать, Ольга Константиновна Чехова, медленно и скрупулезно изучала книгу своего бывшего мужа. Оказалось, что это не столь научная, сколь автобиографическая вещь. Перелистывая лист за листом, она все больше и больше узнавала о своем бывшем муже. Надо же! Да она просто не понимала его. Да и где ей, девчонке, было понять этот нелегкий характер и то, из чего он складывался. Понять его внутреннюю связь с матерью и отношения с отцом. Почему же он не делился с ней ничем этим? Вот даже, оказывается, и про свое пьянство он всё понимал, как бы глядя на себя со стороны. «Актер, ищущий свое вдохновение в вине, никогда не переживет истинного вдохновения. Он обрекает себя на жестокий самообман», – писал Миша. Так вот почему он бросил пить! Когда же, интересно, он это понял? Много здесь было и о друзьях по студии, и, конечно, о понимании самого себя в актерском искусстве и актерского пути в современном мире. Что значит быть современным актером? Как правильно освоить актерскую технику? Эта книга была как бы взглядом Михаила на свое прошлое и подходом к своему будущему. «Если бы меня спросили, какую из своих ролей я считаю наиболее удачной, я со всей искренностью должен был бы ответить: ту, которую я еще не сыграл», – прочитала Ольга заключительные слова.

«Надо написать ему, – подумала она. – Хорошая книга. Откровенная. И как это хорошо, что в ней нет ничего о нашей с ним женитьбе. Это очень хорошо. Надо написать и поблагодарить!»

После Ольги читать книгу своего бывшего зятя взялась Лулу.

– Мудрено как-то, – сказала она. – Не всё понимаю, но порой есть очень интересные места. А мать-то у него, оказывается, умерла в 19-м году, когда была эпидемия тифа?

– Он так пишет, – ответила Ольга.

– Как это жестоко, что похоронили ее в общей могиле, и он даже не помнит где! Ужасно! – содрогаясь, произнесла Лулу, но тут же лицо ее просветлело, и она улыбнулась, вспомнив о хорошем. – А в то же время как точно он описывает Италию! Как будто я сама там вновь побывала. Ах, Италия, Италия – чудесная страна.

Ольга обсуждала книгу своего бывшего мужа с матерью и даже думать не думала, что совсем скоро он и сам предстанет на пороге ее квартиры.

Глава вторая

Карьера Михаила Чехова в России была действительно неплохой. Он с успехом выходил на сцену Художественного театра, руководил студией, играя и ставя спектакли, а после того как сыграл Гамлета, ему тут же было присвоено звание заслуженного артиста, и он был избран депутатом Моссовета.

Как оказалось, именно это избрание и было роковой ошибкой власти. Сидя на правительственных заседаниях, актер настолько очумел от речей советских начальников по поводу «искусства», во всех жанрах которого они видели только необходимость пропаганды социализма и коммунизма, что уже в мае 1928 года выхлопотал себе и жене выездную визу в Германию якобы на лечение и отдых, сел в поезд и отправился из Москвы навсегда. О том, что он не собирается возвращаться, он никому не сказал. Даже своей тете Оле. Лишь зашел попрощаться.

– Ты сразу в санаторий или в Берлине задержишься? – спросила она.

– Задержусь. Хочу повидаться с дочкой. Ведь четыре года не видел.

– Конечно, Адочка будет тебе рада.

«Олечка», – хотел поправить ее Михаил, но промолчал.

– Ты им только напиши предварительно. Предупреди, что едешь, чтобы не свалиться на них как снег на голову, – сказала Ольга Леонардовна.

– Только не сообщай ничего лишнего, – вставил свое слово Лёвушка. – Говорят, что некоторые письма за границу наши спецслужбы читают. Так что мало ли что…

– А что такого страшного он может сообщить? – удивилась тетушка. – Если только поругать советскую власть? Так он и сам не дурак, чтобы такое себе позволить. Ведь так, Миша?

– Так, – согласился племянник. – Да я, собственно, письмо-то им уже выслал две недели назад.

«…Оля, если тебе не составит особого труда, то найди нам с Ксенией недорогую двухкомнатную квартирку в Берлине, так как мы рассчитываем пробыть там долго, – написал в том письме Миша. – Останавливаться в гостинице будет для нас накладно…»

Ничего о том, что он собирается остаться на Западе, он не написал. Каким-то чутьем понял, что делать этого нельзя. Конечно, обращаться к бывшей супруге с просьбой о поиске квартиры было не очень-то ловко, но к кому же еще он мог обратиться с этим? Никаких других близких людей у него в Берлине не было.

⁂

Получив письмо, Ольга сильно разволновалась. Они давно не виделись. Аж с 22-го года, когда он приезжал на гастроли со своей студией. С тех пор шесть лет прошло! Зачем теперь едет? Пишет, что в Берлине будет долго. Как долго? На какой срок снимать ему квартиру? Вероятней всего, до осени, пока не начнется сезон в Художественном театре. Ничего не зная о планах своего «бывшего», Оля решила снять ему квартиру на два месяца и при этом недалеко от своего дома.

– Тогда Адочка может ходить к нему без меня, – сказала она матери. – Она ведь захочет видеться с отцом?

– Конечно, захочет. А тебе что, самой до сих пор так неприятно его лицезреть? – удивилась Лулу.

– Да нет. Я просто не хочу встречаться с Ксенией.

– Тебе не нравится то, что она стала его женой?

– Да нет. Я даже ей благодарна, что она не дала ему пропасть и вышла за него, – ответила Ольга. – А мне-то, мамочка, в то время просто необходимо было расстаться с Мишей! Если бы я не ушла, я бы не состоялась как человек. Понимаешь? Он подавлял меня и своим образом жизни, и своей личностью.

– Так почему ты не хочешь с ней встречаться, если ты ей даже благодарна?

– Она меня раздражает. Раздражает, и всё!

«О-хо-хо. Да она до сих пор еще его ревнует», – подумала Лулу и промолчала.

Да. Ольга ревновала, но не в том смысле, как думала мать. Это было другое чувство – чувство собственника, выбросившего свою вещь за ненадобностью, в то время как другой ее подобрал, отчистил, и вещь эта вдруг оказалась алмазом. А любви там никакой уже и не было. Кончилась любовь давно.

⁂

Миша появился в ее квартире ранним утром, один, без Ксении. Выглядел он хорошо. Темного цвета костюм, светлая рубашка и даже галстук, что было для него совсем удивительно. Волосы были гладко зачесаны назад и обнажали огромный лоб, глаза смотрели с веселыми искорками, улыбка, которую когда-то так любила Ольга, освещала лицо, вот только, может, залысины с боков стали немного больше, чем раньше, но это нисколько его не портило.

– Ну, здравствуй, красавица, – произнес он, и Ольга, тут же попав под его обаяние, забыла все свои обиды.

– Здравствуй, – ответила она и неожиданно для самой себя обняла его, но буквально через несколько секунд уже отстранилась, испугавшись своего столь легкомысленного порыва, и приняла независимый строгий вид.

В переднюю вышла девочка и встала у дверей в гостиную.

– Олечка? Ну конечно, это Олечка, – произнес Миша. – Как же ты выросла, доченька! Сколько тебе сейчас? Одиннадцать?

– Одиннадцать.

– Ну, дай же я тебя обниму.

Адочка подошла, и Миша, крепко обняв ее, поцеловал в обе щеки.

– Как время летит, – вздохнул отец. – Так и не услежу, как ты уже взрослая станешь.

В это время в прихожую вбежала маленькая девочка и, резко остановившись, уставилась на Мишу.

– А это Марина? – удивленно спросил он. – Неужели это маленькая Марина?

– Я не маленькая! Мне семь лет, – звонко ответила девочка.

– Это просто удивительно! – улыбаясь смотрел на нее Михаил.

– Что тут удивительного? – не поняла своего «бывшего» Ольга. – То, что девочке уже семь лет?

– Да нет! Удивительно то, что Мариночка бегает! Насколько я помню, из России-то она с больными ножками уезжала.

– С тех пор уже четыре года прошло, а немецкие врачи умеют лечить, – раздался голос Лулу, появившейся в передней следом за младшей внучкой. – А что ваша жена, Миша? Где вы ее оставили? В гостиницу отвезли? А ведь Оля вам квартиру сняла.

– Сняла? – обрадовался Михаил. – Вот спасибо. А Ксения с вещами на вокзале сидит. В гостинице мы номер не заказывали… Очень надеялись на квартиру…

Оля подошла к трюмо, выдвинула небольшой ящичек в столике под зеркалом, достала ключи и приколотую к ним бумажку.

– Вот адрес и ключи, – протянула она все это Мише. – Квартира на соседней улице. Устроитесь, приходи…

– Спасибо, Оленька. Я приду. Я и с дочкой пообщаться хочу. Ты же не против, доченька?

– Нет. Я тебя, папочка, ждать буду.

– Так я сегодня же к вечеру и зайду. Сегодня же зайду, – радостно засуетился Михаил, пряча в карман ключи и направляясь к входной двери.

– Подожди, – остановила его Оля, предчувствуя в эту минуту полную победу над бывшим мужем. – Я с тобой спущусь. Около дома стоит мой «тальбот» с шофером. Он тебя отвезет, поможет с вещами.

На лице Миши появилось изумленное выражение. Это был триумф!

– А ты неплохо живешь, – сказал он, увидев еще и ее шофера в белом пальто и перчатках.

– Я очень известная и очень хорошо оплачиваемая актриса в Германии, – гордо произнесла Оля. – Ты еще квартиру-то мою целиком не видел, а она у меня на весь этаж простирается.

– Пока ты меня дальше передней не пустила.

– Некогда было. Ты же бросил свою верную жену на вокзале…

– Я вечером приду, покажешь, – ответил Михаил и вдруг, взяв ее за руку, притянул к себе и произнес: – Я ведь, Оля, совсем из России уехал. Всё бросил и уехал.

– Как, «совсем уехал»? Ты и театр бросил? – испуганно спросила она.

– Я оставил Россию, Оля, а театр я и здесь найду. Ты ведь мне поможешь?

– Подожди, я что-то до сих пор не могу прийти в себя. Выходит, ты не в отпуск приехал?

– Ну да. И денег у меня очень мало. Мне работу надо срочно найти. Так ты поможешь?

– Постараюсь, – растерянно произнесла Оля. Ее лицо выражало явное неудовольствие от того, что он решил теперь поселиться рядом с ней навсегда.

– Постарайся, – недовольно пробурчал Михаил, почувствовав ее настроение.

Он отпустил ее руку, сел в машину, шофер завел ее, и «тальбот» тронулся с места.

– Миша, – опомнившись, крикнула ему вдогонку Оля. – Конечно, я помогу! Я обязательно помогу! Приходи! Сегодня же приходи! Жду!

Услышал ли он ее? Ей показалось, что да, потому что он обернулся, слегка привстал, улыбнулся и приветственно махнул ей рукой.

Глава третья

Миша лукавил, что ему в Берлине, кроме Ольги, помочь больше некому. Еще в 1922 году, когда он в составе Первой студии МХТ был здесь на гастролях, он познакомился со многими немецкими режиссерами и продюсерами. А самый известный импресарио Германии господин Шульц даже уговаривал его тогда остаться. Помнит ли он его? Ведь с тех пор прошло шесть лет! Но как оказалось, не только помнит, но и тут же пригласил к себе в контору. Миша поехал незамедлительно.

Шульц сидел за массивным письменным столом, изучая какие-то бумаги, но, увидев входящего к нему актера, сразу поднялся и радостно пошел навстречу.

– Рад, очень рад, – говорил он. – Решились все-таки оставить свой Художественный театр? Оставить Россию? Рад! Искренне рад! У меня на вас большие виды. Будем работать?

– За тем и пришел, – улыбнулся ему Михаил.

В руках актер сжимал пьесу Шекспира «Гамлет». Ему хотелось начать здесь свои выступления именно с этой роли. Он даже выучил уже на немецком языке монолог «Быть или не быть», но Шульц не дал ему и рта раскрыть, тут же сообщив ему свои на него виды.

– Я всё продумал, – радостно усаживал он Михаила в кресло. – Будет грандиозное шоу. Вы поете? Танцуете?

– Да я, собственно…

– Слух есть?

– Говорят, идеальный…

– Значит, запоете, а двигаетесь вы прекрасно, это я видел. Итак, начнем с кабаре. Я сделаю из вас самого известного паяца во всем мире! Соберу вокруг вас лучших танцоров и певцов. Мы сотворим такие декорации и костюмы, что все ахнут! О, это будет воистину такое шоу, которого еще не видел мир! Мы с вами взорвем Европу, а следом за ней и Америку…

– Извините, – прервал его Чехов, протягивая принесенную с собой пьесу. – Я надеялся на классический репертуар…

– «Гамлет»? Да кому он сейчас нужен? – удивился Шульц, беря в руки томик Шекспира. – Нет, милый вы мой! Я лучше вас знаю, что нужно публике, и вы очень скоро сколотите себе приличное состояние. Поверьте мне… Надо только придумать хорошее и броское название нашему шоу!

Михаилу показалось, что он проваливается в бездну. Импресарио сейчас уничтожал его мечту, смысл и цель его жизни! Уничтожал веру в великую миссию классической драматургии.

– Но, господин Шульц, не вся же публика хочет видеть только кабаре. Многие хотят и «Гамлета».

– Вашего «Гамлета» хотят только два десятка полоумных шекспироведов. Сядут в пустой зал с книжечками и будут, уткнув носы, следить, верно ли вы произносите текст. Нет, милый вы мой, публика хочет не «Гамлета», публика хочет праздника!

– Простите, – решительно поднялся с кресла Чехов, – но в кабаре я участвовать не буду.

– Жаль. Но, может, вы еще подумаете, – расстроился Шульц, – посоветуетесь с женой…

– Я не передумаю, – твердо сказал Михаил и так посмотрел на импресарио, что тот сразу сдался.

– Хорошо-хорошо, – сказал он. – Я постараюсь найти другую достойную вас работу. Дайте мне пару дней.

В невеселом настроении возвращался Миша домой. Может, поехать в Прагу? Ведь во время тех гастролей Первой студии МХТ чешское правительство приглашало его даже создать у них театр Шекспира, театр высокой комедии и трагедии. Хотя с тех пор прошло уже шесть лет. Вполне возможно, что и там уже настроение публики за это время поменялось…

– Ну что, Мишенька? Есть новости? – встретила его Ксения.

– Да. Предлагали стать клоуном, – усмехнулся Чехов.

– Тебе предлагали выступать в Берлинском цирке? – изумилась Ксения. – Да как они посмели? Ты актер! Лучший актер Художественного театра! Таких, как ты, больше нет! Ты – гений! Это даже Станиславский признает.

– Успокойся, – обнял жену Михаил. – Мне предлагали не цирк, а ревю, в котором я был бы ведущим комиком. Но в целом ты права. Я актер, а не клоун.

– Пошли обедать, – вздохнула Ксения. – Ты ведь голодный?

– Голодный. Мне никто не звонил?

– Ольга звонила. Просила перезвонить, как вернешься.

– Так что же ты молчишь, – нервно проронил муж и тут же направился к телефонному аппарату. – Она ведь тоже обещала помочь с работой. А уж она-то меня знает. Клоуна предлагать не будет.

– Я о тебе договорилась, – сообщила ему Ольга. – Завтра к девяти часам утра тебя ждет наш продюсер на студии. Я заеду за тобой в восемь тридцать.

Эрих Поммер хорошо помнил Михаила Чехова, и хотя с тех пор прошло целых шесть лет, актер тут же встал перед его глазами, стоило только о нем напомнить.

– Мне бы хотелось в следующем фильме сняться вместе с ним, – сказала Ольга, пытаясь устроить работу для Миши как можно скорее.

Поммер тут же ухватился за эту идею.

– Это будет сенсация. Михаил Чехов и Ольга Чехова. Ты представляешь эту афишу?

– Только учти, он очень требователен. Сценарий должен быть интересным, и роль тоже.

– Отто Кранц напишет сценарий прямо для него. Сведи их вместе как можно быстрее.

Михаил уже две недели, как жил в Берлине. За квартиру Ольга заплатила на полгода вперед, как только узнала, что он с Ксенией перебрался сюда насовсем, и хотя бы об этом ему не надо было думать.

– Начнешь работать, отдашь, – сказала она ему. – И не возражай.

Он и не возражал. Ведь тех денег, что у него были, могло хватить лишь на пару месяцев. После знакомства с Поммером вечером того же дня Ольга устроила ему встречу и с Отто.

– Знакомься, – представила она ему молодого человека. – Наш лучший сценарист Отто Кранц, мой хороший друг. Он напишет тебе сценарий. Да, Отто?

– Конечно! Рад познакомиться. Много о вас слышал и даже видел вас в роли Мальволио шесть лет назад. Я, кстати, прослезился, так мне было жалко вашего Мальволио, когда он понял, что его обманули с письмом. Пожалуй, надо будет ваш персонаж в сценарии выписать вот таким же наивным, смешным и трогательным. Как вы думаете?

– Чем разнообразнее будет образ, тем интереснее его будет играть, – ответил Чехов.

– Отлично! У меня уже мелькнула кое-какая мысль, – обрадовался Отто.

– Но только написание сценария и сама подготовка к съемкам займут довольно много времени, – сказала Ольга. – Но я постараюсь пробить тебе сейчас хотя бы небольшой гонорар в счет будущего. Это, естественно, тебя свяжет со студией обязательствами, но если ты согласен…

– Согласен, – тут же ответил Михаил, так как ему очень нужны были наличные.

А через два дня уже позвонил и театральный импресарио Шульц.

– Я вас поздравляю, – радостно сообщил он. – Я послал телеграмму Рейнгардту в Вену, и он тут же прислал ответ. Он предлагает вам главную роль. Вы рады?

– Я счастлив! – воскликнул Миша.

Рейнгардт был одним из лучших театральных режиссеров Германии. Он ставил спектакли во всем мире, и не было ни одного актера, который не хотел бы у него работать.

– На днях господин Рейнгардт приезжает в Берлин, и вы с ним встретитесь, но прежде вы должны приехать ко мне. Мы с вами заключим договор на сотрудничество. Отныне я ваш агент. Без меня никаких контрактов! А ведь я уже в курсе, что вы были у Поммера и для вас пишут сценарий…

⁂

Всё складывалось как нельзя лучше, и через несколько дней, надев лучший костюм из своего гардероба, Миша Чехов отправился на встречу с прибывшим в Берлин всемирно известным режиссером Рейнгардтом.

– Я волнуюсь, как мальчишка, – говорил он Ксении, когда она повязывала ему галстук. – В последний раз я испытывал такое страшное волнение только когда шел на прослушивание к Станиславскому.

– Не волнуйся, дорогой. Ты идешь знакомиться, а не прослушиваться.

– Все равно. Я должен произвести на него впечатление, а я всегда ужас как теряюсь в таких случаях. Не разбить бы у него чего-нибудь невзначай.

– Держись подальше от всех предметов, и все будет хорошо, – рассмеялась Ксения, целуя мужа. – Ни пуха тебе, ни пера.

– К черту, к черту, к черту.

Квартира режиссера оказалась роскошной. Слуга провел Мишу через великолепную гостиную и ввел его в комнату со множеством шкафов, переполненных книгами. Около арочного окна стоял старинный письменный стол, за которым сидел Рейнгардт. Вернее, даже не сидел, а восседал на стуле с высокой резной спинкой. «Ну чисто король», – обомлел в первую секунду Миша, но как только режиссер встал, наваждение пропало. Режиссер был такого маленького роста, что тут же потерялся на фоне своей массивной мебели. Рейнгардт подошел вплотную, взял Чехова за руку, подвел к дивану, а сам устроился в кресле напротив. Но как только он сел, вольготно раскинув руки на подлокотниках, он опять стал напоминать Чехову царственную особу.

– А я знаю, какую роль вы хотите сыграть, – неожиданно сказал режиссер.

– Вы имеете в виду Гамлета? – растерялся Михаил. – Вам господин Шульц сказал?

– Нет. Я имею в виду короля Лира.

– Откуда вы знаете? – изумился актер. Он никому и никогда не говорил еще об этом желании.

– Оттуда, – поднял глаза к потолку Рейнгардт. – Я всё знаю оттуда.

– Не может быть, – почти прошептал Миша, поверив в сверхъестественное и глядя вверх.

– Как же вы наивны, – расхохотался режиссер. – А ведь всё так просто. Тут и провидцем быть не надо. Я знаю, что вы одержимы Шекспиром. И раз вы уже блистательно сыграли Гамлета, то, значит, отныне ваша мечта – король Лир. Ведь так?

– Так, – улыбнулся Михаил с радостным ощущением того, что вот-вот ему предложат играть именно эту столь вожделенную роль.

– Ну вот видите, как всё просто, – улыбался Рейнгардт. – Но вы еще слишком молоды для этого образа…

– Я уже столько старческих ролей переиграл!

– Да? И сколько же вам сейчас лет?

– Тридцать пять.

– О, нет-нет! Вы еще слишком молоды для короля Лира, а вот на роль Скида как раз годитесь! – продолжал улыбаться Рейнгардт. – И я предлагаю вам сыграть именно эту замечательную роль в том спектакле, что скоро начну репетировать в Вене. Вы ведь знаете пьесу «Артисты»?

О боже! Ему опять предлагали роль клоуна! Но теперь, правда, в театре, да к тому же в режиссуре самого Рейнгардта.

– А почему вы не хотите поставить Шекспира? – робко спросил Михаил.

– Сейчас не его время. Но, уверен, придет день, и народ будет просто жаждать видеть его пьесы на сцене. Даже требовать… Но, поверьте мне, сейчас время других страстей.

В Берлине пьеса «Артисты» уже шла в постановке Рейнгардта, и теперь он переносил ее на сцену драматического театра в Вене. На главную роль Скида был назначен Михаил Чехов.

⁂

Перед отъездом в Австрию Михаил успел все-таки немного заработать, снявшись в эпизодической роли на студии Поммера в фильме «Тройка», в котором его бывшая жена играла главную роль.

– Ольга устроила мне роль эдакого деревенского дурачка, – сказал он Ксении.

– А она там, естественно, в роли красавицы? – усмехнулась жена. – А ты никогда не задумывался над тем, что критерии на красоту меняются со временем? Вечна лишь красота рафаэлевской Мадонны, нежно смотрящей на своего младенца.

– Согласен. И все-таки Ольга очень красива. Ты должна это признать!

– Ты специально меня дразнишь, – рассмеялась Ксения, слегка ударив его по плечу. – Хочешь, чтобы я тебя ревновала? Так вот: нет, нет и нет. Не буду.

– Ладно, лапуля. Ты у меня тоже ничего, – обнял он жену. – Очень даже хорошенькая! И я тебя люблю.

В жизни Миши это был всего лишь третий фильм, в то время как Ольга была в этом уже настоящий дока. Теперь пришла очередь ей делиться опытом со своим гениальным «бывшим»: как выгоднее встать по отношению к камере, как поймать свет, чтобы глаза были более выразительны, какой жест может ярче выразить то или иное чувство и так далее.

Отснявшись в своем эпизоде и получив гонорар, Чехов с женой сразу же отправились в Вену. До начала репетиций Михаилу предстояла еще работа с ассистентом Рейнгардта над правильностью немецкого произношения, а также занятия с профессионалами по освоению клоунских трюков.

– А когда же начнутся репетиции самого спектакля? – поинтересовался он. – Ведь до премьеры остается чуть больше месяца.

– Вот за месяц до премьеры и начнутся.

Миша пришел в ужас. На репетиции отводили всего лишь месяц? Только месяц! Нет. Миша привык к другому. В Художественном театре репетиционный период был всегда не меньше двух, а то и трех месяцев. А как же иначе можно было успеть нащупать зерно роли и наладить точные взаимоотношения с партнерами? Узнав об этом, Рейнгардт печально покачал головой и произнес:

– У нас другой метод.

Жалел ли он русских актеров или немецких в связи с их методом, было непонятно, но отведенный на репетиции месяц пролетел быстро, день премьеры наступил, а Михаилу все еще казалось, что он не готов предстать перед публикой. Но что делать? Театр полон. Занавес подняли. Надо выходить… Мгновение… и вдруг как будто что-то произошло внутри актера, как будто что-то переключилось. Скид стал существовать! Он ощутил его! Играть стало легко. Но впереди был финальный монолог. Никогда еще, как считал он сам, этот монолог у него не получался. На репетициях он говорил его громко, гортанно, но сейчас тот Скид, которого он так неожиданно ощутил в себе, воспротивился этому. Его голос зазвучал тепло, задушевно. Он то внезапно менял темп речи, то прерывал ее паузами, то делал нелогичные ударения, то причудливые жесты… Его волнение и боль от неразделенной любви тут же передались зрителям. В зале возникла волнующая и напряженная атмосфера. Но вот из его глаз брызнули слезы, и, сдерживая их, Скид вдруг стал танцевать, по-клоунски, одними ногами, смешно, всё быстрее и быстрее… Слова монолога разлетались по залу, уносились в партер, к ложам, на галерку… Но вот Скид остановился, произнес последние фразы, слезы текли по его щекам, в глазах его была трагическая боль… Действие кончилось. Опустили занавес. Секунда – и зал взорвался аплодисментами. Триумф был сумасшедшим. Зрители плакали, улыбались и вызывали на поклоны, вызывали, вызывали… «Браво, Чехофф!» – летело из разных уголков зрительного зала.

А на следующий день уже все газеты кричали о гениальном российском актере Михаиле Чехове. Многие даже специально ехали в Вену, чтобы посмотреть на него в роли Скида. Отправился туда и актер берлинского театра Эрнс Дойч, с которым в то время у Ольги был легкий роман.

– То, что он делает на сцене, не поддается описанию, – сообщил он Ольге сразу же по возвращении в Берлин. – Тебе стоит посмотреть.

– Много чести, – усмехнулась Оля. – Верю, что это гениально, но у меня совершенно нет на это времени.

Ольга ревновала! Ревновала к тому, что он, только приехав на Запад, уже успел завоевать первенство в театральном мире, и фамилию Чехофф здесь уже связывают не с ней, а с ним во всех печатных изданиях. Нет, она докажет ему, что она тоже чего-то стоит. Докажет!

Прежде всего она позвонила другу Отто Кранцу.

– Как продвигается сценарий для Миши?

– Ты просто угадала со своим звонком, – воскликнул Отто. – Практически только что поставил жирную точку.

– Мне нужно срочно его прочитать. Приезжай!

– Хорошо. Но хочу предупредить, главная роль не для тебя. Там должна быть очень молодая девушка и попроще, но тебе я написал роль второго плана. Очень эффектную…

– Я не хочу играть в этом фильме ни роль первого, ни роль второго плана… – выкрикнула Ольга. – Никакой роли я там играть не хочу! Я буду этот фильм снимать.

Несмотря на свой первый неудавшийся опыт и зарок больше никогда не заниматься режиссурой, Ольга решила, что именно она снимет тот фильм, в котором Михаил Чехов сыграет свою первую главную роль в кино. Она хотела быть хозяйкой над ним. Хотела превосходства. Прочитав сценарий, она вместе с Отто отправилась к Поммеру.

– Я не против, – заявил Поммер, как только она высказала ему свое пожелание. – У меня получится опять же броская афиша: в главной роли – Михаил Чехов, режиссер фильма – Ольга Чехова. Есть в этом что-то даже более интересное, чем то, что вы просто будете вместе сниматься. Тем более, что женщина-режиссер – это вообще эксклюзив.

– Я тебе так благодарна, – радостно воскликнула Ольга. – Вот увидишь, я сниму хорошее кино.

– Кстати, это будет уже один из последних немых фильмов. Я вливаюсь в концерн Альфреда Гугенберга. Будем переходить на звук.

– Ну наконец-то! – воскликнул Отто Кранц. – В Голливуде уже с 27-го года покончили с немыми картинами.

⁂

Михаил Чехов выступал на сцене Венского театра до Рождества. Непривычная для русского актера ежедневная игра одной и той же роли в течение почти двух месяцев слегка утомляла, но Михаил старался находить каждый раз новые краски в изображении своего Скида, а потому играл с удовольствием. Партнерам также было интересно, как Чехов поведет себя сегодня в той или иной сцене; тем самым он и им давал возможность импровизации. А были и такие зрители, что ходили на спектакль не один раз.

– Сегодня этот Чехофф играл совсем по-другому, чем вчера, – говорил один зритель другому.

– А вы и вчера смотрели?

– Ну да!

– И когда, вам кажется, он играл лучше?

– Каждый раз гениально. По-разному, но… гениально.

Закончив выступления, Миша вместе с женой поехал отдохнуть на озеро Аммерзее, расположенное в Баварии близ Мюнхена. Это была их первая с Ксенией зима в эмиграции. Погода на юге Германии в январе стояла прекрасная. Светило солнце, температура не опускалась ниже плюс семнадцати градусов, и чета Чеховых разъезжала по окрестностям старинных городков, любуясь монастырями, замками и королевскими термами. А в это время на студии Поммера вовсю уже шла подготовка к съемкам фильма «Глупец от любви», режиссером которого была объявлена Ольга Чехова. Она сама проверяла строительство павильонов, пошив костюмов, расписывала мизансцены, решала с оператором освещение каждого кадра, и когда в конце января Михаил Чехов приехал в Берлин, всё уже было готово. Ольга задумала показать себя перед ним хозяйкой творческого процесса, и у нее это получилось. Она сидела в режиссерском кресле, репетировала, кричала командным голосом слово «Мотор», да только была ли она тут полновластной хозяйкой? Ведь там, на площадке, где творил Миша, происходило такое, что порой заставляло даже ее забывать крикнуть «Снято», и оператор с интересом продолжал крутить пленку дальше, а актеры всё продолжали и продолжали действовать… Потом, при монтаже, эти лишние вроде бы кадры пригодились. Некоторые из них даже украсили фильм. Но пока Ольга монтировала картину, Рейнгардт, влюбленный в русского актера после того, как тот исполнил в его постановке роль Скида в Вене, дал ему в своем берлинском театре «Каммершпиле» главную роль в новой премьере. Пригласили его уже и на съемки во Францию. Михаил Чехов был нарасхват! Нет. Как ни старалась Ольга отвлечь внимание на себя, у нее это никак не получалось. Не получилось это и после премьеры фильма «Глупец от любви» в ее режиссуре, при том что картина имела бешеный успех, как художественный, так и коммерческий. Во всех изданиях отмечали только необыкновенный талант исполнителя главной роли. «…Поражает необычайная передача тонких психологических деталей, общая яркость и выразительность актера…» – писали рецензенты. А о ней? Об Ольге? Разве это не она режиссер фильма? Разве это не она помогала ему осуществить все это на экране? Разве это не она выстраивала все мизансцены? Почему же пишут только о нем? А может, ее «бывший» и впрямь такой гениальный?

Глава четвертая

В конце 1929 года в Берлин переехала из Советского Союза и сестра Ада. Ее муж скончался после продолжительной болезни, и Лёвушка тут же помог ей получить разрешение на выезд.

– Он болел весь год, – плакала молодая вдова. – Всё по больницам, по больницам…

– Чего уж теперь, девочка моя. Его не вернуть, а тебе жить, – успокаивала ее Лулу. – Я как твоего отца похоронила, тоже первое время всё плакала, а теперь посмотри на меня… Улыбаюсь. Надо жить, Адочка! Надо жить! В жизни столько интересного.

– Надеюсь, ты обратно возвращаться не собираешься? – спросила Ольга.

– Конечно, нет. Я и Лёвушке об этом сказала, и тете Оле… Что мне теперь там делать, коли Николая нет. Мариночка здесь, вы здесь…

Ада осталась в Берлине, и вскоре встал вопрос о том, чтобы где-то найти работу. Аде было неудобно долго жить на деньги сестры, которая и без того содержала ее дочь. Но найти работу было трудно.

– Ты писала, что играла в последние годы в каком-то театре Культпросвета, что ли? – спросила Ольга сестру.

– Ну да. Главных ролей мне не давали, но с тем, что мне доставалось, я справлялась хорошо.

– Что за пьесы вы там ставили?

– Современных авторов, – смутилась Ада. – Ты таких и не знаешь. Это в основном агитки за советскую власть. Но ты не думай. Меня даже хвалили.

– Ладно. Попробую пристроить тебя в какое-нибудь кино у Поммера. Ролей не обещаю, но…

– Что ты, Олечка! Я и массовке рада буду. Лишь бы платили.

⁂

Машина въехала на территорию студии и медленно двинулась по дорожке между павильонами к административному зданию. Ада с интересом разглядывала встречающихся на улице актеров в нарядах девятнадцатого века, а то и совсем из древних времен, удивлялась огромным декорациям, которые затаскивали рабочие в некоторые павильоны, а на других закрытых воротах читала: «Не входить! Идет съемка».

– Теперь снимают звуковые картины, надо соблюдать тишину, – сказала Ольга. – А раньше был такой бардак! В одном углу снимают, в другом устанавливают павильон для другого проекта, в третьем что-то репетируют… Представляешь, какой шум? Рабочие кричат, молотки стучат… Сначала было очень тяжело собраться в такой обстановке, но потом ничего, привыкла.

Когда сестры зашли в приемную Поммера, секретарша оторвалась от печатной машинки и в удивлении посмотрела на Ольгу.

– Меня не предупреждали о вашем приходе, – проговорила она.

– Ну так доложите, – слегка раздраженно сказала Ольга.

Секретарша лениво поднялась. Она ревновала к Ольге. У нее с Эриком Поммером завязались с недавних пор близкие отношения, и все эти красотки-артистки ей были не по душе. Открыв массивную дверь, она ненадолго скрылась за ней, но вскоре появилась вновь.

– Заходите, – небрежно бросила она.

Ольга твердым шагом прошла мимо секретарши и плотно закрыла за собой дверь прямо перед ее носом. Секретарша презрительно фыркнула.

– А вы что же? – обратилась она к Аде.

– Я здесь подожду.

– Тогда присядьте вон там, – указала секретарша на стулья около входных дверей и, усевшись на свое место, с умным видом вновь застучала на пишущей машинке.

Эрик Поммер сидел, обложенный бумагами, сценариями, журналами… В том, что творилось на его столе, мог разобраться, вероятно, только он один.

– Что? У королевы что-то случилось? Не выплатили полностью гонорар за «Два галстука»? – проговорил он, глядя на Ольгу. – И не жди. Пока полностью не закончится озвучание фильма, никому ничего не выплатят. Теперь, моя дорогая, ты снимаешься в звуковом кино.

– Я совсем не об этом, Эрик, – рассмеялась Ольга. – Я пришла поговорить о своей сестре.

– О сестре?

– Ну да. Она уехала из Советской России, и ей нужна работа. Причем срочно! Она играла там в театре.

– Актриса?

– Да.

– Так же хороша, как и ты?

– Посмотри сам.

– Она здесь?

– За дверью. Позвать?

– Подожди. А в каком театре она работала? Что играла?

– Ты такого театра не знаешь, как не знаешь и те пьесы, которые там ставились. Но, Эрик, ей можно начать с маленьких эпизодиков. Даже хоть с массовки. Пожалуйста! Помоги! Ей очень нужны деньги. Я ведь редко тебя о чем-то прошу.

– Хорошо, – обреченно вздохнул продюсер. – Зови.

Ольга позвала, Ада вошла, Поммер внимательно оглядел ее с ног до головы.

– Сейчас Лео Зиллер ставит приключенческий фильм «Турецкий паша», – сказал он. – Там нужны красотки в гарем. По-моему, вы годитесь для этого. Формы у вас хорошие. Танцуете?

– Танцую, – растерянно произнесла Ада. – Только меня смущает слово «гарем». Если они там полуголые, то я не согласна.

– Полуголые? Конечно, нет, – засмеялся Поммер. – У них голый только пупок. Снизу легкие шаровары, сверху топ. А вот пупок действительно голый.

– Пупок – это не страшно, – улыбнулась ему Ада. – На пупок я согласна.

Так Ольга пристроила свою сестру на студию, а сама через какое-то время стала готовиться к отъезду в Голливуд.

На экраны только что вышла немецкая версия звукового фильма «Мэри» молодого английского режиссера Альфреда Хичкока, в котором она сыграла главную роль убийцы. Успех фильма был колоссален, и продюсеры из Голливуда уже вторично прислали ей приглашение. На этот раз более конкретное. Ольга ответила согласием. Ей хотелось сняться в Америке и очень хотелось повидаться с Мурнау. Он к этому времени уже стал мировой знаменитостью. Помнит ли он ее?

– Поезжай, моя дорогая, – поддержала ее решение Лулу. – Я уверена, в Голливуде с твоей внешностью и талантом ты сразу станешь мировой звездой! А то у нас в Германии после фильма «Голубой ангел» прочат успех только таким тощим и плоскогрудым актрисам, как Марлен Дитрих.

– Ничего. Месяц назад я закончила съемки в фильме «Два галстука», в котором пою и танцую в мужском костюме совсем не хуже нее, хотя у меня и есть формы.

– У женщины обязательно должны быть и грудь и попка, – одобрительно посмотрела на дочь Лулу.

– Боюсь, что наши фигуры с грудками и попками уже постепенно выходят из моды, – грустно заметила Ада.

– Не говори ерунды. Ведь в Голливуд приглашают меня, а не эту Дитрих? – засмеялась Оля.

– Боюсь тебя разочаровать, сестричка, но вчера я слышала на студии, что они ее тоже пригласили. Во всяком случае, она об этом всем рассказывает.

– Странно. Им что, мало своей плоскогрудой Греты Гарбо? – удивилась Ольга.

– Приглашают, потому что фильм с ней сейчас имеет большой успех, вот и всё, – высказалась Лулу. – Знаете «правило последнего фильма»? Каждый артист настолько хорош, насколько хорош его последний фильм.

– Мама! – рассмеялась Ольга. – Откуда ты это взяла?

– А что? Разве я не права?

– Права, мамочка, права.

Вскоре Ольга села на огромный океанский лайнер «Европа» и отправилась в долгое плавание через весь Атлантический океан в Америку.

⁂

Расположилась она, конечно же, в каюте первого класса. Стюард занес ее вещи, горничная, приставленная к ней, помогла разложить всё необходимое в ванной комнате, развесила наряды в шкафу, а кое-что тут же принялась и гладить. Пока девушка наводила порядок, Ольга вышла на палубу. Лайнер еще стоял в порту. До его отплытия оставалось минут двадцать, но пассажиры всё еще сновали взад и вперед по лестницам, спеша за носильщиками. Ольга подошла к борту и стала смотреть, как матросы убирают трап.

– Ольга?

Она обернулась. Перед ней стоял Макс Шмелинг, чемпион мира по боксу! Она не так давно снималась с ним в картине «Любовь на ринге». Там Макс играл простодушного боксера, которого она пыталась соблазнить и увести от невесты, но он выдержал ее любовный натиск и остался верен своей девушке. Фильм имел успех.

– Макс! – радостно закричала Ольга. – Как я рада. Теперь я не одинока на этом громадном корабле.

– Совсем не одинока, – услышала она со спины.

– И вы здесь! – обрадовалась Ольга, увидев тренера Макса. – Уверена, вы плывете в Нью-Йорк не просто так.

– Угадали. Макса ждет бой на подтверждение своего мирового первенства.

Лайнер мягко сдвинулся с места и стал медленно маневрировать по акватории порта, выплывая в огромное пространство Атлантического океана. Волны бились о борт с огромной силой, но на корабле качки почти не ощущалось. Путешествие началось!

⁂

К обеду Ольга переоделась в нарядное платье, украсила свою шею жемчужным ожерельем и спустилась в ресторан.

– Разрешите, я провожу вас, – сказал менеджер, взяв у нее визитку с указанием номера стола, за которым ей предстояло завтракать, обедать и ужинать во время плавания.

Стол был на четверых. За ним уже сидели двое мужчин в смокингах и одна женщина, на груди которой красовался огромный бриллиант. Как оказалось, это были очень богатые американцы. Один из них – нефтяной магнат с супругой, другой – автомобильный король Генри Форд. Генри Форд был уже преклонного возраста, путешествовал без жены, но с двумя секретаршами, занимающими каюту второго класса, а следовательно, и обедающими в другом ресторане. Как потом выяснилось, именно Генри Форд и позаботился о том, чтобы ее посадили за этот стол, узнав, что актриса будет на одном с ним корабле.

– Я видел много фильмов с вами, – сказал он, целуя ей руку при знакомстве. – Вы везде обворожительны. Наверняка плывете на наш континент покорять Голливуд?

– Вы правы.

– Я тоже смотрела ваши фильмы, – улыбалась ей жена нефтяного магната. – Особенно люблю «Мулен Руж». Но у нас в Голливуде уже давно звуковое кино. Немое отошло в прошлое, и его показывают крайне редко.

– В Германии тоже стали выпускать звуковое. Вот совсем недавно вышел фильм «Мэри» со мной в главной роли.

– А я видел его и хочу вам сказать, что и фильм мне понравился, и ваш голос произвел впечатление. У вас очень красивый голос, – сделал ей комплимент Форд.

– Да, теперь это важно, – вставил реплику нефтяной магнат. – У нас в Америке в моде музыкальные фильмы. Все танцуют, поют…

– У нас теперь тоже. Скоро в Германии выходит фильм «Два галстука», – сообщила Ольга. – Я там и пою, и танцую, и даже отбиваю чечетку в мужском фраке…

– Как интересно! – воскликнула жена магната. – Жаль, если картину не покажут в Америке. Мы в Европу теперь не скоро выберемся. У Джорджа начинается освоение новой скважины…

– Да. Добыча «черного золота» для меня прежде всего, – кивнул магнат. – Кстати, господин Форд, а почему вы выпускаете только черные машины?

– А разве другие фирмы продают машины иных цветов? – усмехнулся Форд.

– Нет. Но почему?

– Как-то один менеджер по продажам машин тоже посоветовал мне выпускать машины разных цветов… – ответил Форд, отправляя в рот устрицу.

– И что?

– Конечно, я тут же согласился. Сказал ему, что был бы счастлив это делать, да вот беда: краска для авто существует лишь черная! – сказал Форд и рассмеялся.

Все за столом тоже засмеялись.

– У меня сын – химик, – сквозь смех произнес нефтяной магнат. – Надо дать ему идею об изобретении разноцветных красок для покрытия металла.

– Великолепно! Дайте ему эту идею, – хохотал Форд. – Только, боюсь, он опоздает. У меня на заводе уже целый штат этим занимается.

Таким образом, на корабле у Ольги сразу образовался интересный круг общения, в который, конечно, входил и чемпион мира по боксу Макс Шмелинг. Познакомилась она и с другими именитыми пассажирами первого класса, весело проводя время днем на палубе, а по вечерам в баре и на танцполе. Макс Шмелинг почти не отходил от нее, и по кораблю пошел даже слух об их романе. Но, к сожалению для Ольги, это не было правдой. У Макса была невеста, Ольга хорошо ее знала, и ей не хотелось огорчать эту милую девушку, а потому всякие притязания чемпиона она аккуратно свела на нет, хотя за двухнедельный переход по океану она была бы не прочь и развлечься. Но и без этого время летело быстро и весело, и лишь к концу путешествия Ольга впервые за все это время расстроилась. Стюард принес ей телеграмму от мамы. «Фильм Два галстука освистан – тчк – Оставайся Америке – тчк».

Милая мама! Она боялась «правила последнего фильма» и, видимо, потому советовала ей не возвращаться в Берлин. Но почему же фильм провалился? А ведь ее партнером был знаменитый певец Михаэль Бонен! Уже позже Ольга получила письмо от Ады, где она писала, что финальную песню, которую исполнял Бонен, – «У меня тоска по дому, я хочу домой…» – берлинцы нахально переделали и пели: «У меня понос открылся, я хочу домой…» Вот такое фиаско потерпел самый знаменитый актер и певец Германии. А ведь Ольга была так уверена, что фильм ждет необыкновенный успех. Она ведь видела кадры с собой, когда озвучивала картину! Ей казалось, что все было просто прекрасно, так почему же произошел такой провал? Неужели ей и вправду лучше не возвращаться в Германию?

Глава пятая

В Нью-Йорке, где Ольгу встречали представители студии «Юниверсал» и где она провела с их ведома три дня, чтобы осмотреть город, актриса села в экспресс на Центральном вокзале, который повез ее через весь континент на Фабрику грез. Настроение было прекрасным. Пересекая всю Америку с запада на восток, Ольга ехала покорять Голливуд. Дорога была долгой, но чрезвычайно комфортной. Отдельное купе: постель, столик, кабинетное кресло, встроенный кондиционер, своя умывальная комната с туалетом; вагон-гостиная с библиотекой и баром и, конечно, роскошный ресторан с очень вкусной и свежей едой! В поезде была даже парикмахерская! В Европе она никогда еще не ездила в таких шикарных условиях. Да и были ли такие поезда в Европе вообще?

Во время длительной стоянки в индейском городе Альбукерке, пока паровоз заправляли углем, вагоны обступили живописно разукрашенные индейцы, активно продающие свои сувениры. У одного из них Ольга увидела большую куклу-индейца.

– Сколько? – сразу заинтересовалась она. Привезти такую экзотическую куклу дочке – это ли не доставит ей радость? – Сколько она стоит?

– Сто долларов.

– Сто долларов? – удивилась Ольга. – Да это же целое состояние!

– А какой у нее наряд! – говорил индеец. – Посмотри. Куртка из чистой кожи. Штаны из чистой кожи… Перья на голове… А сапоги! И ведь всё снимается. Всё как у настоящего индейца.

– Пятьдесят долларов, – предложила Ольга. – Пятьдесят – и кукла моя.

– Не пойдет. Ну, так и быть. За восемьдесят отдам.

– Пятьдесят пять.

– Семьдесят.

– Шестьдесят.

– Твоя взяла. Давай шестьдесят.

Ольга отдала деньги, взяла куклу и, довольная тем, что так хорошо ее сторговала, вернулась в купе. Какой хороший будет подарок дочке! Поезд тронулся. Всё быстрее, быстрее. Перрон быстро исчез, и потянулись поля с редкими домами вдоль дороги. Ольга села в кресло и стала рассматривать своего индейца. Хорош! И вправду кожа настоящая! И перья такие красивые. И сапоги снимаются…Стянув с ноги индейца один сапог, Ольга вдруг увидела на пятке клеймо: «Made in Germany». Как это? В Германии? Ничего себе! Сделано в Германии? Вот это да! Ольга была почти в шоке. Так это за немецкую куклу она выложила такую кругленькую сумму? Получается, что в подарок своей Адочке она привезет с другого континента куклу, сделанную в Германии?! Ольга расхохоталась. Как же ловко провел ее этот индеец. О! В этой Америке надо держать ухо востро!

Глава шестая

Голливуд покорил своими новшествами в съемке. Во-первых, подвижная камера! Она наезжает на актера, следует за ним, кружит вокруг него. А какая звукозаписывающая техника! Просто фантастика. Германия еще была очень далека от всего этого. Там еще только расставались с немым кинематографом, и все еще продолжались споры о том, а стоит ли вообще прекращать снимать немое кино.

– Это плохо, что у вас такой слабый английский, – сказал ей режиссер сразу же при встрече. – Придется вас переозвучивать, а это лишние расходы. И потом, вы полноваты, – оглядел он ее с ног до головы. – Надо скинуть фунтов двадцать.

Это еще что такое? Неужели Ада права? Мода на женщин с формами уходит в небытие?

– Вы уверены, что мне надо худеть? – переспросила Ольга.

– Да, – отрезал режиссер.

Ольгу поселили в бунгало недалеко от студии и предоставили ей в услужение темнокожую супружескую пару. Они готовили, убирали дом, и при этом Дженни, как звали женщину, еще и очень красиво пела негритянские песни.

– Мелодии удивительные! Эх, как было бы хорошо моему братцу тоже вас послушать! – говорила она, наслаждаясь пением негритянки. – Он у меня композитор и увлекается различными народными мелодиями.

⁂

После того как Ольга выполнила просьбу брата и свела художника Александра с нужным ему человеком в Париже, Лёвушка более ни о чем ее не просил. А ведь с тех пор прошло уже очень много времени. «Наконец-то они отстали от меня», – радовалась Ольга. Она теперь не вздрагивала, раскрывая письма брата, в которых он писал в основном лишь о своих достижениях на музыкальном поприще. А у него к этому времени уже было несколько крупных симфоний, которые исполнялись разными оркестрами, и опера «Северный ветер», написанная на либретто самого Немировича, имеющая огромный успех и шедшая по многим театрам Союза. В общем, как понимала Ольга, жизнь Лёвушки при Советах складывалась совсем неплохо. Можно даже сказать, отлично складывалась и по линии профессии, да и в личном плане. После отъезда матери и сестры Ады с дочерью Маринкой в Германию Лёвушка прекратил снимать комнату и переехал уже окончательно жить к тете Оле, где, собственно, и был прописан. Оба друг в друге души не чаяли, а потому были просто счастливы, что теперь могут больше времени проводить вместе. Так и жили они вдвоем несколько лет, пока Лёвушка неожиданно не привел в дом Любу Залесскую. Девушка ждала от него ребенка, и, хотя это и не входило в его планы, Лёвушке пришлось-таки на ней жениться. Образованная, умная и миловидная, она сразу понравилась Ольге Леонардовне.

– Поздравляю, – сказала она совершенно искренне, радуясь хорошему выбору племянника, так как найти в Советской России девушку из дворянской семьи, как Люба, было уже трудно, а кроме того, Люба Залесская была еще и дочерью очень известного архитектора.

Поселив беременную жену у тетушки, Лёвушка отправился на Кавказ, в Южную Осетию.

– Еду слушать полифоническое пение аборигенов, – пояснил он им. – Хочу сочинить «Горную симфонию».

– И опять будешь совершать восхождение на какую-нибудь вершину? – озабоченно проговорила тетя Оля. – Будь осторожен.

– А ты сама-то была осторожной, когда бросалась в воды горного Терека, навещая нас в Тифлисе? – рассмеялся Лёвушка, обнимая тетушку. – Я хоть и был маленьким, но хорошо это помню. Еще тогда я решил, что буду таким же смелым, как и ты. Так что, моя милая, лучше молчи.

В последнее время Лёвушка увлекся альпинизмом. Но это его увлечение было вызвано не только желанием покорять вершины. Он любил адреналин, любил опасность и каждый раз, уходя в горы, испытывал себя на выносливость и смелость. Само собой разумеется, что эта поездка в Южную Осетию была своего рода еще и «командировкой». Именно командировкой от органов ОГПУ с выплатой приличных наличных и четко очерченными задачами. И это ему тоже нравилось!

Начало тридцатых годов отличалось особенным ужесточением сталинского режима. Это было время, когда никто даже в своих квартирах не чувствовал себя в безопасности. Страх владел людьми. Нет, конечно, они продолжали петь, пить, встречаться, ходить в театры и на танцы, но по ночам люди прислушивались к скрипу тормозов за окнами и топоту сапог на лестнице. А когда зловещий стук раздавался не в их дверь, облегченно вздыхали:

– Слава богу, пронесло…

Имел ли Лёвушка отношение к подобным арестам? Нет, конечно. Он работал на другом уровне. Более высоком. Тех, кого забирали по его разработке, брали не на квартирах. Их брали без шума и в других местах. Это были в основном иностранные разведчики, ведущие подрывную работу в Советском Союзе. Сейчас он занимался этим на Кавказе, а вскоре его собирались перебросить в Германию, где набирала силу гитлеровская партия национал-социалистов. И конечно, он должен был привлечь к своей работе Ольгу. Но она этого еще не знала и жила спокойно в полной уверенности, что ее служение ОГПУ осталось далеко позади. Она приехала покорять Голливуд!

Глава седьмая

На третий день пребывания в Голливуде Ольга решила, что пора бы ей уже найти и своего бывшего любовника Фридриха Мурнау. Интересно, удивится ли он, увидев ее? Порадуется ли?

– О, Мурнау! – воскликнул один из актеров, у которого она поинтересовалась о местонахождении режиссера. – Он работает на студии «Парамаунт». Сниматься у него – большая честь.

– А как бы мне узнать его телефон?

– Попробуйте узнать у нашей администрации. Наверняка они в курсе.

Ольга обратилась в администрацию, но получила там лишь телефон самой студии «Парамаунт». Вернувшись в свое бунгало, Ольга прежде всего сбросила платье, приняла душ и надела купальник. Погода в этой части американского континента была очень жаркой.

– Пойду искупаюсь, – решила она. – Потом буду звонить.

Оля взяла полотенце, вышла во двор, пересекла небольшой палисадник и оказалась возле бассейна. Этот довольно большой водоем принадлежал хозяевам нескольких домов, но сейчас здесь никого не было. Ольга бросила полотенце на топчан и с удовольствием нырнула в прохладную воду. Хорошо! Если у нее здесь всё сложится, может, и вправду остаться в Америке? Перевезти сюда маму, сестру, девочек, купить дом…

– Ольга? Ольга Чехофф? – услышала она вдруг мужской голос.

Ольга взглянула на говорящего. Мурнау? Конечно, это был он, а рядом с ним стояла черная Дженни.

– Мадам, этот господин сказал, что вы будете рады видеть его, – сказала она. – Вы не сердитесь, что я проводила его к вам?

– Что ты, Дженни, я тебе благодарна.

Дженни довольно улыбнулась и пошла обратно в дом, а Ольга подплыла к краю бассейна и, легко подтянувшись на руках, сначала села на его парапет, затем вскочила на ноги. Вода лилась с ее волос и с ее тела ручьями на землю.

– Ну здравствуй, русалка!

– Здравствуй, Фридрих. Очень хотела бы тебя обнять, но я вся мокрая.

Мурнау взял полотенце с лежака, набросил его на Ольгу и неожиданно поцеловал в губы. Она не отстранилась.

– Я тебе очень рада, – сказала она. – Как ты меня нашел?

– Неважно как. Важно, что нашел.

– А я тоже собиралась тебя искать. Пойдем в дом?

– Куда скажешь, – сказал Мурнау со счастливой улыбкой на лице. – Ты приехала сниматься у Фроста?

– Да. Сейчас репетируем, мне шьют костюмы… Но Фрост очень недоволен моим выговором. Говорит, что меня надо будет переозвучивать…

– Это да. Американская публика очень ревнива к своему языку. Вот поехала бы тогда со мной…

– Нет-нет. Я не жалею в плане работы. У меня ее в Германии предостаточно. Вот разве только разлуку с тобой переживала… – приврала Ольга, сделав томное лицо.

– А я ведь пришел с тобой и повидаться, и попрощаться, – сказал Фридрих.

– Попрощаться? – остановилась на пороге дома Ольга, недоуменно глядя на Мурнау. – Почему попрощаться?

– Начинаю съемки нового фильма. Снимаем в Африке. Завтра отплываем как минимум на полгода.

– Жаль, – расстроилась Ольга. – Может, на следующую картину и меня задействуешь в роли?

– Хорошая идея.

– Скажи, я толстая? – вдруг спросила она. – Фрост приказал мне скинуть 20 фунтов.

– Сейчас в Голливуде пошла мода на хрупких героинь с тонкой талией. Это правда, – улыбнулся Мурнау. – Хотя ты мне нравишься такой, какая ты есть.

Он ее обнял и снова поцеловал… Она ответила ему, прильнув всем телом. Сердце ее было свободно, так почему же не уступить той нежности, в которую он ее сейчас погрузил?

⁂

Вечером следующего дня Мурнау уплыл в Африку, а Ольга начала срочно худеть. Съемки начинались уже через неделю. Ей предстояло сбросить почти десять килограммов!

– Мадам, – волновалась Дженни, ставя на стол одни проваренные овощи. – Вы так скоро в голодный обморок упадете. Нельзя же так над собой издеваться!

– А что делать? – жадно поглощала поданную ей пищу актриса. – До съемок осталось всего ничего, а вес уходит так медленно.

По студии бегали в поисках работы худющие и плоские красавицы. Они все хотели, чтобы их «открыли», а Ольга глядела на них и недоумевала. Ведь насколько она сама выглядит женственней в своей легкой полноте, чем они с их выпирающими во все стороны костями! Так может, и не надо ей так сильно худеть?

К началу съемок она скинула всего лишь четыре килограмма и решила на этом остановиться.

– Может, вам затянуть талию в корсет? – предложил недовольный режиссер.

– Попробуйте, – дерзко ответила Ольга. – Только современные девушки в корсетах не ходят. И мало того, вы вообще-то бываете на улице? Там все девушки нормальные, пухленькие, а не такие тощие, в какую вы хотите меня превратить!

– Так в этом-то все и дело, – выкрикнул Фрост. – Они должны видеть в актрисе звезду, к которой они будут тянуться! Вы должны быть изящной, хрупкой. Вы не должны быть на них похожи.

– Не понимаю, чем это торчащая на бедре кость лучше моей округлости?

Все в павильоне засмеялись.

– И правда, – произнес партнер Ольги по картине Мишель Роу. – Мне, например, больше нравятся округлости.

– Не спорьте с режиссером! – крикнул Фрост. – По-настоящему я должен был бы не допустить вас к съемкам, раз вы не выполнили моего условия о похудении, но я терпелив! Я требую только одного: чтобы вы надели корсет!

Ольге ничего другого не оставалось, как разрешить затянуть себя в этот злосчастный корсет.

– Ну вот, – сказал Фрост, довольно потирая руки. – Так вы будете лучше выглядеть на экране.

– А вам не кажется, что при этом мои бедра стали еще круче?

– Пусть. Но так лучше.

Фильм назывался «Любовь по заказу». Это была романтическая комедия. Ольга играла легко и точно. Все вокруг были ею довольны, но режиссер… Он явно раздражался. Его постоянно что-то не устраивало. Казалось, его раздражало даже то, что она хорошо играла. В общем, атмосфера на съемочной площадке складывалась не лучшим образом! Такого у Ольги еще никогда не было.

– Закончу картину и уеду отсюда! – сказала она Мишелю Роу. – К черту этот ваш Голливуд с подобными ненормальными режиссерами.

– Не бери в голову. Просто он хотел снимать свою Линду, а продюсер настоял на тебе. Наверно, теперь Линда его каждый день дома поедом ест, вот он и нервничает.

– О! Тогда мне его жалко. Только я-то здесь при чем? – возмутилась Ольга. – А что, эта Линда хорошая актриса?

– Так себе.

⁂

По вечерам Ольга частенько собирала в своем бунгало новых американских друзей, устраивая вечеринки русской кухни. Она старалась как можно больше общаться с американцами, чтобы скорее впитать в себя их говор и мелодику языка. Ведь ее негритянская прислуга говорила совсем плохо. Даже слова коверкала.

Приглашали в гости и ее. Роскошь резиденций голливудских звезд превышала все мыслимые представления. Вечеринки, которые устраивались в этих домах, были роскошными: всегда с живой музыкой, фейерверками, танцами, выпивкой и легкой, но дорогой закуской типа устриц или тарталеток с черной икрой. К ней как к русской, да еще и с фамилией Чехова, везде проявлялся большой интерес.

– А вы знали своего дядю? – спросил ее Чарли Чаплин, когда они познакомились на вилле Гарольда Ллойда. – Ведь он очень рано умер. Вы, наверно, были совсем маленькой?

– Зато я хорошо помню, как он держал меня на коленях, а я теребила его бородку, помню как мы с ним гуляли по его саду в Ялте… Даже помню, как он читал мне свою «Каштанку». Есть у него такой рассказ для детей, – как всегда, привирала Ольга.

– О, я очень люблю вашу русскую литературу. Чехова люблю, Достоевского и Гоголя очень люблю. Даже думаю снять фильм по его «Шинели».

– Это ваш персонаж! – воскликнула Ольга. – Трогательный маленький человечек. Там и слов-то почти нет. Только эмоции. Всё можно выразить глазами.

– Вы правы. Давайте выпьем, – предложил он, протянув ей бокал с шампанским. – За вас!

– И за вас, – произнесла Ольга и поднесла бокал к губам.

Не успела она сделать и несколько глотков, как Чаплин, осушив почти моментально всё до дна, вдруг с размаху бросил бокал на пол. Хрусталь разлетелся во все стороны.

– Так делают русские? – радостно спросил он.

– О нет, – рассмеялась Ольга. – Так делают гусары, и то только в сильном подпитии.

– Кто такие гусары?

– А это те красавцы на конях, что гнали Наполеона с русской земли до самого Парижа, – продолжала смеяться Ольга.

– Значит, кидать бокалы об пол – это не русский стиль? Как я ошибся! Но я видел это в одном фильме, – расстроился Чарли Чаплин.

– Русском?

– Нет. Нашем. Голливудском.

Климат этой части Америки для Ольги был просто невыносим. С конца мая началась такая жара, что спасали только кондиционеры.

– Как вы тут все живете? – удивленно спрашивала она своих новых друзей.

Она никак не могла приноровиться ни к этому климату, ни к их стилю жизни, ни к огромным говяжьим стейкам с кровью, ни к самому образу их мыслей.

Как только съемки фильма были закончены, ей ужасно захотелось домой. Но она подписала контракт на три фильма. Значит, должна отработать еще два! Отпустят ли ее хотя бы на месяц?

– Если я не сама озвучиваю свою роль, я могла бы на время уехать? – спросила она руководство студии. – Я не привыкла к такой жаре и просто задыхаюсь.

– Мы подумаем, – ответили ей. – Решим.

Через несколько дней ее вызвали в дирекцию.

– Так как вас будет озвучивать другая актриса, а это для нас лишние расходы, то мы решили, что вы обязаны озвучить себя на немецком, а затем еще и на французском языке сами, так как этот фильм мы продаем в эти страны. После этого вы можете уплыть в Европу. О дальнейшей работе мы вам сообщим.

– Откуда вы знаете, что я говорю по-французски без акцента? – удивилась Ольга.

– Оттуда. Нам доподлинно известно, что вы сами озвучивали французскую версию «Мэри» Хичкока.

Делать было нечего. Ольга бесплатно отработала оба озвучания, после чего ее наконец-то отпустили. Вернуться она должна была в октябре или начале ноября.

– Мы вышлем вам телеграмму, – сказали в дирекции.

Опять четыре дня до Нью-Йорка в экспрессе, опять изумительная комфортабельность обслуживания, опять длительная остановка в Альбукерке, где те же индейцы, живописно украшенные перьями, обступив вагоны, продавали свои безделушки. На этот раз Ольга даже не вышла к ним. Во-первых, на улице около сорока градусов жары, а во-вторых, она побоялась, что снова попадет под их чары и сделает дорогую и странную покупку. Ольга спокойно сидела в своем купе под кондиционером и любовалась в окно на то, как покупки делали другие. Но вот наконец раздался свисток паровоза и поезд тронулся дальше. Скорее, скорее бы доехать до Нью-Йорка, сесть на корабль – и домой! Соскучилась!

Через неделю Ольга уже стояла на палубе огромного лайнера и глядела на медленно удаляющийся от нее берег Нью-Йорка. Тогда она еще не знала, что больше никогда сюда не вернется.

Глава восьмая

Пока Ольга снималась в Голливуде, ее бывший муж успел с огромным успехом сыграть в Берлинском театре у Рейнгардта еще одну главную роль и уже заканчивал в театре «Габима» постановку пьесы Шекспира «Двенадцатая ночь».

– Мама, а мы с бабой смотрели недавно папу в Берлинском театре, – взахлеб делилась с ней дочка Адочка. – Он играет там русского князя. Очень хорошо играет. Публика просто с ума сошла, крича ему «браво», а уж сколько цветов ему поднесли…

– Ты ходила на вечерний спектакль? – удивилась Ольга.

– Мама! Мне уже четырнадцать лет!

– Не четырнадцать, а тринадцать!

– Подумаешь, всего полтора месяца осталось до дня рождения.

– И впрямь, ты не права, Оленька, – сказала Лулу. – Девочка уже всё понимает. А потом, ты забыла, что шекспировской Джульетте было всего тринадцать?

– Сейчас не Средние века! – ответила Ольга, но тут же, видно, вспомнив себя в этом возрасте, сдалась. – Ладно. Я, наверно, не права. Будем считать, что для вечерних посещений театра ты, доченька, уже выросла. Передай отцу, что я вернулась. Пусть зайдет повидаться.

– Ему сейчас некогда. У него послезавтра премьера «Двенадцатой ночи». Он приглашал. Пойдем?

Ольга неожиданно поняла, что ее девочка и вправду уже выросла, и причем выросла практически без нее. А когда у нее, собственно, была возможность быть рядом? Она работала, работала, работала… Даже на личную жизнь у нее оставалось мало времени, так что уж говорить об Адочке. Мать и сестра полностью освободили ее от всего, что связано с бытом, оставив ей только одну возможность вклада в домашнее хозяйство – деньги! Она и содержит всё свое женское семейство. Одна содержит. Нет, сестра Ада, конечно, получает кое-что на студии, но это так, ерунда на мелкие расходы. Всё благополучие семейства легло на плечи Ольги. И ничего, она совсем даже неплохо с этим справляется. Хорошо еще, что успела родить в ранней молодости, а то сейчас бы у нее на это точно времени не было.

⁂

Ольга пошла на премьеру. Когда она сидела в зале и смотрела на то красочное, радостное и веселое действо, что разворачивалось на сцене, сердце ее переполнялось счастьем. Нет, все-таки она не случайно была так сильно влюблена когда-то в Мишу. Вероятней всего, ее «бывший» и вправду гений.

Пресса была того же мнения, и уже на следующий день во всех газетах публиковались восторженные рецензии, в которых о Чехове говорили исключительно как о великом режиссере европейского масштаба. «…Режиссерский дебют господина Чехова в Берлине превзошел все ожидания…Очарование постановки приводит в замешательство. Вот наконец шекспировская комедия! Вот большое сердце поэта! В его постановке публика может смеяться вместе с Шекспиром, танцевать вместе с Шекспиром, вздыхать вместе с Шекспиром…» – писал Шон О’Кейси.

А сам виновник этого торжества через день после премьеры зашел к Ольге и дочке попрощаться.

– Уезжаю, – сказал он.

– Далеко? – спросила Ольга.

– В Миттенвальде. Надо отдохнуть…

– Когда тебя ждать обратно?

– Никогда. В Берлин я уже не вернусь.

– Как? Совсем? – изумилась Ольга.

– Совсем. После Миттенвальде еду в Париж играть в «Театре на Монмартре», – ответил Миша. – Кроме того, хочу открыть там свою школу и буду создавать свой театр.

– Свою школу и театр? – ахнула Ольга. – Но ведь на это понадобятся огромные деньги! Ты уверен, что тебе удастся столько заработать в этом «Театре на Монмартре»?

– Нет, конечно, но одна моя богатая поклонница берет на себя первые расходы. Кроме того, мне обещали поддержку Сергей Рахманинов и княгиня Волконская…

– А как зовут твою богатую поклонницу?

– Мадам Бонер.

– Ну что ж, я рада, что у тебя может получиться свое дело, – с легкими нотками ревности то ли к «своему делу», то ли к мадам Бонер, сказала Ольга. – Но что это будет? Очередной театр в духе Станиславского?

– Нет, Оленька, – тут же загорелся Михаил. – Это будет принципиально новый театр. Он будет основан на гармоническом сочетании слова и жеста, причем главное значение в нем будет придаваться ритму, цвету, декорациям…

– Долой «нехудожественный натурализм»? – улыбнулась Ольга. – Так, кажется, говорил Вахтангов? Я помню, как вы собирались у нас дома и спорили об искусстве.

– Да, именно «долой нехудожественный натурализм», – увлеченно продолжал Михаил. – Каждый режиссер знает, ЧТО он делает и КАК он делает, но никто не задумывается, ДЛЯ ЧЕГО он это делает. А только это поможет нам воспитать сознательное отношение к будущему…

– Миша, – воскликнула Олина сестра Ада. – Возьми меня в этот свой театр! Я готова у тебя хоть в массовке ходить.

– Ты не поняла, – укоризненно одернула ее Оля. – Миша создает этот театр в Париже.

– Ну и что? Я готова ехать в Париж. У меня великолепный французский.

– Я не против, – улыбнулся Михаил. – Часть русских актеров из Берлина едут со мной, и даже кое-кто из пражской труппы Германовой присоединится, так что труппа должна получиться хорошая. Но только на большую зарплату не рассчитывай…

– Я об этом даже не думаю, – возмущенно заявила Ада. – Я еду за твоей идеей! Я хочу участвовать в построении театра будущего!

– Ну, это ты громко сказала, – засмеялся Миша.

– Значит, я могу рассчитывать? – спросила Ада. – Пришлешь телеграмму? Я сразу примчусь.

Прощаясь, дочка обняла его и прошептала:

– Я тебя очень люблю, папочка. Ты будешь ко мне приезжать?

– Я буду тебе писать, – целуя ее, проговорил Михаил. – Я тоже очень люблю тебя.

Он вышел и уже на следующий день вместе со своей Ксенией покинул Берлин. Ольге почему-то как-то сразу стало легче дышать в этом городе. Все-таки «бывший» каким-то образом умел подавлять ее, просто даже находясь в пространстве одного с ней мегаполиса. Уехал – и хорошо. И слава богу. Без него в Берлине лучше дышится! Вот только сестрица вдруг больно уж заинтересовалась его театром.

– Как это просто ты решила, что можешь ехать за ним в Париж, – выговорила она Аде, как только за Мишей захлопнулась дверь – Ты забыла, что у тебя есть дочь?

– А ты об этом помнишь, когда сама уезжаешь на съемки и бросаешь нас тут на несколько месяцев? – вскинулась Ада. – Я тоже хочу состояться как актриса. Хочу поучиться у него, хочу выйти на большую сцену. Кто мне даст эту возможность, кроме Миши? А с нашими дочерьми прекрасно справляется наша мать.

Ольга промолчала. Девочки уже подросли, и, конечно, мать с ними справляется, кроме того, в доме есть прислуга. Вот только кто все это содержит и на чьи деньги Ада собирается в Париж? Ольга решила, что денег давать ей на поездку не будет. «Пусть сама выкручивается как может», – зло подумала она.

А может, Ольга просто ревновала? Ревновала к тому, что Ада будет работать с Мишей и участвовать в его новом театральном деле? Ведь она и сама когда-то мечтала об этом в молодости! Но теперь!!! Теперь она не может себе позволить бросить работу ради сомнительного успеха в Мишином театре. Нет, не может. Кто-то ведь должен кормить и содержать семью. Да и бросать такое высокое положение, которое она уже занимала в Германии, было просто глупо. Она состоялась, и надо было только двигаться дальше в том же направлении.

⁂

В сентябре Ольга получила письмо из Голливуда. «Уважаемая фрау Чехова! Намеченные с вами фильмы будут сниматься во Франции. Съемки в ноябре. Ждите вызова телеграммой…» Во Франции? Это хорошо, что в Европе. Очень даже хорошо, но… во Франции?!!! Опять туда, где Михаил? Опять к «бывшему»? Ну никуда от него не деться!

Но, как потом оказалось, съемки проходили не в Париже, а совсем в других городах.

Глава девятая

Ольга уже заканчивала работу со студией «Юниверсал» на юге Франции, выполняя подписанный ею контракт, когда пришло страшное известие о гибели в автомобильной катастрофе кинорежиссера Фридриха Мурнау. Это случилось 11 марта 1931 года. А ведь еще и года не прошло, как она виделась с ним там, в Калифорнии… Мало того, только недавно она получила от него письмо с сообщением, что он заканчивает сценарий для нее… Еще вчера перед сном сидела она на балконе своего номера в гостинице и, глядя на море, мечтала о том, как они вновь встретятся на съемочной площадке… Значит, теперь этого уже не случится? Никогда больше она не будет у него сниматься? Никогда больше он ее не обнимет? Какое страшное это слово – НИКОГДА. Ольга рыдала в голос. В этот день продюсеры отменили съемку.

Но на этом несчастья не оставили ее. Этот 1931 год принес еще один удар.

Двенадцатого сентября евреи праздновали свой Новый год.

– Оля, – позвонил ей Отто Кранц накануне. – Приглашаю тебя в кафе «Райманн». Будет весело и вкусно! Собираются наши со студии, будут твой любимый Колин Роса, Ханс Альберс…

– Отлично, – порадовалась Ольга. – Но я смогу только после спектакля. У меня «Любимая» в театре.

– Не страшно. Мы будем там до утра.

⁂

Двенадцатого сентября 1931 года Ольга играла спектакль и не знала, что Курфюрстендамм и прилегающие к ней улицы с шести вечера постепенно заполняли нацистские штурмовые отряды под предводительством Эрнста Рёма. Их было около тысячи человек! И когда в 8 часов вечера после праздничной новогодней службы евреи стали выходить из синагоги, штурмовики с криками «Издохни, еврей» и «Хайль Гитлер» набросились на них и стали неистово избивать. Били жестоко. Били дубинками по голове. Били ногами. Били до смерти. Пострадали и случайные прохожие. Нацисты не разбирались, кто есть кто. Было некогда. Много трупов, много крови. Мало кому удалось бежать. Не обошли стороной штурмовые отряды и знаменитое еврейское кафе «Райманн», расположенное тут же. Тех, кто все же сумел выскочить, добивали на улице. Полиция прибыла только через полтора часа после начала побоища.

– Что случилось? Что там произошло? – спросила Ольга стража порядка, когда после окончания спектакля не смогла даже близко подъехать к тому месту, где хотела в хорошей компании друзей провести эту ночь.

– Уезжайте отсюда, фрау, – ответил он. – Завтра всё узнаете. Уезжайте.

Полицейские оцепили весь район. Туда не пропускали никого, а оттуда всё шли и шли крытые грузовики, на которых вывозили брошенные друг на друга трупы. Позже Ольга узнала, что в одной из этих машин находилось и тело ее друга Отто Кранца.

Милый, милый Отто. Она хорошо помнила, как они познакомились, как снимали картину «Пагода» по его первому сценарию, в которой она впервые выступила как режиссер… А каким хорошим и верным другом стал он ей с тех пор! Да что ж это за год такой несчастный! Сначала Мурнау, теперь Отто… Опять Ольга рыдала, опять разрывалось от горя ее сердце. Но с Мурнау хотя бы был несчастный случай, а вот что же произошло на Курфюрстендамм? Как это понять?

– Это первая нацистская акция против евреев, но, боюсь, она не последняя, – сказал граф Соколовский, когда Ольга забежала к нему и Лоре поделиться своими страхами и горем. – Нацистская партия Гитлера набирает силу в Германии. Не удивлюсь, если вскоре они займут ведущую роль в Бундестаге.

– Ты ошибаешься, дорогой, – сказала Лора. – Я верю, что правительство наведет порядок, и такая ужасная партия убийц, как национал-социалистическая, никак не сможет стать в нашей стране ведущей.

Так же, как Лора, думали многие. Они искренне верили, что произошедшее было лишь исключением из правил и что такое больше никогда не повторится. Люди верили в человеческий разум. А Ольга долго еще не могла опомниться, представляя себе весь тот ужас, который мог бы произойти и с ней, будь она рядом с Отто в том трагическом кафе.

– Какое счастье, что я играла спектакль и приехала позже. Бог спас!

⁂

Вскоре в газетах сообщили, что зачинщики еврейского погрома осуждены на шесть месяцев тюрьмы и оштрафованы на сто марок. Арестованных было всего шестьдесят человек, но и их вскорости освободили досрочно. А между тем национал-социалистическая немецкая рабочая партия под руководством Адольфа Гитлера всё разрасталась и разрасталась, набирая силу в разных городах Германии, и уже через два года после трагического еврейского Нового года одержала-таки сокрушительную победу на выборах в парламент. Мало того, президент Германии Пауль фон Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером. В тот же день, а именно 30 января 1933 года, массы штурмовиков, одетых в коричневые рубашки, прошествовали в победном марше через Бранденбургские ворота перед зданием рейхсканцелярии, а их многочисленные сторонники, высыпавшие по этому радостному случаю на улицу, пели нацистский гимн и приветствовали их, выбрасывая перед собой руки с криком «Хайль Гитлер». И опять же некоторые берлинцы, с отвращением относящиеся к нацизму, взирали на это лишь как на вульгарную уличную драму, не понимая, что это было практически последним предупреждением им. А последствия не заставили себя ждать. В ночь на 28 февраля произошел поджог Рейхстага, что было своего рода сигналом к устранению тех, кто был против прихода нацистов к власти.

– Смерть коммунистам! Смерть евреям! – кричали штурмовики СА. – Смерть всем, кто не с нами!

Всю ночь шли массовые аресты и убийства. Тюрьмы гестапо были переполнены. Объявив в Берлине закон о чрезвычайном положении, Адольф Гитлер захватил власть, тем более что президент страны фон Гинденбург был болен и не выходил из своей резиденции. Но для окончательной полноты этой власти оставалось дождаться, чтобы Гинденбург назначил его еще и своим преемником. Но этого никак не происходило. Мало того, Гитлеру донесли, что у него появились враги, мечтающие вообще скинуть его с поста рейхсканцлера, а преемником президента назначить сына кайзера Вильгельма II – принца Вильгельма Прусского.

– Эрнст Рём, за которым стоят все штурмовые бригады Германии, может поддержать Вильгельма, так как сам хочет власти, – уверял Гитлера генерал-фельдмаршал вооруженных сил Германии фон Бломберг. – И в доказательство я прочитаю вам то, что он сказал на собрании своих командиров.

Он раскрыл черную папку и достал из нее лист бумаги.

– «Гитлер не поддерживает того, чтобы мы стали главной военной силой вермахта, слившись с вооруженными силами Германии и став в их главе, – читал он, – а потому должен оставить свой пост. Мы сами сделаем свое дело! Мы сменим Гитлера у власти и захватим руководство армией. Принц Вильгельм нас поддержит».

Прочитав это, он протянул лист Гитлеру, возможно для того, чтобы тот своими глазами мог убедиться в достоверности его донесения.

– Рём опасен. Его надо немедленно убирать, – произнес Рудольф Гесс.

– И не только его самого, но и всех начальников его подразделений, – поддержал его Гиммлер. – Или мы его, или он нас!

Гитлер бегло взглянул на бумагу. Его желваки подергивались, руки сжались в кулаки, и, скомкав полученное донесение, он бросил его на письменный стол. Гитлер негодовал. Как? Рём идет против него? А он-то всегда считал его верным товарищем по партии. Ведь именно Рём со своими штурмовиками помог ему достичь должности рейхсканцлера, и Гитлер был уверен, что он поможет ему взять и всю полноту власти в Германии после смерти президента. А герцог Гинденбург был уже очень плох. Вот-вот врачи предрекали ему близкий конец, а значит, действовать необходимо было немедленно.

– Где сейчас находится Рём? – спросил Гитлер.

– На отдыхе в санатории Бад-Висзе, – произнес Гиммлер, выдвинувшись вперед. – Мы, прежде чем прийти к вам, достигли следующего решения. Надо под каким-нибудь видным предлогом собрать там в его апартаментах совещание со всем высшим руководством штурмовых отрядов и накрыть их одним ударом. Всех разом в одной зале. Если вы одобрите наш план, то мы готовы немедленно приступить к его выполнению.

Гитлер прошелся по кабинету и встал у большого арочного окна спиной к собравшимся.

– Хорошо, – произнес он после короткой паузы. – Я сам позвоню Рёму и попрошу собрать всё его высшее начальство 30 июня в одиннадцать часов утра. Предлог: обсуждение слияния его штурмовых отрядов с государственными вооруженными силами. Скажу, что лично буду на этом заседании. Подготовьте всё для захвата. Операция строго секретная. Пойдет под кодовым названием… – Гитлер на секунду задумался, глядя в окно, и, увидев маленького воробья, севшего в это время на ветку дерева, уверенно произнес: – «Колибри». Да, «Колибри». Именно так будет называться наша операция. Руководство операцией поручаю Генриху Гиммлеру.

Итак, Гитлер поверил! Поверил в готовящийся государственный переворот. А зря. Эрнст Рём никогда не пошел бы против него. Он считал Гитлера верным и истинным предводителем партии. Рём всего лишь хотел занять пост командующего всеми вооруженными силами Германии, сместив фельдмаршала Бромберга, вот тот и развернул против Рёма всю эту хитроумную интригу. Но Гитлер поверил, и на следующий же день срочно отправился в резиденцию президента.

– Господин фон Гинденбург примет вас, – сказал секретарь-адъютант, провожая Адольфа Гитлера в кабинет. – Только он очень плох. Постарайтесь его не утомлять.

Президент сидел в кресле, обложенный подушками. Скорее даже не сидел, а полулежал. Лицо его было бледным. «И впрямь немного ему осталось», – промелькнуло в голове Гитлера.

– Надеюсь, вы побеспокоили меня по важным делам? – слабым голосом спросил фон Гинденбург.

– Безусловно, – произнес Гитлер. – Моя разведка донесла, что Эрнст Рём готовит государственный переворот. В общей сложности в его штурмовых отрядах уже более трех миллионов человек. Это огромная и страшная сила.

– Что они хотят? – в изумлении приподнялся на подушках президент. – Что их не устраивает?

– Господин Рём хочет власти. Он желает встать на мое место, а возможно, и на ваше.

– Что вы предлагаете? – обессиленно откинулся вновь на подушки фон Гинденбург.

– Руководство армией уже готовит операцию по предотвращению переворота. Я прибыл поставить вас в известность и получить на то ваше одобрение.

– Вы правильно сделали. И не медлите с арестами! – насколько хватило сил, твердо сказал президент. – Нельзя допустить, чтобы Рём опередил вас. Если всё пройдет гладко, я представлю вас к награде!

Фон Гинденбург, единственный за всю историю Германии человек, избранный главой государства на всенародных выборах, имел огромный авторитет в стране, и Гитлеру надо было с этим считаться. Только после смерти фон Гинденбурга он мог бы захватить всю полноту власти, а если президент сейчас публично еще и поддержит его действия, то сделать это будет вообще проще некуда.

– Всё пройдет гладко, – произнес Гитлер и, выкинув вперед руку, крикнул: – Хайль Германия! Хайль фон Гинденбург!

На этих словах он развернулся и покинул кабинет.

Большая бойня, вошедшая в историю как Ночь длинных ножей, произошла 30 июня. Было уничтожено тысяча семьдесят шесть человек, в том числе и все высшее руководство штурмовиков. Президент страны фон Гинденбург лично послал Гитлеру благодарственную телеграмму и представил своего рейхсканцлера за предотвращение государственного переворота к награде. Благодаря этому 2 августа 1934 года, когда президент тихо отошел в мир иной, Гитлер легко взял уже всю полноту власти в свои руки. Он объединил обе должности, рейхсканцлера и президента, в одну, приняв, таким образом, все полномочия главы государства лично на себя. Фюрер – так отныне стали называть руководителя Германии. В переводе с немецкого это означало «вождь».

Вот тогда-то Лёвушка Книппер и появился на пороге квартиры своей сестры в Берлине.

Глава десятая

– Сынок! Вот радость, – обнимала его Лулу. – Красавец. Возмужал. Да вроде и выше ростом стал! Надеюсь, не проездом?

– Пробуду у вас три дня, потом в Париж. У меня там концерты.

– Концерты? – ахнула Лулу. – В Париже? Невероятно!

– Да, мамочка. Сбылось, о чем мечталось. Будут исполняться два моих произведения, и при этом я сам буду дирижировать.

– Как же я за тебя рада! – глядела на сына с любовью Лулу. – А помнишь, как мы с папой и твоими тетей Олей и дядей Володей устроили тебе дома прослушивание? Сейчас даже смешно вспомнить, но ведь мы вынесли тебе единогласный вердикт, что тебе не надо заниматься музыкой…

– Еще бы, конечно, помню. Вы все хотели в зародыше задушить мою тягу к высокому искусству, – засмеялся Лёвушка. – А что, кроме тебя, дома никого больше нет?

– Нет. Обе твои сестрички, и Оля, и Ада, сейчас на студии. Я ведь тебе писала, что Ада вернулась домой после того, как Миша переехал из Парижа в Ригу?

– И ты писала, и она сама тоже сообщила, что большой театральной актрисы из нее так и не получилось.

– Да. Это правда. Теперь она снимается на немецкой студии в маленьких ролях, а то и вообще в общих сценах, правда, всегда на переднем плане.

– И это неплохо, – улыбнулся Лёвушка. – Ну а как мои племянницы? Их тоже нет дома?

– Нету. Маринка в балетной школе, а Адочка уже год как вышла замуж и живет у мужа.

– По поводу ее замужества я в курсе, но то, что они живут отдельно, не знал. Ну и каково же нашей девочке замужем?

– Ай, да что говорить! Ада просто повторила историю раннего замужества своей матери. Я это не одобряла с самого начала, но… Кто же меня будет слушать, – тяжело вздохнула Лулу. – Чувствует мое сердце, они тоже скоро разбегутся в разные стороны.

– Почему такие пессимистические настроения? Оля мне писала, что ее зять – известный оператор.

– Да-да. Он очень известный оператор у нас в Германии, Франц Ванмайр. Адочка ходит теперь на театральные курсы и начала даже понемногу сниматься. Тоже в актрисы пошла. Но, слава богу, у нее хватает ума хотя бы не заводить в шестнадцать лет ребенка. У ее матери на это ума не хватило!

– Ой, мамочка, лучше так не говори, а то раз – и в одночасье прабабкой станешь, – рассмеялся Лёвушка. – Ну, а как дела у Оли?

– Оля у нас прима! Знаменитость, – говорила Лулу, ведя сына в гостиную. – Представляешь, Адольф Гитлер оказался ее большим поклонником. Он даже придумал звание «государственная актриса Германии», и она первая, кто его получил. Ни один прием на высшем уровне не обходится без нашей Оленьки. А наш новый министр пропаганды Йозеф Геббельс, как оказалось, просто помешан на кинематографе и… на красивых актрисах. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду? Так вот, твоя сестра быстро выбрала правильную тактику: подружилась с его женой, Магдой! Геббельс теперь держится в пределах нормы. Да они все там в правительстве за Оленькой ухаживают: букеты дарят, на ее спектакли ходят…

– Ну, а когда же наша «государственная актриса» будет сегодня дома? – в нетерпении прервал монолог матери Лёвушка.

– Думаю, поздно. Прямо со студии опять едет на какой-то прием. Прихватила с собой вечернее платье и туфли.

– Жаль, – расстроился Лёвушка. – А у кого прием?

– Понятия не имею. Знаю только, что принимают итальянского дуче.

– Муссолини? Уже прибыл? Я читал в газетах, что он собирается в Берлин. Выходит, моя сестренка будет сегодня лично его приветствовать?

– Будет. Вот только хорошо это или плохо, не знаю, – озабоченно ответила Лулу. – Вообще-то мне кажется, что от нашего сегодняшнего правительства лучше держаться подальше.

– Зачем? – с улыбкой посмотрел Лёвушка на мать. – Она же не работает на это правительство, а только украшает собой их приемы.

– Если бы! Они и в друзья набиваются. Как-то Геббельс неожиданно заехал в день ее рождения, хотя Ольга его и не приглашала. Подарил набор дорогущей французской косметики. Уж Олечка в этом толк понимает. Не знаю, писала ли она тебе о том, что год назад она посещала в Париже косметические курсы?

– Нет, не писала, – удивился Лёвушка.

– О! Она очень всем этим увлекается. Теперь уже сама кремы делает. Что-то придумывает, экспериментирует…

– Неужели хочет открыть свою фирму? – усмехнулся Лёвушка.

– Ну, не до такой степени… Хотя жена Геринга, Эмма Зоннеманн, тоже актриса, попробовала ее кремы и теперь постоянно заказы делает. Сама пользуется и своим приятельницам дарит…

– Так Ольга еще и зарабатывает на своей косметике?

– Совсем немного. Ей некогда этим вплотную заниматься, но тем не менее свои рецепты держит в секрете. Может, и вправду когда-нибудь фирму откроет. Хотя… Она совершенно не приспособлена к предпринимательству.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю, писала ли она тебе о своем фиаско с организацией киностудии, но это был ужасный период.

– Писала. Как я понял, партнеры ее обанкротили?

– Не просто обанкротили, а еще под ее имя взяли в банке ссуду на полмиллиона марок и скрылись в неизвестном направлении, прихватив все деньги с ее счета! Ольга была в полном отчаянии. О, это было очень страшное время.

– Вот об этом ни ты, ни Оля не писали, – расстроился Лёвушка.

– Она не разрешала. Боялась, что вы там в Москве будете излишне переживать, да и стыдилась этого своего глупого положения. Стыдилась, что дала этим двум авантюристам генеральную доверенность на ведение всех своих дел.

– Это было действительно глупо! Но как же все образовалось?

– Как в сказке! – воскликнула Лулу. – Спасибо шефу банковского дома «Штерн». Ольга побывала у него на приеме, слезно просила отсрочить погашение долга, и Штерн согласился. Но когда мы дали объявление о распродаже имущества и уже собирали вещи, чтобы съезжать с этой дорогой квартиры, он вдруг сам появился в нашем доме, встал посреди многочисленных коробок, в которые мы упаковывались, и произнес: «Сегодня еврейский праздник Йом-Кипур. В этот день все всё прощают друг другу. Вот и я прощаю вам ваш долг. Ну, а если в следующий раз соберетесь открывать свое дело, не доверяйте никому своей подписи». Сказал, протянул ей векселя и ушел. Представляешь? Мы долго с Олей не могли опомниться. Как вкопанные простояли, наверно, несколько минут. А когда очнулись, его уже и след простыл. Мы даже проверили, настоящие ли это векселя. Оказались настоящие! Полмиллиона простил! Чудеса, да и только.

– Да! – развел руками Лёвушка. – Это и вправду как в сказке.

⁂

Оля вернулась домой уже после двух часов ночи. Тихо войдя в прихожую, она скинула туфли, чтобы не стучать каблуками по полу, надела мягкие тапочки и, пройдя через гостиную, направилась к спальне. Свет в коридоре она зажигать не стала и, двигаясь на ощупь, только взялась за ручку двери своей комнаты, как внезапно ее обхватила со спины чья-то сильная рука, в то время как другая моментально крепко зажала рот. Страх пронзил ее. Она попыталась сопротивляться, но сильные руки уже внесли ее в комнату, прижали лицом к стене около выключателя.

– Тихо, – прошептал ей на ухо мужской голос. – Будешь вести себя тихо, все кончится хорошо.

Ольга замерла. Ничего. Пусть только ослабит хватку… Ольга глубоко вдохнула через нос, быстро соображая, куда лучше всего ударить противника… В пах! Конечно. В пах. От боли он растеряется, и тогда… И тут вдруг одна рука отпустила ее, зажегся свет, отпустила и вторая рука… Ольга быстро обернулась и резким движением ударила. Мужчина скорчился и застонал.

– Дура, – стонал он. – Ну и дура же ты!

Черт возьми! Перед ней стоял брат. Лёвушка!

– Сам дурак! – выкрикнула Оля. – Ненормальный! Ты что думал, я сопротивляться не буду?

– Но не до такой же степени, – продолжал стонать Лёвушка.

– А ты чего ожидал? Было бы у меня в кармане оружие, могла бы и убить.

– Не придумывай! С каких это пор ты ходишь с оружием в кармане?

– Ни с каких. Но все равно, разве можно так пугать?!

– Да? А вспомни, как ты в детстве меня пугала! Вспомни, как пришла ко мне ночью, завернувшись в белую простыню, и изображала из себя привидение. Я, между прочим, после этого даже заикался со страха несколько дней.

– Так я тогда сама была маленькой дурочкой. А ты! Взрослый человек…

Ольга склонилась над братом и участливо погладила его по спине.

– Очень больно? – жалостливо спросила она.

– Ладно, выдержу. Уже проходит, – ответил брат. – Ну здравствуй, сестричка!

– Здравствуй, – чмокнула она его в щеку. – Давно прибыл?

– Поезд пришел в одиннадцать утра.

Лёвушка аккуратно дошел до кресла у чайного столика и так же аккуратно сел в него. Было видно, что боль прошла еще не окончательно.

– Надолго? – стараясь не замечать этого, спросила Ольга.

– На три дня. У меня потом концерты в Париже. Будут исполнять мою Четвертую симфонию.

– Это здорово. Тетя Оля писала, что твои симфонии имеют в России успех. Теперь, значит, выходишь на европейский уровень?

– Да, – гордо заявил брат. – А поэт Гусев написал стихи на одну музыкальную тему, проходящую в этой симфонии. Так теперь эта тема превратилась в песню и стала самой популярной у нас в стране! Почти каждый день звучит по радио.

– Спой! – Тут глаза сестры загорелись любопытством.

– Завтра. Сыграю на рояле и спою. Сейчас нельзя. Всех разбудим.

– А ты тихо. Без рояля. Только чтобы я слышала, – продолжала настаивать Оля.

– Хорошо, – согласился Лёвушка и тихонько запел, отбивая ладонями ритм: – «Полюшко-поле, полюшко – зелено поле, едут да по полю геро-о-ои, эх, да Красной армии герои… Девушки плачут, девушкам сегодня грустно…»

Когда Лёвушка смолк, допев песню до конца, Ольга произнесла, восторженно глядя на брата:

– Красивая мелодия. Вроде и совсем не сложная, а… красиво звучит. Очень хорошо. Очень! Молодец, братец. А вот слова никудышные. Этот твой приятель плохие стихи написал.

– Не понравились?

– Нет. На эту мелодию надо петь о тех воинах, кто Родину от врага, напавшего на нее извне, пошел защищать. Тогда это была бы песня на все времена. Для любой страны песня. Не надо про героев Красной армии! Понимаешь?

– Нет, сестренка, ошибаешься! Это ты чего-то не понимаешь. Песня возвеличивает героев именно Красной армии, борющейся за справедливость и счастье всего человечества. И пусть это во всем мире слышат и знают.

– А ты случайно не забыл, что сам-то на стороне белых всю Гражданскую войну воевал? – с усмешкой напомнила брату Ольга.

– Нет. Не забыл. Этот позор всегда со мной будет, и я его теперь верой и правдой искупаю перед страной. Вот и в Берлин не просто так приехал.

У Ольги сразу всё похолодело внутри. Неужто опять он будет привлекать ее к своим делам? А она-то была уверена, что все это давно осталось в прошлом, что то задание с художником было последним! Ведь с тех пор столько лет прошло…

– Я хочу спать, – сказала Оля, зевнув. – Устала жутко. Начало третьего, а мне на студию к восьми утра.

– И когда же ты завтра освободишься?

– Как обычно, в шесть вечера. Спектакля завтра нет, так что…

– Так что я тебя встречу около студии в шесть, – прервал ее Лёвушка, направляясь к дверям. – Нам серьезно поговорить надо. Без свидетелей.

– Догадываюсь, о чем, – усмехнулась Ольга. – Но ты забываешь, я свободный человек. Я не буду больше тебе ни в чем помогать. Не хочу и не буду! Всё. Забудь!

– Опять ошибаешься, сестренка. Будешь. Знаешь, как тебя тетя Оля называет?

– Как?

– «Неисправимая авантюристка». Так вот, мы с тобой похожи. Тебе выброс адреналина так же необходим, как и мне. До завтра, дорогая.

Как только Лёвушка вышел, тихо прикрыв за собой дверь, Ольга скинула с себя платье и отправилась в душ. В общем-то брат был прав. Авантюризм сидел в ней крепко с самого детства. Ведь даже то, каким образом она оказалась в Германии и добилась здесь известности, было тоже авантюрой. Интересно, что Лёвушка потребует от нее теперь? В том, что он не будет подвергать ее жизнь большой опасности, она была уверена, а нетерпимость пришедших к власти национал-социалистов к евреям ее и саму раздражала. Директорам театров запрещали держать в штате актеров-евреев, на студиях увольняли евреев-режиссеров и сценаристов… Многие из них срочно покидали страну, боясь попасть в еврейские лагеря. Уехали в Америку даже такие знаменитости, как Марлен Дитрих, режиссер Рейнгардт, продюсер Эрих Поммер… Уехал писатель Томас Манн и всемирно известный ученый Альберт Эйнштейн… Даже подруга Лора вместе со своим графом Соколовским, и те уехали во Францию, хотя к евреям не имели никакого отношения.

– У нас было много друзей-евреев, но теперь не осталось никого, – сказала Лора. – Я еще тогда, когда произошел этот страшный погром на Курфюрстендамм, в котором погиб Отто, подумала, что надо отсюда уезжать, а уж теперь, когда так загадочно погиб еще и твой друг Карл… Нет! В этой стране я не хочу больше жить!

Карл Хайнц Вольф появился в жизни Ольги год назад. Молодой красавец, которому впору было и самому сниматься в кино, был кинорежиссером. Две первые картины уже прошли на экранах Германии с успехом, и студия предоставила ему для съемок сценарий нового фильма «Наставник полевой школы Уве Карстен». Ольге предложили роль возлюбленной главного героя, но очень скоро она стала возлюбленной и самого режиссера. Карлу еще не было и тридцати, в то время как Ольге уже было под сорок, но тем не менее юноша увлекся настолько, что по окончании работы над фильмом сделал ей предложение и даже преподнес кольцо с рубином. Актриса только рассмеялась.

– Милый, я тебя люблю, но подумай, какая у нас с тобой разница в возрасте! Общество никогда нас не поймет!

– Но я не мыслю без тебя своей жизни!

– А разве я тебя гоню? Разве обязательно надо идти к алтарю?

Карл и вправду, казалось, не мог прожить без нее и часу. Переживал, если она по каким-либо причинам не могла ночевать у него, а когда она играла спектакль, старался как можно скорее закончить все свои вечерние дела на студии и каждый раз несся с букетом цветов встречать ее после представления.

– Оля, – как-то спросила ее приятельница Магда Геббельс. – Это правда, что ты завела себе молодого любовника?

– А что?

– Это нехорошо. Неприлично. Ведь ты годишься ему в матери!

– Не до такой степени, – рассмеялась Ольга. – Я старше его только на десять лет.

– И этого достаточно. Просто хочу тебя предупредить. Это твое увлечение не одобряется руководством. Муж просил меня поговорить с тобой…

– Понятно, – ответила Ольга. – Передай господину Геббельсу, что я люблю режиссера Карла Вольфа. Разве я нарушаю этим какие-то законы?

Ольге даже в голову не могло прийти, что муж Магды будет ей за этот ответ мстить. Геббельс, большой любитель хорошеньких актрис, набивался к ней в любовники не один раз, но она умело держала его на расстоянии, а уж когда еще и подружилась с его женой Магдой, всесильному министру пропаганды и культуры ничего не оставалось, как только отступиться. А теперь, видите ли, она влюблена! Геббельс не мог ей простить этого. Он вообще никогда никому и ничего не прощал. Он решил уничтожить этого молокососа.

– Поднимите все документы на кинорежиссера Карла Хайнца Вольфа, – приказал он своему помощнику после того, как жена передала ему слова Ольги. – Найдите мне хоть что-нибудь на него.

Затем он позвонил директору киностудии Альфреду Гугенбергу.

– Что у вас сейчас делает режиссер Карл Вольф?

– Приступил к съемкам фильма «Меж двух сердец» с Ольгой Чеховой в главной роли, – угодливо ответил директор. – Фильм о любви. Будет много хорошей музыки…

– Это хорошо, что будет много хорошей музыки, – прервал его Геббельс. – Так вот, передайте этот фильм другому режиссеру. Под любым предлогом, какой сочтете приемлемым. Не давайте Карлу Вольфу сейчас ничего, а лучше всего подведите его вообще под увольнение.

– Но у меня нет никаких оснований, – растерялся директор. – Он талантливый человек, не еврей…

– Сейчас как раз идет проверка его родословной, но если даже он чист, то придумайте что-нибудь. Ведь вы не хотите никаких неприятностей? Так?

– Так.

Вольфа без всяких объяснений сняли с картины. Все были в недоумении, но особенно ничего не мог понять сам режиссер.

– Не волнуйся! Я обращусь за помощью в министерство. Я дойду до самого Геббельса! – заверила его Ольга. – Это самодурство дирекции не пройдет даром!

Ей и в голову не могло прийти, что именно Геббельс и перекрыл кислород ее возлюбленному. Геббельс принял ее сразу. Это ее не удивило. Ведь он так хорошо к ней относился, а кроме того, она была подругой его жены…

– Красавица! – поднялся навстречу министр, как только Ольга вошла к нему в кабинет. – Очень рад вас видеть! Мой помощник предупредил меня о цели вашего визита. Вы волнуетесь за судьбу молодого режиссера Карла Вольфа? Я правильно понимаю?

– Да, господин министр. Совершенно правильно. Дело в том, что без каких-либо объяснений дирекция студии отстранила этого очень талантливого режиссера от работы над тем фильмом, в котором я уже начала сниматься, и назначила на его место Герберта Зельпина. Я пришла к вам за справедливостью. Ведь вы не откажете мне в защите начинающего таланта?

– К сожалению, откажу, – развел руками Геббельс.

Он подошел к столу, взял в руки папку, открыл ее и протянул Ольге:

– Имеем строгое указание фюрера отстранять от работы любого человека еврейской национальности, будь он хоть гением.

– Но разве Карл еврей? – изумленно воскликнула Ольга.

– А вы посмотрите! Посмотрите его бумаги, – ткнул он пальцем в открытый перед Ольгой лист. – Видите? Его бабушка по отцу была еврейкой.

Ольга побледнела и в ужасе посмотрела на Геббельса своими большими голубыми глазами.

– Бабушка по отцу? – тихо переспросила она. – Но ведь это всего лишь капля еврейской крови. Разве это дает основание считать его евреем? Нет, конечно! Он ариец, католик…

– Нет, моя дорогая! Мать отца – это ближайший родственник. Сейчас в правительстве готовится приказ, чтобы каждый гражданин Германии подтвердил свою чистоту от еврейской крови вплоть до бабушек и дедушек как по линии отца, так и по линии матери.

У Ольги всё оборвалось внутри. Ведь мать ее бывшего мужа Миши Чехова была еврейкой! Кошмар! Значит, ее дочь Адочка не сможет подтвердить чистоту своей крови со стороны Натальи Гольден! От страха Ольга почувствовала тошноту. Сначала ее бросило в жар, потом руки ее похолодели, а ноги стали почти деревянными.

– Извините, – сказала она, слегка пошатнувшись. – Что-то я не очень хорошо себя чувствую. Я пойду.

– Может, воды? – засуетился министр.

– Нет, спасибо.

– Как хотите, но вот только… Очень вас прошу впредь прервать все отношения с этим Карлом Вольфом. Для вашего же блага, дорогая.

– Почему? Потому что его бабушка была еврейкой?

– Да, – с вызовом произнес Геббельс.

– Но это же просто смешно.

– Ничего смешного. Поверьте, этот юноша для Германии конченый человек. Он не стоит вашего внимания.

– Позвольте мне самой разобраться в этом вопросе, – тихо ответила Ольга и вышла.

Этим своим ответом она подписала режиссеру смертный приговор. Но разве могло ей такое даже прийти в голову? А вот в голове Геббельса эта мысль сидела давно, и только от Ольги зависело, приведется она в действие или нет. А потому, как только актриса покинула кабинет, министр набрал номер телефона гестапо. Месть Геббельса не имела границ! Уж если он решил, что актриса не должна больше встречаться с этим юнцом, значит, так и будет!

А между тем Ольга вышла из здания министерства, села в машину, но не могла тронуться с места. Даже ключи зажигания так и держала в руках. Все ее мысли сейчас были только о дочери. Если для ее Карла в Германии не было будущего из-за бабушки, значит, такая же участь ждала и Адочку? Необходимо было что-то срочно предпринимать. Надо было доставать какие-то документы на родителей Миши! Написать тете Маше в Ялту? Ну конечно. Надо написать тете Маше. Ведь только она и имеет право получать документы на своего брата и его жену. Но как ей намекнуть, чтобы еврейскую национальность Натальи Гольден каким-то образом превратить в русскую? Наконец, немного успокоившись, Ольга вставила ключ в зажигание, повернула его, машина заурчала и медленно отъехала от парапета тротуара.

Дома она никому ничего не сказала. Зачем расстраивать мать, тем более что в последнее время у Лулу стали учащаться сердечные приступы? Ольга приняла таблетку от головной боли и успокоительные капли, прошла в спальню и немного полежала не шевелясь на кровати. Было 5 часов вечера, когда она наконец поднялась. Пора было ехать в театр на спектакль.

– А обедать? – забеспокоилась мать, застав ее уже в пальто перед выходом.

– Не хочу.

– Но зачем ты едешь так рано?

– Я хочу немного посидеть в парке перед спектаклем, подышать свежим воздухом.

– Но ты так ничего и не рассказала, чем закончился твой визит к Геббельсу. Он заставит дирекцию вернуть Вольфа на съемочную площадку?

– Да. Заставит, – соврала дочь.

В этот день шла пьеса «Шестая жена». Ольга любила играть этот спектакль, а кроме того, во время представления она совершенно забывала обо всех проблемах, терзающих ее. Как всегда, спектакль шел на подъеме, в конце был гром оваций, букеты… Настроение актрисы сильно улучшилось. Разгримировавшись и переодевшись, она поспешила с охапкой цветов к выходу. Там должен был ждать ее Карл. Ей очень хотелось сейчас увидеть его. Поговорить… Интересно, знает ли он о своей бабушке? Знает ли, что теперь он еврей?

Но Карла у служебного входа не было. Это было впервые за многие месяцы. Ольга расстроилась. Почему он не пришел? Заболел? Да нет. Этого никак не могло быть. Ведь утром, когда они расставались, он чувствовал себя отлично. Что же случилось? Карл жил рядом со студией, а это было практически за городом. Сил на поездку к нему у нее не было никаких. Больно уж тяжело дался ей сегодняшний день. Лучше всего было просто связаться с ним по телефону. Как только Ольга вошла в квартиру, она прежде всего направилась к аппарату в гостиной, набрала номер, но услышала лишь длинные гудки. Карл не отвечал. Куда же он пропал? «Ладно, выясню завтра», – решила Ольга, выпила немного вина, чтобы снять напряжение, отправилась в спальню и легла спать.

Разбудил ее назойливый звонок в дверь. Ольга взглянула на часы. Всего шесть утра! Кого это принесло в такую рань?

– Фрау, к вам полицейский, – испуганно проговорила служанка, заглянув в ее комнату.

Ольга тут же почувствовала недоброе. Она не торопясь накинула халат и вышла в прихожую. Так и есть. Ее вызывали на опознание трупа. Актриса лишь сполоснула холодной водой лицо и оделась, стараясь ни о чем не думать. Но вот она уже в участке, полисмен ведет ее в смотровую, доктор откидывает простыню… Карл! Все надежды на лучшее закончились.

Он был убит ножом в грудь и найден ночью во дворе какого-то дома недалеко от театра. Документов при нем не было. Лишь букет цветов валялся рядом с телом да портмоне, в котором полиция обнаружила фотографию Ольги Чеховой с довольно интимной дарственной надписью. Денег в портмоне не было.

– Придется побеспокоить актрису, – решил старший следователь. – Раз она подарила юноше свое фото с признаниями в любви, значит, она сможет его опознать.

Так в полиции была установлена личность убитого и открыто уголовное дело об ограблении и убийстве.

Смерть Карла была тяжелым ударом, и Ольга долго не могла оправиться. Она никак не могла понять, почему он оказался в том дворе, если шел встречать ее к театру? Почему грабители его убили? Ведь защищать ценой своей жизни деньги, что лежали в его портмоне, он никогда бы не стал. Сам отдал бы им всё! Почему с его шеи не сняли золотой крестик, единственную ценную вещь, которая была при нем? Да, собственно, почему воры не прихватили и само его портмоне? Ведь оно было из мягкой и дорогой кожи? В общем, вопросы… вопросы… вопросы… И, что примечательно, ни на один из них ответов не было! Убийц режиссера Карла Вольфа так и не нашли. Буквально через пару недель дело было закрыто.

– Неспроста это всё, – говорила Лора. – Помяни мое слово: неспроста! Геббельс узнает, что Карл еврей, и после этого его убивают какие-то грабители, забрав из кошелька пару марок?.. А ты вообще-то сама доверяешь этому своему министру?

– Доверяю, – искренне отвечала подруге Ольга. – Нет-нет. Он здесь абсолютно ни при чем. Я уверена. Карла ограбили какие-то подонки…

– А я почему-то уверена, что эти грабители были еще и националистами, которые каким-то образом прознали, что Карл еврей!

Именно об этом, а не только о погроме на Курфюрстендамм в еврейский Новый год, и вспомнила Лора, когда зашел разговор о ее отъезде из Германии.

– Не переношу подобного отношения к людям, – сказала она. – Уехать отсюда как можно быстрее и как можно дальше. Только этого я и хочу больше всего!

– Лора права. Уж очень сейчас в Германии дурно пахнет, – обнял жену граф Соколовский. – Мы здесь задыхаемся. Когда власть поменяется, вернемся.

После отъезда единственной близкой подруги прошел уже год. Ничего не поменялось в стране с тех пор. Да и поменяется ли вообще? А ведь в Германии действительно «дурно пахнет», как сказал граф, и уж если Лёвушка хочет что-то здесь изменить, то почему бы ему и не помочь в этом?

Глава одиннадцатая

Как и обещал, Лёвушка встретил сестру на выходе из студии. Осень в Берлине выдалась сухой и теплой. На улице смеркалось и вдоль дороги уже зажглись уличные фонари. Ольга сама сидела за рулем своего новенького «ситроена», давно отказавшись от личного шофера. Во-первых, вождение автомобиля входило в моду, во-вторых, зачем платить деньги за то, что можешь делать сама, и, в-третьих, ей это нравилось. Ну а если она ехала куда-либо на прием, то за ней всегда присылали авто с водителем.

Выехав из ворот студии, она сразу увидела брата, стоящего под ярким освещением вывески «Кинокомпания УФА Альфреда Гугенберга». Элегантно одетый, спортивного телосложения, с красивым мужественным лицом, он напоминал ей отца. Вот таким красавцем был когда-то и их папочка. А ведь в детстве Лёвушка лежал с гирями на ногах в кроватке и очень плохо ходил. Кто тогда мог подумать, что из него вырастет такой атлет. Прямо хоть на экран. Красавец!

– Садись, – крикнула она в открытое окно, остановив около брата машину.

– Куда поедем? – устраиваясь рядом с ней на переднем сиденье, спросил он.

– Можем в парк. Тут недалеко.

– Прекрасно.

Ольга нажала на газ, и машина плавно тронулась с места.

– Откуда «ситроен»? – спросил Лёвушка. – Разве у вас продают французские машины?

– Ты прав, сейчас запретили продажу иномарок. Наши власти решили пересадить нас на отечественные машины, подняв тем самым их производство. И, ты знаешь, экономика с приходом Гитлера во власть резко пошла вверх, – продолжала Оля. – Марка укрепилась, безработица почти исчезла… А недавно Гитлер обратился по радио к народу с речью, что он скоро вернет Германии и всю былую мощь, и все былое величие, которыми она обладала до войны. Многие ему верят. Он умеет говорить так убедительно…

– Говорить речи он действительно умеет. Слышал, – согласился с сестрой Лёвушка.

– Уметь-то умеет, но иногда говорит такой бред, – сказала Ольга, внимательно глядя на дорогу. – Вот на прошлой неделе, например, на обеде у Геринга поднял тост за исключительность немецкой нации. «Мы, и только мы, истинные арийцы, имеем право править миром!» Но разве идея править всем миром – это не бред больного человека? Каким образом он хочет завоевать весь этот мир?

– А о чем еще идут разговоры на этих обедах? – спросил Лёвушка, проигнорировав ее вопрос.

– Да частенько о таком, что уши вянут, и не знаешь, как на это реагировать. Вот, например, Гиммлер на своем приеме вдруг заговорил о приобретении для Германии как можно более обширной и свободной территории на Востоке. А напротив него сидела актриса Адель Зандрок. «Где же вы найдете свободную от людей территорию? В пустыню, что ли, хотите нас переселить?» – засмеялась она. «Зачем же в пустыню? – отвечает ей Гиммлер. – Мы расчистим эту территорию от других рас!» – «А куда же вы денете тех, кто жил там ранее?» – удивленно вскрикивает Адель. «Уничтожим! Частично уничтожим, частично превратим в рабов». И так при этом рассмеялся, что стало как-то страшно. А Адель и говорит: «Это неудачная шутка, и я не понимаю, что тут смешного!» – «А почему вы считаете, что это шутка?» – продолжал смеяться Гиммлер.

– А эта ваша Адель – смелая девица!

– Она не девица. Ей уже почти девяносто. Ее в Германии все знают. Когда-то была красавицей, блистала в Бургтеатре в «Даме с камелиями», а теперь уже давно на ролях комических старух. Она ничего не боится. Как-то на приеме в Доме искусств Гитлер вспоминал о ее великом сценическом прошлом и при этом добавил, что в те времена рядом с ней добивались славы также и актеры-евреи, но теперь, мол, такого уже никогда не будет. «Евреям не место на немецкой земле!..» – эмоционально выкрикнул он. «Жаль. Моими лучшими любовниками всегда были евреи, – внезапно поднялась со своего кресла наша старушка и спокойно так добавила: – Я устала, господа. Поеду домой».

– И уехала? – расхохотался Лёвушка.

– Уехала. Она такая.

– Вероятно, после этого ее уже никуда не приглашают?

– Что ты! Приглашают. Она забавная, – продолжала Ольга. – Вот вчера, например, на приеме в честь Муссолини, после ужина приходит в малую гостиную, где сидит дуче с представителями нашего правительства, останавливается около скульптуры голого ребенка и, направив свой лорнет пониже его пупка, громко так произносит: «Да это никак мальчик, если мне еще не изменяет память!» Представляешь, какой был хохот?! Она забавная старушка. Ей многое прощают.

– И впрямь забавная, – отсмеявшись над шуткой актрисы, проговорил Лёвушка. – Кстати, а ты не знаешь, зачем Муссолини приезжал в Берлин?

– Думаю, наладить отношения между правительствами. Зачем же еще?

– Черт его знает… А что он собой представляет как человек?

– Выглядит респектабельным. Образован. Неплохо знает русскую литературу. Во всяком случае, нашего с тобой дядю Антона читал. Кроме того, его ближайшим другом оказался Габриэле д’Аннунцио, последователь эпикуреизма и эротизма в литературе, так что с культурой он крепко повязан.

– Этого д’Аннунцио и Муссолини связывает не только культура. Да будет тебе известно, что твой адепт эпикуреизма и эротизма является одним из лидеров нацистского движения в Италии. Так что они с Муссолини прежде всего друзья по партии.

– Да? Не знала, – удивилась сестра. – А ведь я начинала свою театральную карьеру в Берлине с его пьесы «Мертвый город». Чудная пьеса, чудная роль! Даже в голову не приходило, что д’Аннунцио тоже нацист.

Показались ярко освещенные ворота парка.

– Прогуляемся? – спросила Оля.

– Прогуляемся.

– Тогда я пристрою машину на стоянке.

Несмотря на то что уже была вторая половина ноября, вечер был теплым. В парке стояла тишина, и только ветерок слегка шумел в ветвях деревьев, да редкие парочки мелькали на освещенных дорожках.

– Сегодня будний день. Народу мало. А вот в выходные здесь всегда шумно. Музыка играет, пиво продают прямо из бочек… – сказала Оля, взяв брата под руку. – Так о чем ты хотел со мной говорить?

– Да, собственно, мы уже начали, – улыбнулся Лёвушка. – Нам крайне важно знать всё об окружении Гитлера. Знать их привычки, интересы… В общем, необходима характеристика личности каждого из них, ну и, естественно, то, о чем они говорят.

– И это всё?

– Почти.

– И через кого я буду передавать то, что вас интересует?

– За те три дня, что я пробуду в Берлине, ты поделишься всеми своими сведениями со мной, – сказал брат, шуточно отвесив легкий поклон в ее сторону. – Ведь тебе есть, что мне еще рассказать?

– Конечно, есть. Я часто вижусь с Магдой Геббельс и особенно с Эммой Геринг, с которой дружу. Кстати, ты знаешь, что Гитлер – неплохой художник? Он даже учился в Академии художеств.

– Не в академии, а в художественном училище, и при этом совсем недолго.

– А у нас распространен слух, что в самой академии. Я его картин, правда, не видела, но говорят, у него есть несколько очень удачных пейзажей. Во всяком случае, на одном из приемов мы с ним довольно долго говорили о живописи.

– Это хорошо, что ты общаешься с самим фюрером. Поддерживай эту связь.

– Да они все ходят на мои спектакли, приносят букеты, заходят за кулисы…

– А на премьерах твоих фильмов бывают?

– Только Геббельс, как министр пропаганды и культуры. А Гитлер, да и все остальные смотрят фильмы у себя в домашнем кинотеатре. Они не очень-то любят появляться на публике. Ведь во время спектакля им предоставляется отдельная ложа, которую охраняют несколько молодчиков, а в кинотеатрах таких лож нет.

– Ясно, – понимающе кивнул Лёвушка. – Значит, к ним не так-то просто подобраться?

– Совсем не просто, – ответила Ольга, взяла брата под руку и, примерившись к его шагу, пошла с той же ноги, с которой шел он. – Левой, правой! Левой, правой… – засмеялась она.

– «Кто там шагает правой? Левой, левой, левой!» – подхватив игривое настроение сестры, процитировал Лёвушка стихи Маяковского. – Помнишь Маяковского?

– Конечно, помню. Это ужасно, что он покончил с собой…

– Да, ужасно, – задумчиво произнес Лёвушка и взглянул на небо. – Оля, ты только посмотри, какая красота! – воскликнул он.

Все небо светилось миллионами звезд. Завораживающая бездна огромным куполом нависала сейчас над ними! Совсем неизученная, манящая к себе…

– «…Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…» – тихо проговорила Ольга. – Все мы увлекались в юности стихами Маяковского, но сейчас я мало что помню. Так, кое-какие строчки…

– Строчки, строчки… – задумчиво посмотрел на сестру Лёвушка. – Так вот, дорогая, когда я уеду, к тебе однажды подойдет человек, поднимет у твоих ног белый батистовый платочек, обшитый кружевом, и скажет примерно так: «Простите, это не вы уронили?» Ты ответишь: «Платочек очень хорош, но, к сожалению, не мой». – «А тут, кстати, в уголочке вышита буква „О“». – «Ну надо же!» – удивишься ты. Это и будет тот человек, которому ты будешь передавать то, что ему будет необходимо. Слова могут быть и другими, но главным знаком будет этот платочек с буквой «О». Всё поняла?

– Фу ты! Только я стала рассуждать о поэзии, как ты всё испортил прозой, – ответила с улыбкой Ольга.

– Но главным твоим делом, дорогая сестренка, будет знакомить наших людей с кем тебе скажут, – продолжал брат, не обращая внимания на ее слова. – Помнишь, как ты это сделала в Париже для художника Александра?

– Как же мне это забыть. Даже боюсь спрашивать, чем закончилась тогда его миссия.

– Хорошо закончилась. Даже отлично закончилась.

Они подошли к небольшому ресторанчику. Ярко освещенная вывеска «Три поросенка» привлекла их внимание еще издали.

– Зайдем? – предложил Лёвушка. – Я бы выпил кружку пива.

– А я бы съела колбаску на гриле, – согласилась Ольга. – Я ведь все-таки после работы.

– Я бы тоже от колбаски не отказался.

Внутри было полутемно, народу почти не было. Лишь двое мужчин около барной стойки да в дальнем углу парочка.

– Мы скоро закрываемся, – встретил вновь зашедших человек в длинном черном переднике. – Могу предложить только выпить. Кухня уже не работает.

– Жаль, – ответила Ольга. – А я о колбаске размечталась.

– Подождите, – вдруг широко улыбнулся ей человек в переднике. – Вы же актриса! Я не ошибаюсь? Вы Ольга Чехова?

– Нет, вы не ошиблись, – улыбнулась ему в ответ Ольга.

– Ну так проходите, садитесь. Для вас сейчас всё будет! – засуетился человек. – Я ведь все фильмы с вами видел! А моя жена так даже такую же шапочку себе заказала, как у вас в фильме «Некий господин Гран». Как же она расстроится, что не увидит вас! Поехала, глупая, к своим родителям повидаться, а тут вы на пороге… Вот радость-то. Да я сам эту колбаску для вас зажарю. Я хозяин этого заведения. Ганс… Ганс Зибельман.

– Очень приятно, – продолжала улыбаться ему Ольга. – Если вас не затруднит, нам бы две порции колбасок на гриле…

– Нисколько меня это не затруднит, – воскликнул счастливый хозяин и собрался было уже бежать на кухню, как Ольга остановила его.

– И еще мне сельтерской, а моему брату кружку пива.

– Это сейчас. Это быстро.

Хозяин помчался выполнять заказ, а Ольга, как обычно, выбрала столик у окна, хотя на улице было уже совсем темно.

– А ты и впрямь известная актриса, – сказал Лёвушка, садясь напротив. – А почему ты ничего мне не рассказываешь о Марселе Робинсе?

Этот вопрос был совершенно неожиданным для Ольги.

– Откуда ты знаешь о Робинсе? – удивилась она. – Тебе мать написала?

Ольга познакомилась с ним во время съемок в Вене несколько месяцев назад. Снимали на улице. В перерыве она обратила внимание на немолодого, шикарно одетого мужчину, стоящего за ограждением и наблюдающего вместе с другими любопытствующими за работой актеров на площадке. Их взгляды встретились, и мужчина улыбнулся. Непонятно почему, но Ольга тоже ответила ему улыбкой. А когда съемки закончились, каким-то образом и совершенно неожиданно этот мужчина оказался рядом с ней.

– Меня зовут Марсель… Марсель Робинс, – произнес он. – Не сочтите за наглость, но я хотел бы пригласить вас сегодня отужинать со мной в «Захер»?

«Захер»? Один из самых дорогих ресторанов в Вене!

– Хорошо, – почему-то сразу согласилась она.

Так и началось их знакомство. Марсель оказался бельгийцем. Причем крупным промышленником и к тому же миллионером. Затем выяснилось, что он вдовец и от первой жены у него осталась маленькая дочь. Они встречаются уже несколько месяцев.

– Вот наконец-то настоящий кандидат в мужья! – радовалась Лулу. – Ты должна постараться, чтобы он обязательно сделал как можно быстрее тебе предложение. Терять такой шанс нельзя! Не вечно же ты будешь востребованной актрисой. А он богат и к тому же еще и бельгиец! У тебя всегда будет возможность уехать из Германии, если дела в этой стране будут идти таким непредсказуемым образом, как сейчас…

– Какие дела, мама? Уверена, вся политическая сумятица скоро придет в норму. Не могут же нацисты идти против всего света… Все эти призывы Гитлера – просто бредни… И потом, как ты можешь даже подумать, что «если что», я смогу уехать, оставив вас всех тут одних?

– А разве ты не сможешь забрать нас с собой? – спросила Лулу.

К этому времени немецкие власти выпускали из страны уже только по спецразрешениям, а получить их было не так-то легко. Выйдя замуж за бельгийца, Оля автоматически получила бы бельгийский паспорт, что дало бы ей возможность выехать из Германии в любой момент. И вот, оказывается, Лёвушка уже был в курсе всех этих событий.

– Я поддерживаю маму, – сказал брат.

– Надевать на себя цепи замужней дамы еще раз я все-таки не готова, – категорически отрезала Ольга. – Кроме того, я совсем не хочу оставлять свою профессию.

– Значит, тебе надо поставить ему условие: ты продолжаешь сниматься, играть в театре, а к нему будешь ездить на свои выходные. От Берлина до Брюсселя не так и далеко.

– Смешно, – рассмеялась Оля. – И это курсирование между городами ты называешь семейной жизнью?

– Во всяком случае, не успеете друг другу надоесть.

– И все-таки… – начала было Ольга, но в этот момент перед их столиком возник хозяин.

– Вот, пожалуйста, сельтерская и пиво, – сказал он, ставя перед Ольгой бокал с водой, а перед Лёвушкой – литровую кружку. – Колбаски будут готовы буквально через несколько минут. Хлеб нужен?

– Обязательно! – улыбнулся ему Лёвушка. – Я без хлеба никуда!

– Сейчас всё будет, – угодливо проговорил хозяин и тут же вновь быстро побежал на кухню, видно, боясь передержать колбаски на огне.

– Так вот, – продолжила Ольга, – для меня семейная жизнь – это все-таки проживание семьей… Нет. Не готова я к такой жизни. И к тому же я привыкла к свободе.

– Придется ею пожертвовать, – слегка наклонился к сестре через стол Лёвушка. – Тебе надо выйти замуж за иностранца. Было бы лучше за швейцарца, но и бельгиец подойдет на худой конец.

– Не поняла… – растерялась Ольга. – Ты считаешь, что в Германии и вправду будет опасно жить?

– Возможно. Но мне надо, чтобы после замужества ты оставила бы себе немецкое гражданство, – ответил Лёвушка и, взяв в руку кружку с пивом, сделал несколько глотков. – Эх, хорошо! Лучше немецкого пива нигде нет. Душевно!

Лёвушка вытер губы салфеткой и посмотрел на Ольгу. Та молча ждала продолжения этого странного разговора.

– Мне нужно, чтобы ты оставалась немкой. Ведь твоя работа – это Берлин! Но при этом надо, чтобы ты беспрепятственно могла ездить за границу. Так что, моя дорогая, надо как можно скорее устроить свадьбу, – сказал брат и через мгновение широко улыбнулся, увидев приближающегося к ним хозяина с подносом в руках.

– Боже, как они чудно пахнут! – воскликнул он, когда хозяин поставил перед ними тарелки с колбасками.

А запах от них и впрямь шел совершенно волшебный, а посреди стола расположилось блюдо с овощами и корзиночка с хлебом.

– Что-нибудь еще? – спросил Ганс Зибельман, с обожанием глядя на актрису.

– Спасибо. Вы очень любезны. Этого достаточно, – ответила она.

Хозяин заведения поклонился, еще немного потоптался около столика в надежде на возможность продолжения разговора с актрисой, но, наконец-то поняв, что она этого делать не собирается, развернулся и направился в сторону бара.

– Хорошо, я выполню то, что ты от меня хочешь, – сказала Ольга, как только они остались одни. – Но при условии, что и ты выполнишь то, о чем я тебя попрошу.

Лёвушка так и застыл с куском горячего ароматного мясного деликатеса во рту.

– Ты хочешь поставить мне какие-то условия? – удивился он.

– Да.

– И какие же?

– Дело в том, что сейчас в нашей стране каждый должен доказать, что в его роду не было никого, принадлежащего к еврейской нации, – тихо сказала Ольга, теперь уже, в свою очередь, наклонившись через стол к брату. – Ты должен мне помочь. Ведь мать Миши была еврейкой.

– Ну и что? Я точно знаю, что в документах Ады ее отец Михаил Александрович Чехов значится как русский человек православной веры, ты по документам вообще немка… – так же тихо ответил ей Лёвушка.

– Это так, но в этих документах ничего не сказано о родителях Миши. А ведь его мать была еврейкой, – почти прошептала Ольга. – А эти данные сейчас тоже требуются.

– И что же ты просишь?

– Прислать мне документы, подтверждающие безупречное рождение моей Ады, – прошептала Ольга. – Как только получу гербовую бумагу, в которой ее бабушка Наталья Гольден будет указана по национальности русской, так сразу и выйду замуж за бельгийца!

⁂

Регистрация брака состоялась в декабре 1936 года и проходила в отделе актов гражданского состояния. Ольга категорически была против венчания в церкви. Ведь один раз она уже прошла через эту церемонию, а при разводе с Мишей они не брали разрешения в Синоде. Так имела ли она право вновь стоять перед алтарем?

– У меня прямо гора с плеч! – воскликнул Марсель, когда Ольга выразила ему свое нежелание идти в церковь. – Я ведь атеист и как раз мучился тем, как тебе это лучше преподнести.

Отмечали широко. На квартире Ольги собралось более сорока друзей. Много выпивки, музыки, песен, танцев, шуток… Кто-то притащил простыню.

– Давай молодожена сюда! – весело закричали актеры и, уложив на простыню сопротивляющегося Марселя, начали подбрасывать вверх.

– Довольно, отпустите, – пытался отбиться от подвыпивших гостей бельгиец, не привыкший к богемным вечеринкам.

Но актеры не унимались.

– Раз, – кричали они, стараясь подбросить несчастного как можно выше, – два…

На цифре «три» то ли они не удержали его, то ли Марсель лежал в простынной люльке слишком неспокойно, пытаясь оттуда выбраться, но, так или иначе, он упал с высоты на пол и несколько секунд пролежал на спине без сознания.

– «Скорую»! – в ужасе кричал один из гостей. – Вызывайте «скорую»!

– Марсель, миленький, – склонилась над мужем Ольга. – Тебе больно? Где больно? Ты можешь пошевелиться? Потерпи, дорогой. Потерпи. Доктор уже едет.

– Ничего страшного, – вынес свой вердикт врач, осмотрев пациента. – Возможно лишь легкое сотрясение мозга. Повреждений позвоночника нет.

– Слава богу! Но почему же тогда он не может встать?

– Возможен шок вследствие нервного напряжения. Все-таки будет лучше, если он проведет эту ночь под нашим наблюдением. Я увезу господина в клинику.

После первого брака увезли ее от мужа, теперь увозят мужа от нее. Просто какой-то рок! Нет. Видно, все-таки не суждено ей нормально выйти замуж.

⁂

Марселя выписали из больницы только через два дня, и он сразу же отправился в Брюссель, а Ольга приступила к съемкам в фильме «Любовь выбирает странные пути». Название фильма было почти символическим в ее сегодняшней жизни. Она была вроде как бы и замужем, но, как и раньше, в кровать ложилась по ночам одна. Поехать к мужу она могла только после окончания съемочного периода, но зато в домашнем сейфе актрисы лежала гербовая бумага, пришедшая из Советского Союза. В ней черным по белому говорилось: «…Александр Павлович Чехов, русский, православного вероисповедания, был женат на Наталье Александровне Гальдиной, русской, православного вероисповедания. Их сын, рожденный в этом браке, Михаил Александрович Чехов, – русский, православного вероисповедания, является отцом Ольги Александровны Чеховой». Так чистокровная еврейка по рождению Наталья Гольден превратилась в русскую женщину по фамилии Гальдина. Регистрационная пошлина для Марии Павловны Чеховой составила два рубля!

Глава двенадцатая

Выйдя замуж, Ольга сразу же по-дружески обратилась за помощью к своей приятельнице Магде Геббельс.

– Дорогая, посодействуй в том, чтобы мне оставили немецкий паспорт. Мне совсем не хочется порывать с Германией!

– Я тебя понимаю, но сделать это будет возможно только при личном указании Адольфа. Впрочем, я тебе обещаю, что поговорю с мужем.

Через несколько дней Ольге позвонили и сообщили, что Гитлер приглашает ее в час дня на обед в свою рейхсканцелярию. Это означало, что Геббельс внял просьбе своей жены и переговорил со своим другом по партии.

Костюм для встречи с фюрером Ольга выбирала тщательно. Надо было, чтобы он смотрелся строго и в то же время соблазнительно. Гитлер не был женат, и на этот счет ходили разные слухи, но то, что он окружал себя только красивыми и элегантными женщинами, Ольга знала точно. В итоге актриса остановилась на светло-сером костюме из мягкой шерсти. Узкая юбка была чуть ниже колена, что давало возможность любоваться ее длинными ногами, облегающий короткий пиджак подчеркивал стройность чуть полноватой фигуры, а вырез блузки чуть-чуть обнажал верхнюю часть груди. Гитлер был невысокого роста, и потому, чтобы не оказаться выше него, Ольга надела туфли на маленьком каблучке. Взглянув на себя в зеркало, она осталась довольна. Для дневной трапезы она была одета как надо. Никаких украшений! Только бриллиантовая брошь в виде цветка на лацкане пиджака.

При входе в рейхсканцелярию Ольгу встречал адъютант. Он помог ей снять норковое манто, проводил в небольшую столовую и вышел. Ольга огляделась. Диван с высокой спинкой, несколько кресел вдоль стен, в камине потрескивали дрова. Стол был накрыт на двоих. Белоснежная скатерть, посуда тонкого фарфора, около каждого прибора блюдо с картофельным салатом, паштет, хлеб, масло… «Довольно скромно», – подумала Ольга. Гитлер появился почти сразу. На его лице сияла благожелательная улыбка, и это предвещало положительный исход встречи, но Ольга все-таки слегка нервничала.

– Неужели во всей Германии не нашлось достойного вас человека, раз вы остановили свой выбор на бельгийце? – лукаво спросил Гитлер, усаживая ее за стол.

– К сожалению, не нашлось, – ответила Ольга.

Фюрер сел напротив нее, положил себе картофельного салата, затем взял в руки нож и намазал на маленький кусочек поджаренного белого хлеба густой слой свиного паштета.

– Вы человек искусства, в то время как ваш избранник принадлежит к буржуазному классу… – произнес он. – Вам не будет с ним скучно? Все эти промышленники – ужасно занудные люди…

– О нет. Марсель не такой. Он очень любит театр, музыку, живопись…

– И кроме того, он миллионер, – прервал актрису Гитлер, глядя на нее своим изучающим колючим взглядом. – Признайтесь, что именно это его качество привлекло вас больше всего.

– Совсем нет, – воскликнула Ольга. – Деньги здесь ни при чем! Я и сама неплохо себя обеспечиваю.

– Знаю-знаю. Мне доложили, что за прошлый год вы заработали почти миллион марок. Вот видите, я всё про вас знаю.

Непонятно почему, но у Ольги похолодели руки. Что он имеет в виду? Что он о ней знает?

– Ну, а если вас привлекли не деньги, – продолжал между тем Гитлер, – значит, это любовь?

Она кивнула. Фюрер положил свой крохотный бутербродик в рот, медленно прожевал, проглотил и вновь поглядел на Ольгу своим изучающим колючим взглядом. Возникла неловкая пауза.

– Что ж, – наконец прервал ее Гитлер, – вы в курсе, что после заключения брака, согласно закону, вы должны получить бельгийский паспорт и становитесь, таким образом, бельгийкой?

– Да. Мне это известно, потому-то я и пришла к вам.

– Вы не хотите бельгийский паспорт?

– Нет.

– Почему?

– Потому что больше всего на свете мне хотелось бы продолжать сниматься и играть в театрах Берлина, неся свое высокое звание государственной актрисы Германии. Я не хочу стать в Третьем рейхе иностранкой. Я люблю свою страну.

– Что ж, похвально! Как-никак, а ведь вы действительно государственная актриса Германии, – сказал он с некоторым лукавством. – Как же мне с вами поступить? Удовлетворить вашу просьбу или отказать?

Опять возникла пауза. Ольга молчала. Интуиция подсказывала, что ей не надо отвечать на этот вопрос. Интуиция говорила ей: «Молчи!», и она молчала. А фюрер всё продолжал сверлить ее своими колючими глазами и тоже молчал. Вдруг в его взгляде заиграли веселые искорки, а узкие губы изобразили что-то наподобие улыбки.

– Видно, придется все-таки вам уступить и оставить вам немецкий паспорт, – наконец произнес он. – Рады?

– Очень, – благодарно улыбнулась ему в ответ Ольга, и напряжение, которое до сих пор она испытывала, наконец отпустило. – Огромное вам спасибо! У меня просто крылья выросли за спиной, так я рада!

– А что же вы ничего не кушаете? – спросил фюрер. – Очень вкусные свиной паштет и картофельный салат. Потом нам подадут луковый суп.

– Луковый суп? – удивилась Ольга. – Я ела его как-то во Франции…

– А у нас дома его часто готовили. Я его люблю, а как он вам? Понравился?

– О да!

Луковый суп ей совсем не понравился, но разве могла она ответить иначе? Придется есть и нахваливать. А пока надо действительно поесть свиной паштет с картофельным салатом, чтобы руководитель Третьего рейха не подумал, что она пренебрегает его едой. Ольга намазала на кусочек хлеба паштет и отправила его в рот, точно так же, как только что это сделал фюрер.

– Знаю, что вы снимаетесь сейчас в историческом фильме о Фридрихе Великом. Так? – спросил Гитлер, переводя разговор в область искусства.

– Удивительно, как точно вы обо мне всё знаете, – ответила Ольга, поражаясь тому, как Гитлер тщательно подготовился к встрече с ней.

– Меня информируют обо всем. Особенно в области киноискусства. Ведь то, какое кино смотрит наш народ, очень важно. Именно кино формирует взгляды нации, – продолжал фюрер. – Теперь наши студии будут выпускать только фильмы развлекательного характера или вот такие исторические, в каком сейчас снимаетесь вы. Никаких драм! И тем более никаких трагедий! Только положительные эмоции и прекрасное настроение после просмотра.

– А нас-то, актеров, хлебом не корми, только дай поплакать и пострадать на сцене, – рассмеялась Ольга.

– На сцене это еще возможно, но в массовом киноискусстве – нет! – энергично продолжал фюрер. – А вы знаете, что совсем скоро вы будете на экране только в цвете? Это, конечно, дорого, но… На поддержку студий мы не будем жалеть средств! Немецкие фильмы должны быть и будут цветными! Ну а иностранные фильмы вообще исчезнут из наших кинотеатров. Наши зрители должны смотреть только наше кино, впитывая в себя лишь нашу идеологию! Кинокритики исчезнут. Мы просто запретим эту профессию. Она исчезнет за ненадобностью…

Гитлер говорил и говорил о перспективах искусства в Германии, лишь изредка спрашивая, согласна ли с ним актриса. А она кивала, слушала и не спорила. Зачем? Она получила от него все, что ей было нужно: ей оставляли немецкое гражданство, а это означало, что, имея документ о заключении брака с бельгийцем, она теперь просто беспрепятственно в любое время может выезжать из Германии, оставаясь немкой. Так зачем же ей высказывать свои соображения по поводу критиков, например, если они не совпадали с мнением фюрера? Скажет что-нибудь не то, и он еще передумает. Нет. Надо молчать. И она только кивала и улыбалась.

Принесли луковый суп. Ольга изображала наслаждение, отправляя в рот ложку за ложкой, и внутренне удивлялась тому меню, которое Гитлер вообще составил для этого обеда. А впрочем, чему тут удивляться? Ведь его отец был обыкновенным сапожником, а значит, никаких изысков на столе в этой семье никогда и не было. Но неужели даже когда он встал во главе Германии, его пристрастия в еде остались все теми же? «Если да, то на горячее сейчас подадут свиную рульку с кислой капустой», – подумала она и не ошиблась.

Глава тринадцатая

Ольга уже месяц как была замужем, а все никак не могла соединиться со своим Марселем. У нее совсем не получалось навестить его в Брюсселе, а он сумел к ней вырваться за это время в Берлин всего лишь пару раз. Но и на том спасибо. По вечерам они никуда не ходили, закрывшись в спальне, и это было единственным благом того, что они официально расписались. Теперь он останавливался в ее квартире, а не в гостинице, теща радовалась его приезду и старалась накормить его получше да побольше, и ни от кого не надо было прятаться, как раньше. Теперь все было законно!

Но вот наконец-то и Ольга засобиралась к мужу в Брюссель. Съемки были закончены.

– Милый, я выезжаю послезавтра, – позвонила она мужу. – У нас будет уйма времени. Следующая работа на студии начнется только в апреле.

Но только Ольга положила трубку, как тут же раздался телефонный звонок.

– Фрау Ольга Чехова? – спросил женский голос.

– Да.

– Вас беспокоят из Берлинского театра. Сейчас я соединю вас с дирекцией.

– Ольга? Здравствуйте, моя дорогая, – раздался голос господина Шульца.

Прокат спектакля, в котором она у них играла, закончился четыре месяца назад, новых предложений не поступало. Ольга уже и не надеялась, что в этом сезоне ее займут в какой-либо постановке, а между тем работа в театре ей нравилась. Во время спектакля шел непосредственный контакт со зрителем, и это ее возбуждало! Любила она и сам процесс репетиций. Кроме того, именно игра на сцене по-настоящему удовлетворяла ее актерские амбиции. Ольга собирала все восхваляющие ее статьи и посылала их тете Оле в Москву. Вот, мол, читай! Я знаменита и успешна! Я стала большой актрисой! Мою игру возносят до небес! Ей до сих пор хотелось доказать это своей тете Оле, которая когда-то не верила в ее талант.

И вот теперь, когда она уже собирает чемоданы, чтобы ехать наконец-то к мужу, раздался этот столь желанный звонок из театра!

– Здравствуйте, господин Шульц. Неужели вы хотите предложить мне новую роль?

– Угадали, красавица. Будем ставить венгерский водевиль, прошедший недавно с большим успехом в Вене.

– «Чернобурую лисицу»? – радостно воскликнула Ольга.

– Опять угадали, красавица. Именно ее! Репетиции начинаются через десять дней. Срочно приезжайте на подписание договора, если не имеете ничего против.

Естественно, она поедет и подпишет, но как же сказать об этом Марселю? Ведь это означает, что она сможет пробыть у него всего лишь дней семь! А потом? А потом она опять надолго исчезнет. Сначала выпуск спектакля, потом его ежевечерний прокат, а в апреле еще надо будет совмещать спектакли с утренними съемками… Господи! Еще так и не начавшаяся ее семейная жизнь уже явно была под угрозой. Но Ольга решила не сразу огорошить Марселя этим известием. Она села в свой «ситроен», загрузив его парой чемоданов с нарядами, и ранним утром отправилась в путь. Настроение у нее было прекрасное.

⁂

Ольга впервые переступила порог дома своего мужа. Он оказался большой, шикарный, дорого и со вкусом обставленный. Входя в него, Ольга моментально вспомнила полутемную трехкомнатную квартирку, в которую ее ввел когда-то первый муж, и тот ужас, который она тогда испытала. Здесь всё было иначе. Вот только мать Марселя так же, как и когда-то Наталья Гольден, встретила ее не очень-то радостно, да и его маленькая дочка глядела исподлобья, но зато сам Марсель был настолько обворожителен, ласков, а его глаза светились такой радостью, что эти мелочи показались Ольге не столь важными. Придет время, и она подружится тут со всеми.

– Как я соскучился по тебе! – обнимал Ольгу Марсель, в то время как слуга уже нес в комнаты ее чемоданы, а прислуга накрывала в столовой обильный ужин.

Ольга мучилась, когда же сказать ему, что у нее всего лишь чуть больше недели времени, и решилась только тогда, когда они поднялись к себе в спальню и остались одни.

– Так это же прекрасно, – совершенно неожиданно воспринял эту новость Марсель. – Когда премьера?

– Через месяц.

– Чудесно. Мама обожает водевили. Мы всей семьей приедем к тебе на премьеру.

Странно. Ее скорый отъезд его не расстроил? Сначала это немного насторожило Ольгу, но вскоре она успокоилась. Ну конечно, Марсель просто радуется за нее. Ведь он знает, что значит для нее новая роль в театре!

Ольга впервые была в Брюсселе. На следующий же день после ее приезда Марсель устроил в своем доме большой прием. Друзья его были сплошь люди деловые и умные. «Это моя жена – мадам Чехова», – с гордостью говорил он, представляя ее.

– Почему вы не хотите навсегда покинуть Германию и переселиться в Брюссель? – спросил Ольгу высокий господин с крупным бриллиантом в зажиме на галстуке.

– Моя жена фанатично любит свою профессию и не хочет с ней расставаться, – ответил за нее муж. – Вот и сейчас Оля скоро покинет меня ради выпуска «Чернобурой лисицы» в Берлинском театре.

– «Чернобурой лисицы»? Я знаю этот водевиль, – воскликнул пожилой человек с пышной седой шевелюрой. – Очень веселенькая вещица. Мы с женой обязательно приедем в Берлин посмотреть. Не так ли, Адель?

– С большим удовольствием, – ответила полная, элегантно одетая дама.

– Но все-таки в Германии сейчас очень неспокойно, – продолжал высокий господин с крупным бриллиантом. – Сейчас в Европе уже очень много евреев-эмигрантов. Их ведь арестовывают и помещают в концентрационные лагеря в вашей стране. А если человек к тому же еще и имеет свое производство, то без всякой компенсации самого хозяина кидают в лагерь, а его предприятие сразу переходит к кому-то из членов нацистского правительства.

– Я вчера как раз говорил об этом с Моней Шлезенгером, – поддержал разговор еще один приятель Марселя. – То, что сейчас происходит в Германии, чудовищно! Негуманно!

– Но я ничего не слышала о лагерях, – удивилась актриса. – Да, я знаю, что к евреям в стране относятся плохо и многие из них уже покинули ее, но то, что у них отнимают имущество… Вы уверены в этом?

– Уверен, – ответил человек с бриллиантовым зажимом. – И кстати, с этого года их уже и не выпускают из страны. Их всех отправляют в лагеря. Тех, кто нацистам может приносить пользу, заставляют там работать, а других… Даже страшно подумать, но говорят, что их просто уничтожают!

– И детей? – в ужасе спросила одна из дам.

– И детей!

– Я тоже слышал такие разговоры, – сказал Марсель. – Вот отыграешь свою «Лисицу», и надо переезжать. Бельгия – нормальная цивилизованная страна. Тем более что ты прекрасно владеешь французским! У нас тут очень достойный театр, в котором ты сможешь работать…

– Но у вас нет такого кинематографа, как в Германии! – улыбнулась мужу Ольга. – Ладно, господа, я обязательно подумаю о том, что услышала сейчас, но не пора ли нам перейти к чему-либо приятному? Хотите, я исполню вам пару песен, которые звучали в моем последнем фильме? Он еще не вышел на экраны, но песни вам непременно понравятся.

– О, просим, просим! – всполошились промышленники и, позабыв о политике, дружно устремились в зал, где красовался белоснежный рояль.

Глава четырнадцатая

Неделя в Брюсселе пролетела быстро, и, вернувшись в Берлин, Ольга прежде всего отправилась в банковский дом господина Штерна. Она подумала об этом благородном еврее сразу, как только услышала в гостиной Марселя о лагерях. А вдруг и вправду их всех туда отправляют? Штерн спас ее, вернув ей два года назад неоплаченные векселя на полмиллиона марок! Так не может ли теперь и она помочь ему в чем-нибудь?

Подъехав к банку, Ольга увидела, что над дверями все так же висела старая вывеска «Банковский дом Штерна». Ольга немного посидела в машине, наблюдая за входом. В банк входили и из банка выходили люди… Значит, волноваться нечего. Банк работает! Ольга уже хотела было развернуться и ехать домой, но подумала, что раз уж она здесь, то почему бы и впрямь не навестить еврея. Ему будет приятно. Актриса поставила свой «ситроен» возле входа в здание, швейцар учтиво открыл перед ней дверь, и она вошла. Пройдя через весь операционный зал, который напоминал ей не лучшие моменты ее жизни, Ольга подошла к дверям, ведущим в служебные помещения.

– Я хотела бы видеть господина Штерна, – сказала она охраннику.

– У банкира сейчас господа из СС. Велено никого не пускать, – ответил он, но вдруг лицо его просияло, и он радостно улыбнулся. – Вы ведь фрау Чехова? Я не ошибаюсь?

– Да. У меня были счета в вашем банке два года назад…

– Я помню, – смотрел на нее с обожанием мужчина. – Кто ж вас забудет!

– А по какому поводу господа из СС пришли к банк?

– Точно не скажу, но поговаривают, что господина Штерна хотят забрать, – прошептал охранник, оглядевшись вокруг.

– Как, забрать?

– Обыкновенно. Как всех евреев забирают. Напротив нас ресторан держал господин Кацман. Так его уже неделю назад забрали.

– А как же ресторан? Ведь он, как мне сейчас показалось, работает?

– Ресторан работает. Что ему станет, – продолжал все так же шепотом охранник, пугливо поглядывая на дверь. – Теперь он стал собственностью господина Штайнкоффа. Говорят, он шурин самого Геринга.

Сердце Ольги учащенно забилось. Так, выходит, тот господин с бриллиантовой булавкой был прав? Выходит, это всё правда?

– Я все-таки пройду, – решительно заявила Ольга, отодвинув охранника.

Он не сопротивлялся. Ольга поднялась на третий этаж и распахнула нужную дверь. Секретарша сразу вскочила с места.

– К господину Штерну сейчас нельзя, – взволнованно заявила она. – Он занят.

– Мне можно, – широко улыбнулась ей Ольга и вошла в кабинет.

Банкир готовился подписывать какие-то бумаги, разложенные перед ним на столе. Напротив стояли два офицера СС в форме. Увидев актрису, Штерн застыл с ручкой в руке.

– Господин Штерн! – радостно воскликнула Ольга. – Как хорошо, что я вас застала в офисе…

– Господин Штерн сейчас занят, фрау, – строго проговорил один из офицеров. – Не понимаю, как вас сюда пропустили?!

– А кто же может меня остановить? – засмеялась Ольга. – Господа, видно, меня не узнали, так представьте меня им, господин Штерн… А впрочем, я и сама могу…

Ольга подошла к офицерам и кокетливо протянула одному из них руку для поцелуя.

– Государственная актриса Германии Ольга Чехова, – произнесла она.

Офицер вздрогнул, внимательно глядя на Ольгу, затем почтительно склонился и оставил свой поцелуй на лайковой перчатке, которую она так и не сняла с руки.

– Как же я мог вас не узнать? – восторженно лепетал он. – Ну конечно, это вы… Да я же ни одного фильма с вами не пропускаю… Как же я мог вас сразу не узнать?!

– А я ваш новый фильм «Бургтеатр» уже три раза успел посмотреть! – вторил сослуживцу второй офицер, также целуя ей руку. – Вы там невероятная…

– Спасибо, господа! Спасибо! Но я пришла к господину Штерну с очень важным делом, и мне нужно с ним срочно переговорить. Не могли бы вы нас оставить вдвоем?

– Оставить вас вдвоем? – изумились офицеры и переглянулись. – Но у нас с господином Штерном тоже важное дело, и мы его еще не закончили…

– Моя подруга Эмма Геринг ждет меня к обеду, и я не должна опаздывать, – улыбалась им Ольга. – Она, конечно, могла бы меня простить, но сам господин Геринг!.. Вы ведь военные люди, вы понимаете?

– Вы дружите с семьей рейхсминистра? – почтительно спросил один из офицеров.

– Давно. Ведь Эмма тоже когда-то была актрисой, так что у нас с ней много общего, но я дружу еще и с Магдой Геббельс, да и с самим фюрером… Так что, как видите, я близка со многими в правительственных кругах, – продолжала кокетливо улыбаться Ольга.

– Тогда, я думаю, Фриц, – почтительно глядя на актрису, сказал один из офицеров, – сегодня мы уступим фрау Чеховой?

– Уступим, – согласился тот. – Но мы будем здесь завтра в одиннадцать утра, – с угрозой в голосе произнес он, обращаясь к банкиру. – Все бумаги к этому времени должны быть готовы. Вы поняли? Все бумаги!

Офицеры поклонились актрисе и вышли.

– Что они от вас хотят? – тут же подбежала к письменному столу Ольга.

– Я должен передать права на владение моим банком другому лицу, – растерянно отвечал Штерн, дрожа от страха перед будущим.

– Какому лицу?

– Не знаю. Я просто должен подписать бумаги, а фамилия нового владельца будет вписана позднее. Знаю только одно, что как только я подпишу эти бумаги, меня и мою семью тут же заберут, как они это делают с другими банкирами-евреями. – Штерн тяжело вздохнул, и на его глазах появились слезы. – А ведь брат меня предупреждал. «Поехали вместе», – говорил он мне год назад, а я всё тянул. Как же! Ведь у меня банки и в Берлине, и в Лейпциге… Кто посмеет меня тронуть?! А теперь брат давно в Штатах, а меня уже из страны не выпускают. Меня и мою семью хотят отправить в какой-то лагерь…

– Я постараюсь вам помочь, – взволнованно сказала Ольга. – Я добьюсь разрешения вашего выезда за границу.

– Боюсь, вы не успеете этого сделать, – обреченно выдохнул Штерн.

– Успею! Вы разрешите воспользоваться вашим телефоном?

– Конечно.

Ольга набрала нужный номер. Раздались длинные гудки. Хоть бы Эмма была дома! Никто не подходил. «Но ничего, у них большой дом, – успокаивала себя Ольга. – Рано или поздно, но кто-нибудь подойдет». Наконец на том конце провода сняли трубку. О счастье, это была Эмма!

– Здравствуй, дорогая. Мне нужно срочно увидеться с Германом. По личному делу. Когда? Нет-нет! Только сегодня. Это вопрос жизни и смерти! Спасибо, Эмма. Я буду у вас к шести.

Ольгу трясло. Она должна была спасти Штерна. Должна успеть! Должна отплатить добром за добро! В лепешку расшибется. Дойдет до самого фюрера, если понадобится…

Но… ничего этого, слава господу, не понадобилось. Выслушав историю Ольги, Герман Геринг неожиданно сразу согласился.

– Не ожидал такой щедрости от еврея! – сказал он. – Пусть живет! И сам, и его семья.

– А вы не могли бы дать на то распоряжение уже сегодня, – взволнованно попросила Ольга. – Боюсь, что завтра утром его уже могут забрать…

– Обещаю, все будет хорошо. Не волнуйтесь, – улыбнулся ей Геринг.

Ольга была ошарашена! Она-то готовилась к долгому разговору, подбирала всяческие аргументы для успешного завершения дела, а все оказалось так просто. Было видно, что и самому Герману Герингу было приятно сделать это доброе дело. Почему? А кто его знает? Может, ему надо было просто получить искупление за что-то нехорошее, что им было сделано вчера?

– Но господин Штерн не может уехать без средств, – тут же подхватила добрый порыв этого всесильного человека Ольга. – Я знаю, что его банк забирает государство, но мог бы он воспользоваться в полной мере своими личными сбережениями для вывоза за границу?..

– Нет! Тут я ничем не могу помочь, – отрезал Геринг. – Вывоз денег за границу строго ограничен.

Добрые дела закончились. Он поднялся с кресла, давая понять, что разговор на эту тему окончен. Ольга тоже встала.

– Вы отужинаете с нами? – спросил он. – Эмма обещала мне сегодня баварский утиный рулет. Наш повар очень вкусно его готовит.

Ольга осталась. За ужином говорили о новой постановке в театре, о кино, о Марселе и его доме… К проблеме Штерна Ольга больше не возвращалась. Поняла: делать этого не нужно. Ну не дадут банкиру взять с собой его капитал, зато он сам и его семья легально покинут страну и будут живы. Свою главную миссию Ольга выполнила. Она вернула еврею свой долг!

⁂

Штерн плыл к брату в Штаты. Денег им разрешили вывезти совсем мало, но жене удалось-таки припрятать на себе и на детях кое-какие драгоценности. Пароход пересекал Атлантику.

– А помнишь, Сара, как ты ругалась, узнав, что я вернул Чеховой векселя? – спросил банкир, стоя с женой на палубе и глядя на бьющиеся о борт волны.

– Помню, Иоахим.

– А почему я вернул эти векселя?

– Ты сказал, что явился тебе во сне царь Давид и сказал: «Прости актрисе ее долг. Придет время, и она спасет тебе жизнь, как сейчас ты спасаешь ее».

– Вот. Видишь, как правильно я поступил, что послушался царя Давида! А ты не поверила в сон, ругалась на меня, дулась…

– Я ревновала… Думала, она твоя любовница, раз ты отдаешь ей такую сумму…

– А теперь веришь?

– Теперь верю, – прижалась к мужу Сара. – Очень верю!

Глава пятнадцатая

Время шло, никто не подавал Ольге никакого батистового платочка с кружевами, и Ольга как-то даже успокоилась и позабыла об этом. Вероятней всего, в Берлине хватало и без нее людей, доставляющих в Москву различные сведения, а может, это было еще и потому, что за последний месяц Ольга нигде не бывала. Только репетировала. В водевиле, кроме игровых сцен, было много песен и танцев, а потому времени вообще ни на что не оставалось. Роль у Ольги получалась, и ей прочили шумный успех. День премьеры «Чернобурой лисицы» всё приближался. Все были на нервах: режиссер кричал, что не успевает, директор орал еще громче, что никаких отсрочек не потерпит, мастерские задерживали подачу декораций, в пошивочной был полный завал с костюмами, а между тем все билеты уже были проданы на месяц вперед. В общем, все было как всегда.

Наступил март. Потеплело настолько, что на деревьях уже стали появляться почки, но Ольга не успевала наслаждаться приходом весны. Рано утром она садилась в «ситроен» и ехала в театр, поздно вечером садилась все в тот же «ситроен» и ехала домой. И вот в это столь насыщенно-трудное для нее время неожиданно еще и вернулась домой дочка Адочка. Ольга уже успела поужинать и готовилась ложиться спать, когда раздался звонок в дверь. Адочка стояла на пороге с дорожной сумкой в руках, а водитель такси нес за ней два тяжелых чемодана.

– Это еще что за переселение народов? – воскликнула Лулу, открывшая входную дверь.

– Доченька, что случилось? – удивилась появившаяся следом за ней в прихожей Ольга. – Ты поссорилась с мужем?

– А ты не видишь? – ответила за внучку Лулу. – Расплатись лучше с шофером.

Ольга послушно достала из сумки нужную сумму. Водитель исчез, а Ада присела на банкетку около двери.

– Ты объяснишь, наконец, что происходит? – накинулась на нее мать.

– Ничего не происходит, – вяло ответила Ада. – Я вернулась домой, вот и всё.

– Но почему? Ты никогда ничего плохого не говорила о своем Франце. Никогда ни на что не жаловалась! Так что же произошло?

– Мама, можно не сейчас? Я устала. Если можно, я бы хотела принять душ и лечь в кровать. Надеюсь, моя комната осталась еще за мной?

– Ну конечно, осталась, внученька, – засуетилась Лулу. – И правда, что ты набросилась на ребенка? Все разговоры завтра. Завтра.

Так закончилось раннее замужество Адочки. Оно ничем не отличалось от такого же раннего и необдуманного замужества ее матери. Разница была лишь в том, что Ада ушла от мужа только со своими вещами, в то время как Ольга несла на руках еще и ребенка. Как хорошо, что хоть этой участи Адочке удалось избежать.

– Что же это за несчастье такое? – ворчала Лулу. – Что дочки, что внучка… Никто еще не удержался в своем первом браке. Один только Лёвушка со своей Любочкой и сыном живет в ладу.

Накануне возвращения Адочки Лулу получила письмо от сына, которое ее очень порадовало. Лёвушка писал: «…мы с Любой и Андрюшкой остались теперь одни на Гоголевском бульваре. Тетя Оля уехала от нас, но часто нас навещает, как и мы ее. Дело в том, что Министерство культуры построило недалеко от Художественного театра в Глинищевском переулке дом, где тете Оле дали квартиру. Там же дали квартиру Немировичу-Данченко и многим другим. Впрочем, театр собирается скоро на гастроли в Париж, и тетя Оля мечтает, что если ей разрешат на обратном пути заехать в Берлин, то она вас всех повидает и сама обо всем расскажет…»

⁂

За два дня до премьеры «Чернобурой лисицы» в Берлин приехал Марсель. Как он и предупреждал, он появился с мамой, дочкой и ее гувернанткой. Все семейство, кроме Марселя, говорило только по-французски. Но, к счастью, и все семейство Книпперов прекрасно знало французский язык, так что все могли легко изъясняться друг с другом. Тяжело понять приехавших было только прислуге. Мадам Робинс поселили в гостевой, Марсель разместился в покоях Ольги, а вот для девочки с ее гувернанткой пришлось уступить свою комнату Ольгиной сестре, Аде, которая была вынуждена перебраться на время бельгийского нашествия на диван в комнату своей матери.

– Надеюсь, это ненадолго? – недовольно буркнула Лулу.

– Понятия не имею. Боюсь, что они проведут тут неделю.

Ада ошиблась. Ей пришлось спать на диване у матери три недели.

⁂

На премьеру пошли всем семейством. Успех превзошел все ожидания. Ольгу засыпали букетами и корзинами с цветами, публика не переставая кричала «браво», занавес поднимали много раз.

– Ты у меня самая лучшая! Самая красивая в мире! – обнимал ее Марсель, ворвавшись к ней в гримерную. – А что делать с цветами? Хочешь, я попрошу отнести их в машину?

– Да, милый, и сразу возвращайся. Ты ведь пойдешь со мной на банкет?

– А он будет здесь?

– Конечно! Дирекция всегда накрывает столы в большом репетиционном зале.

Марсель уже был знаком со многими актерами, а потому чувствовал себя в этой среде непринужденно, лишь изредка вспоминая, что они с ним сотворили во время свадьбы. Он уже не сердился. Видно, сам виноват. Надо было лежать в той простыне смирно. Но все-таки это было совсем не то общество, к которому он привык. Он ощущал себя много лучше среди аристократов и промышленников. «Ничего, – думал Марсель. – Оля поиграет еще немного и переедет в Бельгию. Мама права. Какая же это семейная жизнь, если муж с женой живут в разных городах?»

– Она вышла за тебя только из-за твоих денег, – уверяла сына мадам Робинс.

– Неправда, – возражал ей Марсель. – У нее и своих капиталов достаточно.

– Достаточно? Это смешно. Знаю я эту богемную жизнь. Неужели ты веришь, что она пошла за тебя по любви?

– Да. По любви! Она еще ни разу ничего у меня не просила. Ни единого франка.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда она начнет из тебя их вытягивать тысячами, – засмеялась мать.

А между тем сама мадам Робинс, ее сын, внучка и гувернантка жили в Берлине на деньги Ольги уже неделю и как-то уезжать в свою Бельгию не собирались. Марсель не давал ни одной марки на содержание, а ведь каждый день все они завтракали, обедали и ужинали в доме! Лулу даже пришлось дополнительно нанять помощницу кухарке.

– Что-то они у нас прижились, – посетовала она, ложась спать и обращаясь к Аде, которая теперь жила в ее комнате. – Сколько тебе еще ютиться у меня на диване? Смета наших обычных расходов выросла до неимоверных размеров. Да еще эта его мамаша такая привередливая, требует к обеду и к ужину сухого белого вина, и непременно только французской марки. А ты знаешь, как дорого стоит одна такая бутылка! Как ты думаешь, могу я сказать об этом Ольге? Может, ее муж-миллионер все-таки потратится хотя бы на ящик вина для своей матери?

– Ольга сказала, что они с Марселем договорились: когда он в Берлине, они живут на ее деньги, а когда она в Бельгии, то на его.

– Это еще почему? – удивилась Лулу.

– Марсель говорит, что курс обмена их бельгийского франка на наши марки очень невыгоден.

– Но ты меня извини, мы тут кормим целую ораву, включая их гувернантку, в то время как в Брюссель ездит одна Ольга.

– Ты права. В следующий раз поеду с ней. Тем более что я еще никогда не была в Бельгии!

– Правильно! – одобрила мать. – А как ты думаешь, мадам Робинс со своей внучкой и ее гувернанткой ходят в зоопарк и всякие музеи тоже на деньги Ольги?

– Понятия не имею.

– А когда Ольга с Марселем ходят после спектакля в рестораны? Неужели и там она за него расплачивается?

– Вероятно, что так, – пожала плечами Ада.

– Объясни мне тогда, зачем Оленька вообще вышла замуж?

– Спроси у нее, – засмеялась Ада. – Я не в курсе.

– И спрошу, – недовольно буркнула Лулу.

– И спроси. Я тоже считаю, что Ольга поступает неправильно. Ничего бы страшного не случилось, если бы он менял тут свои франки. Не обеднел бы! Миллионер все-таки!

⁂

Примерно через неделю после премьеры Ольга уже приступила к съемкам в новом фильме. Отдыхать было некогда. Она должна была зарабатывать, чтобы достойно содержать дом, прислугу и практически всю свою семью. Сценарий был так себе, но Ольга согласилась. Никаких других предложений в это время у нее не было, а гонорар предложили вполне приличный. Теперь она стала уезжать рано утром на студию, а оттуда каждый вечер – в театр. После спектакля, совершенно разбитая, она стремилась лишь отдохнуть, в то время как Марсель тянул ее развлечься в ресторан или в ночной клуб.

– Нет, милый, – отмахивалась она. – Завтра вставать в шесть утра, и при этом надо еще и хорошо выглядеть. Спать, спать, спать!!!

– А как же я? – возмущался он. – Мы нигде не бываем… Не могу же я целыми днями только и делать, что встречать тебя после спектакля?

– Извини. У меня сейчас очень плотный график, милый. Мне не до развлечений.

– Хочешь, чтобы я уехал?

– Разве я тебя гоню? – удивилась она его непониманию. – Просто я сейчас много работаю и не могу уделять тебе время. Прости.

– Раз ты не можешь уделять мне время, то и мне здесь больше делать нечего, – гордо ответил Марсель. – Мои дела в Бельгии тоже меня заждались.

Семейство Робинс стало готовиться к отъезду. Лулу с матерью Марселя за все это время так и не сумели сблизиться. Надменность мадам Робинс претила духу Лулу, и она даже радовалась их отъезду. Радовалась и Ада. Наконец-то она сможет вновь переехать в свою комнату! Да и уж слишком много денег ушло за три недели на это семейство. Ольга же прощалась с Марселем с болью в сердце.

– Ведь ты приедешь ко мне в выходной? Обязательно приезжай! Я буду очень скучать.

– Обещаю, – обнял он ее.

Остальные прощались друг с другом холодно.

Марсель со своей мамой, дочкой и ее гувернанткой сели в поезд и отбыли в Бельгию в вагоне первого класса. Всю дорогу до Брюсселя мать возмущалась.

– Ну разве это семейная жизнь? – говорила она. – Мы за эти три недели ее почти не видели. Разве это жена? Разве такую женщину ты должен был привести в наш дом? И потом, твоя Ольга никогда не сможет заменить нашей малышке мать. Она не уделила твоей дочери даже полчасика за все время, что мы провели в Берлине! Не удивлюсь, если она даже не помнит ее имя!

– Мама! Ольга очень много работает! – защищал жену Марсель.

– Работает? Ну-ну… Посмотрим, что ты запоешь, когда она наконец-то проявится во всей своей красе!

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что очень скоро она начнет тянуть из тебя деньги… Вот тогда ты вспомнишь, что мама тебя предупреждала!

Глава шестнадцатая

Успех спектакля был такой, что его прокат продлили еще на месяц, а затем, когда закончились съемки в одной картине, у Ольги почти сразу начались съемки в другой… Так и получилось, что она целых полгода никак не могла приехать к мужу. Нет, конечно, они виделись. Он приезжал к ней время от времени по выходным, но все это было столь мимолетным!

– Снимусь в этой картине, и всё! – клялась Ольга. – Обещаю, 22 августа ты уже будешь обнимать меня на вокзале Брюсселя. У нас с тобой будет больше месяца!!! Репетиции в новом спектакле начнутся только 1 октября.

Ольге снова предложили главную роль в новой пьесе «Возлюбленная», и она была счастлива. Она любила театр, любила сцену, да и сама пьеса была великолепной.

– Ты настоящий трудоголик, – говорила ей сестра Ада. – Работаешь без передышки. Так себя и загнать можно.

– Ничего! Вот когда у меня нет работы, мне страшно. Я страдаю. А вдруг обо мне забыли? Вдруг больше ничего не предложат?

– Это тебе-то не предложат? Да ты королева нашей студии.

– Я говорю про театр. На студии такие интриги порой закручиваются, что диву даешься. Спасибо, у меня опыт в этом уже большой. Но не беспокойся. Я совсем скоро сделаю себе передышку на целый месяц. Сейчас закончу съемки – и сразу в Брюссель.

Но выйти на вокзале Брюсселя 22 августа, как она обещала мужу, у Ольги не получилось! Пришло письмо от тети Оли, в котором она сообщала: «…мне разрешили провести в Берлине пять дней по окончании гастролей в Париже. Буду у вас 25 августа…» Все были так рады, что тут же начали считать дни до ее приезда. Ведь они не виделись с 24-го года! Особенно волновалась Лулу. Она даже отправилась в магазин, чтобы обновить свой гардероб, хотя обе дочери раньше никак не могли заставить ее сделать это.

– Зачем тратиться? У меня и так всего полно, – говорила она. – Носить не переносить!

Но теперь Лулу как будто помолодела в ожидании приезда своей свояченицы и в сопровождении Ады поспешила в бутики.

– Новые вещи поднимают настроение и, кроме того, хочется чего-то модного, – заявила она. – Хочу выглядеть перед Ольгой шикарно, а не старушкой под шестьдесят лет.

На самом-то деле в этом, 37-м году Луизе исполнилось уже шестьдесят три года, но она упорно говорила всем, что ей только под шестьдесят. Выглядела она неплохо, ноги еще бегали, пальцы быстро носились по клавишам рояля, а вот сердце порой пошаливало, и в сумочке Лулу на всякий случай всегда лежали необходимые лекарства. В общем, приезд Ольги Леонардовны вызвал полный переполох в семействе и, конечно, нарушил ожидания Марселя.

– Что же делать, милый? Теперь я приеду к тебе сразу, как только провожу тетю в Москву, – поклялась мужу Оля.

На вокзал поехали всем семейством. Никто не хотел дожидаться дома. Правда, Маринка плохо помнила Ольгу Леонардовну, так как была еще слишком маленькой, когда ее увезли в Германию, но и она помчалась со всеми на вокзал.

Поезд пришел без опоздания. Как только состав остановился, проводник вагона № 3 посторонился, и все увидели в дверях необыкновенно элегантную женщину. На ней был светлый костюм, на голове изящная шляпка, на ногах модные туфли-лодочки, а в руках она держала маленькую кружевную сумочку. Актриса стояла так величественно, как будто находилась не в дверях вагона, а на подмостках сцены в роли королевы.

– Оля! – воскликнула Лулу, протягивая к ней руки.

Актриса сошла на перрон и тут же оказалась в ее объятиях. Они обнимались и целовались, вытирая слезы радости, в то время как проводник вынес следом два чемодана. До дома ехали двумя группами. Ольга Леонардовна с Лулу – в машине Ольги, другая часть семьи – в машине ее сестры, Ады.

– У тебя, тетя Оля, сегодня будет только пара часов на отдых, – сказала племянница. – Вечером я устраиваю прием в твою честь. Все мои друзья, актеры и режиссеры, хотят с тобой познакомиться…

– Это ты погорячилась, – слегка возмутилась актриса. – Я ведь приехала в Берлин только для того, чтобы с вами повидаться!

– Уже поздно что-либо менять, – весело ответила Оля. – Сегодня пообщаешься с ними, и всё! Остальные дни только наши! Если я не допущу их до тебя, они меня живьем съедят.

– Надеюсь, среди них не будет эмигрантов из России? Ты ведь знаешь, что это для меня чревато…

– Конечно, знаю, тетя. Даю слово, будут только немцы.

⁂

В гостиной набралось более тридцати человек. Как прозаика Чехова здесь знали мало. На Западе в основном пользовались успехом его пьесы, а потому вдова драматурга, являющаяся к тому же еще и актрисой знаменитого Художественного театра, естественно, была в центре внимания местной творческой интеллигенции. Ольга Леонардовна восседала на плюшевом диване, окруженная гостями, и с удовольствием делилась новостями театральной жизни в Советском Союзе в целом и в Художественном театре в частности, еле успевая отвечать на их вопросы.

– Нет, господа, к сожалению, Станиславский уже не играет. В 1928 году, после того как у него случился сердечный приступ, врачи категорически запретили ему более выходить на сцену.

– У нас печатали в газетах, что этот приступ случился прямо во время празднования тридцатилетнего юбилея Художественного театра, – воскликнула довольно пожилая актриса. – Это правда?

– Да, так все и было, – кивнула Ольга.

– И что теперь? Он только ставит спектакли?

– Скорее дорабатывает их перед премьерой. Кроме того, у него в доме есть большой репетиционный зал, где он занимается со своей оперной студией, пишет книгу «Работа актера над собой»…

– Пишет книгу? А она появится на Западе? – раздались взволнованные голоса. – Как вы думаете, ее переведут? А когда он ее закончит? А Немирович-Данченко? Он продолжает ставить спектакли?

Ольга еле успевала отвечать, но, услышав вопрос о своем близком друге, порадовалась.

– Владимир Иванович работает очень активно и в театре, и в музыкальной студии, – отвечала она. – Все три спектакля, что мы возили сейчас на гастроли в Париж, поставлены им: «Враги» Горького, «Анна Каренина» по роману Толстого и современная пьеса о революции «Любовь Яровая». Все постановки пользовались успехом.

– И пьеса о революции пользовалась успехом? – усомнился один из актеров.

– Еще каким! После каждого спектакля овации, цветы и крики «браво».

– А в Берлине подобная пьеса не могла бы быть даже показана, – усмехнулся актер.

– Ты прав. Но то, что в Париже она имела успех, меня совсем не удивляет, – высказался кинорежиссер Герхард Ланпрехт. – Ведь французы и сами когда-то баловались революциями. Не так ли, фрау?

– Простите, я не совсем в курсе их истории, – внутренне напряглась актриса.

Работники НКВД, давая разрешение на поездку в Берлин, предупреждали Ольгу Леонардовну, чтобы она избегала разговоров на политические темы. Даже в Париже ее все время пасла пара работников, следя за тем, куда она ходит и что делает. Они сопровождали ее в театр и из театра, по магазинам и кафе. Однажды она и эта парочка энкавэдэшников сидели на улице в маленьком бистро. Ольге захотелось выпить кофе, а ее охрана взяла себе бутылочку воды. Вдруг она увидела на противоположной стороне дороги знакомое лицо. Лев Рабенек! Студент-медик, который в далеком 1904 году помогал ей в Баденвейлере в уходе за Антоном, а затем и в отправке его тела в Москву. Боже мой! Теперь это был уже пожилой мужчина с сединой в волосах. Одет он был в дорогой костюм, что сразу говорило о том, что он неплохо живет и работает в Париже. Интересно, посвятил ли он свою врачебную практику, как хотел, лечению туберкулезников? Ольга так хотела броситься к нему, обнять, расспросить, вспомнить вместе с ним о тех трагических событиях, но… Она не могла ничего этого сделать. Не имела права! Работникам советского театра было строго-настрого запрещено общаться с эмигрантами. Если бы она была одна, она бы пренебрегла этими запретами, но в подобных обстоятельствах… Оба работника советских органов сидели рядом с ней за столиком. А Рабенек? А он, в свою очередь, вдруг встал как вкопанный, заулыбался и стал переходить дорогу. Неужели он тоже заметил ее? Узнал? Ну конечно же, узнал! Сейчас подойдет, и тогда… Ольга Леонардовна растерялась. Надо было срочно что-то предпринять… Но что? Что? Не придумав ничего лучшего, она опустила глаза в чашку и неопределенно помахала перед своим лицом рукой, как будто отгоняла муху. «Пройди мимо! Не подходи! Пройди мимо!» – как будто говорила она ему, и… о, счастье! Он понял ее. Шел 37-й год, и до Парижа, конечно же, дошли слухи о том, какие кровавые репрессии творились в это время в Стране Советов. Он хорошо понял ее молчаливый намек и, бросив короткий взгляд на тех, кто находился рядом с вдовой так любимого им писателя, с большим сожалением прошел мимо.

Вот и теперь, в Берлине, любой намек на политические разговоры смущал Ольгу. А вдруг среди присутствующих есть кто-то, кто следит и здесь за ней?

– Фрау Ольга, а вы были в Париже на Всемирной выставке? – спросил один из актеров.

– Конечно.

– А в испанском павильоне были? Там, говорят, выставлена картина Пикассо «Герника». Говорят, она производит устрашающее впечатление. Вы ее видели?

– Видела. Но, господа, вы замучили меня своими вопросами, а я ведь только что с поезда, и к тому же хочу есть. Оленька, когда же нас пригласят к столу?

Ольге Леонардовне надо было срочно менять тему разговора. Ведь нацистская Германия поддерживала испанских фашистов в гражданской войне, и именно немецкая авиация разбомбила ту самую Гернику, что изобразил на своей картине Пикассо.

– Ты права, тетя, – поднялась с кресла Ольга. – Прошу, господа…

Вся компания переместилась в столовую, и только начала рассаживаться за обильно уставленный угощениями стол, как раздался звонок. «Еще один гость? – подумала Ольга Леонардовна. – Только бы он не стал повторяться с вопросами». Рассказывать все по второму кругу ей бы очень не хотелось. Она задержалась, не доходя до стола, понимая, что сейчас ей будут еще кого-то представлять. И действительно. В сопровождении племянницы в комнату, прихрамывая, вошел мужчина в костюме с двубортным пиджаком, который скорее напоминал военный мундир. Кроме того, на его рукаве была красная повязка со свастикой в белом круге.

– Тетя Оля, разреши тебе представить рейхсминистра нашего образования, пропаганды и культуры, господина Йозефа Геббельса.

Тщедушный коротышка подошел поцеловать ей руку и широко улыбнулся. Его сияющие глаза и эта улыбка вдруг разом превратили его из невзрачного мужчины в не лишенного обаяния и умеющего очаровывать женщин ловеласа, но у Ольги Леонардовны похолодели руки от страха. Рейхсминистр?! Уж что-что, а общаться с правительственными кругами нацистского государства ей вообще не пристало! Мало того, племянница еще и посадила его рядом с ней. Но и этого шока оказалось на сегодня недостаточно. Только Ольга Леонардовна успокоилась более-менее от соседства Геббельса, который занимался в правительстве, как она предполагала, все-таки искусством, а не чем-то другим, и, вероятно, поэтому любезно расспрашивал ее исключительно о театре и развитии киноиндустрии в Советском Союзе, как снова раздался звонок, и в столовую вошел еще один человек, и он-то уж точно был военный. Небесно-голубой мундир, расшитый серебром, говорил сам по себе о том, что это был очень высокий чин, но какой, Ольга Леонардовна, естественно, понятия не имела. Мужчина был слегка полноват, высок ростом, представителен и даже красив собой. Актриса поднялась, когда Ольга подвела его к стулу, на котором она сидела.

– Рейхсминистр, верховный командующий подразделения Люфтваффе господин Генрих Геринг, – представила его Ольга.

Рейхсминистр взял ее руку и поднес к своим губам. Вот здесь Ольге Леонардовне стало почти плохо, а рука, которую только что поцеловал этот человек, загорелась. Командующий Люфтваффе?! Так, значит, это именно он направляет свои бомбардировщики громить испанские города, и Гернику в том числе?!

– Кроме того, господин Геринг является в нашей стране еще и министром внутренних дел, – в довершение всего добавила племянница.

Как? Именно он еще и уничтожает евреев и коммунистов Германии? Господи! Да если бы она знала, что Ольга принимает в своем доме таких людей, она никогда бы не приехала сюда!

– Зашел засвидетельствовать вам свое почтение, – тем не менее уже улыбался ей Геринг, приложив свою правую руку к груди, и Ольга Леонардовна увидела на его среднем пальце массивный перстень с крупным бриллиантом, сверкающим разноцветным спектром от падающих на него электрических лучей.

– Благодарю, – еле выдавила она из себя.

– Я ведь смотрел спектакли Художественного театра во время ваших гастролей в 22-м году, – продолжал смотреть на нее восторженными глазами Геринг. – Вы тогда потрясли меня своей игрой. И вы, и другие актеры вашего театра…

– Благодарю, – снова повторила Ольга Леонардовна.

– Но и ваша племянница, фрау Ольга Чехова, оказалась достойной вашего имени. Она украшение нашей сцены и нашего экрана. Германия гордится ею.

– Благодарю, – вновь как попугай повторила Ольга Леонардовна, неожиданно побелела и слегка пошатнулась.

– Тетушка, – испуганно подхватила ее под руку Оля. – Тебе плохо?!

– Да, что-то голова закружилась. Вы уж извините меня, – обратилась она к Герингу и ко всем присутствующим. – Я ведь только с поезда, а мне все-таки почти семьдесят. Видно, утомилась. Давление скачет. Не сочтите за дерзость, но я вынуждена вас покинуть.

– Может, вызвать врача? – вскочил со своего места Геббельс.

– Нет-нет, не надо. Я себя знаю. Сейчас приму таблетку, полежу немного, и всё пройдет. Прощайте, господа. Рада была познакомиться, – произнесла Ольга Леонардовна и, опираясь на руку Ольги, отправилась в спальню.

– Ты с ума сошла! – накинулась она на племянницу, как только они зашли в комнату. – Черт с ним, с министром культуры, но как ты могла пригласить на ужин этого Геринга? Ты представляешь, что со мной может быть, если об этом узнают в посольстве? Ты всем доверяешь за этим столом?

– Собственно, я его не приглашала, – растерялась Ольга. – Он сам как-то узнал… Ты что, не обратила внимания на то, что за столом и прибора-то на него не было. Ведь все стулья были заняты!

– Но раз этот нацист знает, где ты живешь, и может являться к тебе без приглашения, значит, он у тебя часто бывает?

– Я государственная актриса Германии, тетушка. У меня многие бывают.

– И Гитлер? – ужаснулась Ольга Леонардовна.

– А как твое давление? – внезапно спросила Ольга, проигнорировав вопрос о Гитлере. – Что-то я не вижу, чтобы ты себя плохо чувствовала.

– Нормальное у меня давление.

В это время дверь приоткрылась, и вошли Лулу с Адой.

– Иди к гостям, – обратилась Лулу к дочери. – Мы с Адой побудем с Оленькой.

– А тетя себя уже отлично чувствует, – ответила Ольга, направляясь к дверям, но потом резко остановилась и произнесла: – Здесь за столом сидят очень достойные и уважаемые люди. Мало того, многие из них даже умеют противостоять существующей сейчас у нас в искусстве цензуре. Не думай о них плохо, тетя. Никто из них не побежит никуда ничего доносить.

Ольга вышла.

– Я так и поняла, почему ты сейчас ушла из-за стола, тетя, – прервала Ада повисшую в комнате после тирады Ольги паузу. – Мне эти люди из правительства тоже не очень-то нравятся, но… Ольга вынуждена с ними общаться. Она не может потерять работу. Ты на нее не сердись.

– Я не сержусь, но у человека всегда есть выбор. В конце концов, она может уехать к мужу в Брюссель и работать там! – категорично высказала свое мнение Ольга Леонардовна.

– А мы? Она же не может забрать и нас, – тут же вступилась за дочь Лулу. – Нет, Оленька никогда нас не оставит.

Ольга Леонардовна задумалась, вероятно, о чем-то о своем, и долго смотрела в одну точку.

– Я бы сейчас что-нибудь выпила и закусила, – неожиданно сказала она.

– Я бы тоже, – тут же поддержала ее Лулу.

– И я тоже с вами выпью, – встрепенулась Ада, направляясь к дверям. – Что будем потреблять?

– Мне водки, – сказала тетя Оля.

– А мне белого вина, – пожелала мать и, как только за Адой захлопнулась дверь, спросила: – Скажи, а ты-то как там в Москве? Я же понимаю, что ты не можешь нам писать обо всем, что там происходит… Но у тебя всё нормально?

– Нормально. В театре играю теперь немного, но все же работаю… Вот квартиру получила. Наш Художественный обласкан правительством, зарплаты, по сравнению с другими коллективами, высокие, каждую неделю продовольственные пайки выдают, вполне достаточные, чтобы нормально питаться и даже накрыть стол гостям, летом дают два месяца оплачиваемого отпуска… В общем, живу. Неплохо живу.

– А на личном фронте? Есть кто?

– Конечно, есть, – усмехнулась Ольга. – Как выяснилось, не умею я быть одна. Скучно. Но и долго с одним и тем же человеком тоже быть не могу.

– И часто ты их меняешь? – настороженно спросила Лулу, не совсем понимая, хорошо это или безнравственно.

– Не очень часто. Но со всеми у меня сохраняются добрые отношения.

– И кто у тебя сейчас?

– Театральный критик, талантливый молодой человек.

– Опять молодой? – воскликнула то ли с осуждением, то ли с восхищением Лулу.

– Только в сравнении с моими годами! – рассмеялась Ольга. – Ему уже сорок.

– Сорок! Выходит, он на тридцать лет моложе тебя???

– У меня, Лулу, все увлечения исключительно только такие. Это не ведет к серьезным отношениям, а между тем мне с ними весело и интересно! Замуж же я не собираюсь! К тому же мой критик оказался и неплохим драматургом. Сделал инсценировку «Анны Карениной». Сейчас мы с большим успехом сыграли ее в Париже.

Лулу поднялась с кресла, прошлась по комнате и остановилась у большого старинного комода.

– Невероятно! – произнесла она. – А ведь я еще не старая была, когда Костю похоронила. И что? У меня никого… А какой кокеткой я когда-то была! Из-за любви ко мне один офицер даже застрелился! А что теперь? Почему же я так быстро состарилась? Я ведь, Олюшка, на шесть лет моложе тебя, а выгляжу…

– Все зависит от того образа жизни, который ты выбрала, дорогая Луиза. Ты погрязла в семье, в быте, а я птица творческая, свободная… Мне стареть некогда!

– Не знаю даже, завидовать тебе или нет, – сказала Лулу, внимательно разглядывая себя в зеркале, висящем над комодом. – Да, я погрязла в семье, но у меня прекрасные дети, внуки, а скоро, возможно, и правнуки пойдут. Внучка Адочка уже сбегала один раз замуж, теперь второй замаячил на горизонте, так что…

– Извини, Лулу, – тут же смутилась Ольга. – Скорее это мне надо тебе завидовать. Ведь я так и не родила. Спасибо, что хотя бы твой Лёвушка остался в Союзе. Ведь он мне как сын. С самого того момента, как я увидела его еще совсем маленьким, привязанным к кровати для вытяжки позвоночника, у меня к нему сразу родилось невероятно теплое чувство…

– Боже, как это было давно! – воскликнула Лулу. – Как в другой жизни. И вот ведь, выздоровел! Благодаря твоему Антону Павловичу вылечился. Очень хорошего доктора он нам тогда порекомендовал.

– Да. Антонка сейчас порадовался бы, глядя на него. Красавец, спортсмен, чемпион Москвы по теннису, альпинист и, представь себе, очень известный в нашей стране композитор, – засмеялась она. – Маша писала, что после того, как он побывал у нее в Ялте, все красотки полуострова по нему страдают!

– Да, Лёвушка стал очень хорош. А как у него в семье? Как они с Любой? Как там мой внучек?

– Так я же привезла тебе от них фотографии и письма. Даже Андрюшка нарисовал тебе картинку, – спохватившись, воскликнула Ольга. – Господи, с этим Ольгиным ужином у меня всё из головы выскочило… – говорила она, вынимая из дорожной сумки толстый пакет и протягивая его Лулу.

⁂

Утром Ольга Леонардовна отправилась на вокзал. Она сократила свое пребывание в Берлине. Актриса торопилась. Вдруг еще какой-нибудь нацистский чин здесь в гости заявится? Надо уезжать, и причем срочно! В Москве в этом 37-м году было очень неспокойно. Среди ее друзей уже были такие, что пропали бесследно, и даже родные не смогли выяснить, где их искать. А где может оказаться сама Ольга Леонардовна, если станет известно, что она общалась здесь с нацистами?

– Чего ты так боишься? – недоумевала именитая племянница. – Ну, в конце концов, если тебе что-то угрожает в Советском Союзе, ты можешь просто остаться у нас. Ну, не хочешь быть в Германии – поезжай во Францию, не хочешь жить в Европе – плыви в Америку! Ты говоришь на всех языках, для тебя открыты все сцены мира! Сама всегда говорила, что у каждого человека есть выбор. Вот я сделала свой выбор и вывезла за собой всю семью, мой Миша Чехов сделал выбор и стал в Европе известным актером, открыл в Англии свою школу, пишет, что хочет перебираться в Голливуд…

– Нет, Оленька, – прервала ее Ольга Леонардовна. – Ты ведь знаешь, я уже пробовала. И в Европе работала, и в Америке. Долго работала. Почти пять лет! Но поняла, что мое место только в России. Царская она или советская. Мне все равно. Там мой театр, там мои друзья, моя судьба… Там вся моя жизнь. Я не смогу без этого. И без Марии Павловны не смогу. Я ведь каждое лето провожу с ней в Ялте, сижу в саду, где каждое дерево посажено Антоном, вспоминаю…

Глава семнадцатая

Тетю Олю проводили в Москву, а на следующий день ее племянница села в ночной поезд до Брюсселя. Отправляться туда на машине, как она это сделала в первый раз, было все-таки утомительно. Как-никак семьсот километров! Ехала Ольга в вагоне люкс. В своем просторном купе она наслаждалась одиночеством и, выпив перед сном полтаблетки снотворного, почти сразу уснула.

– Встаем! Через сорок минут Брюссель! – разбудил ее ранним утром зычный голос проводника. – Поднимаемся, господа!

Сквозь стеклянный купол вокзала пробивалось яркое солнце, улыбающийся Марсель радостно заключил ее в объятия, носильщик загрузил чемоданы на тележку, сели в машину.

– Мои друзья соберутся сегодня вечером к нам на ужин, – сообщил муж. – Всем не терпится поскорей тебя увидеть. Ты не против?

– Конечно, нет!

Мадам Робинс встретила невестку сухо, но вежливо, а дочка Марселя неожиданно спросила:

– А какой подарок вы мне привезли?

– Подарок? – растерялась Оля, но через секунду нашлась: – Я подумала, будет лучше, если мы с тобой пойдем в магазин и я куплю тебе то, что ты сама себе выберешь.

– Конечно, лучше, – обрадовалась девочка. – Я вчера видела куклу в витрине. Чудо, что за кукла! Я ее хочу!

– Но это слишком дорогая кукла, – одернула подопечную гувернантка. – Просить такую дорогую вещь в подарок неприлично.

– Сколько же она стоит? – удивился Марсель.

– Пятьсот франков.

– Полтысячи франков? – в ужасе воскликнула мадам Робинс.

– Но она почти с меня ростом, с длинными волосами, в очень красивом платье, а на ногах у нее настоящие туфельки… – выкрикнула девочка, защищая достоинство своей избранницы.

– Она еще говорит слово «мама» и может ходить, – тихо добавила гувернантка. – Во всяком случае, так написано на ценнике в витрине. Уверена, что это и есть то главное, за что берут такие деньжищи.

– Я очень хочу эту куклу! Если для тети Оли это дорого, то ты купи мне ее, папочка! Пожалуйста… – молитвенно сложила руки перед собой дочь.

– Ну, раз кукла говорит «мама» да еще и может ходить, придется ее, вероятно, купить, – рассмеялся Марсель и, обратившись к гувернантке, произнес: – Зайдите ко мне после завтрака в кабинет, я выпишу чек.

– Спасибо, папочка! – обрадовалась дочка и поцеловала Марселя в щеку. – Папочка у меня добрый, папочка у меня самый лучший!

– Мне кажется, что вы ее балуете, – проворчала гувернантка.

Ее замечание было проигнорировано, все прошли в столовую, где уже был накрыт стол к завтраку, а после, как и обещал, Марсель пошел в кабинет выписывать чек. Следом за ним отправилась не только гувернантка, но и Ольга.

– Милый, выпиши и мне чек, чтобы я могла пользоваться твоим счетом, пока буду в Брюсселе, – сказала она, как только гувернантка их покинула.

Марсель побледнел. В его ушах тут же зазвучали слова матери: «Ты думаешь, она вышла за тебя замуж по любви? Ей нужны только твои деньги. Придет время, и она будет тянуть их из тебя тысячами». И что же? Это время пришло? Неужели мать была права?

– Зачем тебе деньги? – строго спросил он.

– Странный вопрос, – растерялась Оля.

– Но все-таки! – продолжал настаивать Марсель.

– Все это в высшей степени странно, Марсель, – недоумевала между тем Ольга. – Когда ты приезжал в Берлин, ты пользовался моим счетом, и я ни разу не спрашивала тебя, на что ты тратишь деньги.

Марсель не отвечал, продолжая все так же вопросительно смотреть на жену.

– Ну хорошо, – сдалась она. – Деньги мне нужны, чтобы сходить сегодня, например, в парикмахерскую. Я после поезда, а вечером у нас будут гости… Затем мне надо зайти в магазин и действительно купить что-нибудь твоей малышке…

– Ну, моей девочке ничего не надо покупать, а на парикмахерскую наверняка хватит и тех немецких марок, что ты привезла с собой, – оборвал он перечисление денежных потребностей жены.

– Но я взяла только десять марок, – совсем растерялась Оля. – Если их и хватит, то лишь на самый дешевый салон…

– А зачем тебе нужен дорогой? – спросил он.

Ольга даже лишилась дара речи. Что происходит? Ведь для дочки он не пожалел денег, значит, дело не в жадности. Он просто не хочет давать их именно ей! А ведь она впервые обратилась к нему с этой просьбой. Обратилась, потому что была уверена, что имеет на это право! Что же ей теперь делать? В ее кармане было всего десять марок! Как глупо, обидно. Очень обидно! Он всегда свободно пользовался в Берлине ее банковским счетом, она принимала всех его домочадцев у себя в течение трех недель… Как же так? Выходит, она должна в Германии придерживаться их общей договоренности, а он в Бельгии – нет? Обидно! Обидно и оскорбительно. Ходить с протянутой рукой она не привыкла. Ведь она всегда полагалась только на себя. Почему же сейчас так доверилась? Ольга развернулась и направилась к двери.

– Благодарю, – сказала она, еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, и вышла.

Ольга поднялась в спальню. Служанка как раз заканчивала разбирать ее чемоданы, расставляя и развешивая их содержимое.

– Какое платье приготовить мадам на сегодняшний ужин? – спросила она.

Ах да! Ужин! Она ведь должна сегодня еще и улыбаться его друзьям, отвечать на их назойливые вопросы о своих творческих планах… А ведь прав был Адольф Гитлер. Все эти промышленники – такие скучные люди! А их жены такие чопорные и благовоспитанные! После такой грубой «пощечины» от Марселя ей не хотелось никого из них видеть. Да, собственно, и его самого тоже. Так ее унизить!!! К черту всё! Надо разводиться. Жила независимой, таковой и надо оставаться. Возомнила, что кто-то будет о ней заботиться. Дура! Доверилась. И вот… Слезы предательски брызнули из глаз. Ольга прошла в ванную и стала омывать лицо холодной водой, стараясь успокоиться. Неожиданно всплыла ассоциация, что такое с ней уже было. Ну конечно! Вспомнилось, как в далеком детстве она отмывалась после слюнявых поцелуев грузина-садовника. Ольга вспомнила, как ей тогда было противно, и поняла, что сейчас ее одолевает такое же брезгливое неприятное чувство, как будто она вляпалась в какую-то грязь и не может от нее отмыться. В дверь постучали.

– Оля! Ты там? – раздался голос Марселя. – Скоро выйдешь?

– Скоро, – как можно веселее ответила Ольга.

Ей не хотелось, чтобы он видел ее переживания, не хотелось, чтобы он понял, что она плакала. Гордость не позволяла ей этого. Ничего. Ада собиралась на днях приехать в Брюссель… Привезет ей деньги… Они с сестричкой тут поживут, погуляют, а вот в Берлине она уже подаст на развод. Надо будет сделать это эффектно. Надо будет заставить его пострадать. Она придумает, как это лучше сделать. Она отомстит! А сейчас… Сейчас она сделает вид, что ничего не случилось. Она будет мила и любезна.

Ольга скинула с себя одежду, намочила голову, накрутила на ней полотенце, надела халат и вышла. Марсель сидел в кресле.

– Захотелось обмыться с дороги, – сказала она. – А Мари уже ушла? Я так и не успела ответить, какое платье надену вечером.

– Я выбрал бордовое с кружевным воротником. Она унесла его гладить. Надеюсь, ты не против?

– Конечно, не против, милый. Тебе виднее, в чем я должна появиться перед твоими гостями.

Было заметно, что Марселю приятно, что она на него не сердится. Лицо его просветлело, он поднялся с кресла, подошел и протянул ей чек.

– Возьми, – произнес он. – Я был не прав.

Муж смотрел на нее виновато, жалобно и нежно. Черт! Он понял? Раскаялся? Поверить ему? Не мстить? Не разводиться?

Ольга взяла чек и увидела, что ей выписано всего пятьдесят франков. Всего пятьдесят франков!!! А она-то уж было растаяла.

– Это тебе на парикмахерскую, – сказал Марсель, вероятно, заметив ее реакцию. – Если тебе понадобится еще, скажешь.

– Ну конечно, – кивнула Ольга, зная, что никогда больше ничего у него не попросит.

Нет! Определенно надо разводиться! Да ведь и вышла-то она за него замуж только благодаря Лёвушке. И зачем? За прошедший год никто к ней ни с каким платочком так и не подходил… А может, и вообще не подойдет… Разведется – и черт с ними, с этими делами брата. Без нее разберутся.

Через несколько дней к ним приехала Ада. Сумма, которую она смогла провезти через таможню, была небольшой, но, обменяв ее в банке на бельгийские франки, сестры могли теперь без проблем хотя бы посидеть днем в кафе за чашечкой хорошего кофе с пирожным, а также позволить себе небольшие покупки в магазинах. А что Марсель? А он изрядно тратился, водя жену и ее сестру в театры по вечерам, щедро платил в ресторанах, но ни разу более не давал Ольге ни чеков, ни наличных. Она не просила, а он не предлагал.

В один из вечеров Марсель как-то устроил у себя дома очередной прием промышленникам, а потом он, Ольга, Ада и еще несколько его друзей отправились в ночной бар повеселиться и потанцевать. Но то, как их встретили в этом баре, недвусмысленно говорило Ольге о том, что Марселя здесь знает не только метрдотель, но и девицы, явно дефилирующие по залу в поисках клиента.

– Это что, определенного рода заведение? – с удивлением спросила Ольга.

– Это ночной бар, – ответил Марсель. – Причем лучший в Брюсселе. Разве в ночных барах Берлина нет подобных девиц?

– Наверно, есть, но, если честно, я впервые в подобном месте. Мы с друзьями ходим только в рестораны.

– Эти девицы и в любом самом респектабельном ресторане существуют, – засмеялся Марсель. – Ты просто не обращала внимание.

В баре играл оркестр. Очаровательная пышнотелая блондинка пела что-то очень трогательное о любви, на танцполе колыхались в медленном ритме пары. Не успела компания сесть за столик, как к ним тут же подошла высокая темноволосая красавица с ярко накрашенными губами.

– Привет, Марсель, – сказала она и, оперевшись на край стола, выставила для всеобщего обозрения свой зад, обтянутый узкой юбкой с глубоким разрезом, обнажившим ее длинную ногу почти до бедра. – Давно не был. Потанцуем?

– Не сейчас. Видишь, я занят, – сказал он, положив руку на плечо жены и нисколько не конфузясь перед ней за выходку девицы.

– А со мной, Ло, не хочешь потанцевать? – тут же спросил один из предпринимателей.

– Почему бы и нет, – зазывно улыбнулась ему девица.

– Мне здесь не нравится, – шепнула сидевшая рядом с Ольгой Ада.

– Мне тоже, – ответила ей Ольга и тут же обратилась к мужу. – Мне что-то расхотелось танцевать. Я устала и хочу домой.

– Но мы только пришли!

– Отвези нас с Адой домой, и можешь вернуться, если желаешь.

Конечно, Марсель не поехал обратно. Как только они зашли в спальню и остались одни, Ольга, у которой все кипело внутри, тут же высказалась:

– Ты даже не скрываешь передо мной, что ходишь к этой девице… Ведь я твоя жена!

– В том-то и дело, моя милая, что ты моя жена. И что? Как часто я тебя вижу? А мне всего лишь сорок восемь лет. Я далеко не старик. Мне нужна женщина!

– Но ведь ты приезжаешь ко мне почти каждую неделю! Это нечестно! Ты знал, что я не откажусь от своей работы. Ты знал, какая жизнь у нас будет. Ты был согласен на всё. Это нечестно!

– Согласен я был только потому, что верил: в конце концов ты поймешь, в какой ужасной стране живешь, и покинешь ее. Верил, что рано или поздно ты бросишь свое актерство и станешь мне просто женой. Женой, которая всегда рядом, которая заменит мать моей дочери…

– Я никогда не брошу свою профессию! – спокойно произнесла Ольга, хотя внутри ее всю трясло. – Ты не мог не знать этого!

Как, будучи рядом с ней уже два года, он до сих пор не понял, что она не способна бросить сцену, как не способна и ни на какую зависимость от кого-либо. Ни на физическую, ни на духовную, ни на материальную.

К этому времени сестры провели в Брюсселе вместо запланированных четырех недель всего лишь три, но после этого инцидента Ольга решила, что ей пора в Берлин.

– Почему ты так торопишься? – недоумевал Марсель. – Твои репетиции начинаются только через неделю.

– К началу репетиций тоже надо готовиться. Пора возвращаться.

Марсель понял, что спорить с женой бесполезно, купил сестрам билеты в первый класс и проводил на вокзал.

⁂

– И что же это за планида моя такая? – сказала Ольга, как только поезд тронулся. – Первый муж не стесняясь флиртовал при мне с другими девицами, и второй туда же! Видно, нельзя мне замуж выходить. Надо разводиться!

– А я и отговаривать не буду, – ответила сестра. – Никакого от него толку. Миллионер называется! Ни денег от него, ни одной новой вещи… Да и вообще зануда. И все его друзья – зануды, а уж мать… Разводись!

– Разведусь. И любовника заведу. Как тетя Оля. Молодого. Лет эдак на десять помладше!

И очень скоро Ольга завела-таки себе любовника. Карл Раддатц – белокурый красавец, актер Берлинского театра и ее партнер по пьесе «Возлюбленная», к репетициям которой она приступила, – был моложе ее на пятнадцать лет!

⁂

Ольга недолго придумывала месть для Марселя. Изменить она ему уже изменила, а вот что касается денег… Ольга решила, что при разводе потребует от Марселя приличное ежемесячное содержание вплоть до следующего своего замужества. А так как этого замужества больше никогда не будет, в чем она была абсолютно уверена, то месть будет вполне существенной: платить он ей будет пожизненно!

Ольга позвонила самому известному в Берлине адвокату. Контора оказалась солидной: большой зеленый с черными ромбами ковер на полу в прихожей, дорогой диван, кресла, фикус в потолок, за конторкой секретарь, любезно распахнувший перед ней дверь в кабинет. Началось-то все хорошо, а вот дальше пошло совсем не так, как бы Ольге того хотелось.

– Развод, фрау Чехофф, по новому законодательству практически невозможен, – огорошил ее своим заявлением известный адвокат.

– Даже если муж иностранец, и к тому же изменяет мне?

– Даже если иностранец и изменяет.

– И что же делать?

– Есть только один способ, – слегка понизил голос адвокат. – Вы должны заявить в суде, что ваш муж клевещет на фюрера, рейхсканцлера и других министров, выступая против существующей в Германии власти, и склоняет вас переехать в свою Бельгию, поменяв гражданство.

– А по-другому никак? – заволновалась Ольга, понимая, что это равносильно доносу.

– По-другому никак! – твердо сказал адвокат. – Поверьте мне. Никак!

Что же делать? Ольгу мучила совесть. Такое страшное обвинение может привести Марселя здесь в тюрьму, а может, и того хуже! Да уж! Она, конечно, хотела отомстить ему за свое унижение, но не таким же образом!

– Я подумаю, – сказала она.

Ольга поговорила еще с несколькими адвокатами, но все они в один голос давали один и тот же совет.

– Иначе вас не разведут, – говорили ей.

Но Ольга не торопилась. А вдруг все-таки придет еще какое-нибудь нормальное решение? И пока она его ждала, из Москвы пришло страшное известие, о котором написали во всех немецких газетах. Седьмого августа 1938 года ушел из жизни Станиславский. Это было большим ударом для всей семьи. Оля с матерью и сестрой Адой просидели весь вечер, вспоминая и о своем общении с этим великим человеком, и о самом Художественном театре, и, конечно, об Ольге Леонардовне. Вспоминалось всё только хорошее. Потом сели писать своей тете Оле письмо, на следующий день его отправили, но ответа дождались только в конце октября.

– Видно, не очень-то в Советской России приветствуются письма из-за границы, – высказалась Лулу. – То ли наше письмо так долго к ней шло, то ли она никак не могла отправить свое…

– А ты разве не помнишь, мама, что тетя Оля говорила перед своим отъездом? – сказала Ада. – Она говорила, чтобы мы не обижались на то, что она будет редко писать, и нас просила писать только в крайних случаях.

– Но ведь смерть Константина Сергеевича – это и есть тот крайний случай, не так ли? Надеюсь, мы своим письмом не накликали на нее никакую беду? – испуганно воскликнула Лулу.

⁂

Перепробовав все возможные варианты развода, в ноябре 1938 года Ольга все-таки решилась на то, что ей предлагал адвокат. Почему бы и нет, в конце концов? Ведь если бельгиец не появится в Германии, то никто его и не арестует. Вот это его отлучение от Берлина и будет ее местью! Денег же на свое содержание в таком случае она с него требовать не намерена. С него будет достаточно и запрета на въезд.

Суд развел их за несколько минут даже без присутствия Марселя Робинса. Ольга опять была свободна, а для ее «бывшего» въезд в Германию закрылся теперь под страхом смерти, вероятней всего, надолго. Во всяком случае, уж точно на то время, пока у власти находились национал-социалисты!

Глава восемнадцатая

У молодого любовника Ольги Карла Раддатца был свой загородный дом в местечке Кладов, недалеко от киностудии. Здесь все утопало в садах, рядом были лес, река, каждое утро молочница приносила бидон только что надоенного теплого молока, солнце разливалось по кронам деревьев и заглядывало в окна… Ольга теперь почти все свое свободное время проводила здесь и в конце концов решила присмотреть и себе дом в этом месте.

– Не будем больше снимать ничего на лето, – заявила она маме. – Да и вообще, там можно будет жить круглый год, тем более что у тебя сердце шалит. Тебе просто необходим свежий воздух.

Вскоре такой дом нашелся. Он был хоть и одноэтажным, но довольно просторным, с тремя спальнями, гостиной, столовой, кухней и с большим погребом для различных солений и других продуктов. С квартиры, которую Ольга снимала столько лет, они теперь съехали в меньшую, тем более что Адочка уже вторично вышла замуж и теперь жила у мужа, а Лулу и сама Ольга переселились в загородный дом. В городской квартире остались жить только сестра Ада с дочкой Мариночкой, которая заканчивала гимназию, но и они частенько по выходным наведывались в Кладов. Места хватало всем.

– Мне теперь до студии на машине всего десять минут! – радовалась Ольга. – Да и в центр Берлина быстро доезжаю, когда на спектакль надо или еще куда. Как я раньше не понимала, что жить надо только за городом?!

Частенько ее дом после съемок или спектакля заполнялся актерами. Погреб был полон бутылок и различных съестных припасов; в холодное время в камине потрескивал огонь, а в теплые летние вечера все гости умещались на открытой веранде за большим столом. Здесь пили вино, вели разговоры на все темы без ограничения, пели романсы, играли в бридж, а то и занимались ставшими в ту пору модными гаданиями, ясновидением и составлением гороскопов. С весны 1939 года в воздухе витал призрак войны, и всех беспокоило то, что ждало их в будущем. Конечно, рядом с Ольгой был всегда и Карл Раддатц, живший в пяти минутах ходьбы от ее дома. Эта влюбленность пьянила ее, молодила и делала счастливой.

Как-то артист Зигфрид Фрич привез к ней в дом приятной наружности мужчину лет сорока.

– Венгерский граф Шандор Левиши, – представил его Зигфрид. – Богат, а потому не занимается ничем, кроме прожигания жизни!

– Впервые вижу мужчину, который ничем не занимается, кроме удовлетворения своих прихотей, – приветствовала его Ольга. – Завидую! Всем присутствующим здесь приходится много работать, хотя работа актера и кажется безоблачной.

– Что вы! – тут же возразил граф. – Я знаю, что такое работа актера. Я сам в некотором роде актер. Играл в одном любительском спектакле и точно знаю, что это непросто.

– Приятно слышать, граф, что вы понимаете нашу профессию, – дружески улыбнулась Ольга.

Граф быстро вошел в их компанию благодаря веселому нраву, знанию довольно пикантных анекдотов, прекрасному владению гитарой и приятному баритону. Карл даже стал его слегка ревновать.

– Что-то этот венгерский граф слишком много тебе улыбается, – недовольно пробурчал он к концу вечера.

– Он любезен, и не более того, – рассмеялась Ольга. – Почему ты не ревнуешь меня к другим мужчинам, которые бывают в моем доме?

– «Другие мужчины» – все свои братья-актеры, а он человек пришлый. Я же вижу, как он на тебя смотрит…

– Не выдумывай!

Ольге было приятно, что Карл Раддатц, этот двадцатишестилетний красавец, ревнует ее, сорокадвухлетнюю женщину… Значит, ничего в ее жизни еще не потеряно. Ведь если ревнует – значит, любит?

⁂

Пьеса «Возлюбленная» шла в Берлинском театре уже второй сезон и всегда при полном аншлаге. Как-то после окончания спектакля, с множеством букетов в руках, Ольга устало вошла в свою гримерную и вздрогнула от неожиданности. Около ее гримировального столика стоял венгерский граф.

– Я и не знала, что вы были в театре, Шандор! – воскликнула она, передавая цветы костюмерше.

– Смотрел во второй раз. Пришел вновь насладиться вашей игрой, тем более что теперь я с вами знаком, – ответил он и вдруг протянул ей платок. – Нашел около дверей в вашу гримерную. Чудный, весь обшит кружевами… Ваш?

Ольгу как ледяным душем обдало. Неужели? Венгерский граф? А может, это случайность? Может, кто-то и вправду обронил тут платок? Но что же она должна ответить?.. Уже и позабыла. Ведь три года прошло с тех пор, как она говорила с Лёвушкой… Ах да! Вспомнила.

– Нет, к сожалению, не мой, – сказала Ольга.

– Но тут в уголочке вышита буква «О». Я поэтому и решил, что ваш.

Точно он! Буква «О» – это уже не случайность.

– Нет, не мой.

– Разрешите взглянуть? – тут же заинтересовалась платочком костюмерша. – Можно, я его возьму? Я поспрашиваю в театре. Платочек и вправду очень хорош!

– Конечно, возьмите, – с готовностью протянул ей граф «найденную» вещь.

Итак, богатый венгерский граф, который якобы ничем не занимается, кроме как удовлетворением своих прихотей, агент Москвы?! Ольга старалась справиться с охватившим ее волнением. Зачем она им понадобилась?

– Мне нужно сейчас переодеться, – сказала она. – Но если у вас есть желание, приезжайте ко мне. После спектакля соберутся друзья выпить, поболтать…

– Спасибо за приглашение. Непременно приеду, – произнес граф и вышел.

Переодевшись, Ольга вышла из театра и села в машину Карла Раддатца. Она всегда ездила с ним, благо теперь они и жили по соседству.

– Мне передали, что этот венгр заходил к тебе после спектакля. Что он хотел? – тут же спросил Карл.

– Прекрати. Он смотрел спектакль, зашел по-дружески засвидетельствовать свое почтение…

– Но почему-то он не зашел ко мне засвидетельствовать это свое почтение, а только к тебе!

– Да. Ко мне. И я пригласила его сегодня на вечеринку. И вообще, прекрати меня допрашивать. Я этого не люблю!

Теперь ее общение с Шандором становилось необходимостью. Ревность Карла могла только помешать. Всю дальнейшую дорогу ехали молча. Ольга думала о своем, обиженный Карл – о своем.

– Может, мне и не приходить к тебе сегодня? – спросил он, высаживая Ольгу у ее дома.

– Какой же ты все-таки еще мальчишка, – рассмеялась актриса. – Ну почему же не приходить, дурачок? Да ты у меня один-единственный, и никого мне не надо. Запомни это, пожалуйста, и никогда не ревнуй меня напрасно.

⁂

Было начало мая. Уже вовсю цвели в саду персидская сирень и азалии, наполняя приятным сладким запахом ночной воздух. Вся компания разместилась на открытой террасе. Решили заняться спиритизмом и вызвать дух Бисмарка.

– Этот великий человек точно скажет, что нас всех ждет в будущем, – сказал актер Вальтер Янсен. – Одна моя знакомая участвовала в таком сеансе. Так вот, Бисмарк предрек, что Германия вступит в войну с Россией и разгромит ее.

– Не верю! Бисмарк всегда считал, что война с Россией была бы опасна для Германии, – отозвался Вилли Фрич, – и если бы он не умер в конце девятнадцатого века, то в 14-м году, возможно, войны бы и вовсе не было.

– Не было бы войны в 14-м году, в России не произошла бы революция… – весело сказал Янсен, подняв свой бокал с вином. – А если бы там не произошла революция, наша Ольга Чехофф не стала бы немецкой актрисой! А как бы мы тут жили без нее?

– А я лично против всяких революций, – совершенно серьезно изрек театральный режиссер Отто Хассе. – Революция – это всегда кровь…

– Да ты что, Отто? Янсен же шутил… Уверен, тут никто не мечтает ни о каких революциях, – воскликнул кинорежиссер Зигфрид Бройер. – Итак, господа, за Ольгу и до дна!

Все с удовольствием выпили.

– Давайте уже садиться. Пора приступить к тому, что мы задумали, – нетерпеливо сказал Янсен. – Оля, иди ко мне.

– Нет-нет! Ты же знаешь, что я не люблю заглядывать в будущее, так что я пас.

– Но почему? Это же так волнительно! – воскликнула художница Эльза Хуберт.

– Точно объяснить не могу, но боюсь, что это может парализовать мою волю. Предпочитаю ничего не знать. Так что садитесь без меня. Искренне желаю, чтобы Бисмарк посетил вас и, главное, не предрек бы ничего страшного.

Ольга спустилась в сад и прошла по аллее до скамейки. Следом за ней через какое-то время спустился с террасы и венгерский граф. Подошел. Сел рядом. Отсюда терраса хорошо просматривалась. Все сидели за столом, взявшись за руки и закрыв глаза. Был отдаленно слышен лишь голос Вальтера, призывающего дух Бисмарка, но что он говорил, разобрать на этом расстоянии было невозможно. Карл Раддатц сидел вместе со всеми. Видел ли он то, что Шандор присоединился к Ольге? Возможно, что и не видел, но, безусловно, предчувствовал. Ведь венгр, как и Ольга, не сел за стол.

– Вы тоже не хотите знать будущее? – спросила актриса.

– Я не верю в спиритизм, да и вообще в гадания. Считаю все это авантюрой.

– Хочу вас предупредить, что Карл ревнует меня к вам, – улыбнулась Ольга. – Надеюсь, вы не будете предъявлять мне претензии за то, что я развелась с бельгийцем?

– Ни в коем случае. Надобность в этом отпала.

– Ну надо же! Значит, я зря промучилась в этой кабале два года? – возмутилась актриса. – Ну и с чем вы пришли ко мне? Чем я могу помочь?

– У нас есть сведения о подготовке Германии к широкомасштабной войне в Европе. Гитлер ищет союзников, и ваш министр иностранных дел господин Риббентроп устраивает у себя большой прием для дипкорпуса. Вы наверняка будете приглашены…

– Я уже приглашена. Этот прием состоится на следующей неделе в субботу.

– Прекрасно. Нами также получены сведения о том, что Франция и Англия подстрекают Гитлера напасть на Советский Союз. Хотелось бы знать, насколько это можно считать правдой.

– Вы думаете, я смогу узнать обо всем этом во время приема? – рассмеялась Ольга. – Это абсурд. Кто будет делиться со мной такими сведениями?

– Постарайтесь. Может, у вас и получится. Еще важно, чтобы вы как можно скорее свели бы меня с кем-нибудь из правительства. Причем из высшего эшелона.

– Это пожалуйста. Послезавтра в «Одеоне» будет премьера фильма «Освобожденные руки», где мы с Карлом Раддатцем играем главные роли. Приглашаю. Там обязательно будет Геббельс вместе со своей женой. А потом он, как обычно, отправит Магду домой, а сам поедет на банкет. Там я вас и познакомлю. Вот только как мне объяснить Карлу, что вы тоже поедете с нами на этот банкет? Он и так ревнует…

– Это можно легко уладить.

– Каким образом?

– Вы скажете, что только что, сидя на этой скамейке, я вам признался, что женщинами не интересуюсь. Вижу в них только подружек. Вы меня поняли?

– Поняла, – рассмеялась Ольга. – Неплохо придумано! Честное слово, неплохо!!!

И вдруг, спохватившись, спросила:

– А это правда?

– Думайте, как вам будет угодно, – рассмеялся, в свою очередь, Шандор.

⁂

Явившийся призрак Бисмарка предрек большую войну в Европе и почему-то на вопрос: «Германия победит?» – ответил отрицательно. Спириты за столом были в ужасе. По этому поводу все напились и завалились спать кто в гостиной на диванах, а кому не хватило дивана, то прямо на ковре. Единственную женщину в этой компании, художницу Эльзу Хуберт, Ольга отвела в пустующую гостевую спальню, в которой обычно останавливалась сестра Ада с дочерью, когда приезжала к ней в Кладов.

Глава девятнадцатая

В лучшем кинотеатре Берлина собрались все сливки берлинского общества, высшие чины военного ведомства, министры, представители богемы… Фильм понравился, и все причастные к выпуску этого «шедевра» выходили на сцену кланяться. Особенно приветствовали выход Ольги. Кто-то даже выкрикнул: «Браво», и зрители подхватили: «Чехова, браво!» Было много цветов и поздравлений. Потом те, у кого были приглашения на банкет, расселись по машинам и поехали в ресторан.

– О, как же я не люблю эти фуршеты! – воскликнула актриса Эльза Зеллингер, войдя в зал. – Тут и присесть негде.

И правда. Вдоль стены стоял длинный стол, уставленный холодными и горячими закусками, а по залу, постепенно заполняющемуся гостями, сновали официанты, разнося выпивку. Как и предсказывала Ольга, Геббельс приехал один.

– Прекрасный фильм. Поздравляю, – подошел он к Ольге и Карлу.

Рядом с ними был и Шандор. Карл уже не ревновал. Он очень смеялся, когда услышал «всю правду» о предпочтениях венгерского графа, успокоился и относился теперь к нему, как к своему лучшему другу. Почему бы и нет? Ведь с ним было так легко и весело.

– Господин рейхсминистр, разрешите представить вам венгерского графа Шандора Левиши, – сказала Ольга.

– Артист? – поинтересовался Геббельс.

– Нет, – ответил Шандор. – Но люблю петь и даже играл в одном любительском водевиле.

– Господин Шандор богат, а потому может нигде не работать и просто баловаться нашей профессией, – засмеялась Ольга.

– А вы, рейхсминистр, любите музыку? – спросил Шандор.

– О да! Очень. И, кстати, тоже как-то баловался игрой в любительском спектакле. Правда, это был не водевиль, а драма. Но это было так давно… А как вам фильм? Ведь вы были на премьере?

– Конечно, был. Если честно, то сценарий довольно слабый. Положение спасает игра актеров. Превосходная игра! Уверен, фильм будет кассовым.

– Согласен. А как вы думаете…

Не успел Геббельс договорить, как Ольгу и Карла окружили журналисты. Уже в завтрашних газетах они обязаны были описать успех премьеры и дать фотографии главных героев. Чтобы не мешать, Геббельс и Шандор, продолжая беседу, переместились в другую часть зала, и Ольга надолго потеряла их из вида. Лишь собираясь ехать домой, она обнаружила графа и рейхсминистра сидящими на подоконнике огромного окна, выходящего на Унтер-ден-линден. Шандор что-то рассказывал, Геббельс заливисто хохотал… Может, граф рассказывал ему свои неприличные анекдоты? Со стороны они смотрелись как два закадычных друга, которые давно не виделись и никак не могут наговориться.

– Ты посмотри! Они явно симпатизируют друг другу, – прошептал Карл и тихо засмеялся. – Как бы наш венгерский граф не совратил нашего рейхсминистра. Не будем им мешать. Смоемся по-английски.

«Есть какая-то удивительная способность у этих советских разведчиков нравиться тому, кому им нужно! Вот ведь когда-то и с художником Александром так же было… А может, их в разведшколе обучают искусству гипноза?» – думала Ольга, покидая вместе с Карлом банкет.

⁂

Собираясь на прием к Риббентропу, Ольга одевалась особенно тщательно. Она хорошо понимала, что если ей и удастся выпытать хоть что-нибудь у кого-нибудь, так это только благодаря своему шарму. Лиф платья, которое она выбрала для вечера, был из темно-синего бархата, с глубоким вырезом, показывающим ее прекрасную высокую грудь, юбка из голубого шифона на шелковой подкладке расшита по подолу белыми и синими цветами, типа пионов и крупных ромашек, из украшений – только цветок из черных перьев на правом плече лифа. Из зеркала на нее смотрела элегантная красавица, и Ольга осталась собой довольна. Выглядела она сногсшибательно!

– Почему тебе всегда присылают приглашение только на одно лицо? – с завистью смотрел на нее Карл.

Он провел эту ночь у нее и не спешил домой.

– Потому что я считаюсь в обществе одинокой незамужней женщиной.

– А когда ты была замужем за своим бельгийцем, его приглашали?

– Да. Но он редко бывал в Берлине.

– Я тебе завидую, – вздохнул молодой человек. – Там будут такие интересные персоны, наверняка вкусная изысканная еда, да и вообще…

– Не завидуй, милый, – рассмеялась Ольга. – На этих официальных сборищах всегда бывает очень скучно. Если бы я могла отказаться, то ни за что бы не поехала. Но… я не могу.

К двум часам дня за ней заехал шофер от министерства иностранных дел, и Ольга уехала. Карл смотрел ей вслед. Жениться на Ольге он не мог. Уж больно большая разница в возрасте, как бы хорошо она ни выглядела. А он все-таки думал и о детях. Как же без них. Что же это будет за семья?

– Фрау Луиза, – обратился он к Лулу, появившейся на пороге дома с пледом в руках. – Передайте Ольге, что я сегодня уже не заеду. Да она наверняка и сама вернется поздно…

– Передам, – ответила Лулу, спускаясь в сад. – А вы не поможете мне, Карл, устроиться в кресле-качалке? Хочу подремать в саду. Сердце в последнее время шалить стало. Оля требует, чтобы я больше времени проводила на воздухе.

Карл проводил Лулу до кресла под липой, накрыл ее пледом, затем вернулся к дому, сел в машину и поехал домой.

⁂

Риббентроп вместе со своей женой, одетой в широкие белоснежные одежды, скрывающие ее полноту, встречали всех гостей лично.

– Вы, как всегда, очаровательны, – сказал министр иностранных дел, целуя Ольге руку.

Иоахим фон Риббентроп устроил прием на широкую ногу в огромном саду своего дома. Один за другим сюда прибывали члены правительства и всё военное руководство Третьего рейха, из Италии приехал Муссолини со своим министром иностранных дел графом Чиано, были приглашены и послы ведущих стран Европы. Германия хотела расположить к себе Европу, заручившись ее поддержкой в проведении своей внутренней и внешней политики, а потому не поскупилась на расходы. В одной части обширного сада установили круглые столы под белыми скатертями, в другой устроили импровизированный зрительный зал и сцену для оркестра.

Как только Ольга отошла от поприветствовавшей ее четы Риббентропов, к ней тут же подошел адъютант Гитлера.

– Разрешите проводить вас к фюреру, фрау Чехофф.

– Вы уверены, что это необходимо? – удивилась она.

– Да. Фюрер просил вас встретить и проводить к нему.

Гитлер стоял в глубине сада вместе с Герингом и Гиммлером в окружении иностранных послов.

– Господа! Фрау Ольга Чехова, – громко объявил адъютант, абсолютно не заботясь о том, что, возможно, прервал какой-нибудь важный разговор.

– О! Рад видеть вас, – повернувшись к актрисе, тут же улыбнулся Гитлер и неожиданно добавил: – Вы не против быть моей дамой на этот вечер?

– С удовольствием, мой фюрер, – ответила Ольга, хотя на самом деле никакого удовольствия от этого не испытывала.

Мало того, она совершенно не ожидала такого поворота событий. И почему именно ей он решил оказать эту честь? Но Гитлер уже предложил ей руку.

– Тогда, господа, не пора ли нам пройти в зал для концерта? Прошу вас, – обратился он к дипломатам и сделал широкий жест в сторону импровизированной сцены.

Сидя рядом с ним в первом ряду, Ольга чувствовала себя несколько неловко. Все подозрительно смотрели на нее, и бог весть что в это время проносилось в их головах, какие подвиги ей там приписывали? А фотокорреспонденты настраивали свои аппараты и щелкали, щелкали, щелкали… После концерта все перешли к богато накрытым столам, и Ольгу опять посадили рядом с Гитлером, а с другой ее стороны сел рейхсмаршал Геринг, «правая рука» и верный соратник фюрера. Его жену Эмму разместили между Муссолини и графом Чиано. За их столом оставалось еще два места. «Интересно, кто это будет?» – подумала Ольга. Рассадкой занимался особый работник министерства иностранных дел, и каждый гость знал тот номер столика, за которым должен сидеть.

– Синьора, – обратился к Ольге министр иностранных дел Италии граф Чиано, – вы с таким успехом работаете в разных странах Европы, почему же еще ни разу не снимались на нашей «Чинечитта»?

– Если меня пригласят, то я с удовольствием, – тут же откликнулась Ольга. – Ваша студия считается одной из лучших в Европе…

И только Ольга собралась развить эту тему дальше, как услышала грудной низкий голос Магды Геббельс.

– Очень приятно разделить этот ужин за одним столом с вами, мой фюрер, и всеми здесь сидящими, – произнесла она.

Ольга посмотрела в ее сторону и опешила. Держа жену рейхсминистра под руку, перед ними стоял венгерский граф Шандор Левиши! Ольга знала, что Гитлер всегда выделял Магду среди жен своих министров как самую умную и элегантную, и потому не удивилась, что он распорядился посадить именно ее за свой стол, но откуда на этом приеме взялся венгерский граф? И как запросто он держится рядом с этой властной женщиной! А получить ее расположение всегда было не так-то просто! Ой как непросто! Когда же он успел?

Шандор посадил Магду в кресло, поклонился всем сидящим за столом, одарив приветственной улыбкой, и отошел.

– Где же ваш муж, фрау Магда? – спросил Гитлер, провожая взглядом незнакомца.

– Он остался поговорить о чем-то с дирижером оркестра. Сейчас будет.

– А кто же этот темноволосый красавец? Раньше я его никогда не видел.

– Это венгерский граф Шандор Левиши, – ответила Магда. – Член венгерской фашистской партии. Вчера он был у нас в гостях и очаровал всех своим пением.

– Оперный певец?

– Нет, любитель. Богат, а потому выступать на сцене ему не пристало. Граф Шандор…

Но то, что еще Магда хотела поведать фюреру о графе, так и осталось загадкой. В это время к столу подошел Геббельс, сел в кресло рядом с женой и громко произнес:

– Какой прекрасный концерт, не правда ли? Музыка Вагнера так вдохновляет… Прости, дорогая, ты, кажется, что-то говорила? Я тебя перебил?

– Я рассказывала рейхсканцлеру о венгерском графе.

– О, это удивительно приятный человек, – тут же затараторил Геббельс. – Вы бы слышали, как он поет! Да я вам это устрою. Обязательно устрою в ближайшие же дни… Дивный драматический баритон!

В это время раздалось громкое шуршание микрофона. Все за столиками смолкли, устремив взгляды на небольшой подиум, и увидели стоящего там министра иностранных дел Риббентропа.

– Господа! – произнес он. – Открывая эту часть нашего сегодняшнего вечера, я приветствую всех собравшихся здесь, как представителей руководства Великой Германии, так и представителей всех ведущих стран Европы. В этот нелегкий период спада экономики во всем мире пришло время нам всем понять, почему это происходит, и задать себе один-единственный вопрос: что делать? – Риббентроп обвел всех сидящих за столами долгим взглядом, затем глубоко вдохнул и почти выкрикнул: – Только Великая Германия знает ответ на этот вопрос. И знаете, почему? Да потому что экономика Великого Третьего рейха год от года только растет ввысь, господа!!!

Раздались громкие и дружные аплодисменты.

– Так кому же наша страна обязана своим процветанием? – продолжал Риббентроп. – Вы и сами отлично это знаете. Вот этот человек, – указал он на столик, за которым сидел Гитлер. – Вот он! Наш лидер, наш фюрер. Хайль Гитлер!

Все тут же повскакивали с мест, вскинули правую руку и закричали: – Хайль Гитлер!!! Хайль Гитлер!!! Хайль Гитлер!!! И лишь представители некоторых посольств молча стояли, мило одаривая окружающих улыбками.

Фюрер вышел из-за стола, подошел к микрофону, тоже выкинул вперед правую руку и стоял так с полминуты молча, слушая неистовые крики в свою честь. Его узкие губы плотно сжались. Глаза с какой-то гипнотической силой уставились в одну точку. Но вот он опустил руку, и зал моментально смолк. Фюрер заговорил. Его речь, как всегда, звучала горячо, эмоционально, отрывисто. Удивительно, как он мог вести за собой слушателей! Ольга обратила внимание, что даже многие иностранные дипломаты смотрели на него восторженными глазами, что уж говорить о своих. «А из него мог бы получиться гениальный актер», – мелькнуло в голове Ольги. Закончил он свою речь под неистовые крики и аплодисменты уже всего зала. Многие после него еще выходили к микрофону, говорили речи, произносили тосты, но такого эмоционального подъема, который сумел вселить в людей Гитлер, уже не было. Но вот ужин закончился, Гитлер встал, галантно поцеловал актрисе руку и откланялся.

– Мне нужно кое с кем переговорить, так что я вас оставлю. Приятно вам провести вечер, – сказал он и удалился в сопровождении подскочившего к нему адъютанта. Рейхсмаршал Геринг последовал за ним.

Начались танцы. Первым Ольгу закружил в вальсе граф Чиано, потом и сам Муссолини… Она явно пользовалась успехом и пыталась хоть что-нибудь у кого-нибудь да выведать.

– Как вы думаете, Англия может начать войну с Советским Союзом? – спрашивала Ольга английского посла во время медленного танго.

– Почему вы этим интересуетесь? – удивился он.

– Я ведь бежала от большевиков, и меня чрезвычайно интересует, смогу ли я когда-нибудь вернуться на свою Родину.

– Ну, раз так, очаровательная Ольга, – наклонившись к ее уху, прошептал посол, – скажу по секрету, что, если Германия начнет войну с Советским Союзом, вполне возможно, что мы ее поддержим.

– А вы думаете, что Германия может напасть на Россию?

– Уверен, что это произойдет.

Подвыпившие дипломаты нашептывали актрисе кое-какие секреты в надежде, что и она в ответ что-нибудь им расскажет. Им казалось, что уж она-то может знать многое! Ведь все они были сегодня свидетелями ее приближенности к фюреру. Но эти ожидания оказались напрасными. Ольга ничего не знала из того, что их интересовало.

– Сейчас готовится приезд в Германию короля Югославии, – нашептывал ей французский посол. – Вы не знаете цель его визита?

– Понятия не имею. Знаю лишь, что ожидается целая серия приемов. Я, например, уже получила приглашения в загородную резиденцию рейхсминистра Геббельса и в замок рейхсмаршала Геринга. Кстати, у Геринга в честь короля намечается костюмированный бал в стиле времен Фридриха Великого. Это будет забавно. Обожаю маскарады!

– Где же его гости возьмут костюмы той эпохи? – удивился посол.

– На киностудии. Их там полно. Вы разве не заметили, сколько сейчас снимается исторических фильмов о тех временах? Кстати, а как отнесется Франция к тому, если Германия начнет войну с Советским Союзом?

В перерыве между танцами к Ольге подошла Магда Геббельс с мужем, за спиной которого маячил и венгерский граф.

– Пошли с нами лакомиться мороженым, – сказала Магда. – Я уже давно так много не танцевала. Холодненького хочется.

– Я не против, – тут же согласилась Оля. – Обожаю мороженое.

– Завтра в кафе «Шлиззерман» в два часа дня, – шепнул ей граф.

Глава двадцатая

В кафе почти никого не было. Ольга огляделась и сразу увидела Шандора, помахавшего ей рукой. Он сидел в самом дальнем углу зала. Ольга подошла.

– Обычно я располагаюсь у окошка, – сказала она. – Люблю наблюдать за прохожими.

– Уверен, что здесь будет удобнее, – ответил граф. – Садитесь.

Ольга села. Тут же подскочил официант.

– Что будем заказывать? – любезно спросил он.

– Маленькую чашечку кофе и клубничного мороженого с коньяком, – попросила Ольга.

– Простите, – сконфузился официант, – клубничного нет. Могу предложить лимонное, вишневое, фисташковое.

– Хорошо. Тогда фисташковое.

– А для вас? – повернулся официант к Шандору. – Принести еще что-нибудь?

– Нет. Благодарю.

Перед ним еще стоял недопитый чай, на блюдечке лежало лишь один раз надкусанное безе, в руках графа была газета.

– Вы читали сегодняшнюю прессу? – спросил он, как только официант отошел.

– Нет. Если честно, я мало интересуюсь политикой.

– Но вам все-таки стоит взглянуть, – сказал Шандор и положил перед ней свежий номер «Berliner Morgenpost».

На первой странице крупно была напечатана фотография, на которой Ольга сидела рядом с Гитлером во время вчерашнего концерта. По большому счету ничего удивительного в этом, конечно, не было. Ведь фотокорреспонденты столько раз щелкали своими затворами вокруг них. Где-то да должны же были появиться эти снимки. И вот, пожалуйста, – в центральной прессе! На первой странице!

– Что ж, я выгляжу прекрасно, – сказала она. – Боюсь только, что эта фотография сослужит мне плохую службу.

– Почему?

– Некоторым моим друзьям она может не понравиться. Среди них немало тех, кто не принимает сегодняшнюю власть. Правда, большинство из них уже покинули Германию, но ведь эта газета поступает во все страны. А уж как отнесется к ней моя тетя Оля в Москве, даже страшно подумать!

– Вряд ли ваша тетя в Москве станет покупать немецкую газету, так что не волнуйтесь.

– Может, вы и правы. Кстати, вы меня вчера просто удивили своей хваткой. Появиться на таком закрытом приеме…

– Благодаря вам. Вы познакомили меня с Геббельсом, – слегка склонил перед актрисой голову Шандор. – На приеме я сошелся и с господином Герингом, что немаловажно. Ведь Гитлер называет его своим преемником, если вдруг что с ним самим случится, не так ли?

– Возможно. Они очень близки, это правда, – кивнула Ольга. – У рейхсмаршала большая власть в стране. Значит, вы успели за один вечер и его обаять?

– Он оказался заядлым охотником, а у меня дивные угодья в поместье. Я пригласил его к себе в Венгрию на охоту в любое удобное для него время, а он пригласил меня завтра к себе на обед…

– У вас есть свои охотничьи угодья в Венгрии? – удивилась Ольга.

– А как же иначе? Ведь я венгерский граф.

– Вы хотите сказать, что вы действительно богатый венгерский граф? – спросила Ольга и тут же, перейдя на русский язык, тихо спросила: – А случайно не говорите ли вы, венгерский граф, по-русски?

Шандор молча посмотрел на нее.

– Ваш брат говорил мне, что вы человек любознательный, но ничего не говорил мне о том, что вы так любопытны, – ответил он все так же на немецком. – Лучше поделитесь со мной тем, что вам удалось вчера разузнать.

Ольга не успела ответить. Подошел официант, поставил перед ней кофе и креманку с мороженым.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет, благодарю.

Официант ушел, а Ольга не торопилась с ответом. Набрала в маленькую ложечку фисташково-коньячную массу, отправила ее в рот, с удовольствием проглотила, аккуратно промокнула губы салфеткой и лишь после этого произнесла:

– Вы, Шандор, интересуетесь тем, что я вчера услышала? Так вот, и английский, и французский посланники уверены, что Германия в скором времени нападет на Советский Союз. Признаться, я не на шутку напугана. Мне бы очень не хотелось, чтобы моя вторая родина начала войну с первой! Война – это много смертей, много горя, это разруха и голод. Я это один раз уже пережила. И потом, вчера я вдруг остро поняла, что люблю Россию. Все-таки я там выросла, и, если бы не революция, я никогда бы ее не покинула.

– Раз так, – улыбнулся ей Шандор, – значит, вы поможете мне и в дальнейшем. Необходимо выявить офицеров, а также других влиятельных людей, которым претит идея войны с Советским Союзом.

– Постараюсь помочь. Хотя боюсь, что после этой фотографии в газете люди могут быть со мной не вполне откровенны.

⁂

Руководство СССР, неплохо информированное своей разведкой о мировых амбицях Гитлера, еще с 1937 года вело переговоры с Англией, Францией и Польшей о создании коалиции, чтобы совместно противостоять нападению немецкой армии на их территории. Но годы шли, а страны все никак не могли договориться между собой из-за того, что Польша отказывалась при необходимости пропустить через свои земли советскую армию и грозилась даже сбивать ее самолеты, если они появятся в ее воздушном пространстве, и из-за того, что Англия сомневалась, что им надо помогать СССР в принципе, так как поддерживать тот строй, который установился на территории бывшей царской России, они были не намерены. Да и вообще руководство Англии, Франции и Польши не очень-то верило в то, что Германия решится-таки вновь развязать крупномасштабную войну в Европе. Так и не придя ни к какому соглашению с этими странами, Сталин решил обезопасить хотя бы свою страну от немецкой агрессии и начал переговоры с Гитлером о подписании мирного договора. Так в середине августа 1939 года в Берлин прибыл министр иностранных дел Советского Союза Молотов, и между ним и Риббентропом был подписан пакт о ненападении, разделении сфер влияния и о дружбе между странами.

Ольга обрадовалась. Значит, войны с Россией не будет! Настроение у нее было прекрасное. А тут еще 31 августа с шумным успехом состоялась и премьера ее фильма «Милый друг» по Мопассану.

– Это твоя лучшая работа в кино, – говорили ей многие. – Вот увидишь, завтра все газеты будут превозносить тебя до небес.

Но на следующий день всех потрясло совсем другое событие. Ранним утром 1 сентября немецкие войска вошли в Польшу, и хрупкий мир в Европе, так долго висевший на волоске, рухнул в один день. Началась война.

Немецкие войска быстро и с успехом продвигались в глубь Европы, завоевывая одну страну за другой: Нидерланды, Дания, Норвегия, Люксембург, Бельгия… Ранее были оккупированы чешские и словацкие земли… Десятого июня сорокового года в союз с Германией вступила фашистская Италия во главе с Муссолини, а через двенадцать дней перед объединенными войсками этой коалиции капитулировала Франция. Париж был взят без единого выстрела. Подразделение Люфтваффе обосновалось в Нормандии, и теперь немецкие бомбардировщики повели атаку на Британские острова. Англия ожесточенно сопротивлялась. Ежедневно немецкие «мессершмиты» и «юнкерсы» поднимались в небо, а английские «спитфайры» и «харрикейны» вступали с ними в смертельную схватку. Воздушные бои были жестокими и беспощадными.

– Даю вам фамилии еще двух депутатов бундестага, выступающих категорически против вторжения в Россию, – протянула Ольга листочек венгерскому графу, в очередной раз встретившись с Шандором в кафе «Шлиззерман». – Правда, от них, я думаю, мало что зависит. Я сейчас много езжу по частям с выступлениями, так вот, военные настолько вдохновлены своими победами в Европе, что, наоборот, только и мечтают о походе на Восток. Уверена, что в войсках идет целенаправленная пропаганда на этот счет. Многие считают, что освободить Россию от большевиков – это их миссия.

– Боюсь, вы правы, – пряча листок в карман пиджака, ответил Шандор. – Германия сосредоточивает в последние дни свои войска в непосредственной близости от границ Советского Союза в Румынии и Финляндии. Это очень беспокоит правительство.

Глава двадцать первая

В одиннадцать часов утра 12 ноября 1940 года на Берлинский вокзал Анхальтер-Банхоф прибыл поезд, в составе которого было два роскошных вагона-салона. Министр иностранных дел Советского Союза Молотов в сопровождении обширной делегации приехал в Берлин для того, чтобы обсудить с правительством Германии появление немецких войск в непосредственной близости своих границ, что противоречило подписанному ранее пакту о ненападении. Пассажиров встречал почетный караул и лично Иоахим фон Риббентроп вместе с генералом Вильгельмом Кейтелем. На перроне был расстелен красный ковер, здание вокзала было украшено флагами Германии с нацистской свастикой и красными флагами Советского Союза с серпом и молотом. Они соседствовали здесь как ни в чем не бывало, а как только Молотов показался в дверях вагона, оркестр грянул «Интернационал». Этот международный пролетарский гимн в то время был и гимном Советского Союза, а потому оркестру волей-неволей пришлось его исполнять, а генералам и высшим чинам гитлеровского режима – стоять навытяжку под музыку, за которую гестапо не только арестовывало людей, но и бросало их в лагеря смерти. Да, много чего странного произошло в то утро на берлинском вокзале!

По Берлину всю советскую делегацию провезли на мощных шестиколесных «мерседесах» в сопровождении внушительного эскорта мотоциклистов. Сначала их доставили во дворец Бельвю, где накормили изысканным завтраком, а затем уже и в рейхсканцелярию к Гитлеру, где перед ними одну за другой распахивали тяжелые бронзовые двери, а часовые, стоявшие в коридорах навытяжку, отдавали им честь фашистским приветствием… Весь прием советской делегации был обставлен настолько дружественно и уважительно, что, когда фюрер стал страстно уверять Молотова в лояльности и в том, что немецкие войска в Финляндии и Румынии не несут никакой угрозы для Советского Союза, тот поверил в это.

Интересно, что поверил в это и приехавший вместе с Молотовым в Берлин Владимир Деканозов. Этот лысеющий грузин, уже несколько лет возглавляющий отдел иностранной разведки НКВД, как опытный человек был направлен советским правительством послом в Германию. Однако даже и он не усмотрел в словах Гитлера ничего опасного, и в течение последующих месяцев любое предупреждение о готовящейся операции «Барбаросса» воспринимал лишь как дезинформацию английской разведки.

– Это всё заговор Черчилля, который хочет столкнуть СССР и Германию в военном конфликте, – уверял он Сталина. – Ни в коем случае нельзя поддаваться на эту провокацию.

– Я тоже так думаю, – соглашался с ним вождь народов. – Уверен, что ближайшей целью Германии сейчас является Англия. Пока Гитлер не высадит свои войска на этот остров и не водрузит свой флаг над Лондоном, он к нам не сунется. Вести войну на два фронта ему будет не под силу.

Итак, Сталин поверил Деканозову и потому приказал наложить ограничения даже на разведывательную деятельность в Германии, дабы лишний раз не подстрекать Гитлера к обострению обстановки между странами. Так был отозван с работы и Шандор Левиши.

Он заехал к Ольге попрощаться.

– Завтра отбываю на родину в свои поместья, – сказал он. – Загостился я на чужбине.

Ольга прекрасно поняла намек, на какую такую родину отбывает «граф».

– Обнимемся, что ли, – улыбнулась Ольга. – Видно, уже больше никогда с вами не увидимся.

– Это неизвестно, но давайте обнимемся.

Шандор обнял ее. Постояли молча.

– Передайте брату привет, – прошептала актриса.

– Передам. Я ему всё передам.

Глава двадцать вторая

В первые годы войны в Берлине было относительно спокойно. Только Британия порой нарушала эту мнимую идиллию. Королевские ВВС, находясь в состоянии войны с Германией, порой делали налеты на Берлин, равно как и немецкие Люфтваффе бомбардировали Лондон. Тогда и там и там объявлялась воздушная тревога и все бежали в бомбоубежища. В остальное же время люди ходили в театры и кинотеатры, водили детей в зоопарк, работали рестораны и бары… Кроме налетов англичан, о том, что где-то идут военные действия, напоминали лишь броские заголовки в газетах, превозносившие сокрушительные победы Германии, инвалиды в военной форме, встречающиеся на улицах Берлина, ну и, конечно, как это обычно и бывает во время войны, появившийся дефицит многих товаров.

Для поднятия и укрепления духа в войсках к ним посылали актеров, певцов, танцоров… Ольга частенько принимала участие в таких поездках и пела со сцены свои веселые песенки из разных кинофильмов, пользуясь у военных бешеным успехом.

Как-то под Рождество, выступив перед частями, расквартированными в Париже, и вернувшись в гостиницу, Ольга обнаружила в номере огромный пакет с шоколадом, пирожными, конфетами, орешками и сладкой выпечкой. Но самое удивительное лежало на дне пакета. Там был портрет Гитлера с дарственной надписью.

Ольга тут же набрала номер консьержа.

– Вас беспокоят из номера двести четырнадцать. Не подскажете ли, кто принес мне пакет?

– Пакет, мадам, вам доставили от немецкого командования. Поздравление с наступающим Рождеством.

– Благодарю, – сказала Ольга и положила трубку.

Завтра она вернется в Берлин и порадует своих родных всеми этими сладостями. Неплохой будет подарок на рождественский стол. Но… И тут ей неожиданно приходит в голову совершенно авантюрная идея. А что, если попробовать провезти в этом пакете более существенные подарки: ароматное французское мыло, духи, косметику, тонкие шелковые чулки со стрелкой?.. Ведь провозить все это в нескольких экземплярах немецкой таможней строго запрещено. Только в единственном и только за огромную таможенную пошлину! А тут есть возможность прикрыться портретом Гитлера и… Авантюрный характер берет верх над здравым смыслом, и она тут же начинает действовать. Позвонив своему французскому знакомому, с которым снималась в прошлом году, Ольга продает ему содержимое пакета по заниженной цене и, добавив своих денег, покупает все задуманные «контрабандные» и столь дефицитные в это время в Германии товары в таком количестве, насколько хватает наличных средств. Вернувшись в номер, она заполняет пакет косметикой, духами, мылом, чулками… А фото Гитлера вместе с посвящением кладет сверху. Он как бы прикрывает собой весь этот «преступный» товар. Подготовившись таким образом, Ольга садится в спальный вагон первого класса. В купе, как обычно, она едет одна.

Когда поезд подходит к границе с Германией, к ней заходит таможенник в сопровождении эсэсовца.

– Откройте ваш чемодан, – приказывает таможенник, изучая ее паспорт.

– Здесь только личные вещи и костюм, в котором я выступала перед нашими войсками, – говорит Ольга, открывая чемодан.

– Вы актриса?

– Да. Я Ольга Чехова, как вы видите по моему паспорту. Неужели вы никогда не видели меня в кинофильмах?

– Откройте этот пакет, – не обращая внимания на ее слова, строго приказывает эсэсовец.

– Пожалуйста. Здесь поздравление и подарки на Рождество для меня от нашего фюрера, – открывает пакет Ольга, пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство.

Неужели проделка не удастся? Уж больно строгий этот эсэсовец, да еще, видно, и в кино никогда не ходит. Темная личность.

– Вам? От нашего фюрера? – недоверчиво спрашивает в это время «темная личность», наклонившись над пакетом, и вдруг застывает в полусогнутом состоянии, как будто его разбил радикулит: он видит прямо смотрящего на него с фотографии Гитлера.

Не смея даже тронуть его, эсэсовец тихо бормочет, читая вслух надпись в углу фото: «Госпоже Ольге Чеховой в знак искреннего восхищения и уважения. Адольф Гитлер». Глаза его расширяются еще больше, он распрямляется, вскидывает правую руку вверх и, подобострастно выкрикнув: «Хайль Гитлер», подает знак таможеннику. Оба почтительно, двигаясь задом к выходу, покидают купе. Получилось!!! Ольга заулыбалась. Ее переполняло чувство морального удовлетворения. Получилось! А от одной только мысли, сколько радости она принесет этими рождественскими подарками маме, сестре, дочке и племяннице, у нее еще больше поднималось настроение. Она представляла их счастливые лица и предвкушала их смех, когда она расскажет им о том, как умно она все это провернула.

⁂

Актеры ездили в войска не только с концертами, но и со спектаклями, в которых было занято не более шести-семи персонажей. Отправилась в такое турне с пьесой «Возлюбленная» и Ольга. Играли они свой спектакль для расквартированных немецких войск на лучших площадках Брюсселя, Парижа, Лиона, Лилля… До этого Ольга никогда не бывала в Лилле, и ей почему-то казалось, что это совсем небольшой город, но он оказался довольно крупным, да к тому же и очень старинным, летопись его велась аж с 604 года. Поразил ее в этом городе и театр с хрустальными люстрами, сверкающими золотом ложами и бархатными креслами. Как обычно, спектакль имел бешеный успех, и после первого же представления комендант города пригласил всех поужинать и отдохнуть в небольшом ресторанчике около театра.

– О нет. Я лучше пойду в гостиницу. Устала, – сказала Ольга Карлу, когда он зашел за ней в гримерную и передал приглашение коменданта.

– С ума сошла? Ты наша главная героиня. Да, скорее всего, этот комендант и пригласил-то всех только ради тебя.

К этому времени отношения Ольги и Карла уже зашли в тупик, и как-то сами собой, без всяких объяснений, перешли чисто в дружеские. Кроме того, в их маленькой труппе появилась молодая актриса Агнесса, которой Карл открыто и недвусмысленно симпатизировал. Ольга не возражала. Все-таки три года, что она провела с этим молодым человеком, были и так слишком большим для нее периодом. Ей уже было скучно с Карлом, и она стояла на пороге, как ей казалось, новой любви, которую вот-вот должна была встретить. Но где? Когда? Может быть, во время съемок нового фильма «Страдание», которые должны были начаться этим летом?

– Нет, Карл, я все-таки в гостиницу, – устало ответила она на уговоры бывшего любовника. – Я ведь знаю, какая это будет удручающая скука вялой беседы и искусственного веселья.

– Думай не только о себе, но и о других, – с горячностью противостоял ей Карл. – Все устали, но все хотят поесть и выпить вина. А без тебя этот поход может не состояться. Комендант ждет на выходе из театра, и если ты откажешься…

– О господи! – тяжело вздохнула Ольга. – Но ты прав. Идем!

Ресторан находился совсем недалеко от театра. Маленький, но очень уютный. Вероятно, в нем любили отдыхать многие немецкие офицеры, так как почти все места были заняты, когда они вошли, и только в углу зала был оставлен большой стол для их приема. Комендант сел рядом с Ольгой. Он был разговорчив, ухаживал за ней с малой долей фривольности, рассказывал что-то совсем ее не интересующее, и ей, безумно уставшей от спектакля и этого столь неинтересного для нее времяпрепровождения, так уже сильно хотелось в номер отеля и поскорее лечь спать, что, когда официант принес всем наконец по большой отбивной и поставил на стол несколько бутылок с вином, она прошептала Карлу, сидящему рядом с ней:

– Может, теперь я могла бы тихо улизнуть?

– Поешь немного для приличия и скажи, что у тебя прихватило живот, – смеясь ответил ей Карл.

– Хорошая идея, – засмеялась в ответ Ольга, и вот тут произошло что-то совсем невероятное…

Какой-то внутренний голос заставляет ее взглянуть на дверь в ресторанчик, и в тот же миг она вдруг распахивается, и на пороге появляется высокий, со спортивной фигурой и самоуверенным взглядом красивый молодой офицер в летной форме Люфтваффе. Он обводит взглядом зал, видит Ольгу, пару секунд испытующе смотрит на нее, понимая, что это лицо ему знакомо, а узнав, широко улыбается и направляется прямо к ней. Ровный ряд его белоснежных зубов как будто освещает весь зал.

– Почему-то я всегда знал, что однажды встречу вас, – просто говорит он.

Так состоялась ее встреча с новой любовью, которую актриса ждала лишь летом, а она настигла ее так внезапно в совершенно незнакомом ей городе Лилле, да еще и в том ресторане, куда она так не хотела идти…

– Йеп – командир эскадрильи, – сказал он и протянул ей руку.

Ольга протянула в ответ свою. Он слегка сжал ее и потянул вверх, Ольга подчинилась и встала. В этот вечер они больше не расставались.

Лишь забрезжил рассвет, Йеп отправился в полк и в четыре часа утра уже вылетел со своей эскадрильей на задание, а Ольга со своей театральной труппой в двенадцать часов дня села в поезд и отправилась домой в Берлин.

Ольга сидела у окна своего купе и, слушая перестук колес, радостно улыбалась. Сердце ее было переполнено любовью. Йеп сильно отличался от всех мужчин, что были у нее до сих пор. Он не был ни актером, ни продюсером, ни режиссером, ни даже промышленником. Он был совсем другим. Он был летчиком!!!

⁂

Да. Йеп был летчиком. Военным летчиком-истребителем. И в то время, когда Ольга мирно ехала в поезде, любуясь природой за окном, он делал уже свой третий боевой вылет за этот день.

Томми, как называли немецкие летчики между собой английских пилотов, сегодня вылетали какими-то особо большими подразделениями и никак не подпускали немецкие эскадрильи к своим островам. Первые два вылета закончились ничем, и вот теперь во время третьей попытки отряд Йепа вновь наткнулся на английские «спитфайры». На этот раз их не так много, и он дает приказ принять бой. Строй эскадрильи рассыпается. Теперь каждый занят самим собой. Рев моторов, звук стрельбы… Но вот к Йепу подбираются сразу три истребителя. Ситуация безнадежна, и он стремительно уходит вниз в сторону Канала. Долетев до его середины, Йеп тут же набирает высоту, возвращается и, вынырнув из облаков, сразу видит «спитфайр». Англичанин один. Других в небе не видно. Йеп устремляется к нему, заходит в хвост, стреляет! Мимо! Англичанин делает переворот через крыло и летит вниз. Йеп за ним. «Не уйдешь», – с остервенением шепчет он и вновь оказывается у Томми на хвосте. Стреляет! Но «спитфайер», делая все те же крутые перевороты, теперь взмывает вверх. Йеп за ним: «Я тебя достану. Никуда не денешься», – шепчет он и, вновь повиснув на его хвосте, дает очередь. На этот раз цель достигнута. «Спитфайр» стремительно падает. «Есть!» – победно кричит Йеп и с нетерпением ждет, когда же англичанин выбросится с парашютом. Он не собирается в него стрелять. Пусть живет. Но вместо этого «спитфайр», совершая немыслимые виражи, вдруг начинает вновь лететь вверх. Что за черт? Он явно получил пробоину, но почему-то летит! И летит, черт возьми, не просто вверх, а прямо ему в лоб! «Господи, да он сумасшедший», – мелькает в голове Йепа, и он еле-еле успевает уйти от столкновения. Азарт боя нарастает. И тот и другой крутятся, как бешеные, и светящиеся разрывы их малокалиберных зениток осыпаются, как конфетти. Наконец огонь вновь достигает цели. «Спитфайр» дымится, оперение его хвоста вспыхивает ярким пламенем, машина становится неуправляемой и, крутя «бочки», врезается в землю. Йеп видит, как, лежа кверху брюхом, самолет полыхает; видит, как в последний раз блеснула черно-белая задняя обшивка одного из крыльев… Кончено!

«А Томми все-таки жаль, – думает Йеп. – И почему он вовремя не выбросился с парашютом? Зачем пошел на таран? Смелый был летчик, но дурак».

Сделав круг над горящей машиной, капитан Йеп разворачивается и уходит на свою базу. День прожит не зря! На его счету еще один сбитый самолет, а у него самого ни царапинки. А вот как там его ребята? Все ли вернулись? Ну ничего, уже совсем скоро он всё узнает, уже совсем скоро он будет над своей территорией. Его «мессершмит» стремительно приближался к мысу Грис-Нез. Йеп достает из кармана фотографию Ольги, которую она дала ему при прощании, и целует ее. Может, это она охраняла его сегодня? Он крепит фотографию в раму переднего стекла. Сердце его переполнено любовью, и он счастливо улыбается.

Глава двадцать третья

Редкие встречи, длинные письма. Ольга даже не представляла себе, что еще способна влюбиться с первого взгляда так же безоглядно, как когда-то влюбилась в своего Мишу. Йеп стал для нее всем миром. Никогда и ни с кем она не была еще так духовно близка, и никто еще не любил ее так сильно и нежно, как он. А ведь Йеп был на двадцать лет моложе!

«…Нас разделяют тысячи километров, – писал он ей, – но мне кажется, что ты всего лишь в нескольких метрах, словно ты в соседней комнате и вот-вот войдешь. Я даже слышу твой голос и забываю о фронте, этом проклятом фронте, который я ненавижу, как ненавижу всю войну, но в то же время каждый день я с остервенением ищу эти бессмысленные приключения в небе…»

Ольга при любом удобном случае неслась увидеться с ним в Лилль. Ни о ком другом она уже не могла больше думать.

«…Вчера у меня был вновь кровопролитный воздушный бой, в котором не повезло противнику, – писал ей Йеп. – Сегодня я опять убийца… Как долго будет мне везти?.. Сейчас я вернулся к себе на квартиру… На улице воет ветер. Я вслушиваюсь в него, я хочу услышать твой голос и твои легкие шаги, и порой мне кажется, что я и вправду слышу их… Ветер продолжает завывать, бесконечно, беспредельно… Бесконечным должно быть и мое маленькое „я“ во Вселенной…»

⁂

Наконец в мае 1941 года Йепу дали на две недели отпуск, и он приехал к ней в Кладов. Прежде всего он снял свою офицерскую форму, повесив ее в шкаф и достал из чемодана летний светлый костюм из чесучи.

– Соскучился по цивильной одежде, – сказал он.

Офицерская форма капитана Люфтваффе очень шла Йепу, но, боже, как же он оказался хорош в гражданском! Красавец из аристократического салона, да и только!

– Симпатичный, – вынесла свой вердикт Лулу. – Но уж слишком молод. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать шесть?

– Двадцать четыре.

– С ума сойти! Ты стала напоминать мне свою тетю Олю, – ужаснулась Лулу.

– Мама, а что же в этом плохого? Еще Пушкин говорил: «Любви все возрасты покорны»!

– Но он-то имел в виду престарелого генерала Гремина, влюбившегося в молоденькую Татьяну Ларину…

– Какая разница, – засмеялась Ольга. – Разве мы с ним плохо смотримся?

– Не скажу, что плохо, – согласилась мать. – Даже наоборот.

А когда Лулу услышала, как Йеп играет на рояле, да еще и импровизирует в джазовом стиле, она смирилась с выбором дочери окончательно.

– Все-таки он и впрямь очень хорош, – сказала она. – Я тебя понимаю.

⁂

Как-то влюбленные вышли в сад, сели на скамейку, плотно прижавшись друг к другу, и молча так сидели, просто глядя перед собой. Был солнечный день. Над ними было ясное голубое небо, и казалось, никакой войны нет.

– Какая тишина, – произнесла Ольга. – А как ты думаешь, долго еще продлится война?

– Не знаю. Наши войска сейчас перебрасывают на границу с Советским Союзом, так что теперь всё будет зависеть от того, как быстро мы одержим победу на Востоке.

– Значит, мы все-таки будем воевать с Москвой? – в ужасе спросила Ольга.

– Будем.

Выходит, Риббентроп и Гитлер обманули Молотова? Но как же ей передать это известие? Кому? Венгерский граф уехал и не оставил ей никаких связей.

– А тебя тоже могут послать на Восточный фронт? – взволнованно спросила Ольга.

– Вполне возможно.

Это ужасно. А ведь там Лёвушка, тетя Оля… Ольга посмотрела на Йепа. Он тоже взглянул на нее и улыбнулся. Как же идет ему эта улыбка! Да и вообще, он кажется таким нежным и безобидным, что совершенно невозможно представить себе, что он может убивать. «Интересно, как тогда выглядит его лицо?» – думает Ольга.

– Что ты чувствуешь, когда ведешь атаку на противника? – спрашивает она.

– Или когда он ведет атаку на меня? – усмехается Йеп. – Каждый раз это лишь приключение с неизвестным финалом. Смысл? Его нет. Разум? Он отключается. Возможно, для меня это как наркотик.

– И тебе никогда не бывает страшно?

– Страшно? – рассмеялся Йеп. – Да о страхе просто не успеваешь думать. Бой захватывает. Ты даже не представляешь, какой это азарт, какое внутреннее сосредоточение и какое ликование при победе! И потом, со мной ведь всегда твоя фотография на лобовом стекле. Она всегда передо мной, а значит, и разделит мою участь: или сгорит вместе со мной в подбитом самолете, или будет взята вместе со мной в плен… Твоя фотография рядом, и я спокоен. Она мой талисман. А смерть, Оленька, это всего лишь смерть. Я ее не боюсь. Душа ведь не умирает!

⁂

Йеп погиб в июле 1941 года под Смоленском. Советский летчик, в отличие от него, не искал приключений в небе. Он лишь страстно хотел уничтожить и немецкий самолет, и сидящего в нем фашиста, напавшего на его Родину. И хотя его «МиГ-3» был менее маневрен, продержался советский летчик долго. Уходя от огня, он проделывал такие фигуры высшего пилотажа, что можно было только диву даваться. И все-таки Йеп его достал. Хвост «МиГа» задымился. И тогда, понимая, что вот-вот он потеряет управление, советский летчик круто развернулся и направился на врага прямо лоб в лоб. Йеп оторопел. Когда-то точно такое же чувство он уже испытал в небе над Англией. Но на этот раз ему не повезло. Уйти он не успел. От столкновения обе машины вспыхнули и разлетелись на фрагменты, упавшие в поле, густо усеянное начинающей колоситься рожью. Рядом с остатками лобового стекла «мессершмита» лежала полусгоревшая фотография актрисы Ольги Чеховой.

Ольга Чехова в мансарде своего дома с Карлом Раддатцем

год неизвестен

Ольга Чехова с Адольфом Гитлером на приеме у министра иностранных дел Третьего рейха Иоахима фон Риббентропа

22 мая 1939

А.К. Книппер – О.Л. Книппер-Чеховой (Берлин – Москва)

«Милая тетя Оля!

Целую крепко, не пишу, так как в доме переполох. Свадьба в Берлине и очень пышно будет справляться. У Оли в первый раз потрясающий жених. В фильме „Burgtheater“ изумительно снята и играет по настоящему, как большая актриса. Муж ее – безвольный, обаятельный и богатый».

Автограф на приглашении на свадьбу Ольги Чеховой и Марселя Робинса.

Ольга Чехова с мужем Марселем Робинсом

1936

В.Л. Книппер (Нардов) – О.Л. Книппер-Чеховой (Москва – Ялта)

1939 г., 16 июля

«Дорогая моя Олечка!

Опять пишу и не могу не писать. Сегодня ночью убита Зинаида Райх. Какие-то громилы влезли в квартиру, нанесли ей 7 ножевых ран, в результате которых она умерла. Домоработница тяжело ранена, но очевидно сумеет что-то рассказать. Говорят, что убийцы задержаны. Какой ужас! По моему, здесь какая-то связь с арестом Мейерхольда. Пока ничего не известно. Только что говорил по телефону с Николаем Дмитриевичем и он подтвердил мне все это. Он смотрит на все это как на простое уголовное дело: надеялись мол, что квартира пуста и полезли на фарт. Но, по моему, дело гораздо сложнее и глубже. Бедный Всеволод Эмильевич! Для него это тяжелый удар. Боюсь, что его рискованные выступления на режиссерской конференции и вызывающее поведение связаны с Зинаидой. Не верю я в ее хорошее влияние на его буйную и своенравную натуру. Тут какая-то тайна, по моему. И cherchez la fame говорят недаром. Во всяком случае, это ужасно, ужасно. Как только узнаю что-либо, – напишу. В газетах пока ничего нет, да это и понятно, так как убийство произошло около 4-х часов утра».

Печатается по автографу. Музей МХАТ. Первая публикация.

«Ревизор» Хлестаков (Михаил Чехов)

1921

М.А. Чехов

«Со всей искренностью должен я сознаться, что никогда не был одним из лучших учеников К.С. Станиславского, но с такой же искренностью должен сказать, что многое из того, что дал нам К.С. Станиславский, навсегда усвоено мной и положено в основу моих дальнейших, до известной степени самостоятельных опытов в театральном искусстве».

Впервые опубликовано: Чехов М.А. // Мир искусства, 1928. № 1.

Ольга Чехова в гостях у пилотов-истребителей

1940

Пилот Йеп

1940

Фильм «Любовное приключение»

Ольга Чехова и Пауль Клингер

1938

Ольга Чехова

1970-е

Ольга Чехова с дочерью Ольгой (Адой)

1939

Часть пятая

Крутые повороты

Глава первая

Когда немецкие войска начали свое наступление на Советский Союз, Лёвушка находился на Кавказе, работая инструктором по военному альпинизму. Горы вообще с некоторых пор стали его главной страстью, хотя он и продолжал еще ежегодно выступать в теннисных турнирах за команду Красной армии. Возвращаясь с очередного учебного маршрута, он был поражен тишиной в лагере. В чем дело? Их никто не встречал с цветами и песнями, как это обычно бывало.

– Может, все попрятались от жары? – пошутил кто-то из ребят.

И лишь дойдя до штаба, они услышали страшную весть.

– Война! – произнес начальник горного подразделения, выйдя им навстречу. – Два дня назад Гитлер вероломно напал на нашу Родину…

Вскоре Льву Книпперу был вручен пакет из Центра. Его срочно вызывали в Москву. В тот же день Лёвушка вылетел военным самолетом в столицу. Входя в кабинет своего куратора, полковника госбезопасности Михаила Маклярского, Лев Книппер был готов ко всему, к любому заданию, но только не к тому, что он услышал.

– Проходи-проходи, – встретил его Маклярский, поднявшись из-за огромного письменного стола. – Загорел! Выглядишь прекрасно. Как наши красноармейцы? Готовы для работы в горах?

– Несколько групп готовы, другие в процессе, но, как я понимаю, вы меня вызвали по другому поводу. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – ответил полковник.

Он закурил, обогнул свой стол и подошел к Льву совсем вплотную.

– Мы подыскали тебе невесту.

– Невесту? – ошарашенно посмотрел на Маклярского Лёвушка. – Но, товарищ генерал, я… женат. У меня жена, сын…

– С Любой ты разведешься.

– Зачем? – почти задохнулся от возмущения Лев.

– Тебе предстоит большая работа, и у тебя должен быть рядом парный агент. Мария Гариковна – опытный разведчик, образованна, владеет несколькими языками, как и ты, так же, как и ты, увлекается теннисом и альпинизмом. Мы долго искали достойную кандидатку из наших, и я считаю, тебе повезло.

– Все это так неожиданно, – тихо произнес Лёвушка, садясь в кресло около стола. – Я даже не знаю, что мне вам ответить… А может, вы просто отправите меня на фронт? Я хотел бы на фронт. Кстати, пока шел к вам, я видел у военного комиссариата огромную очередь из добровольцев.

– Ты, Лев Константинович, даже не представляешь, какую активность проявляют сейчас советские граждане. Все рвутся на фронт. Но есть и другой фронт, – многозначительно сказал полковник. – И ты нужен именно там. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– Так вот, тебе вместе с женой Марией Гариковной предстоит поездка в Тегеран. Главное – понять, что Иран действительно не состоит в сговоре с Германией. Иначе, как ты понимаешь, наши южные границы под большой угрозой.

– Вы не верите в нейтралитет этой страны?

– После нападения Германии мы уже вообще никому не верим. Официальная версия вашего пребывания: необходимость изучения иранских мотивов для балета по персидскому эпосу. Абсолютно мирная командировка. Жена будет помогать. Кстати, Мария Гариковна владеет персидским, неплохо разбирается в музыке и сама хорошо играет на рояле. Конкретное задание вы оба получите перед отъездом.

– И когда ехать?

– На днях.

– На днях? – изумился Лев. – А когда же я успею развестись, да еще и заново жениться?

– Разведут вас завтра. Скажешь Любе, что в горах встретил другую. А после развода тебе тут же оформят брак с Марией Гариковной.

– Просто какой-то брачный марафон, – нервно засмеялся Лёвушка.

Он мысленно представил себе эту Марию Гариковну в строгом мешковатом костюме, с гладко зачесанными и собранными на затылке в пучок волосами и в туфлях на стоптанных каблуках. Именно таких женщин неопределенного возраста он частенько встречал в коридорах НКВД. Просто кошмар! Но ослушаться он не мог, а то, что ему предстоял впереди трудный разговор с Любой и неизбежный брак с этой совсем чужой ему женщиной, пугало.

– Она хоть не старше меня? – напряженно спросил он.

– Нет, что ты! – рассмеялся Маклярский. – Моложе! Я же тебе сказал, что мы очень старались.

– Ну, хоть это успокаивает. А когда же вы собираетесь познакомить меня с невестой? Прямо в загсе при разводе с женой? – с легким сарказмом и обреченностью в голосе спросил Лёвушка.

– Ну почему же. Сейчас и познакомим, – сказал полковник и нажал на кнопку звонка.

– Пригласите к нам Марию Гариковну, – приказал он появившемуся в кабинете адъютанту.

– Есть! – коротко ответил тот и тут же исчез.

Через какое-то время дверь отворилась, и в кабинет вошла стройная темноволосая девушка с модной в то время короткой стрижкой каре. Ее миндалевидные глаза смотрели озорно, слегка полноватые губы улыбались, голубая трикотажная кофточка обтягивала ее высокую грудь, узкая юбка едва доходила до колена, а на ее длинных ногах красовались белые теннисные туфли. Девушка была так хороша собой, что Лёвушка даже оторопел. Да встреть он такую на улице, обязательно обратил бы на нее внимание. Вот уж действительно постаралось его начальство!

– Лев Книппер, – представился он невесте.

– Мария, – ответила она и протянула ему руку. – Мария Гариковна.

Их ладони соприкоснулись, и Лёвушка ощутил легкий трепет внутри. Эта девушка определенно ему очень нравилась. Да что там! Он уже был влюблен! А ведь послезавтра она станет его женой! Эта мысль была ему так приятна, что то, как отнесется к столь скоропалительному и неожиданному для нее разводу Люба, его уже мало интересовало. Как будет, так и будет.

А прошло это очень тяжело.

– Ничего не понимаю, – кричала она со слезами на глазах. – Еще сегодня утром, прямо с поезда, ты затащил меня в постель, целовал, говорил, что соскучился, а теперь, вернувшись от своего начальства, сообщаешь о разводе… Когда же ты успел полюбить другую? Полчаса назад?

– Много вопросов, – недовольно поморщился Лёвушка. – Я полюбил Марию год назад. Мы вместе с ней восходили на вершину Эльбруса, а вот сегодня неожиданно встретились и решили больше не расставаться. Мы должны пожениться.

– Как это у тебя просто! Развестись, пожениться, встретил, не встретил… – рыдала Люба. – А как же наш сын?

– Сын никуда не девается. Естественно, я буду вам помогать.

– Ты думаешь, я дам тебе развод? Без моего согласия нас ни один суд не разведет. К тому же сейчас война…

– Вот потому-то нас моментально и разведут. Разве ты не знаешь, что в военное время другие законы действуют?

– Никогда такого не слышала. Я немедленно еду к твоей тете. Ольга Леонардовна образумит тебя. Она не допустит…

– Не смей впутывать сюда тетю Олю, – грубо схватил ее за руку Лёвушка, и при этом голос его звучал угрожающе. – Если хочешь сохранить хорошие отношения со мной, не впутывай тетю Олю. И запомни, она всегда примет мою сторону.

– Пусти. Мне больно, – еще сильнее зарыдала Люба.

Все-таки, вероятней всего, ей придется смириться. Обрывать все отношения с Лёвушкой, да еще и с тетей Олей, ей совсем не хотелось. А ведь Лев прав. Тетушка действительно примет его сторону.

– Завтра в 14.00 состоится развод, – сказал муж, ослабив хватку, но до конца не отпуская ее руку. – За нами приедет машина от моей работы.

Где конкретно работал ее муж, Люба никогда не могла понять. Он был композитором и дирижером, разъезжал по стране и за рубежом в составе Ансамбля песни и пляски Советской армии, был офицером-инструктором в горах, был спортсменом-теннисистом, а иногда и вообще исчезал из дома на долгий срок, и она даже не знала, где он находится… Лёвушка очень редко бывал дома, и никогда ничего не рассказывал. И вот теперь он уходил насовсем. Что ж! Может, это и к лучшему. Ведь в замужестве она была практически одинока. А чем, как говорится, черт не шутит? Вполне возможно, что она встретит еще мужчину с нормальной профессией, такого, который после работы будет приходить домой и проводить время с ней по вечерам… Ведь ей только тридцать шесть!

Их развели быстро. Люба не возражала. Молча стояла она перед регистраторшей в загсе, а когда они вышли в коридор, к ним подошла красивая высокая девушка.

– Знакомься, – сказал Лёвушка. – Это Мария Гариковна. Она будет жить с нами. У нее, правда, есть комната в коммуналке, но я там жить не смогу. Если ты желаешь, то можешь с Андрюшей переехать туда. Комната большая. Двадцать квадратов.

– Спасибо, – усмехнулась Люба. – Нам с Андрюшей и на бульваре хорошо. Мы с ним никуда не поедем.

– Ну и ладно, – легко согласился Лёвушка.

Теперь на Пречистенском бульваре странным образом уживались обе жены: бывшая и новая. Сталкивались они лишь на кухне или в коридоре, в силу своей интеллигентности были друг с другом всегда приветливы, правда, длилось это недолго. Двадцать второго июля произошла первая бомбежка Москвы, и Лёвушка срочно отправил свою «бывшую» вместе с сыном в Ташкент.

– Там тебе и Андрею будет лучше, – сказал он Любе. – Безопаснее. Война закончится, вернетесь.

Вскоре он и сам срочно выехал с Марией Гариковной в Тегеран.

Глава вторая

Тогда же в июле одна группа артистов МХАТа вместе с Немировичем-Данченко уехала на Кавказ, другая еще оставалась играть в Москве. Ольга Леонардовна уехала. Узнав уже там, что Лёвушка тоже покинул Москву, она была совершенно уверена, что его отправили на фронт, и безумно волновалась, не получая о нем никаких известий. Новую женитьбу своего сына-племянника она приняла вполне благосклонно, и опять же не могла понять, куда исчезла вслед за Лёвушкой и Мария Гариковна? Неужели тоже на фронт? Не могла понять она и того, почему никто из них ничего ей не пишет. Из родных она имела связь только со своим младшим братом Владимиром, который ни за что не хотел покидать Москву.

– Как я оставлю свою квартиру? Свою библиотеку? – говорил он.

Сын же его, совсем молодой, шестнадцатилетний юноша, тоже не хотел уезжать из-за влюбленности в какую-то девочку, Магду, и всё это очень волновало Ольгу Леонардовну. И не только потому, что Москву бомбили, а и потому, что она хорошо знала, что делали в это время в Советском Союзе со всеми лицами немецкой национальности. Их либо безжалостно ссылали в сибирские лагеря, либо просто расстреливали. А ведь в документах всей ее родни значилось – немец или немка! Но удивительным образом никого из рода Книпперов эти репрессии так и не коснулись как за все время войны, так и после нее. Почему? Кого они должны благодарить за это? Лёвушку или знаменитое на весь мир имя писателя Антона Чехова? Кто знает.

⁂

Уже в сентябре 1941 года Гитлер объявил на весь мир, что выиграл войну с Советским Союзом и что на днях он сотрет с лица земли Москву, образовав вместо города огромное озеро. Но он явно поторопился с таким заявлением. Красная армия отчаянно сопротивлялась, а немецкие танковые и пешие дивизии в это время всего лишь приближались к Москве. Но тем не менее 5 октября советский пилот-разведчик обнаружил колонну вражеской бронетехники длиной почти в два километра действительно на подступах к столице.

– Этого не может быть, – уверенно произнес Сталин. – Пошлите еще разведчиков.

Были посланы еще самолеты, и летчики все как один подтвердили сообщение пилота. А уже 14 октября Сталину доложили, что десятая танковая немецкая дивизия достигла Бородинского поля!

В Кремле началась самая настоящая паника.

– Завтра же эвакуировать все зарубежные посольства и наши министерства в Куйбышев, – приказал Сталин. – Тело Ленина отправить в особом вагоне подальше на Восток, в Тюмень.

По Москве тут же понеслись слухи, что совсем скоро город буден сдан врагу. Поезда на вокзалах штурмовались и простыми москвичами, и правительственными чиновниками. По городу ходили слухи, что метро заминировано, и многие уже боялись им пользоваться. Минировались и все правительственные здания. В городе была паника. Лев Книппер и Мария Гариковна были срочно отозваны из Тегерана и предстали перед комиссаром госбезопасности Кабуловым.

– Страна благодарит вас за службу в Иране, но теперь вам предстоит более важная задача, – без всяких предисловий начал он, как только они оказались в его кабинете. – Вам обоим поручено создание особого отряда. В случае захвата Москвы, а это может произойти в ближайшее время, ваш отряд будет отвечать за срыв электроэнергии и водоснабжения города. Это личное приказание товарища Сталина. Кроме того, членам вашей группы надлежит войти в доверие к Гитлеру, в случае его прибытия в Москву, и осуществить ликвидацию как его самого, так и его ближайших соратников.

– Первая часть задания понятна, но вторая… Простите, каким образом мы сможем войти в доверие к Гитлеру? – спросил Лёвушка.

– Очень просто. Необходимо, чтобы вместе с Гитлером сюда прибыла ваша сестра, товарищ Книппер, – ответил Кабулов. – План таков: Ольга Чехова представит вас Гитлеру как бывшего белогвардейца, а вашу жену – как дочь генерального прокурора царского правительства в Грузии, погибшего вследствие революционных репрессий. При всех проверках все это подтвердится.

Лёвушка с интересом взглянул на свою жену.

– Ты и вправду дочь этого прокурора? – спросил он с интересом.

– Да, – ответила Мария Гариковна.

Ну надо же! А он и не знал.

– Гитлера надо уничтожить. Отравить, убить… Я не знаю как, но его надо стереть с лица земли, как самую вредную гадину, а следом за ним убрать и всё его окружение! – продолжал Кабулов, и его лицо стало багровым от ненависти, челюсти сжались, а скулы ходили под тонкой кожей ходуном.

– Ваш план понятен, но моя сестра не состоит в близких отношениях с Адольфом Гитлером, – спокойно произнес Лёвушка. – Я не очень представляю себе, по какому поводу она могла бы приехать с ним в Москву?

– Ну так придумайте этот повод! – раздраженно выкрикнул Кабулов.

– Я думаю, что и без Ольги я бы мог выйти на связь с кем-нибудь из приближенных к Гитлеру людей, – волнуясь за жизнь сестры, сказал Лёвушка.

– Каким образом? – вскинул брови Кабулов.

– Я мог бы вместе с женой разыграть добровольный переход на сторону врага. Я – человек искусства, преследуемый советской властью за свое немецкое происхождение, хочу сотрудничать с освободителями моей Родины от большевиков и мечтаю воссоединиться в Берлине со своей родной сестрой, которую господин Гитлер хорошо знает. Мое арийское происхождение безупречно, мой немецкий великолепен…

– Не годится. При этом вас лично никто не будет представлять Гитлеру или хотя бы его ближайшему окружению, – произнес Кабулов. – А ваша цель – не попасть в Берлин к сестре, а при ее содействии уничтожить Гитлера в Москве!

На следующий же день в Берлин полетела шифрованная радиограмма для агента, которому поручалось срочно связаться с актрисой Ольгой Чеховой.

Глава третья

После того как Германия начала войну против Советского Союза, Ольга была в напряжении. Каждый день слушала она теперь сводки с фронта, хотя до этого они как-то мало ее беспокоили. А уж то, что Адольф Гитлер объявил, как будет уничтожена Москва, ее не на шутку возмущало. Превратить этот старинный русский город в озеро? Нет. Не должно было так быть! И по ночам она даже тайно молилась, чтобы немцы потерпели под Москвой поражение.

Двадцать пятого октября 1941 года Ольге позвонила Эмма Геринг.

– Дорогая, мой Герман вернулся с фронта, и мы устраиваем для друзей обед. Завтра в пять вечера.

– Право, даже не знаю, – проговорила Ольга. – Ты же заешь, что после смерти Йепа я не хожу на вечеринки.

– Но с тех пор прошло уже три месяца, – воскликнула Эмма. – Да у нас будет и не вечеринка с песнями и танцами, а всего лишь дружеский обед. Герман особо просил, чтобы ты была.

– Почему? – изумилась Ольга.

– Может, потому, что он приехал с Восточного фронта, а ты родом оттуда. Короче, я не знаю конкретно, почему, но он очень просил, чтобы ты была.

– Я буду.

Ольга решила ехать в основном только из-за того, что ее очень волновала судьба тети Маши. Бои за Крымский полуостров шли с начала сентября, и в радиосводках постоянно сообщали, что немецкие войска вот-вот возьмут его. Если это так, то что будет с Марией Павловной и чеховским домом в Ялте? Возможно, Геринг что-то знает и сможет помочь?!

Готовясь к этому обеду, Ольга надела длинное черное платье из плотного крепа. Только кружевной белый воротничок и белые манжеты освежали его. Никаких украшений. Пусть рейхсмаршал Люфтваффе видит, что она до сих пор носит траур по одному из его офицеров. На самом же деле Ольга уже отошла от переживаний. Йеп не должен был ехать на Восточный фронт. Она его предупреждала, чтобы он под любым предлогом оставался в подразделении, ведущем войну с англичанами. Она знала, что он погибнет в России. Откуда? Одному Богу известно. Об этом кричала ее интуиция. Но он не послушался.

– Мне хочется сразиться с русскими, – с азартом говорил он ей. – Я просто предвкушаю этот бой! Не волнуйся. Я одержу верх!

Ему было сложно понять, что в действительности ее волновало не то, останется ли он в живых, а то, что он будет убивать ее соотечественников. Чистокровная немка от рождения, а теперь еще и по своему гражданству, внутри она оставалась русской.

⁂

Эмма в зеленом шелковом платье с огромным декольте и с тяжелым изумрудным ожерельем на шее встречала гостей вместе с мужем в парадной гостиной своего замка. Геринг, как всегда, был неотразим. Роскошный мундир, красивое лицо, парфюм, сверкающие кольца на пальцах…

– Фрау Чехова! – радостно воскликнул он, увидя ее. – Рад вас видеть. Хотел прежде всего сообщить именно вам, что скоро, совсем скоро мы освободим вашу бывшую страну от большевизма. Москва вот-вот падет.

– О! Так она еще не пала? – сделала вид, что страшно удивлена этому обстоятельству, Ольга. – А я слышала по радио, что уже…

– Не уже, но вот-вот, – уверенно заявил Геринг.

– Хочу напомнить вам, рейхсмаршал, немного истории. Когда в сентябре 1812 года Наполеон вошел в Москву, – мило улыбаясь, сказала Ольга, – русские оставили ему объятый пламенем город, в котором уже не было ни питьевой воды, ни продовольствия, ни дров. Французы бежали из него, пережив там настоящий голод и холод.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился Геринг.

– Просто хочу предупредить. С русскими надо быть осторожными. Вы можете войти в город, в котором ничего не будет.

Ольга даже и не предполагала, как была права! И тем более не знала того, что именно ее брат и готовил сейчас такую операцию!

– Ничего не будет? – рассмеялся Геринг. – Но это же невозможно! Уверен, многие москвичи будут нас встречать как освободителей.

Рядом с четой Герингов стоял изящный светловолосый мужчина лет пятидесяти. Во время всего разговора он внимательно смотрел на Ольгу, а после того как Геринг не принял ее слов всерьез, вдруг решил поддержать актрису.

– Я, конечно, в России со времени революции не бывал, но упрямый русский характер немного знаю, – сказал он. – С русскими и вправду надо держать ухо востро.

Ольга вопросительно взглянула на блондина.

– Позвольте представить вам польского князя, – спохватился Геринг. – Мой друг Януш Радзивилл. Я частенько в тридцатых годах гостил в его поместье. У него огромные охотничьи угодья…

– О да! Мой Герман заядлый охотник, – воскликнула Эмма. – Но меня он к этому так и не приучил. Убивать животных все же негуманно!

«А людей?» – мелькнуло в голове Ольги, но она промолчала.

Тут подошли еще гости, и чета Герингов переключилась на них. Ольга прошла в глубь гостиной, взяла с подноса официанта бокал с шампанским, пригубила…

– Очень рад был познакомиться, – услышала она за своей спиной мужской голос.

Ольга обернулась. Перед ней стоял князь Радзивилл.

– Мне тоже приятно, – ответила она ради приличия.

«Сейчас начнет расспрашивать о работе в кино и в театре», – подумала она, продолжая вежливо улыбаться. Но князь, как оказалось, и не думал этого делать.

– Вы всех знаете в этом зале? – неожиданно спросил он.

– Некоторых знаю, но не близко. Так, встречались на разных приемах.

– И я мало кого знаю, – сказал князь. – Это в основном люди военные, а я человек сугубо гражданский. Вы не против, если я буду держаться рядом с вами? Мне почему-то кажется, что мы могли бы с вами подружиться.

– Вы намекаете на какие-то более близкие отношения? – неожиданно спросила Ольга.

– Простите, – смутился князь. – Я совсем не это имел в виду. Я говорил только о дружбе.

– Жаль, – засмеялась Ольга. – Я сейчас женщина свободная!

И, увидев, как князь смутился еще больше, взяла его за руку.

– Не слушайте меня. Это я так глупо пошутила. Кокетство – моя вторая натура. Это от матери. А что вы делаете в Германии?

– Ничего не делаю. Просто живу, – улыбнулся он и неожиданно достал из кармана белый шелковый платочек, обшитый кружевом. – Странное дело. Нашел при входе в замок, но никто не признается в его потере. Тут еще и буква «О» в уголочке. Наверно, это начальная буква имени или фамилии его хозяйки. Вы не знаете, чей бы он мог быть?

Ольга на секунду лишилась дара речи. Князь Радзивилл! То ей прислали венгерского графа, теперь польского князя… Там, в советской разведке, что, одни титулованные особы работают? В следующий раз к ней зашлют, наверно, уже датского принца! Но в отличие от венгерского графа, этот князь был все-таки настоящим. Ведь Геринг действительно гостил и охотился в его поместье.

– Я понятия не имею, чей бы он мог быть, – сказала она и тихо добавила: – Но я очень рада встрече с вами.

Радзивилл убрал платочек обратно в карман и взял себе тоже бокал с шампанским у проходящего в этот момент мимо официанта.

– Так выпьем за нашу встречу? – сказал он.

– Выпьем.

– Вы разрешите проводить вас домой после обеда?

– Конечно, – ответила она, понимая, что им есть о чем поговорить. – Только я без машины. Эмма присылала за мной водителя…

– Зато я за рулем, – ответил он.

⁂

Ни перед началом обеда, ни после него Ольге так и не удалось поговорить с Герингом о Крыме и тете Маше. Он постоянно был в окружении людей, а дело это было деликатное и не нуждалось в лишних ушах. Уже прощаясь, Ольга обратилась к Эмме:

– Мне необходимо срочно поговорить с твоим мужем один на один. Устрой мне встречу на завтра, – и, увидев удивленное лицо подруги, тут же добавила: – Кстати, ты, если хочешь, можешь при этом присутствовать. Дело касается сестры Антона Павловича Чехова…

– Конечно, дорогая, я всё устрою! Я тебе позвоню, – тут же согласилась Эмма.

Она была ужасно любопытна, и ей уже не терпелось услышать, что же там понадобилось сестре великого писателя.

Глава четвертая

Князь Януш Радзивилл принадлежал к старинному роду Речи Посполитой. Во владение от своих предков ему досталась земля вокруг Ольцкого замка на Волыни и большое имение Неборов под Варшавой. Князь получил прекрасное образование, изучая право и экономику в Германии, и почти сразу после университета был сначала выбран депутатом Польского сейма, а с 1935 года уже стал сенатором. В сентябре 1939 года, когда Германия напала на Польшу, Сенат был распущен на каникулы, и Януш находился в своем дворце на Волыни. Кто же знал, что по пакту Молотова – Риббентропа именно эта часть Западной Украины, отданная Польше после заключения мира в Первой мировой войне, будет 17 сентября 1939 года возвращена Советскому Союзу? Его имение и дворец большевики тут же конфисковали, а сам он оказался в тюрьме на Лубянке. Януш всегда придерживался либеральных взглядов, рьяно выступая в Сенате против преследования инакомыслия, против цензуры, и даже поддерживал польскую оппозиционную партию, а потому работникам НКВД, при непосредственном участии самого Берии, довольно быстро удалось обработать князя, и он согласился с ними сотрудничать. Польша к этому времени уже была оккупирована немецкими войсками, хотя поляки, мужественно сопротивляясь, целых два месяца вели с ними ожесточенные бои. Но разве Польша могла успешно противостоять более сильной и значительно лучше вооруженной армии Третьего рейха?

– Ваше поместье Неборов под Варшавой цело, – сообщил Радзивиллу полковник Симачко, непосредственно отвечающий за его вербовку. – Можете возвращаться. Прежде всего вам необходимо будет восстановить дружбу с Германом Герингом. Ведь вы были с ним в близких отношениях?

– Да. Он приезжал в мое имение охотиться, когда я еще работал в Сенате.

– Вот и прекрасно. Возобновите с ним отношения. Главная ваша задача: предупредить Москву, если Германия все же решится напасть на СССР.

Князь четко всё выполнил. Мало того, он сообщил даже день и час нападения, но в Кремле ему не поверили.

– Ваш польский князь, вероятно, продался англичанам и теперь дезинформирует нас, – сказал тогда Сталин.

– Но, может, все-таки стоит привести в готовность наши погранвойска и подтянуть к ним артиллерию?

– Ни в коем случае! Нельзя провоцировать Гитлера. Уверен, именно на это и рассчитывают англичане, – сказал Сталин и жестко добавил: – Князя Радзивилла ликвидировать!

Пока Берия подготавливл устранение польского князя, Гитлер точно в указанный день и час напал на СССР. Подозрения в связи Януша Радзивилла с английской разведкой развеялись как дым, его вернули в строй, но тем не менее на всякий случай ничего важного ему более не доверяли. Вот и сейчас Радзивиллу было поручено лишь сообщить Ольге о ее желательном приезде с Гитлером в Москву, исключительно для того, чтобы ввести в окружение фюрера своего брата. О плане же дальнейшей ликвидации Гитлера и его окружения князь не знал.

– Что ж. Завтра я должна встретиться с Герингом по личному вопросу, попробую поговорить с ним и на эту тему, – сказала Ольга.

⁂

Октябрь в Берлине был теплый, но дождливый и ветреный. Капли нещадно стучали в стекло и барабанили по металлической крыше балкона, мешая спать. А рано утром раздался телефонный звонок. Звонила Эмма.

– Герман примет тебя в одиннадцать часов утра, – сообщила она подруге. – Постарайся не задерживаться. У тебя будет не более двадцати минут на разговор.

– Не беспокойся. Я буду точна!

Быстро приняв душ и приведя себя в порядок, Ольга незамедлительно отправилась в поместье всесильного заместителя самого Гитлера.

– Он ждет тебя в кабинете, – сказала Эмма, встретив ее в холле. – А я правда могу присутствовать?

– Ну конечно!

Поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Перед кабинетом за небольшим бюро сидел адъютант рейхсмаршала и что-то печатал на машинке. Увидев женщин, он тут же вскочил и распахнул перед ними дверь.

– Дело у меня личное, – сказала Ольга после обычных церемоний приветствия. – Вчера я слышала сводку с фронта, в которой сообщалось, что прорыв в Крым идет успешно и не сегодня завтра он будет в руках немецкой армии. Это так?

– Так. А в чем, собственно, дело? – удивленно посмотрел на нее Геринг.

– Дело в том, что в Ялте находится дом моего дяди, Антона Павловича Чехова, и моя тетя Маша, сестра Антона Павловича, содержит его как музей. Я обращаюсь к вам с огромной просьбой: сохранить этот дом и всё, что в нем находится. Это моя личная и нижайшая просьба.

Геринг сидел за огромным письменным столом, опирающимся на резные лапы то ли льва, то ли еще кого-то из хищников. Выслушав просьбу, он продолжал молча смотреть куда-то мимо Ольги, как будто что-то обдумывая. Пауза затянулась.

– Если это не в ваших силах, – робко прервала ее актриса, – скажите. Может, мне обратиться к самому фюреру?

– Это в моих силах, – ответил Геринг. – Просто сейчас на подступах к Крыму все еще идут ожесточенные бои. Наша армия несет большие потери. Генерал фон Манштейн просит подкрепления. Но, как вы понимаете, в итоге мы, конечно, одержим верх, вот только это будет не сегодня и не завтра, как сообщают в наших сводках.

– А когда? – спросила Эмма.

Геринг неопределенно пожал плечами.

– Но ведь ты поможешь Ольгиной тете? – наступала на него жена. – Разве нельзя уже сейчас дать такое предписание в штаб этого самого генерала фон Манштейна?

– Нет. Сейчас не время. Прорвут дорогу в Крым, тогда можно.

– А не будет поздно? – испугалась Ольга.

– Не будет. Сначала войска войдут в Симферополь. Я буду владеть этой информацией.

– Вы не забудете моей просьбы?

– Нет, фрау. Я ее выполню. Слово офицера.

– Ну, прямо гора с плеч, – обрадовалась Ольга. – Порадовали! И вчера порадовали известием о скором взятии Москвы. Как вы думаете, наш фюрер отправится посмотреть на Кремлевские палаты до того, как Москву превратят в большое озеро?

– В озеро? – изумилась Эмма. – Неужели это возможно?

– Я слышала выступление фюрера по радио. Он сам так сказал, – ответила Ольга, а затем молитвенно сложила руки и воскликнула: – О, господин рейхсмаршал, если наш фюрер отправится в Москву, скажите ему, чтобы он прихватил меня с собой. Я хотела бы перед затоплением в последний раз взглянуть на город своей юности!

– И меня! – тут же воскликнула Эмма. – И я! Я тоже хочу! Я вообще никогда не видела Москвы! А если ее превратят в озеро, то никогда и не увижу!

– Какие же вы, женщины, глупенькие, – рассмеялся Геринг. – Вам бы только развлекаться. А знаете, сколько там наших воинов сейчас гибнет? Дайте сначала эту Москву взять, а потом и решим, кто и куда поедет.

– Но вы же вчера говорили, что вот-вот, – недоуменно произнесла Ольга.

– Вчера еще было вот-вот, а сегодня…

Глава пятая

И действительно, сегодня уже всё было по-другому. Сталин выступил по радио: «Я не покину Москву! Я буду с вами до конца!» И это его решение остаться в городе, в то время как посольства других стран и некоторые правительственные учреждения уже были эвакуированы в Куйбышев, вдохновило москвичей. Совершенно неожиданно паника сменилась всплеском мужества. Город стал готовиться к обороне. Рыли окопы, устанавливали огромных размеров стальные танковые ежи. Командованию было разослано распоряжение: «Ни шагу назад!» Тех солдат, что пытались бежать с поля боя, расстреливали, сдаваться в плен было запрещено. Каждый должен был биться до конца. Каждый должен был ощущать, что за ним Москва! А чтобы еще больше укрепить дух в войсках и показать всему миру, что Москва не собирается сдаваться, Иосиф Виссарионович Сталин приказал провести 7 ноября 1941 года военный парад в честь годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, и немецкие бомбардировщики не могли помешать этому. Небо над Москвой защищали все имеющиеся в наличии зенитные батареи и истребители. Парад передавался по новостным радиоканалам всего мира и снимался на кинопленку. Пусть все знают, как воины Советской армии идут по брусчатке в парадном строю под звуки военного оркестра, как отдают честь товарищу Сталину, стоящему на Мавзолее вместе с другими членами правительства, и как прямо с Красной площади уходят на фронт бить врага.

Столь невероятное событие подействовало ошеломительно. «Этих русских победить и впрямь невозможно», – думали во многих странах, а немецкая армия уже начала ощущать это на себе. А в ноябре еще и морозы ударили! Минус двадцать градусов. Нет, такая погода была не для немецких моторов! Мотоциклы не заводились, машины глохли. Генералы не только приостановили наступление на Москву, но уже даже размышляли, не отдать ли приказ к временному отступлению, как генерал Жуков сделал свой решающий ход, и у немецкой армии уже не было выбора! Все переброшенные к этому времени с Дальнего Востока дивизии и резервные танковые части, о которых немцы и представления не имели, подтянулись к Москве и перешли в неожиданную контратаку по всем направлениям. Немцы не просто отступили, они бежали, боясь попасть в окружение. Москва была спасена!

Люди радовались, слушая сводки с подмосковных боев, но удрученно вздыхали, узнавая о том, что в это время происходило на других фронтах. А там ничего хорошего не было.

Четырнадцатого ноября 1941 года армия вермахта уже вошла в Ялту.

– Мария Павловна, – прибежала из города перепуганная сотрудница музея Нина Игнатьевна, – немецкое командование расквартировывает своих солдат по домам. Что будем делать? Как спасать музей? Ведь разграбят всё, уничтожат…

На секунду Мария Павловна растерялась, но тут же сообразила.

– Попробуем защититься моей племянницей!

Она срочно поднялась в свою комнату. Научный сотрудник музея Нина Игнатьевна помчалась за ней.

– Но как? Как ваша племянница сможет нам помочь? – недоумевала она.

Мария Павловна подошла к комоду, открыла верхний ящик и, перерыв белье, вытащила запрятанную там фотографию Ольги, на которой было написано: «Дорогой и любимой моей тете Маше от ее племянницы». Внизу стояла подпись: «Ольга Чехова».

– Оля прислала мне ее перед войной, но я на всякий случай спрятала. Ведь говорят, что она водит дружбу с самим Гитлером! Ольга Леонардовна даже видела в немецкой газете снимок нашей Ольги с фюрером. Так что от греха подальше я ее и убрала. А вот теперь… – говорила она, разглаживая снимок. – Теперь ее надо поставить в рамку.

Мария Павловна взяла с полочки, где стояло множество разных фотографий ее родственников, золотистую рамочку со снимком брата Вани.

– Прости, Ванечка, – сказала она, вынимая его снимок, – но твоя рамочка как никакая другая подходит для такого дела.

Вставив фотографию, обе женщины задумались.

– А где же ее поставить, чтобы сразу ее увидели? В гостиной на рояле? В кабинете Антона Павловича?

– Нет. Это всё на втором этаже, будет лучше поставить ее все же где-то в нижних комнатах, – высказалась Нина Игнатьевна. – Может, в столовой?

Пока обе пожилые женщины бегали по дому, решая, где им лучше разместить фотографию, около калитки остановилась машина, и из нее вышли трое офицеров. Раздался резкий звонок. Мария Павловна и Нина Игнатьевна выскочили на крыльцо. Фотография Ольги в золотистой рамочке все еще оставалась в руках сестры Чехова.

– Как-то глупо встречать их с этим фото, – сказала она.

– Да уж. Получается, она как икона-спасительница в наших руках, – нервно хихикнула Нина Игнатьевна. – Дай мне ее. Я поставлю в столовой на буфет, а ты иди, открывай.

Мария Павловна поспешила к калитке. Офицеры вежливо поздоровались и направились через сад к дому.

– Это музей великого русского писателя Антона Павловича Чехова, – говорила Мария Павловна по-немецки, еле поспевая за ними. – Я его сестра. Я смотрительница музея и старший научный сотрудник, а это, – показала она на Нину Игнатьевну, стоящую на крыльце, – это младший научный сотрудник нашего музея… А моя племянница Ольга Чехова живет в Берлине и она очень известная актриса. Нина, где ее фотография? Покажи господам офицерам…

– Прошу вас в столовую, – изрекла также неплохо знающая немецкий язык Нина Игнатьевна, сделав рукой жест в сторону открытых дверей в дом. – Может, по стопочке водочки? У нас хорошая водочка. Чистейшая. Своя! Крымская!

– Можно и водочки, – произнес полноватый офицер, видимо, старший из них. – Майор Бааке, – представился он, и все прошли в столовую.

Фотография Ольги стояла на буфете. Мария Павловна протянула ее майору, открыла шкафчик, достала маленький графинчик с водкой, стопки…

– О! – воскликнул майор, взглянув на фотографию. – Так это же наша Ольга Чехофф! Выходит, вы ее тетя?

– Ну да, – любезно отвечала Мария Павловна, разливая горячительный напиток. – Я же вам говорила. А дом наш – это дом ее дяди, Антона Павловича Чехова.

– Теперь мне все понятно, – сказал майор, вынимая из планшета конверт и протягивая его Марии Павловне. – Вот, читайте. Получили срочное предписание.

Мария Павловна вынула из конверта гербовую бумагу с какими-то штампами. «…Дом-музей писателя Антона Чехова в городе Ялте взять под защиту…»

– Так что мне поручено ваш дом охранять, – сказал майор. – А чтобы никто не посягал на него, мы с вами повесим на входе табличку: «Собственность майора Бааке». Вы не против?

– Конечно, нет, – радостно воскликнула Мария Павловна. – Да вы пейте, господа! Пейте!

Так Ольга спасла дом своего дяди. А ведь Гитлер при нападении на Россию заявил: «Никакие исторические и художественные ценности не имеют значения! Уничтожать всё!» Так были разорены и толстовская Ясная Поляна, и пушкинское Михайловское, и Спасское-Лутовиново Тургенева… Многие имения-музеи были превращены в пепелище, и только дом-музей Антона Павловича Чехова в Ялте выстоял! И не только в Ялте. В таганрогскую комендатуру также поступило предписание: «Дом Чехова по улице Чехова, 69, взять под защиту».

Глава шестая

Всеволод Блюменталь-Тамарин родился в актерской семье и с ранних лет был на сцене. Его отец бросил их, когда мальчику было всего восемь лет, и это осталось для него травмой на всю жизнь. Кочуя с матерью из одного театра в другой по многим городам, Всеволод с каждым годом становился все более и более зрелым артистом, а к тому времени, когда грянула революция, стал уже даже известным. Ему было двадцать шесть лет. Власти большевиков он не принял и даже сражался какое-то время в армии Врангеля, но потом снова вернулся на сцену и играл в тех городах, которые были под властью Белой гвардии. Блюменталь-Тамарин всё ждал, когда же Врангель разгромит красных, но так и не дождался. Белые бежали! Что делать? Бежать с ними он не успел, и актеру ничего более не оставалось, как только отправиться в Москву и поступить в Театр Корша, естественно, скрыв свое участие в Гражданской войне на стороне белых. А актером он был замечательным! Советская власть его ценила и даже присвоила ему звание заслуженного артиста, но тем не менее та довольно приличная жизнь, которую он вел все эти годы, так и не примирила его с большевистской властью. А потому в самом начале войны Всеволод Блюменталь-Тамарин срочно собрал в московской квартире все ценное, что в ней было, и вместе с женой переехал на свою дачу под Истрой, где с большим нетерпением стал ожидать прихода немецких войск. К этому времени ему было уже шестьдесят лет.

– А если немцы нас с тобой не признают? Не примут? – волновалась его жена.

– Примут. Не могут они нас с тобой не признать. Мой отец ведь был немцем! У меня свидетельство о рождении с собой. Там всё прописано! И по-немецки я немного говорю…

И когда в начале ноября 1941 года Истра пала, немецкое командование действительно с распростертыми объятиями приняло к себе на службу известного в СССР актера и тут же отправило его работать на русскоязычное немецкое радио в Варшаву. Вот с тех пор и начались его регулярные передачи по вторникам и четвергам ровно в восемнадцать часов. Своим красивым мощным голосом Блюменталь-Тамарин призывал советский народ не защищать сталинский режим, советовал населению сотрудничать с оккупантами и, ловко имитируя голос и акцент Сталина, озвучивал сфальсифицированные его указы о немедленной сдаче в плен. Эти его речи транслировались на всех оккупированных территориях СССР и на линии фронта и некоторых сбивали-таки с толку. Кто-то начинал сотрудничать, кто-то сдавался в плен… Немецкое командование было очень довольно его работой, и вскоре Блюменталь-Тамарина перевезли в Берлин. Теперь он вел свои передачи оттуда, совмещая эту работу со своими сольными пародийными выступлениями в кабаре. Платили ему хорошо, и актер вместе с женой были вполне довольны своей жизнью.

В 1942 году Верховный суд СССР приговорил актера Блюменталь-Тамарина за измену Родине к высшей мере наказания заочно. Исполнять приговор был послан его племянник, чемпион Ленинграда по боксу в среднем весе, разведчик Игорь Львович Миклашевский.

⁂

Игорь был незаконнорожденным сыном балетмейстера Большого театра Льва Лащилина и актрисы Московского камерного театра Августы Миклашевской. Блюменталь-Тамарину же этот мальчик приходился племянником по линии его жены, Инны Александровны Лащилиной, коей Лев Лащилин был родным братом. Балетмейстер был женат, разводиться с женой не собирался, а потому мальчику дали фамилию матери, а в графе «отцовство» поставили прочерк. Но между тем, в отличие от своего непутевого брата, Инна Александровна приняла маленького Игоря как родного и заботилась о нем, как могла. Уже после рождения сына красавица Августа Миклашевская стала еще к тому же и очень известной фигурой в стране. И не потому, что гениально сыграла на сцене какую-то роль, а потому, что в нее влюбился поэт Есенин и посвятил ей свои лучшие стихи о любви в цикле «Любовь хулигана».

«Заметался пожар голубой, позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить…» – порой с упоением читал их актер Блюменталь-Тамарин, выступая в концертах.

– Я не понимаю твоего брата, – говорил он жене. – Почему он ради такой женщины, как Августа, не оставил свою семью? Даже когда она родила ему Игорька, и то не ушел к ней!

– Вот и хорошо, что не ушел, – отвечала Инна Александровна. – Представляешь, что бы с ним было, когда на ее горизонте появился влюбленный Есенин? Там бы такие страсти кипели! Ведь это он на моего брата намекает: «Пускай ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось твоих волос стеклянный дым и глаз осенняя усталость…» Игоречку тогда ведь уже два года было, когда Августа познакомилась с поэтом.

Своих детей у Блюменталь-Тамариных не было, и они всегда с радостью принимали у себя племянника. Он купался в любви своих родных, но не был ни мягким, ни нежным ребенком, а рос сильным, смелым и благодаря внешности мамы к тому же еще и красивым. Многие девчонки обращали на него внимание, а парни во дворе ему завидовали. Как-то во время игры в городки один из ребят, желая его унизить перед другими, крикнул со смехом:

– Посмотрите, он же как девка замахивается.

– А откуда ему уметь это делать по-мужски, – поддержал его приятель. – Папаши-то он в жизни не видал! Мать-то его на стороне нагуляла…

Казалось, вся кровь бросилась в голову Игорю, и, не задумываясь ни на секунду, он со всей силы запустил биту прямо по ногам одному из обидчиков и тут же с ожесточением набросился с кулаками на другого. Тот, кому бита ударила по ногам, лежал скорчившись на земле и стонал, второй еле успевал отбиваться. Остальные мальчишки и девчонки с интересом следили за возникшей дракой. Только тогда, когда у второго потекла кровь из носа так, что ее уже трудно было остановить, Игорь прекратил его лупить. У него тоже была разбита губа, но тем не менее именно он был всеми признан победителем. С этого дня больше никто из ребят не задевал его, а Игорь, чтобы и в будущем быть уверенным в том, что всегда сможет сам за себя постоять, записался в спортивную школу бокса. Меньше чем через месяц занятий тренер понял, что к нему попал мальчик с незаурядными способностями. На ринге он был ловок, бил жестко, удары наносил точно.

– Августа Леонидовна, – спросил как-то актрису один из ее друзей, – почему вы не ходите смотреть, как ваш мальчик побеждает? Я вчера видел его бой на юношеском первенстве Москвы. Это было великолепно.

– Смотреть, как избивают сына? Увольте. Это выше моих сил.

– Да не его избивают. Он избивает!

– Тем более.

К восемнадцати годам Игорь уже был чемпионом Москвы среди юношества, а к двадцати стал чемпионом в среднем весе во взрослой категории Ленинграда, куда его призвали служить в армию. На этот чемпионат, который проходил в конце мая 1941 года, приехала из Москвы тетя Инна. Во-первых, она соскучилась по своему любимому племяннику, а во-вторых, она решилась впервые увидеть своего Игоречка на ринге. После первого же боя она пришла в ужас.

– Вы с такой ненавистью били друг друга в голову! Это самое чудовищное зрелище, которое я видела в своей жизни, – ужасалась она. – Но объясни мне, почему он после всего того, что ты с ним сделал, начал тебя поздравлять и обнимать? Не понимаю… Ты с ним дружишь или вы враги?

– Мы не дружим, но мы и не враги, – рассмеялся Игорь. – Перед боем надо себя настроить определенным образом. Чтобы победить, надо ненавидеть. На ринге перед тобой не человек, перед тобой противник. А после боя он снова человек. Понимаешь?

– Нет. Не понимаю и никогда не пойму я этого вида спорта, – пожала плечами тетя. – Но ведь он тоже тебя изрядно отдубасил. У тебя вон бровь рассеклась. Разве не больно?

– Ерунда. Царапина, – усмехнулся племянник. – К тому же боль на ринге только усиливает злость.

– И тебе это нравится?

– Нравится.

Через месяц началась война, а свободно говорящий на немецком и французском языках благодаря матери-аристократке чемпион по боксу Игорь Миклашевский был завербован органами НКВД. Он вернулся в Москву, прошел отличную подготовку в разведшколе у самого Судоплатова и уже в начале 1942 года был готов к самому трудному и опасному заданию. И вскоре он его получил.

⁂

НКВД планировал убийство фюрера в Берлине. Полковник госбезопасности Маклярский видел в роли организатора этого акта Льва Книппера, а полковник Кабулов предлагал послать в Берлин молодого и талантливого агента Игоря Миклашевского.

– Считаю Миклашевского более точной кандидатурой, – говорил он. – Ему поможет имя его дяди-предателя, с которым он якобы хочет воссоединиться. Кроме того, как мне известно, в Берлине проходят бои, которые посещает верхушка рейха, а Миклашевский – отличный боксер…

Берия молча слушал выступающих, видно, взвешивая в уме все «за» и «против», затем снял пенсне, аккуратно протер стекла, вновь надел его и произнес:

– Всё? Все выступили, товарищи? Кто-то что-то еще хочет сказать?

Все молчали.

– Тогда скажу я. Меня убедили доводы товарища Кабулова. Итак, решено. Представьте мне точный план перехода Миклашевского через линию фронта, а Льва Книппера с его женой Марией Гариковной будет правильнее всего послать сейчас в Анкару. Немецкий посол фон Папен, как мне доложили, стал довольно часто встречаться с английским послом в Турции. Надо выяснить, что их связывает. Уверен, наш композитор успешно справится с этим заданием. Займитесь этим делом, товарищ Маклярский. А вас, товарищ Кабулов, жду завтра с вашими разработками по Миклашевскому.

⁂

Колесо закрутилось, и уже через два дня после этого заседания Игорь Миклашевский стоял в кабинете Кабулова.

– Когда операция будет окончательно подготовлена, – говорил он, – вы совершите побег через линию фронта как солдат Красной армии. Далее действуете по схеме: ненависть к Советской власти, желание соединиться со своими любимыми дядей и тетей в Берлине и так далее. В Берлине вы свяжетесь с теми агентами, с которыми вам скажут, и создадите из них группу по ликвидации Гитлера. Доступ к фюреру и его окружению получите при помощи местной аристократии. Можете довериться в этом польскому князю Янушу Радзивиллу и актрисе Ольге Чеховой, но запомните, никто в группе о них ничего не должен знать, как и они не должны знать о цели вашего прибытия в Берлин. Итак… Вы понимаете, что вам поручается величайшая миссия?

– Понимаю, товарищ полковник.

– Убив Гитлера, вы войдете в историю! Все точные инструкции, пароли и явки получите у своего непосредственного начальника полковника Ильина. Ступайте.

Но когда Игорь уже направился к двери, Кабулов неожиданно остановил его:

– Да, и еще. Именно вам поручается привести в исполнение решение Верховного суда СССР по поводу вашего дяди. Но… Это в дальнейшем. Возможно, что живой дядя вам понадобится еще и для других дел. Когда надо будет привести приговор в исполнение, сообщат дополнительно.

Так была решена судьба Игоря Миклашевского, а Лев Книппер с Марией Гариковной отправились в Анкару решать вопрос с немецким послом в Турции господином фон Папеном.

Глава седьмая

За период 1941 года Ольга снялась только в двух фильмах, и сейчас, в 1942-м, работы тоже было не густо. Денежно спасали только театр и гастроли по городам Германии со спектаклем «Возлюбленная», который уже четвертый сезон подряд пользовался большим успехом. Крупных накоплений Ольга не имела, да и деньги с каждым годом только обесценивались, как это обычно бывает во время войны. Пришлось отказаться от слуг и от постоянного садовника. Теперь у нее были только повариха на кухне и одна на всех горничная в доме.

Лулу же с каждым годом чувствовала себя все хуже и хуже. Сердечные приступы участились. Еще бы! Столько переживаний. Лулу ненавидела Гитлера.

– Как так получилось, что он вдруг пришел к власти? – возмущалась она. – Ведь так прекрасно и спокойно жили до него. А что теперь? Война! Одна война вокруг, и никаких известий от родных. Где Лёвушка? Где твоя тетя Оля? А Мария Павловна? Что с ними со всеми? А муж нашей Адочки? Как это все ужасно.

Дочь Ольги Адочка вновь вышла замуж. Теперь ее избранником стал врач-гинеколог. Но вот и его недавно забрали на фронт для работы в госпитале. Ада же с маленькой дочкой Верочкой переехала жить в дом к матери и бабушке.

– Уже и гинекологов на фронт забирают! – продолжала возмущаться Лулу. – Как будто они тут женщинам не нужны! Будь проклята эта война!

– Ты, мама, потише говори, – взволнованно огляделась Ольга. – Мало ли что? Сейчас никому доверять нельзя.

– А кто тут у нас есть из чужих? – изумилась Лулу.

– Как, кто? А прислуга? Ты мне лучше скажи, пойдешь ты завтра на пятисотый спектакль «Возлюбленная»? Геббельс устраивает нам по этому поводу большой праздник.

– Не хочу я видеть твоего Геббельса и никого из них.

– Мама, надо быть терпимой. Ада пойдет. Ты можешь составить ей компанию.

– Нет. Не пойду. А по поводу терпимости я тебя понимаю. Вот только чем дальше, тем труднее мне сдерживаться. Я лучше дома посижу с Верочкой, а Ада, конечно, пусть идет.

⁂

Рейхсминистр пропаганды Геббельс, пожалуй, единственный, кто в это время поддерживал и театральную жизнь в стране, и работу киностудий. Как никто другой он понимал необходимость искусства в это непростое для Германии время. Что же еще поможет поднять дух патриотизма в народе и даст ему возможность ухода от суровой действительности, как не искусство? Именно поэтому он и решил устроить настоящий праздник по случаю пятисотого представления комедии «Возлюбленная». Выпустили юбилейную афишу, заказали много цветов, для актеров приготовили памятные подарки. Зал был полон высшими чинами Третьего рейха и их женами. Лулу была права. С ее отношением к этим людям ей здесь делать было нечего.

В этот день с самого утра у Ольги было праздничное настроение, да и погода вполне соответствовала этому ее состоянию. Ярко светило солнце, столбик термометра поднялся до плюс двадцати трех градусов. Был уже конец апреля, но только сейчас наконец-то можно было снять теплую кофту и не брать с собой зонтик. Накануне ей позвонил актер Блюменталь-Тамарин с просьбой о разрешении навестить ее в гримерной в одном из антрактов.

– Оленька, – сказал он, – ко мне приехал мой любимый племянник. Он мечтает с тобой познакомиться!

– Племянник? Откуда?

– Оттуда, – многозначительно произнес актер. – Он тоже бежал от большевиков. Ну, ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– Мы с Инной так ему рады! Он нам как сын.

Ольга бывала на юмористических вечерах в кабаре, где Блюменталь-Тамарин выступал с пародиями на разных знаменитых людей, и была от него в восторге! Если бы не его акцент, он вполне мог бы стать ведущим актером в Берлинском театре, считала она. О том, какие тексты Блюменталь-Тамарин записывал на радио для бойцов Советской армии и для жителей оккупированных территорий, Ольга не знала, а потому относилась к актеру с восхищением перед его талантом.

– Можете привести ко мне вашего племянника после первого акта, – сказала она. – У меня там будет достаточно свободного времени. Я предупрежу охрану.

Юноша покорил Ольгу с первого взгляда. Прекрасная фигура, красивое и мужественное лицо.

– Вот, прошу вас, Оленька, с теплотой отнестись к моему Игорю, – представил его Блюменталь-Тамарин, протягивая ей букет цветов.

– Очень приятно, – улыбнулась Ольга молодому человеку. – Вы тоже актер?

– Нет, – ответил за него дядя. – Игорь у нас боксер.

– Боксер? – удивилась Ольга. – Вы собираетесь здесь выступать? У меня, между прочим, хороший друг – чемпион мира по боксу. Мы с ним снимались как-то в одном фильме. Макс Шмелинг. Вы о нем слышали?

– Конечно, – воскликнул Игорь. – Великий Макс Шмелинг! Он ваш друг? Это так замечательно! Вот если бы вы познакомили меня с ним…

– И познакомлю…

– Ольга, вы как добрый ангел, – влюбленно смотрел на нее дядя. – Ведь мальчик, кроме как махать руками на ринге, ничего не умеет.

– Ну, знаете, этим «маханием» зарабатывают совсем даже неплохо, – рассмеялась Ольга. – Как давно вы в Берлине, Игорь?

– Всего второй день, но мне несказанно повезло! Я сразу попал, как у нас говорят, с корабля на бал! Я имею в виду этот ваш праздничный спектакль, – восторженно произнес Игорь. – Я просто ошарашен невероятным собранием высокопоставленных чинов в зале. Дядя сказал, что, возможно, на спектакле будет и сам фюрер, но я его не видел. Может, у него тут какое-то свое укромное местечко есть?

– Конечно, есть. Первая ложа слева, если смотреть со сцены. Но сегодня она наверняка занята лишь его приближенными, – ответила Ольга. – Гитлер никогда не смотрит спектакль дважды.

– Жаль, – сказал Блюменталь-Тамарин. – Мальчик так хотел его увидеть, да, собственно, и я тоже. Ведь я его еще никогда живьем не встречал.

– Только не вздумайте его пародировать, – воскликнула Ольга. – Даже с хорошей пародией не вздумайте. За это вас могут и посадить.

– Да что вы, Оля, – замахал на нее руками Блюменталь-Тамарин. – Я ведь понимаю. Я совсем не для этого хотел его увидеть. Мне просто интересно посмотреть на этого человека вблизи!

«Ничего в этом интересного нет», – подумала про себя Ольга, а вслух произнесла:

– Еще увидите. Как только в следующем сезоне сделаем премьеру, так он обязательно на ней появится.

– Долгонько ждать, – разочарованно произнес Игорь.

– Что же делать, – усмехнулась Ольга. – А вот с Максом я постараюсь вас познакомить прямо завтра. Ведь вы хотите этого?

– О да! Очень хочу!

– Тогда позвоните мне утром, а сейчас, извините, мне надо переодеться, – улыбнулась она. – Рада была познакомиться.

– И я рад, – искренне ответил Игорь. – И спектакль я смотрю с большим интересом. И играете вы изумительно!

– Ведь вы видели только первый акт, – рассмеялась Ольга. – Вся игра-то еще впереди!

– И между тем мальчик понимает, о чем говорит, – поддержал племянника Блюменталь-Тамарин. – Его мать актриса, и он, можно сказать, вырос в театре.

– О! – с интересом взглянула на юношу Ольга. – Надеюсь, мы еще поговорим на эту тему и вы мне все расскажете.

Юноша ей очень понравился, но было одно «но», из-за которого она не могла завести с ним роман. Он был русским. А Ольга уже давно дала себе зарок никогда с русскими мужчинами никаких близких отношений не иметь. Ей хватило на всю жизнь и одного из них, Миши Чехова. Но помочь Игорю ей хотелось. Раз он боксер, да к тому же и какой-то там еще чемпион, то его просто необходимо познакомить с Максом Шмелингом.

Макс так и остался ее хорошим другом со времен съемок фильма «Любовь на ринге». В Берлине устраивались время от времени бои, и Игорь действительно мог бы там заработать. Ольга была уверена, что этого юношу можно было бы попробовать и на киностудию пропихнуть, уж больно внешность у парня была подходящая, вот только картин сейчас снимали мало. У нее у самой-то их практически не было. За эту зиму она снялась только у Кюльба в фильме «Глазами женщины», и больше никаких предложений пока не поступало. А ведь уже апрель на исходе!

После юбилейного спектакля устроили сначала чествование Ольги Чеховой и Карла Раддатца, единственных отыгравших все пятьсот представлений, а затем Геббельс увез всех актеров к себе на дачу в Ланке. Обильно накрытый стол с жареной олениной, вино… Магды и детей не было. Геббельс отправил их на отдых в Австрию, где в это время было спокойнее.

– Господин рейхсминистр, – обратилась к нему Ольга. – Вы разрешите мне сделать звонок по телефону? Боюсь, что когда я доберусь домой, будет уже слишком позднее время.

– Не зовите вы меня так официально! В домашней обстановке я для вас просто Йозеф.

Геббельс всегда симпатизировал Ольге. Одно время он даже сильно приударял за ней, но она старалась держать его на расстоянии, а потому никогда не называла его по имени, боясь дать этим хоть какой-то намек на сближение. Сейчас же еще и Магды не было дома! Надо было быть особо осторожной.

– Так я могу воспользоваться телефоном? – повторила она свой вопрос, на который так еще и не получила ответа.

– Ну конечно!

Ольга вышла из столовой в большой холл, из которого было несколько дверей, ведущих куда-то в глубь дома, подошла к небольшому столику с аппаратом и набрала номер Макса. На счастье, он оказался дома.

– Можешь вместе с другом подъехать в бойцовский клуб завтра к восьми вечера, – сказал он, выслушав Ольгу. – Мой подопечный Карл Францих будет вести бой с одним парнем из Болгарии. Подъедешь?

– С удовольствием.

– Отлично! Я встречу тебя на служебном входе. Зайдешь со двора. Налево будет маленькая зеленая дверка, на ней черная кнопка звонка. Жду!

Ольга положила трубку на рычаг, обернулась и увидела стоящего на довольно близком расстоянии от нее Геббельса. Когда он подошел, она даже не слышала.

– Собрались на бокс? – спросил он.

– Да.

– А что это у вас за новый друг объявился? Игорь, вы сказали?

– Игорь. Он племянник Блюменталь-Тамарина. Вы ведь хорошо знаете этого артиста.

– Еще бы мне его не знать, – усмехнулся министр пропаганды. – Очень хорошо я его знаю. И о его племяннике слышал. Он боксер вроде бы?

– Боксер. Поэтому я и хочу познакомить его с Максом. Надо же дать ему возможность подзаработать.

– На ринге?

– Ну конечно на ринге, а где же еще?

– Интересно бы его там увидеть. Пригласите меня, когда он будет выступать?

– Непременно.

У Ольги было такое ощущение, что ей учиняли допрос. Она направилась было к дверям в столовую, но Геббельс преградил ей путь.

– Не торопитесь, – сказал он, взяв ее за руку. – Как-то у нас с вами не складывается, а хотелось бы…

Его ладонь была потной, и Ольге стало крайне неприятно и это его наглое прикосновение, и не менее наглые намеки.

– Простите, господин рейхсминистр, – сказала она, освобождая свою руку. – Давайте вернемся к столу. Очень вкусная жареная оленина. Вы сами подстрелили этого оленя?

– Нет, – недовольно пробурчал Геббельс, понимая, что только что получил недвусмысленный отказ.

Ольга направилась было к дверям, как внезапная мысль о том, что она сейчас сделала что-то не то, остановила ее. Она прекрасно знала характер Геббельса. Знала, что он никогда ничего не прощает. Знала о его мстительности. Ведь он может навсегда перекрыть ей путь в кино или на сцену. О да! Этот человек способен на всё! А на ее содержании находятся больная мать, дочка Ада с маленькой Верочкой… Ольга обернулась. Геббельс стоял в той же позе, как она его оставила, и смотрел ей вслед.

– Не обижайтесь на меня, – как можно нежнее сказала Ольга. – Между нами никогда ничего не может быть лишь потому, что я дорожу дружбой с вашей женой. Магда удивительная, и мне не хочется ее предавать. Как потом я ей в глаза буду смотреть? Как смогу с ней общаться? Вы прекрасный, чудный… Вы должны меня понять.

Геббельс продолжал молча смотреть на нее.

– Мир? – робко спросила она.

Он молчал.

– Вы бы лучше обратили сегодня внимание на Луизу Вентхаузен, – продолжала между тем Ольга. – Очаровательная субретка. Правда, играет всего лишь бессловесную служанку в нашем спектакле, но у нее еще всё впереди. Девушке едва исполнилось девятнадцать. Уверена, она благосклонно примет вас.

– Вы хитрая бестия, – усмехнулся Геббельс. – Хитрая и настолько очаровательная, что сердиться на вас просто невозможно. Так и быть, мир!

Но затаил он на нее зло или нет на самом деле, могло показать только время. Геббельс был слишком хитер. Между тем, войдя в столовую, он, не теряя времени, тут же направился к Луизе, а Ольга пошла и села на свое прежнее место рядом с Карлом Раддатцем.

– Куда же ты исчезла? – воскликнул он. – Мы только что выпили за нашего режиссера Генриха Рейна. Тебе придется пить штрафную!

По другую сторону рядом с Карлом сидела молодая актриса Агнесса. Уже больше года, как Карл обхаживал ее, и вот уже месяц, как наконец-то женился на ней. Ольга не ревновала. Она была уверена, что Раддатц продолжал любить только ее, а женился лишь потому, что ему хотелось создать семью и обзавестись детьми. И она была недалека от истины!

Глава восьмая

Ольга бокс не любила. Ничего приятного в том, как люди избивают друг друга, она не находила, но Игорь с таким юмором комментировал ей все, что происходило на ринге, что это развлекало актрису, и ей было весело. Но наконец бой был закончен победой подопечного Макса.

– Сразу было видно, что он сильнее болгарина, – сказал Игорь. – Но я лично с легкостью побил бы этого победителя. Вполне возможно, что даже смог бы отправить его в нокаут. У него левая плохо работает.

– А твоя левая работает лучше? – ехидно спросила Ольга.

– У меня что левая, что правая, обе работают отлично!

После боя они все вместе посидели в баре на Унтер-ден-Линден. Выпили по кружке пива.

– Так ты дашь Игорю заработать? – спросила Ольга у Макса при прощании. – Он, между прочим, сказал, что сможет отправить твоего парня в нокдаун.

– Неужели? – удивленно взглянул на юношу Макс. – Что ж, давайте посмотрим, на что вы способны. Приходите ко мне завтра утром в зал.

– Но у меня нет ни костюма, ни перчаток, – растерялся Игорь. – Где я могу это приобрести?

– У нас в клубе. Но если сейчас у вас нет денег, можете оформить покупку в долг под мое поручительство. После первого боя отдадите.

Так Игорь Миклашевский без особых усилий попал в лучший боксерский клуб в Берлине. Ему было также известно, что Генрих Геринг – большой поклонник Макса Шмелинга, любит смотреть бои и довольно часто бывает здесь. А ведь Геринг – приближенный человек Гитлера! Значит, Игорю необходимо будет вести свои бои так, чтобы этот всесильный человек Германии стал и его поклонником. Возможно, что через Геринга можно будет наконец добраться и до самого Гитлера.

Ничего не подозревая об истинных причинах появления Игоря в ее жизни, Ольга радовалась его быстрым успехам в клубе и, как и обещала, пригласила на один из его боев Геббельса.

– А этот племянник Блюменталь-Тамарина и вправду хорош, – оценил его бой рейхсминистр.

– Ему будет приятно услышать это из ваших уст лично.

– Что ж. С удовольствием пожму ему руку.

Так Игорь познакомился с Геббельсом, затем в клубе появился Геринг, а следом за ним и другие нацистские лидеры. Макс Шмелинг был доволен новым бойцом. Бои шли при полном зале, проходили на очень высоком уровне и приносили неплохой доход. А вскоре в клубе появился и Януш Радзивилл. Игорь связался с ним почти сразу после своего появления в Берлине, но теперь он пришел в клуб вроде бы как болельщик, и они изобразили перед всеми, что незнакомы и впервые видят друг друга.

– Прекрасный бой, – сказал князь, зайдя после боя в раздевалку. – Будем знакомы. Князь Януш Радзивилл.

– Игорь Миклашевский, – протянул руку боксер.

– Приглашаю вас, Игорь, и вас, Макс, отужинать со мной в ресторане. Закончим этот день красиво!

– Почему бы и нет, – тут же согласился Макс Шмелинг. – Мы с удовольствием проведем время в вашем обществе, князь.

А после этого «знакомства» князь стал другом молодого боксера и запросто ввел Игоря в высшие аристократические круги и даже в дом Геринга, благоволившего юному бойцу. Все шло хорошо, вот только к самому Гитлеру, как оказалось, подобраться было ну никак невозможно. Нельзя было даже выяснить что-либо о его местонахождении, не то что оказаться с ним в одном помещении. От князя Радзивилла Игорь узнал, что Гитлер редко покидает свое тайное убежище, расположенное в горах Австрии, и все его передвижения по стране держатся в строжайшем секрете.

А между тем сводки с фронта были совсем не радостными для немецкого командования. С июля 1942 года под Сталинградом шли ожесточенные бои. Прошли лето, осень, наступила зима, а город все еще оставался в руках Красной армии. Во многие семьи Германии приходили похоронки, настроение граждан было тревожное, и тогда, желая поднять их дух, рейхсминистр пропаганды Геббельс субсидировал выпуск нового спектакля в Берлинском театре с Ольгой Чеховой в главной роли. Премьера была назначена на 1 марта 1943 года.

– А как ты думаешь, Гитлер может на ней присутствовать? – спросил Игорь у Ольги.

– Обязательно. До сих пор ни одна премьера без него не обходилась. А ты все еще жаждешь его увидеть?

– Еще как!

Это уже действительно была хотя бы первая реальная возможность встречи с фюрером. Игорь стал срочно разрабатывать план действия. Раздобыть схемы расположения всех помещений театра не составило никакого труда. Выяснилось, что подложить бомбу в ложу невозможно, так как в ней нет ни одного укромного места. Мало того, перед тем как Гитлер и его сопровождающие войдут туда, она будет тщательно осмотрена собаками, и перед входом будет стоять охрана. Оставалось в таком случае только два варианта. Один из них – это бросить в ложу гранату из зала, второй – бросить ее со сцены. Главным в том и в другом случае было лишь точно попасть! За это Игорь особо не волновался. Один из его агентов был хорошо натренирован именно по метанию в цель как ножей, так и гранат. Остановились на втором варианте, так как если кинуть гранату со сцены, то можно хотя бы попытаться скрыться. Исчезнуть же из зала было практически нереально. Решили, что делать это будут два человека. Один будет метать, другой его прикрывать. Оба эти агента из группы Миклашевского должны были срочно поступить на службу в театр, и лучше всего в качестве работников сцены. В таком случае не будет ничего подозрительного в том, что они будут за кулисами во время действия.

– У нас нет свободных единиц среди постановочной бригады, – сообщил директор, когда мастер по метанию ножей обратился по поводу устройства.

– Ну, может, реквизитором? – просительно смотрел на него агент. – Я так люблю театр. Я готов работать здесь кем угодно.

– Сейчас нет ничего. Зайдите через неделю. Вполне возможно, что в мужском составе окажутся вакансии. Вы ведь знаете, что идет тотальная мобилизация на Восточный фронт, так что…

Пришлось срочно решать эту проблему, и вскоре один из работников-постановщиков внезапно умер от инфаркта в баре около театра.

– Вам повезло, – сказал директор, когда на следующий день агент появился в его кабинете. – Правда, это везение, так сказать, связано со смертью человека, но что же делать… Все мы рано или поздно там будем.

А через неделю погиб, попав под трамвай, еще один постановщик, и в кабинете директора сразу же появился второй агент, ища работы. Так первый этап подготовки к устранению Гитлера был решен. До выпуска спектакля оставалось чуть больше месяца.

А между тем сводки со Сталинградского фронта шли все более и более тревожные. И вдруг, как гром среди ясного неба: 6-я армия фельдмаршала Паулюса попала в окружение, солдаты вместе со своим командованием сдались в плен. Сдался в плен и сам фельдмаршал. Это был полный разгром! Так, 2 февраля 1943 года стало днем начала крутого поворота в этой войне. Советская армия перестала обороняться. Она пошла в активное наступление. Игорь тихо ликовал, услышав об этом, в то время как его дядя нервно пил валерьянку.

– Как ты думаешь, – тревожно спрашивал Миклашевский свою подругу, – состоится премьера или теперь ее перенесут до лучших времен?

– Да вроде бы состоится, – не совсем уверенно ответила Ольга. – Во всяком случае репетиции проходят каждый день уже в декорациях, костюмы готовы…

– А Гитлер? Как ты думаешь, он придет?

– Вот за это, в свете всех этих трагических событий, я не ручаюсь.

– Я узнал, что он сейчас срочно приехал в Берлин. Собирает большое совещание в рейхсканцелярии, – сказал Игорь. – Я его понимаю. Ведь он потерял целую армию под Сталинградом во главе со своим фельдмаршалом!

– Да, – ответила Ольга. – «Германии с Россией лучше не воевать», это еще Бисмарк сказал в девятнадцатом веке.

– Умный был политик.

Игорь переживал. Неужели его план рушится? А ведь так хорошо было всё придумано, и даже отход после взрыва был подготовлен. Что же теперь делать? Где его теперь подловить? В рейхсканцелярии? Но как туда проникнуть? В тайном шале в горах Австрии? Так там столько охраны, что туда и близко не подобраться, даже если и узнать, где оно находится. Оставалась пока надежда лишь на премьеру спектакля. Гранаты и пистолеты были уже подготовлены и спрятаны под половой доской в глубине сцены. Игорь знал, что если Гитлер прибудет, то всех приходящих работников театра, включая даже актеров, будут досматривать на входе, потому его люди и позаботились об оружии заранее.

И – о радость! За три дня до премьеры Ольга сообщила, что ложу правительства во время их репетиции тщательно намывали и протирали.

– Кажется, тебе повезет и ты все же увидишь того, кого так жаждешь увидеть, – рассмеялась она. – Впрочем, возможно, что там будут только высшие нацистские чины. Хотя я еще никогда не видела, чтобы для них так готовили ложу.

Игорь сразу собрал свою группу. Еще раз всё оговорили, еще раз всё проверили, как вдруг пришла срочная шифровка из Москвы: «Операция по ликвидации известного вам лица срочно отменяется».

⁂

Сталин самолично отменил устранение Гитлера в связи с тем, что прибывшие из Анкары Лев Книппер и Мария Гариковна сообщили: английский посол встречается с фон Папеном на предмет заключения сепаратного мира с Германией. Стало также известно, что некоторые высшие немецкие круги хотят свергнуть Гитлера и поставить во главе страны именно фон Папена, который и заключит этот мирный договор. Сталин испугался. Ведь если Германия заключит мир с Англией, то вполне возможно, что и США перестанут помогать СССР в войне. А один на один Советский Союз вряд ли сможет одолеть мощь немецкой армии.

– Неужели Черчилль и Рузвельт готовят нам такую подлость? – недоумевал он и сам же себе отвечал: – Да. Готовят!

А ведь США до сих пор оказывали масштабную помощь СССР, поставляя машины и продовольствие. Уже даже начались переговоры об открытии ими второго фронта, но пока, правда, это были только переговоры. А вот Англия, в отличие от них, давно вела эту войну. Ее воздушные силы бомбили Берлин, помогали СССР своей флотилией уничтожать немецкие корабли и подлодки в Баренцевом море, не давая им захватить русские берега с Севера… Нет! Без помощи таких крупных союзников Советской армии невозможно было бы выстоять против мощи немецких сил. Сепаратного мира Германии и Англии нельзя было допустить ни в коем случае!

– Устранение Гитлера срочно отменить! – приказал Сталин. – Уверен, он никогда не пойдет на сделку с Черчиллем и не будет подписывать мирный договор с Англией. Как ни странно, но из-за возможного предательства наших союзников именно Гитлер теперь является нашей гарантией на успех в этой войне.

– Вы уверены в этом, товарищ Сталин? – переспросил Берия. – Мои источники сообщили, что его убийство должно произойти 1 марта. Там все готово.

– Отменить немедленно! И срочно вышлите в Анкару людей ликвидировать этого фон Папена, пока он не успел нам навредить.

– А что делать с Миклашевским? Он неплохо внедрился в высшие нацистские круги.

– Пусть подключится к операции по фон Брауну, – ответил Сталин. – Меня очень беспокоят его разработки по созданию ядерных ракет. Необходимо выкрасть этого физика и переправить к нам в Москву вместе с его чертежами. Да-да! Именно выкрасть!

⁂

Игорь Миклашевский легко переключился на новое задание и вместе с одним из своих людей отправился в немецкие земли Мекленбург – Передняя Померания, где находился военный завод и был создан ракетный полигон. На заводе работали в основном советские военнопленные. Обращение с ними было крайне жесткое вплоть до расстрела, если кого-то хоть в чем-то будут подозревать. Во всех цехах, как и на самом полигоне, постоянно присутствовали немецкие солдаты с оружием в руках. Но были среди военнопленных и такие, что приняли присягу в служении Третьему рейху и помогали немецким солдатам и офицерам в поддержании порядка и секретности. Эти военнопленные были облечены властью, имели оружие и проживали не со всеми в бараках, а в приемлемых для жизни условиях. Вот среди них-то у советской разведки и были свои люди, с которыми должен был связаться Миклашевский. Но когда перед отъездом из Берлина ему и его напарнику-агенту дали фото Вернера фон Брауна, произошло что-то странное.

– Так я ж его знаю, – неожиданно воскликнул агент. – Это же Юрий Кондратюк. Наш физик. Я работал в охране спецбюро инженеров, где сидели заключенные. Этот Кондратюк был особо охраняем. Говорили, что он даже рассчитал полет на Луну.

– Ты уверен?

– До конца, конечно, нет… Фотография не очень четкая… Но очень похож. У него, кстати, был такой маленький чемоданчик, куда он складывал свои так называемые космические записи. Все смеялись над его бредом, и этот чемоданчик ему даже разрешалось держать при себе. Он с ним не расставался. Интересно, есть ли у этого фон Брауна такой чемоданчик? Если есть, то это точно он!

Руководство сделало запрос в Москву. Ответ пришел быстро. Оказалось, что Юрий Васильевич Кондратюк был освобожден в середине тридцатых годов, затем работал над получением электричества при помощи ветряков в Крыму и добился этого, а в начале войны записался в военное ополчение добровольцем и погиб при защите Москвы. Но во всем этом был интересный факт. Однополчане подтверждали, что на фронте с ним был все время какой-то маленький чемоданчик, который помещался в его рюкзак. Куда он делся после боя, в котором считалось, что Кондратюк погиб, никто не знал. Ну, а может, он все-таки и не погиб? Может быть, он сдался в плен со своим чемоданчиком, хранившим его неоценимые по своей значимости вычисления, и теперь, сменив имя на фон Браун, работает над космическими исследованиями в немецких лабораториях?

Много позже Миклашевский узнает, что Юрий Кондратюк вовсе даже и не Юрий Кондратюк, а бывший офицер Белой армии Александр Шаргей, живший после разгрома белых с 1921 года по чужому паспорту. Узнает, что его отец был обрусевшим немцем, а потому он прекрасно говорил по-немецки, а также и то, что его космические разработки заинтересовали Королева еще в тридцатые годы, но он отказался работать с ним, хотя и хотел этого. Хотел, но боялся. Ведь Королев занимался созданием оружия, а значит, любой его работник тщательно проверялся в НКВД. Шаргей боялся разоблачения. Он понимал, что там подняли бы его биографию и обнаружили бы, что с 1921 года он живет по паспорту студента Киевского университета Юрия Кондратюка, умершего от тифа. Нет, этого Александр Шаргей допустить не мог. Узнал Миклашевский также и то, что Вернер фон Браун, которого его группе все-таки за все время работы так и не удалось выкрасть, в конце войны намеренно сдался американцам и был срочно переправлен ими в США. Именно там он и начал свои первые космические разработки по полету на Луну. И разработки эти проводил он по записям Юрия Кондратюка! Откуда же он их взял? Так, может, и вправду фон Браун и есть Юрий Кондратюк, он же Александр Шаргей, уроженец города Полтавы? Ответа на этот вопрос Игорь Миклашевский так и не получил, но, раздобыв кое-какие чертежи с завода, он переправит их в Москву и будет награжден за это медалью, а в конце войны добросовестно выполнит и то задание, которое было ему поручено НКВД еще при переброске в Берлин: 10 мая 1945 года Игорь Миклашевский тайно приедет в город Мюзинген на границе с Францией, куда из Берлина эвакуировались его дядя и тетя; наблюдая за их домом, дождется, пока тетя уйдет, и зарубит своего дядю топором, приведя в исполнение приговор Верховного суда СССР. Проделать это столь хладнокровно ему поможет опыт боксера. Как и перед выходом на ринг, он сумеет, отрешившись от действительности, вызвать внутри себя только ненависть и злость к противнику, которые всегда давали ему уверенность и точность в нанесении удара.

Но все это будет потом, а тогда, в марте 1943 года, перед отъездом на задание в Мекленбург – Переднюю Померанию он заехал к Ольге попрощаться.

– Жаль, очень жаль, что вы уезжаете, – расстроилась она. – Можно поинтересоваться, куда?

– На запад Германии. Мне предложили провести там несколько боев, а потом еще не знаю, – врал Миклашевский.

– Берлин надоел?

– В Берлине неспокойно. Хотя сейчас такое время, что не знаешь, где лучше, да и вообще, есть ли такое место на земле, где ты будешь чувствовать себя в безопасности.

– Езжайте в Америку, – рассмеялась Ольга. – А лучше в Антарктиду!

Ольга Чехова, в отличие от Игоря Миклашевского, не была убежденным агентом Советского Союза. Она не была ни коммунисткой, ни нацисткой. Она лишь, как и ее мать, презирала Гитлера и его окружение и понастоящему ненавидела нацистский антисемитизм, оказывая помощь многим евреям-актерам и их семьям. Отдавая предпочтение лишь догитлеровской системе в Германии, она тем не менее должна была мириться и с тем, что происходило сейчас, так как ею владела непобедимая жажда выжить, каких бы это ни требовало компромиссов. Ведь она взвалила на свои плечи такую великую миссию, как благополучие всей своей семьи. Советским же агентам она помогала лишь по мере своих возможностей и в довольно легкой форме, а о том, что Миклашевский был одним из них, даже не догадывалась. Просто помогла ему устроиться в Берлине по доброте душевной.

Глава девятая

Тысяча девятьсот сорок третий год оказался для Ольги более удачным в плане работы. Она сыграла в новом спектакле, а также снялась в трех фильмах. Финансовое положение семьи было поправлено, вот только мать чувствовала себя все хуже и хуже. Еще бы! Ее больное сердце не могло смириться с постоянными налетами английских бомбардировщиков и с совершенным неведением о судьбе своего сына Лёвушки и золовки Ольги Леонардовны. Где они? Живы ли?

– Мама, тебе надо лечь в больницу, – уговаривала ее Ольга. – Твоему сердцу необходимо лечение!

– Перестань, – отмахивалась Лулу. – Даже слышать ничего не хочу. Здесь в Кладове мне спокойнее.

– Не хочешь в больницу, давай я устрою тебя в санаторий для сердечников.

– Никуда я не хочу! Хочу быть дома.

Но Ольга все же привлекла все свои связи и договорилась о месте для матери в санатории Бад-Киссингена.

– Там спокойно. Бомбежек нет. Врачи хорошие, – увещевала ее дочь. – Поедешь на машине…

– То есть ты ставишь меня перед уже свершившимся фактом? – произнесла обиженно Лулу. – Сколько мне там осталось? Не сегодня завтра… Все-таки хотелось бы спокойно умереть в своей кровати…

– Что ты говоришь, мама, – бросилась ее обнимать Ольга. – Зачем даже думать о смерти? Там тебя выходят! Всего-то месяц там пробудешь и вернешься совсем здоровенькой.

Лулу поехала. Через две недели ее не стало.

⁂

Ольга находилась на съемках в городе Тюбингене, когда мама отошла в мир иной. Вместе с актером Гарольдом Рейном, играющим ее возлюбленного, они должны были сидеть в уличном кафе, ведя довольно сложный разговор о будущей совместной жизни. Отрепетировали. Начали! Первый дубль… второй… Как вдруг поднялся сильный ветер и на город стала наползать огромная черная туча. Резко потемнело.

– Стоп мотор! – закричал режиссер. – Сейчас разразится гроза. Быстро убирайте аппаратуру.

И как будто в подтверждение его слов тут же отдаленно прогремел гром, а через короткий промежуток времени промелькнула и молния. Но пока операторская группа скручивала провода, с неба сначала упали несколько крупных капель, а потом разразился самый настоящий ливень. На камеру набросили огромный брезент и побежали под навес. Ольга со снимающимися в этой сцене актерами укрылись в кафе.

– Вот черт! Я успел-таки немного промокнуть, – воскликнул актер Гарольд Рейн. – Надеюсь, господа, вы не будете возражать, если я выпью рюмочку шнапса, чтобы не заболеть?

Но тут дверь кафе открылась, и к ним вбежала помощница режиссера Лизхен, держа в руках огромный зонт.

– Фрау Ольга, – сказала она. – Сейчас из гостиницы приехал наш продюсер. Ваша мама скончалась. Он отвезет вас в Бад-Киссинген.

Плакала Ольга, плакало небо, гремел гром, мелькала молния. Машина мчалась по трассе. Дворники еле успевали работать, очищая от потоков воды лобовое стекло. Доехали за полтора часа.

Мать лежала на больничной койке с мирной улыбкой на лице. Она исполнила то, о чем так часто говорила Ольге в последнее время: «Когда пробьет мой час, я не буду выглядеть печальной…»

Милая, милая мама! Как же теперь без тебя жить? Ведь до сих пор ты всегда и везде была рядом. Ольга вдруг почувствовала себя совсем одинокой. Нет, конечно, у нее была сестра, но она жила со своей дочерью, вышедшей замуж, ее же дочь Ада растворилась в своей малышке Верочке… Нет! У Ольги всегда и везде был только один верный друг и защитник – мама. И теперь ее нет! Горе было огромным, но тем не менее уже на следующий день Ольга вновь была на съемочной площадке, а вечером выступала в тюбингенском лазарете перед ранеными со своими веселыми песенками. Раненые веселились, смеялись, аплодировали, и никому из них даже в голову не могло прийти, что творилось в душе актрисы, когда она кокетливо пела:

«Чтобы понравиться мужчине, женщина ни перед чем не остановится…»

На следующий день Лулу отпели в церкви и похоронили.

Глава десятая

В 1944 году США открыли-таки второй фронт и начали теснить немецкие войска с юга. Уже мало кто верил в непобедимость Третьего рейха даже в высших нацистских кругах. Немцы отступали по всем фронтам, но Гитлер был неумолим. Он ничего не хотел слышать о поражении и подписании мирного договора.

– Сражаться до последнего вздоха!

Прошел слух, что на него даже было совершено покушение офицером вермахта, но Гитлер остался жив, и война продолжалась. Массированная бомбежка немецких городов шла уже со всех сторон, и редкий спектакль в Берлинском театре доигрывался до конца. При первых звуках сирены зрители и актеры привычно бежали в бомбоубежища, которые к этому времени чаще всего бывали уже набиты битком. После отбоя актеры опять бежали в театр, переодевались и каким-то образом добирались до дома. Ольга всегда ездила вместе с Карлом и его женой Агнессой в свой Кладов. Все втроем они каждый раз находились в напряжении. А вдруг и там бомбили? А вдруг? Но нет. Слава богу, все здания целы, и каждый раз дочь Ада, которая, в свою очередь, нервничала, не попала ли под бомбежку мать, радостно выскакивала на крыльцо, заслышав шум мотора подъезжающей машины.

Магазины пусты. Оля в основном достает еду лишь когда выступает с концертами у военных. Они оплачивают не деньгами, а продуктами: крупы, консервы, мука, вино. В октябре 1944 года советские войска уже вышли к землям Восточной Пруссии, а западные союзники приблизились к Нижнему Рейну. Кольцо сжималось.

В этот год перед самым Рождеством Ольгу пригласили выступить перед офицерами связи в Потсдаме.

– Мама, возьми с собой эту сумку, – напутствовала ее Адочка. – Уверена, что предрождественская оплата будет побольше, чем обычно.

Ольга взяла внушительных размеров сумку и вместе со своим аккомпаниатором отправилась на концерт.

– У нас нет специального зала, но столовая большая, – сообщил встречающий их офицер. – Мы поставили там рояль. Вот только помещения для того, чтобы вы могли привести себя в порядок, там нет.

– А оно мне и не нужно, – сказала Ольга. – Я уже готова.

Она всегда ездила на подобные встречи в вечернем платье, так как редко где было место для переодеваний. Ольга скинула шубку на руки офицеру, и он почти онемел, увидев на ней блестящее сиреневое платье, облегающее прекрасную фигуру.

– О да! – только и произнес он. – Вы и вправду готовы.

Они вошли в зал. При ее появлении со своего места сразу же вскочил молодой человек. Он был единственным, кто встал при появлении женщины, и актриса отметила галантность и воспитание этого симпатичного офицера. После выступления, раздавая автографы, она подошла к нему.

– И как вас зовут, молодой человек? – спросила она.

– Альберт Зумзер, фрау.

– Очень приятно. Буду рада видеть вас когда-нибудь еще раз, Альберт, – сказала Ольга и неожиданно протянула ему свою визитку. – Приезжайте в гости.

Он удивленно поблагодарил. Ему и в голову никогда не приходило, что им может заинтересоваться такая знаменитость.

Альберту Зумзеру недавно исполнился тридцать один год. До войны он был тренером немецкой олимпийской сборной по легкой атлетике. Когда-то он и сам был чемпионом в беге на длинные дистанции, но после того, как получил тяжелую травму колена, перешел на тренерскую работу. Высокого роста длинноногий красавец, с прекрасной спортивной фигурой да еще и с такими аристократическими манерами, конечно, не мог не привлечь внимания Ольги.

Но… прошло уже несколько дней после этого вечера, а юноша все не объявлялся. Возможно, у него не было увольнительных, а может, у него была девушка и он проводил свои выходные с ней?

Наступило Рождество. Для маленькой Верочки устроили елочку в гостиной, украсили ее игрушками, поставили под нее ватного Деда Мороза. К праздничному столу были приглашены только соседи Карл Раддатц с женой Агнессой. Повариха пекла традиционный рождественский кекс «штоллен». Как удалось Ольге раздобыть хотя бы немногие ингредиенты для этого обязательного блюда, не было загадкой для ее родных. Все были в курсе, что их прислала Эмма Геринг, и наслаждались теперь невероятным ароматом миндаля вперемешку с лимоном, который распространялся из кухни по всему дому. На стол стелилась белоснежная скатерть, из буфета доставали дорогой богемский фарфор, серебро, хрустальные рюмки, и уже выставлялись немногочисленные закуски, как вдруг раздались непрерывные трели входного звонка. Все переглянулись.

– Странно, кто бы это мог быть? – удивилась Ольга. – Мы больше никого не ждем.

Она пошла к двери, открыла и… опешила. На пороге стоял офицер связи, держа за лапы двух диких уток.

– С Рождеством! – весело сказал он и подал ей эту дичь так галантно, как можно было преподнести только роскошный букет цветов.

– Вы не перестаете меня удивлять! – воскликнула Ольга. – И само ваше появление, и эти утки… Откуда такая роскошь?

– Подстрелил.

– Неужели они где-то еще водятся? Я была уверена, что их уже давно всех перестреляли и съели, – рассмеялась Ольга. – Немедленно отправлю их на кухню. С этими утками у нас получится настоящий рождественский стол!

В эту ночь Альберт остался в Кладове и с тех пор все свои увольнительные проводил только здесь. «Интересно, как бы к нему отнеслась мама? – думала Ольга, глядя на прекрасное юное лицо и статную спортивную фигуру офицера. – Опять была бы недовольна, что он много моложе меня, или благосклонно приняла бы его, как когда-то приняла Йепа?»

Но, скорее всего, на этот раз Лулу не одобрила бы выбор дочери. Альберт не играл на рояле. А этот фактор имел для Лулу большое значение.

– С лица, как говорится, воду не пить, – часто повторяла она русскую пословицу. – Вот твой отец, Оленька, был, к примеру, красавцем и даже произвел на меня с первого раза огромное впечатление, но влюбилась я в него лишь тогда, когда он сел к инструменту и я услышала, как он играет. Понимаешь? С каким чувством человек исполняет произведение, такова и его душа. А у Костеньки было такое богатство эмоций…

Ольга была не согласна с Лулу.

– Главное, мама, не то, как ты исполняешь музыку, а то, как ты ее слушаешь! Вот когда истинно раскрывается душа, вот когда ценно богатство эмоций!

Альберт умел слушать музыку.

Глава одиннадцатая

За 1944 год Ольга снялась в четырех фильмах. В Берлине постоянно шли бомбардировки, а потому съемки проходили в Праге. Здесь не падали бомбы, и этот «золотой» город не утратил еще своего блеска и предлагал те удовольствия, которых уже давно не было в столице Третьего рейха. На черном рынке здесь можно было купить всё, и Ольга покупала разные симпатичные вещички, везя их потом своим родным в Берлин. А в Берлине в это время жизнь становится все сложнее и сложнее. Теперь уже туго было не только с продовольствием. Не было и бензина. Нет, конечно, Ольге его выдавали, но всего лишь пятнадцать литров в месяц.

– Больше не могу. Бензин необходим на фронте, – сказал ей комендант. – И эти-то литры вы получаете только потому, что часто даете концерты в госпиталях.

Маленькая машинка «фиат-дополино», на которой теперь ездила Ольга, расходовала всего пять литров на сто километров. Но от дома в Кладове до театра и обратно было около сорока, а потому выходило, что ей хватало этого бензина всего лишь на десять дней. Вместе с Карлом Раддатцем они ездили то на ее машине, то на его, но когда и та, и другая уже были не на ходу, оба они топали пять километров до автобуса, на нем добирались до электрички, а затем в городе уже на трамвае – до театра. А ведь после спектакля необходимо было еще и вернуться домой! Ноги у Ольги гудели, и она валилась в такие дни от усталости сразу, как только входила в дом…

С февраля 1945 года бомбардировки усилились, американские и советские войска подступали к Берлину всё ближе и ближе.

– Почему Гитлер не дает приказа войскам сдаться! – возмущалась Ада, прижимая к себе Верочку. – Давно пора сложить оружие. Ведь сколько людей гибнет в этом совершенно бесполезном сопротивлении. Просто какое-то безумие!

– Ты права, но Гитлер и есть безумец. Он даже своего лучшего друга Геринга за те самые мысли, что ты сейчас говоришь, приказал арестовать и лишить всех званий. Нет! Подписывать мира он не будет, – сказала Ольга.

– Жаль, что Штауфенбергу не удалось прикончить его еще год назад в тайном убежище, – проворчала Ада.

Оля ей рассказывала, как во время съемок на лыжном курорте в австрийском Тироле она случайно встретилась в гостиничном ресторане с личным адъютантом Гитлера Юлиусом Шаубом.

– Я ведь был рядом с ним в конференц-зале, когда взорвалась бомба, – поделился он с ней этим ужасным преступлением офицера вермахта Штауфенберга. – У фюрера были обожжены руки и ноги, одежда вся в клочья… Я почти лишился слуха…

Тогда рассказ мамы очень взволновал Аду, и она сразу подумала, что этот мазила Штауфенберг мог бы быть и более точным.

– Но так или иначе, надо готовиться к тому, что сюда придут либо русские, либо американцы, – сказала Ольга. – Надо закопать на всякий случай все ценные вещи в саду.

Они при помощи экономки вырыли ямы, закопали туда столовое серебро, драгоценности и стали запасать в своем погребе продукты и воду в кувшинах, готовясь на случай долгой осады. К ним в погреб отнесли свои продукты и Карл Раддатц с женой. Они попросили разрешения у Ольги отсиживаться вместе с ней. Ведь она говорила по-русски, а значит, если придет Красная армия, то она сможет с ними хотя бы объясниться. Скажет им, что они всего лишь актеры и к армии не имеют никакого отношения…

С каждым днем напряжение росло, и, когда стало ясно, что русские вот-вот войдут в Берлин, Ольга срочно отправилась в Потсдам, благо что он был совсем близко от Кладова, а в ее баке было совсем немного бензина. Ей надо было срочно спасать своего Альберта. Хоть он и был всего лишь офицером связи и на самом фронте никогда не воевал, но, безусловно, подвергался огромному риску попасть в плен к русским, а то и просто быть убитым.

– Как хорошо, что ты приехала, – обрадовался он. – Могли бы уже и не увидеться.

– Как так?

– Всех связистов завтра отправляют на фронт защищать город.

– Я как чувствовала, что мне надо немедленно тебя увидеть, – сказала Ольга, обняв его, и тихо прошептала: – Война проиграна. Защищать нечего. Ты должен немедленно бежать. Спрячешься у меня.

Альберт думал недолго. В ту же ночь на армейском мотоцикле он бежал в Кладов.

⁂

Двадцатого апреля Сталин отдал приказ маршалам Жукову и Коневу окружить Берлин. Во-первых, он не хотел, чтобы нацистские главари, засевшие в своем бункере, могли бы выскользнуть из города, а во-вторых, и это было для Сталина принципиально, Красная армия должна была раньше американцев войти в город.

Двадцать шестого апреля Ольга с дочерью, внучкой, своей собачкой Куки, переодетым в штатское Альбертом, Карлом Раддатцем и его женой Агнессой забились в крохотное помещение подвала и со страхом прислушивались к гулу битвы снаружи. Так они просидели весь день и всю ночь. Но даже когда наконец смолкли русские «катюши», выходить оттуда все равно было страшно. Изредка раздавались еще одиночные выстрелы.

– Давайте подождем, – сказала Ольга. – Очень тревожно. Не знаешь, что тебя ждет за этой дверью.

– А я думаю, что будет лучше, если нас обнаружат в гостиной, а не в подвале, – робко сказала Агнесса.

– Агнесса права, – поддержал ее муж. – Ведь сейчас же нет бомбежки, и наше сидение в подвале неоправданно. А то получается, что мы прячемся не от взрывов, а от них, а значит, нам есть что скрывать.

Все поднялись по лесенке наверх и сели в гостиной в ожидании, что будет дальше.

А в это время красноармейцы уже шли по Кладову, осматривая дом за домом и выискивая скрывающихся немецких солдат. Вошли они и в дом Ольги. Их лица были покрыты грязью последних десяти дней непрерывных боев, глаза смотрели зло и напряженно.

– Здравствуйте, – сразу поднялась им навстречу Ольга. – Я Ольга Чехова. Актриса…

– Вы говорите по-русски? – удивился один из них. – Вы русская?

– Да.

– Товарищ комиссар, – крикнул он в коридор. – Здесь русская!

В комнату влетела женщина в военной форме. Пряди ее темных жирных волос выбились из-под пилотки, гимнастерка обтягивала большую грудь.

– Где? – спросила она. – Где русская?

– Это я, – ничего не подозревая плохого, отозвалась Ольга. – Я Ольга Чехова…

– Предательница? Родину предала, паршивая сука, – закричала вдруг женщина диким голосом и злобно вцепилась в горло Ольги. – Убью. Своими руками задушу…

Все на диване испуганно замерли. Куки, которую крепко держал на своих коленях Альберт, громко залаяла, пытаясь вырваться, чтобы защитить хозяйку, но тут же один из солдат навел на них автомат. Альберт уткнул мордочку Куки себе в живот. Она перестала лаять, но продолжала вырываться. Верочка заплакала. Ада схватила ее на руки.

– Не плачь, милая. Все будет хорошо, – тихо говорила она, отвернув ее голову к своему плечу.

Не надо было дочке видеть ни направленного на нее дула, ни эту ужасную женщину, схватившую за горло ее бабушку.

Под прицелом автомата все боялись двинуться с места. И вот в эту отчаянную для всех минуту в комнату неожиданно вошел военный, явно высокого звания.

– Что тут происходит? – строго спросил он и, увидев вцепившуюся в Ольгу комиссаршу, тут же приказал: – Отставить! Немедленно отставить!

Женщина отпустила свою жертву, оправила гимнастерку.

– Есть отставить, товарищ полковник.

– Что случилось?

– Она русская, товарищ полковник, – отвечала женщина. – Какая-то Ольга Чехова. Расстрелять ее…

– Чехова? – с интересом спросил полковник. – Вы имеете отношение к Антону Павловичу?

– Я его племянница. Я актриса. А это всё тоже актеры. Мы вместе играем в театре, – говорила слегка придушенным голосом Ольга, с надежной глядя на своего спасителя. – Это Ада, моя дочь, внучатая племянница Антона Павловича, а это моя внучка Верочка, правнучка Антона Павловича Чехова…

– Ваш дядя – мой любимый писатель, – сказал полковник и, обернувшись к женщине, добавил: – А вам, товарищ комиссар, стыдно не знать Чехова. Впредь приказываю охранять этот дом и его обитателей до следующего моего распоряжения.

И, уходя, неожиданно обернулся:

– Выходит, что мхатовская актриса Ольга Леонардовна Книппер-Чехова – ваша тетя?

– Да, – радостно кивает Ольга. – Она моя родная тетя!

– Понятно, – загадочно произнес полковник и исчез.

Остаток этого дня вся компания провела в доме под присмотром и охраной двух солдат. Всем было тревожно.

– Чем это может кончиться? – гадал Раддатц. – У нас ведь даже документов никаких не спросили!

– И как странно, что эта ненормальная баба накинулась на Ольгу, услышав, что она русская, – удивлялся Альберт. – Не понимаю, откуда такая ненависть?

Ведь они не знали, что советским солдатам было дано указание расстреливать бывших русских эмигрантов прямо на месте, считая их изменниками Родины. Не знали они и о том, какие зверства немецкие солдаты четыре года творили на земле русской. Не знали ничего и о концлагерях, где евреев сжигали в печах, а врачи-убийцы ставили над детьми медицинские опыты… Нет. Ничего этого они не знали… Так где же им было понять гнев и злость советских солдат, многие из которых потеряли всех своих близких в этой кровавой войне?

На следующий день ближе к вечеру к дому Ольги подрулила штабная машина с двумя офицерами.

– Возьмите только самое необходимое, – сказали ей. – Возможно, что вас не будет несколько дней.

– А куда? – заволновалась Ада. – Куда вы повезете маму?

– Не надо задавать лишних вопросов, – сказал офицер.

Ольга собрала всю свою волю в кулак, чтобы никому не показать свой испуг, уложила небольшой дорожный саквояж, попрощалась со всеми, села в машину, и ее увезли. Солдаты, охраняющие обитателей дома, тоже исчезли, почему-то так и не поинтересовавшись документами двух присутствующих здесь мужчин призывного возраста. Поверили просто так, что они актеры?

Оставшись одни в доме, все наконец-то вздохнули с облегчением.

– Мы с Агнессой тогда пойдем домой, – неуверенно произнес Карл Раддатц.

– Не думаю, что вам следует это делать, – ответил Альберт. – Вполне возможно, что в вашем доме сейчас находятся солдаты, и ваше появление вызовет у них вопросы и неоправданный гнев. Не надо подставляться. Лучше дождемся наступления какой-то более-менее стабильной ситуации.

– Вы правы, – горько произнес Карл. – Во всяком случае, дождемся возвращения Ольги.

– Но ведь ее не арестовали? – спросила Агнесса.

– Конечно, нет! – сказал Альберт. – За что? Уверен, она скоро вернется.

– Ну конечно, мама скоро вернется, – сказала Ада. – Вы ведь по-русски-то и не поняли, но офицер сказал, что ее не будет только несколько дней.

– Так что же ты молчала! – обрадовался Альберт. – Тогда совсем другое дело! Тогда будем ждать.

Ждать им пришлось два месяца.

Глава двенадцатая

Сначала Ольгу привезли на другой конец Берлина в штаб 1-го Белорусского фронта под командованием Жукова, где ее допрашивал полковник Главного управления контрразведки «Смерш» товарищ Шкурин. Аббревиатура «Смерш» означала «смерть шпионам».

Вопросы задавались беспорядочно. Было видно, что полковник толком и не знал, о чем, собственно, спрашивать актрису. Вот уже около пятнадцати минут она отвечала, совершенно не понимая, что от нее хотят услышать, пока наконец он не спросил ее, встречалась ли она когда-либо лично с Гитлером.

– Встречалась, – сказала Ольга. – Я довольно часто бывала на приемах. Знала и его самого, и некоторых из его людей, но не по своей собственной инициативе. Я уверена, вам станет все понятно лишь после того, как вы поговорите обо мне с вашим руководством.

– С моим руководством? – переспросил Шкурин.

– Ну да. С господином Берией.

Полковник Шкурин сразу поднялся с места.

– Сегодня вам придется переночевать у нас, – сказал он. – Не беспокойтесь, вам выделят хорошую комнату.

Она оказалась маленькой, но с хорошей кроватью и постельными принадлежностями. При ней была даже туалетная комната с раковиной, и ужин принесли… Вот только с другой стороны у ее дверей стоял часовой с винтовкой.

«Ничего, – думала Ольга. – Все должно разрешиться. Зря, что ли, я помогала им столько лет?»

Она была уверена, что попала в руки НКВД, не зная, что в советских войсках существовало еще и свое военное подразделение – «Смерш». Не знала она и того, что эти два ведомства конкурировали между собой и, конечно, НКВД не информировал их о своих агентах.

А тем временем полковник Шкурин уже доложил об Ольге своему начальству, генерал-лейтенанту Вадису, а тот отзвонился в Москву.

– Генерал-полковник Абакумов распорядился отправить Ольгу Чехову к нему завтра же военным самолетом, – сообщил Вадис полковнику Шкурину. – Хочет допросить ее лично. А нам с вами, товарищ полковник, надлежит срочно найти Гитлера. Товарищ Сталин не верит, что труп, обнаруженный сегодня утром в бункере, действительно принадлежит фюреру. Товарищ Сталин уверен, что это его двойник. Ведь Гитлер был большим мистификатором. Приказано искать!

И вправду, в дальнейшем в Берлине было обнаружено около десяти «трупов Гитлера»! Какой из них был настоящий? Или это все было мистификацией, а сам Гитлер бежал?

Но в то утро, еще ничего не зная ни о самоубийстве фюрера, ни о том, что Геббельс и Магда не только сами покончили с собой, но и отравили всех своих детей, Ольга проспала довольно долго и проснулась лишь от солнца, светившего ей прямо в глаза через небольшое окошко с крепкими решетками. Умывшись, она постучала в дверь.

– Вам что-то надо? – спросил часовой.

– Я хотела бы чашку кофе. Можно?

– Сейчас узнаю.

Через какое-то время дверь отворилась, и вместе с солдатом, который принес ей на подносе кофе, хлеб и кусок консервированной ветчины, в комнату вошел полковник Шкурин.

– Сейчас вы позавтракаете, и мы с вами поедем в другое место.

Другим местом оказался аэродром в польском городе Познань, куда ее доставили в сопровождении двух офицеров на американском «виллисе». Там ничего не понимающую, но не задающую никаких вопросов Ольгу посадили в самолет, и летчик взял курс на Москву!

⁂

Прошло двадцать пять лет, как она покинула этот город. Тогда ей казалось, что это будет уже навсегда. Но вот, она опять едет по его улицам. Ей было страшно. Сердце ее колотилось бешено. Зачем ее сюда привезли? Что они от нее хотят? Сможет ли она когда-нибудь вернуться обратно? Через какое-то время машина въехала на центральную улицу, и Ольга увидела впереди башенки Московского Кремля… Ну вот, точно. Сейчас проедут через всю улицу, на Моховой свернут налево, а там сразу и Лубянка! Надо срочно как-то дать знать о себе Лёвушке. Он должен вытащить ее оттуда. Но, проехав по Тверской лишь до небольшой улочки, машина совершенно неожиданно свернула в нее и, проехав еще несколько метров, остановилась у красивого старинного дома.

– Здесь вы поживете какое-то время, – сказал один из сопровождавших ее офицеров. – Сейчас отдохнете после перелета, а после обеда к вам приедут. Будьте готовы к трем часам.

Оба офицера проводили ее до квартиры и позвонили в звонок. Дверь открыла крупная молодая женщина.

– Проходите, – сказала она. – Мы вас ждем.

«Кто это „мы“?» – подумала Ольга, но тут же увидела солдата, появившегося в прихожей.

Все ясно. Она будет здесь под охраной. Ну, слава богу, что хоть в квартире, а не в тюрьме. Пока Ольга принимала душ, женщина накрыла на стол. Пообедали. Ровно в три раздался звонок в дверь, и в квартиру вошел молодой офицер в генеральской форме. Он был высок, красив, с чувственными губами и копной густых черных волос.

Начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» генерал-полковнику Виктору Семеновичу Абакумову было всего тридцать семь лет. Окончив лишь четыре класса начальной школы, он довольно быстро продвигался по служебной лестнице, устроившись на работу в карательные органы в совсем еще юном возрасте. Абакумов любил проводить допросы лично, применяя силу, и, видя, как «враг» корчится весь в крови на полу, получал истинное наслаждение. Кроме этого, он был помешан на звездах театра и кино. Здесь силу он не применял и вел эти «допросы» на конспиративной квартире своего управления с большим обаянием. А если женщина еще и отвечала ему взаимностью, то чаще всего он просто закрывал дело за «недостаточностью улик» и отпускал ее восвояси. Услышав об Ольге Чеховой, ему страстно захотелось ее увидеть, а потому он и приказал привезти ее в Москву сначала к себе. Берии же решил пока ничего об этом не докладывать. Успеется!

– Оставьте нас одних, – приказал Абакумов караульному и женщине.

Те послушно вышли из гостиной, плотно закрыв за собой дверь.

– Право, не ожидала, – сказала Ольга, глядя на бравого красавца. – Мне сказали, что меня ждет встреча с высшим руководством, а вы так молоды! Это приятная неожиданность.

– Вы ожидали прихода дряхлого старика? – усмехнулся Абакумов.

– Не то чтобы дряхлого, но, во всяком случае, человека в возрасте. Простите, а можно поинтересоваться, в каком вы звании? Форма у вас явно высокого чина.

– Я генерал-полковник, а вы, насколько я знаю, государственная актриса Германии. Так?

– Так.

– И Гитлер лично присвоил вам это звание?

– Да. Лично. Я очень хорошая актриса.

– Я вам верю. Такая красивая женщина не может быть плохой актрисой. В наших руках теперь много немецких трофейных фильмов. Обязательно что-нибудь посмотрю.

– А я обязательно подскажу, с какого начать, – сказала Ольга.

– Буду признателен, – ответил он, подходя к ней ближе.

Ольга чувствовала и в голосе, и во взгляде генерал-полковника к себе уже чисто мужской интерес. Что ж. Если это ей поможет в дальнейшем вырваться отсюда и вернуться домой, почему бы и нет? Она не будет сопротивляться. Она же актриса! Да-да! Она сможет разыграть такую любовную сцену, что он ее надолго запомнит!

– Мне приятно общаться с вами, – произнесла она, перейдя на грудной регистр, которым всегда пользовалась в кино во время сьемки интимных сцен. – Я чувствую в вас огромную мужскую силу. Редко встречается… как это лучше сказать… такая мужская особь, как вы!

– Мужская особь? – усмехнулся Абакумов. – Так меня еще никто не называл.

Он подошел к ней и, обняв одной рукой за талию, властно притянул к себе.

– Хотите узнать, как поступает с женщиной такая особь, как я?

– Очень, – прошептала она в ответ.

⁂

Теперь Абакумов приезжал к Ольге каждый день, всё оттягивая и оттягивая сообщение о ней в НКВД. Он привозил ей фрукты и овощи, которые доставлялись ему из южных районов необъятного Советского Союза, черную икру и осетрину из Астрахани, отборную свинину с Украины и, конечно, армянский коньяк и грузинское вино. Но при этом она все так же находилась под присмотром молодой женщины и солдата. Покидать квартиру ей было строго-настрого запрещено. Через Абакумова Ольга узнала, что ее тетя уже давно вернулась из Саратова, где МХАТ находился в эвакуации после Грузии, узнала и то, что ее брат тоже жив-здоров и находится в настоящее время на Кавказе. Но на ее просьбу увидеться с тетей ей было отказано, как было отказано и в том, чтобы посетить Художественный театр, так как ее визит в Москву был строго засекречен. Почему засекречен, Ольга не понимала.

– Когда же меня примет господин Берия? – спрашивала она Абакумова. – Уж почти неделя прошла, как вы меня сюда привезли.

– Сейчас ты моя пленница. Сейчас я провожу допрос. Когда закончу, сразу передам в НКВД.

Он действительно ежедневно вел допрос актрисы. Приезжал генерал-полковник к ней всегда с каким-то офицером, который вел подробную запись услышанного, быстро макая перо в чернильницу. Ольга недоумевала, почему нельзя было привезти сюда печатную машинку? Да и сам допрос этот был каким-то странным. Абакумов, расспрашивая ее о привычках Гитлера, Геринга и Геббельса, как будто собирал материал для психиатра или какого-то биографа, а не для разведывательного бюро.

– А что представлял собой Борман? – спрашивал он каждый раз под конец.

– Простите, генерал-полковник, но я уже в который раз отвечаю вам на этот вопрос. Бормана не знаю. Ничего сказать о нем не могу, – также одно и то же отвечала Ольга.

И почему его так интересовала личность Бормана? Почему он так настойчиво каждый день вспоминал о нем? Все это было странно и немного тревожило Ольгу.

После допроса Ольга подписывала бумажки, офицер уезжал, аккуратно складывая их в папку. Абакумов оставался.

Девятого мая он влетел рано утром в конспиративную квартиру с радостным криком:

– Слушали радио?

– Нет, товарищ генерал-полковник, – ответила женщина и бросилась включать приемник.

– Мир! – продолжал радостно кричать Абакумов. – Подписана безоговорочная капитуляция Германии.

– Ура! – закричал солдат, охраняющий тут Ольгу, и бросился обнимать женщину, рыдающую от счастья. – Война окончена!

Люди высыпали на улицу. Через открытое окно Ольга слышала восторженные крики, смех и тоже радовалась. Только ее радость была вперемежку с горьким разочарованием. Война-то, слава богу, закончилась, вот только Германии вновь предстояло подниматься из руин, как когда-то после Первой мировой, и опять в положении проигрыша и унижения. Волновало Ольгу и то, как там сейчас ее родные. Не случилось ли с ними чего? В этот вечер и женщина, и солдат пошли на Красную площадь смотреть салют.

– Вы уж, Ольга, будьте паинькой, – сказала женщина. – Не подведите нас. Сидите дома. А мы быстро. Посмотрим салют – и обратно.

– Конечно, идите, – махнула рукой Ольга. – Никуда я не денусь. Я ведь понимаю.

Женщина с солдатом ушли, закрыв входные двери на все замки. Изнутри можно было открыть только один из них. Ну и что они так волновались? Не будет же она ломать дверь или выбрасываться из окна с четвертого этажа, пока их нет? А вот воспользоваться телефоном… Ольга не раз слышала, как Абакумов связывался отсюда с Берлином, и его сразу соединяли. Возможно, номер телефона этой квартиры находится на особом коммутаторе? Рискнуть? Когда ее забирали из дома в Кладове, телефонная связь еще была, но существует ли она сейчас? А если к телефону подойдет не Ада, а прислуга, говорящая на немецком? Рискнуть или?.. Ну конечно, рискнуть. Ольга решительно подошла и сняла трубку.

– Слушаю, – тут же раздался голос телефонистки.

– С Днем Победы вас, девушка, – не растерявшись, ответила Ольга.

– Вас тоже, – радостно ответили с коммутатора. – С кем соединить?

– С Берлином: А-12–14.

– Ждите.

Ольга знала, что на коммутаторе, вполне возможно, будут слушать ее разговор, и быстро соображала, что сказать своим, чтобы не вызвать никаких подозрений у оператора.

⁂

В это время в Кладове тоже отмечали заключение мира.

– Наконец-то больше не надо бежать в бомбоубежище и вздрагивать от разрывов снарядов, – радовалась Ада, обнимая дочку. – Только бы твой папа и твоя бабушка Оля скорее бы вернулись к нам.

Она уже получила письмо от мужа и теперь была на его счет спокойна. Вильгельм Руст сообщал, что находится в плену у англичан и что, возможно, его даже скоро отпустят домой как врача, взятого в плен не на поле боя, а в военном госпитале во время операции. Никаких известий не было только от матери. Где она? Что с ней? Ничего Ада не могла добиться ни в советской комендатуре города, ни в американской. Было очень тревожно.

Но вот 9 мая раздались длинные гудки телефона. Междугородняя?

– Алло! – с замиранием сердца подняла трубку Ада.

– С вами говорит Москва, – услышала она русскую речь.

– Слушаю, – с удивлением и испугом отозвалась Ада также по-русски.

– Соединяю, – произнес тот же голос, и следом за ним Ада услышала голос матери.

– Адочка, это я, – по-русски говорила она. – У меня очень мало времени, скажи только, все живы-здоровы?

– У нас все хорошо, – растерялась Ада. – А ты в Москве? Почему ты в Москве?

– Я здесь ненадолго. У меня концерты. Поцелуй за меня Верочку, Альберта… Он с вами?

– Да. Он тебя очень ждет. Сейчас пошел к Раддатцам пригласить их к нам на вечер. Будем праздновать окончание войны.

– Считайте, что я среди вас. Всё, родная, больше говорить не могу. Целую, – быстро произнесла Ольга и положила трубку.

Она торопилась. Она очень боялась, что Ада может сказать что-нибудь, что может насторожить оператора, и еще, не дай бог, перейдет на немецкий язык. И какое счастье, что к телефону подошла именно Ада!

Ада стояла как ошарашенная. Мама в Москве! Вот уж что совершенно никому из них ни разу не приходило в голову. Какие концерты? Где она выступает? О боже! Но ведь она не взяла с собой ни одного концертного платья! Ада бросилась в спальню матери и раскрыла ее гардероб.

– Вот это блестящее, вот это шелковое с расшивкой по лифу, – доставала она мамины наряды и кидала их на кровать. – А может, еще это зеленое? Оно ей очень идет.

Ада решила, что маме необходимо немедленно выслать эти наряды. Она просто не успела ее об этом попросить. Надо срочно переправить с кем-нибудь эту посылку на адрес тети Оли в Москву!

Вечером все веселились, узнав, что Ольга жива и здорова, недоумевали по поводу ее концертов в Москве и праздновали заключение мирного соглашения. Мир – это все, о чем мечтали в последнее время люди. И он наконец-то пришел. А когда еще и твои любимые люди живы и здоровы, этот праздник вдвойне дорог!

⁂

Через два дня Ольга Леонардовна Книппер-Чехова получила посылку из Берлина.

– Я ничего не жду из Германии, – испугалась она. – Это какая-то ошибка.

– Нет-нет. Это для вас. Меня просили передать, – произнес капитан воздушных сил Советской армии, протягивая ей внушительный пакет.

Закрыв за военным человеком дверь, Ольга и живущая вместе с ней Софья Бакланова, исполняющая в доме роль экономки, открыли посылку. Там лежали три роскошных вечерних платья, перчатки и туфли. Ко всему этому прилагалось письмо: «…Мама не взяла их с собой. Дорогая тетя Оля, передайте ей все это как можно скорей, а то я даже не представляю, в чем она в Москве выступает…»

Ольге Леонардовне стало плохо. Как? Ее племянница в Москве? Но никаких гастролей Ольги Чеховой в Москве не было! Что это? Какая-то проверка НКВД? Ольга Леонардовна тут же бросилась звонить Качалову.

– Василий Иванович, дорогой, ты говорил, что твой близкий приятель – комендант Берлина. Очень прошу, узнай у него, правда ли, что Ольга с концертами в Москве? Если да, то где она может выступать?

Когда Качалов позвонил своему давнему приятелю Берзарину, то услышал неприветливый и резкий ответ:

– Я ничего не знаю о немецкой актрисе Ольге Чеховой. Не звоните мне больше по этому поводу. Забудьте!

Перепуганная Ольга Леонардовна тут же собрала все письма, которые она когда-либо получала от Ольги, и немедленно сожгла их. Затем она срочно выехала в Крым к Марии Павловне.

– Если у тебя что-то есть из Берлина, уничтожай. Происходит что-то странное. По-моему, меня хотят в чем-то уличить и арестовать. Могут добраться и до тебя.

Маша тут же предала огню все письма и открытки от своей племянницы, включая и фотографию, которая спасла во время оккупации ее дом, а Ольга Леонардовна слегла в кровать. Вероятно, от всех нервных переживаний у нее поднялась температура до тридцати девяти градусов. Проболела она все лето, и даже свой день рождения провела в больнице. Узнав о болезни тетушки, в Ялту примчался ее любимый племянник Лев Книппер.

– Скорей поправляйся. Правительство наградило тебя орденом Ленина! – сообщил он. – В театре готовятся праздновать твой юбилей!

– Какой юбилей? Мне семьдесят семь стукнуло!

– Когда тебе было семьдесят пять, шла война. Было не до того. Теперь решили отметить с вручением ордена Ленина. Поправляйся!

Правительство наградило ее орденом Ленина?! Театр готовится к ее чествованию?! Слава богу! Значит, никакая опала ей не угрожает! Ольга Леонардовна наконец-то свободно вздохнула, успокоилась и быстро пошла на поправку.

Глава тринадцатая

Тем временем Абакумов передал немецкую актрису Чехову органам НКВД, но при этом они так и оставили ее жить в той же квартире. Только допросы теперь проходили на Лубянке в хорошо меблированной светлой комнате, предназначенной, вероятно, для каких-то заседаний. Место было другое, а вот вопросы практически те же самые. Опять ее расспрашивали о пристрастиях Гитлера и его окружения. Что они от нее хотели услышать такого, чего она еще не говорила Абакумову? Неужели они не получили от него все записи разговоров с ней на эту тему? А ее всё расспрашивали и расспрашивали.

Ольге было невдомек, что Сталин придавал особое значение допросам всех тех, кто был близко знаком с Гитлером, так как его крайне интересовали источники той колоссальной власти, которую его личный враг № 1 имел над своим народом. Сталин видел документальные кадры, где люди в восторге кричали: «Хайль Гитлер!», выкидывая вверх руку и плача от счастья в эйфории. Как фюрер достиг этого? Ведь в его нацистских речах о превосходстве немецкой расы было столько жестокости! В его речах никогда не было даже намека на какую-либо гуманность по отношению к людям! Почему же народ, как стадо баранов, пошел за ним? Все это Сталин хотел знать, и шефы разведки, принимая Ольгу за женщину, бывшую в самых близких отношениях с Гитлером, всё расспрашивали ее и расспрашивали.

Возили ее на эти допросы нечасто. Порой несколько дней подряд она просто сидела дома. Она то от нечего делать играла с солдатом в шахматы, то проводила время за разговорами с обслуживающей ее на этой квартире женщиной. Звали ее Мариной. Родом она была с Украины. Много чего интересного рассказала она Ольге, посвящая ее в то, что советские люди пережили во время войны, и впервые Ольга начала действительно понимать, что, собственно, происходило за эти четыре года с ее бывшей Родиной. Теперь она прощала ту ненависть в глазах красноармейцев, которые зашли к ней в дом, прощала и гневный срыв женщины, пытавшейся ее задушить.

Иногда к ней заезжал Абакумов. Но это бывало крайне редко. Однажды он приехал с бутылкой коньяка и сообщил:

– Давай прощаться. Уезжаю в Берлин. Буду там какое-то время.

– А я? – испугалась Ольга. – А что будет со мной?

– Успокойся. Тебя скоро переправят в Германию.

– Правда?

– Правда, – сказал он. – Если поселишься в русской зоне, я смогу тебе помочь.

Через месяц Ольгу посадили в самолет и вернули в Берлин. Она очень сожалела лишь об одном: что ей так и не удалось увидеться в Москве со своей любимой тетей Олей. Но она даже и представить себе не могла, какой страх и ужас она навела бы на нее только при своем появлении!

Глава четырнадцатая

В Берлине было много разбомбленных домов, было плохо с продовольствием, не было работы, но Ольга опять-таки была в порядке. Из дома в Кладове, который оказался в западной части Берлина, занятой американцами, по распоряжению Абакумова ее перевезли в восточную часть Берлина и поселили в просторном частном доме на берегу озера, по которому плавали утки, и их тихое кряканье было единственным звуком, долетавшим сюда извне. Дом был с большим деревянным эркером, и оберегали его старые плакучие ивы. Тот, кому раньше принадлежало это обиталище, видно, был арестован или убит, но Ольга об этом не задумывалась. Вместе с ней здесь же поселились ее внучка, дочь с мужем Вильгельмом Рустом, вернувшимся из английского плена, а через какое-то время тайно стал проживать и Альберт Зумзер, так как Ольга боялась, что Абакумов может его приревновать, а это могло иметь очень плохие последствия. Переехать же Ольге из Кладова со всем ее семейством помогали красноармейцы. Те же красноармейцы произвели уборку и ремонт этого дома. Кроме того, от советского сектора Ольге был выдан двухмесячный паек, вся семья была обеспечена продуктовыми карточками, организовано снабжение молоком, закуплен уголь для отопления. Оставлены ей были и обе ее автомашины, в то время как у других они были реквизированы.

– Довольна? – спросил ее Абакумов, навестив ее как-то неожиданно рано утром.

– Довольна, – ответила она, принимая его в гостиной и все еще еле переводя дыхание от страха.

Ведь прежде чем спуститься к нему, она спрятала в шкафу Альберта, который постарался затеряться там в ее платьях.

– Больше ничего для тебя сделать не смогу, – сказал генерал-полковник. – Завтра улетаю в Москву. Не знаю, увидимся ли еще.

– Я очень за все благодарна! Ты и так много сделал, – сказала Ольга, внутренне обрадовавшись. Ведь с отъездом Абакумова мог легализоваться в ее доме и ее любимый Альберт.

Тем не менее Ольга подошла и искренне, от всего сердца поцеловала генерала. Ведь он и вправду сделал для нее очень много! Она и представить себе не могла, что вся эта забота о ней и ее семье была не от чистого сердца товарища Абакумова, а всего лишь по приказанию Сталина.

– Эта актриса нам еще пригодится, – сказал он. – Помогите ей там обустроиться.

И они помогли. Но только дом, который ей предоставили, был нашпигован жучками, а русская девушка Надя, которая так кстати оказалась у нее в служанках, работала и на «Смерш». Что же удивляться тому, что о существовании в ее доме Альберта уже все, кому было надо, знали. Знали, но молчали.

– Эта Чехова еще достаточно молода, чтобы быть одинокой, – сказал генерал-лейтенант Вадис. – Не будем придавать значения проживанию в доме этого Альберта, тем более что мы уже встречали его в Кладове и в курсе, кто он такой.

– А товарищу Абакумову надо об этом доложить? – спросил офицер из прослушки.

– Конечно. Но я сам составлю ему донесение об этом молодом человеке, – ответил генерал-лейтенант.

Только тогда, когда Абакумов вылетел из Берлина, следом отправился и посланный ему доклад Вадиса: «…некий Альберт Зумзер, 1913 года рождения, немец, преподаватель Академии физического воспитания в Берлине, чемпион по легкой атлетике, живет с Ольгой Чеховой и имеет с ней интимные отношения…»

Вадис симпатизировал актрисе и хотел оградить ее от возможного гнева товарища Абакумова по этому поводу. А мстительный характер своего руководства он знал очень хорошо! Но, как ни странно, Абакумов, получив в Москве эту записку Вадиса, отнесся к существованию Альберта спокойно и в дальнейшем продолжал покровительствовать Ольге Чеховой. Может, потому, что так приказал ему Сталин?

⁂

Хоть советские власти и помогли Ольге, но она понимала, что это временно и надо срочно что-то придумывать и начинать зарабатывать самой. Да и не привыкла она ни на кого полагаться в этой жизни, кроме как на саму себя. А что она могла? Только играть! Ольга собрала актеров, восстановила спектакль «Чернобурая лисица», в котором задействовала и свою дочь Аду, и стала катать его по разным площадкам в западной части Берлина, занятой американцами, англичанами и французами. Почему там? Да потому, что в их зонах было больше продовольствия. Ведь деньги в это время почти ничего не стоили, и актеры просили, чтобы платили им за работу продуктами, а не бесполезными бумажками. Выступала она там же и со своими сольными концертами, а вернувшийся из плена муж Ады, врач-гинеколог, открыл частную клинику для женщин прямо в доме, и его пациентки тоже несли что-нибудь съестное к столу. Время было очень тяжелое, но Ольга не унывала. Она была в куда худшем бедственном состоянии в России после революции и ей было не привыкать, в отличие от других женщин Германии, для которых сегодняшняя жизнь казалась просто кошмаром. Все старались выживать кто как может! А между тем город уже расчищался от руин, строились новые дома, начали работу некоторые заводы и фабрики, и таким образом мирная жизнь в Германии хоть и медленно, но постепенно налаживалась. И когда казалось, что вот-вот все войдет в свою привычную колею, совершенно неожиданно в дом Ольги Чеховой потянулись журналисты. И все как один они желали услышать лишь воспоминания актрисы о Гитлере и поведать всему миру о том, какое влияние она на него имела. Мало того, в мире распространялся упорный слух о том, что она работала во время войны на советскую разведку, и откуда-то просочились сведения о ее поездке в Москву. Сначала об этом написала английская газета «Пипл». Статья называлась «Шпионка, которая соблазняла Гитлера». Автор ее в красках описывал, какое влияние она имела на Гитлера и как к ней в очередь выстраивались все нацистские лидеры с просьбой убедить его сделать то-то или то-то, а ее шофер, который был у нее к тому же еще и курьером, отсылал все ее послания в Москву. Выдумки были вопиющими, но тем не менее статья вызвала в СМИ целую бурю. Покатился огромный ком всяческих немыслимых домыслов, вплоть даже до того, что Ольга Чехова ездила в Москву исключительно за орденом Ленина, который ей вручил лично Сталин; что, догадываясь о ее службе в НКВД, Гиммлер хотел ее арестовать, но она устроила так, что, когда за ней пришли, в гостях у нее сидел сам Гитлер, и Гиммлер позорно ретировался. Придумывали такое, что Ольга и вообразить себе не могла! Например, о том, что она с помощью эсэсовского генерала Вальтера Шелленберга ездила в концлагерь, где содержался сын Сталина Яков Джугашвили, чтобы его спасти, и даже то, что пропавшая в России янтарная комната из Екатерининского дворца спрятана в бункере в Тюрингии, который называется не иначе как «Ольга»!!! Конечно, Ольга все отрицала, тем более что в большинстве случаев все это было неправдой. Бредни эти печатались на немецком языке в газете «Курьер», выходящей во французской зоне оккупации. Ольга была в бешенстве и тут же написала письмо Абакумову. Вскоре «Курьер» был вынужден опубликовать следующее заявление:

«Статья о немецкой актрисе Ольге Чеховой не отражает истинных фактов. Правда заключается в том, что Президиум Верховного Совета СССР наградил 22 октября 1945 года орденом Ленина не немецкую актрису Ольгу Чехову, а русскую актрису Ольгу Книппер-Чехову по случаю ее 75-летия. В связи с этим мы хотели бы процитировать из присланного нам письма немецкой актрисы Ольги Чеховой следующее:

1. Я никогда не получала никаких наград из рук генералиссимуса Сталина. Я вообще не имела чести встречаться с ним когда-либо.

2. Я никогда не была в ставке Гитлера и даже не знала, где она находится.

3. Я никогда не имела никакого влияния на Гитлера, так как видела его только на официальных приемах.

4. У меня не было последние 6 лет никакого шофера. Машину я водила сама, а в последние военные годы добиралась до театра пешком и городским транспортом, так как не было бензина, а потому сами можете судить о том, какое такое большое влияние я могла иметь на Гитлера».

Завершил свое извинение «Курьер» словами своей признательности очаровательной фрау Чеховой, «которую мы все очень уважаем».

Но слухи все равно ползли, и, как ни странно, они даже повышали значимость Ольги в глазах некоторых кругов. Поток западных журналистов в ее дом не уменьшался. И вот однажды в ее доме появился американский журналист Сэм Вагнер.

– Вам не следует ничего отрицать, – сказал он. – Мы с вами могли бы сколотить на этих слухах миллионное состояние. Едемте в Америку! Издадим книгу! Выпустим потрясающий фильм. Голливуд даст огромные деньги. Огромные!!! Миллионы даст!

– Но это всё только слухи, – ответила Ольга.

– Ну и что? Вы даже не представляете, как дорого стоит некоторым нашим актрисам запустить о себе хотя бы малую часть того, что говорят о вас. Вы, известная актриса, красавица – и вдруг борец против фашизма в Германии, соблазнительница Гитлера! Да вы настоящая Мата Хари и мадам Помпадур в одном лице! Американцы будут носить вас на руках.

– Нет. Я никуда не поеду и никакие выдумки, раздуваемые прессой, поддерживать не намерена.

Советская разведка была довольна ответами Ольги. «Крепкий орешек», – сказал о ней Абакумов, прочитав очередное донесение из Берлина.

Наконец-то пресса замолкла на какое-то время после извинений «Курьера», но неожиданно газета из Штутгарта опять повторила сплетню о медали, полученной актрисой из рук Сталина. И вот тут-то Ольга уже не выдержала и подала на них в суд. Ведь этот факт был действительно вопиющей ложью!

– Эта лживая статья портит мне карьеру, – заявила она. – Я требую опровержения и компенсации за моральный ущерб!

И Ольга выиграла! Ей выплатили такую большую сумму, что с тех пор никто больше не публиковал что-либо подобное. Кто же станет рисковать своим состоянием?

А между тем время шло, и Ольга заметила, что в западной части Берлина, где хозяйничали американцы, экономика развивалась быстрее, в магазинах товаров было больше, а на черном рынке можно было достать всё что угодно! Мало того, Ольга ведь бежала от большевиков из Москвы в двадцатом году совсем не для того, чтобы опять оказаться под их властью в Берлине. Это было уж совсем как-то глупо. Нет-нет. Надо было срочно переезжать в западную зону! Переезжать, и как можно скорее!

– Я нашла квартиру в районе Шарлоттенбург, – сообщила она семье. – Шикарный район, чудная квартира, вот только твоему Вильгельму, дорогая моя Ада, придется теперь самому искать себе помещение для своей гинекологической клиники.

– А почему мы должны переезжать? – вдруг воспротивилась Ада. – Да будь моя воля, я вообще переехала бы жить в Москву!

– Дура! Что ты говоришь? Ты даже не представляешь, о чем ты говоришь! – возмутилась Ольга. – Ты что, хочешь себе и своей дочери участь вернувшихся эмигрантов? Хочешь в лагерях посидеть?

Муж также не поддержал порыва Ады, и вскоре, подчинившись интуиции Ольги, все переехали в западную зону. Высшее командование НКВД не препятствовало.

– Так даже лучше, – решило руководство. – У нас не так много своих людей в том секторе. А такая знаменитость, как Ольга Чехова, очень даже может пригодиться.

Советская разведка опять имела на нее виды, но Ольга об этом не догадывалась. Выехав из восточной зоны, она по наивности даже предполагала, что навсегда освободилась от влияния, но как же она недооценивала этот всесильный орган!

⁂

Перед переездом в район Шарлоттенбурга она вместе с дочерью и зятем поехала в Кладов и выкопала спрятанные там в саду серебро и драгоценности, предполагая, что уж теперь-то никто не мог у нее ничего конфисковать! И была права.

Глава пятнадцатая

Ольга играла в театре, Вильгельм имел свою практику, Ада в основном занималась воспитанием Верочки и хозяйством. В доме вновь появилась не только прислуга, но и повариха. В то время как в восточном секторе открылась студия ДЕФА на основе той, в которой ранее постоянно снималась Ольга, в западной части Германии в 1949 году открыли киностудию в Мюнхене. Ольгу тут же пригласили на съемки и написали, что надеются на долгосрочное сотрудничество.

– Нам надо покинуть Берлин. Другого выхода нет, – заявила Ольга своей семье. – Вы же понимаете, что для меня значат съемки? И кроме того, это наши деньги!

Опять семейство сорвалось с места и, сев в поезд, отправилось туда, где актрису ждали камеры и яркие софиты. Перед отъездом Ольга решилась и продала свой дом в Кладове. Теперь эта дача уже точно была ей ни к чему.

Семья переехала в Мюнхен. Только за 1949 год Ольга снялась сразу в пяти картинах. Во вновь налаженной немецкой кинематографии она была востребована, и материальное благосостояние семьи сразу стало расти. Все были довольны, и только Ольга хорошо понимала, что, при ее профессии, чем старше она будет становиться, тем меньше у нее будет возможностей сниматься, а значит, и тем меньше будут ее доходы.

– Уверена, чтобы выжить, нам надо открывать свою кинофабрику, – решила она, забыв, вероятно, как уже однажды на этом сильно погорела.

Ольга продала серебро и многие свои драгоценности, вложила в производство также и некоторые сбережения, заняла кое-что в банке и торжественно открыла свою киностудию «Венус-Фильм. Мюнхен – Берлин».

Но кто же знал, что в это время в занятую американцами западную часть Германии хлынет такой огромный поток голливудской продукции, а также фильмы из Франции и Англии? Ведь последние десять лет немцы были лишены возможности видеть иностранное кино. Гитлер провозгласил развитие отечественного производства, и все остальные картины были под строгим запретом. А теперь? Теперь публика жадно ринулась смотреть всё, что поставляли из-за рубежа. Немецкая киноиндустрия совсем перестала пользоваться спросом!!!

Ольга сняла три фильма, погорела и полностью разорилась.

– Если бы была жива мама, она бы тебя остановила. Она не дала бы тебе вновь так рисковать, – сказала сестра Ада. – Тебе не дано быть деловым человеком и иметь свое дело. Не дано!!! Никогда!!!

Но Ольга думала по-другому.

– Это неправда, – сказала она. – Я хороший организатор. Вероятно, я просто плохой режиссер.

Ольга никогда не позволяла себе плакать по утраченным иллюзиям. О нет! Она никогда не сдавалась! Она вспомнила о том, что когда-то успешно создавала серию своих кремов. Может, этим и заняться вплотную? Ведь у нее в бумагах лежал даже диплом об окончании косметических курсов в Париже! Но прежде чем начинать новую авантюру с открытием своего дела, надо было срочно покрывать долги за старое. Но Ольга и из этого, казалось бы, безвыходного положения вышла довольно быстро. Как? Да очень просто. Она решилась, написала и издала первую книгу своих мемуаров под броским названием «Я ничего не скрываю». Ольга сделала то, от чего ранее открещивалась всеми силами. И несмотря на то, что она была далеко не откровенна в этих мемуарах и даже водила читателей за нос, описывая совершенно выдуманные ею жизненные истории, книжка разошлась мгновенно и имела большой успех. Ну а Ольга, лишь частично освободившись от долгов, срочно засела за другое эссе. Ведь прежде чем начинать новое дело, ей необходимо было громко заявить о себе в мире косметологии, где о ней еще никто не слышал. И заявить надо было непременно громко! А чтобы это было громко, надо, чтобы это было скандально.

– Главное, быть с женщинами откровенной, – говорила она. – Говорить с ними интимно обо всем, и тогда победа будет на моей стороне.

– А ты не боишься, что тебя за это могут заклеймить? – испугалась сестра.

– Не боюсь. Сейчас наступают другие времена. Общество нуждается в свободном выражении чувственности.

И Ольга оказалась права. Книга «Женщина без возраста. Путеводитель по моде и красоте» наделала много шума во всех женских клубах. Ольга описывала так откровенно многочисленные сексуальные уловки женщин, желающих привлечь к себе внимание мужчин, что каждая из них хотела иметь эту книжку у себя как главную азбуку жизни. Ведь после войны мужчин осталось мало, и надо было очень постараться, чтобы завоевать хоть кого-то из них! Книжка издавалась и переиздавалась! Неплохо заработав на ее продаже, Ольга совершенно расплатилась с долгами за старое и стала готовиться к основанию своей фирмы «Ольга Чехова – Косметик». Но для этого нужны были еще средства. Немалые средства. И неожиданно они пришли. Но откуда?

Глава шестнадцатая

В марте 1953 года умер вождь советского народа Сталин. Одни рыдали на улицах, не понимая, как же они будут теперь жить без него, другие – радовались.

– Может, хоть теперь-то в России произойдут демократические перемены, – шептались в кулуарах.

Как ни странно, радовались смерти Сталина и многие в самом Политбюро. Кому же, как не им, было знать, какая тирания была при правлении «отца народов»? Особенно радостно потирал руки товарищ Берия, мечтающий стать полновластным хозяином в СССР. Он был уверен, что теперь-то он им и станет! Кроме того, у него был свой план завершения «холодной войны» с Западом и Америкой путем объединения Германии, который товарищ Сталин никогда бы не поддержал. Но Берия был уверен, что, отдав восточную часть этой страны американцам и получив взамен крупную денежную помощь, он сразу же поднимет совершенно ослабленную войной экономику Советского Союза. Сразу же после похорон вождя Берия стал торопиться с осуществлением своего плана. Прежде всего он вызвал к себе князя Януша Радзивилла и велел ему готовиться к поездке в США в качестве своего эмиссара, ну а как к этому отнесутся в Западной Германии, должна была, по его мнению, разузнать Ольга Чехова.

Известить актрису о возложенной на нее миссии отправилась разведчица с многолетним стажем работы за рубежом, полковник госбезопасности Зоя Рыбкина, которая к тому же совсем недавно была назначена на должность главы германского отдела НКВД.

О том, какие интриги в это время разводил Никита Сергеевич Хрущев, мечтающий также встать у руля Коммунистической партии Советского Союза, Берия даже не догадывался.

⁂

– Оля, тебе телеграмма, – крикнула сестра, открыв дверь почтальону.

«Киностудия ДЕФА приглашает Вас для переговоров по съемкам в фильме „Веселый день“. Ждем вас 26 июня в 9 утра. С уважением, Вильгельм Карфиоль», – прочитала Ольга, и ее глаза радостно загорелись.

– Поеду! – сказала она сестре. – Даже не представляешь, с каким удовольствием я снимусь на родной студии.

Ведь в Мюнхене она неплохо работала лишь в 1951 году, снявшись в пяти фильмах, но потом все резко пошло на спад. За 1952 год был лишь один фильм, в этом, 1953 году поступило также только одно приглашение… Видно, всё! Вышло ее время. Теперь требовались новые героини: моложе, современнее, а ее поезд сходил с рельсов. К тому же это был еще и так сейчас для нее необходимый заработок. Дочь рассталась со своим мужем, врачом-гинекологом, влюбившись в боксера Конни Ракса… От этого, уже третьего, брака у нее появился малыш Миша… Деньги в семье были нужны как никогда. Но главным были, конечно, сами съемки.

Обрадованная этим приглашением Ольга отправилась в Берлин. Без проблем ей выписали пропуск в восточный сектор.

– Будете сниматься у русских? – спросил офицер на границе между зонами.

– Почему у русских? – ответила Ольга. – Это ведь немецкая кинофабрика. Буду сниматься у своих!

Подъехав к студии на такси ровно в девять часов утра, Ольга расплатилась, вышла и тут же увидела элегантную красивую женщину, прохаживающуюся около бюро пропусков. На вид ей можно было дать чуть больше тридцати.

– Ольга Чехова? Я ведь не ошиблась? – спросила она по-немецки, направившись в ее сторону.

– Нет, не ошиблись, – радостно ответила Ольга, думая, что ее встречают.

«Какая честь!» – подумала было она, но следующей фразой женщина сразу вернула ее в суровую действительность.

– Меня зовут Зоя, – сказала она по-русски. – Я прибыла из Москвы. У меня есть к вам важный разговор.

– Так это вы послали мне телеграмму? – растерялась Ольга.

– Я.

Что за черт! Когда же они оставят ее в покое! Что им еще от нее надо?

– Моя машина здесь недалеко, – говорила между тем Зоя Рыбкина. – Поедемте. В машине и поговорим. Вас в Германии слишком хорошо знают, чтобы мы могли общаться в другом месте.

Ольга, ни слова не говоря, покорно пошла вслед за женщиной, села в машину.

– Как ваши дела в Мюнхене? – начала Рыбкина.

– Неважно, если честно, – откровенно ответила Ольга. – Снимаюсь сейчас мало. Думаю открыть свое дело…

– Какое дело?

– Косметический салон. Да такой, чтобы каждая богатая женщина стремилась попасть только в него. Представляете, сколько надо для этого средств?

– Идея ваша мне нравится, – неожиданно улыбнулась Рыбкина.

Как начальник германского отдела НКВД, она уже предвкушала от товарища Берии похвалу за открытие такого салона в Мюнхене. Ведь в таком косметическом заведении высокого класса, безусловно, будут обслуживаться жены натовских офицеров, а возможность подслушать болтовню женщин, которые любят похвастаться делами своих мужей, – это ли не удача для разведки!

– Надо делать такой салон, – уверенно сказала Рыбкина. – Не просто надо, а необходимо!

– Надо-то надо, – ответила Ольга, не совсем понимая ход мыслей женщины. – Только денег нет. Недавно я прогорела на создании своей кинокомпании, так что не все доверяют мне средства. Боятся. А без займа у меня ничего не получится.

– Возможно, я смогу вам помочь, – хитро прищурила глаз Рыбкина. – Я найду вам такого человека. Ну а теперь перейдем к тому вопросу, ради которого я приехала.

Изложив суть вопроса о воссоединении Германии, Зоя Рыбкина взглянула на Ольгу.

– Как, вы думаете, отнесутся к этому в западном секторе?

– Если сумма компенсации за передачу востока устроит и США, и ваше руководство, то, я уверена, все будут только счастливы.

– Вот-вот! Прозондируйте мнение американцев по этому вопросу. Бросьте им, так сказать, пробный шар… Мол, а что было бы, если… Нашим дипломатам надо точно понимать, на что можно рассчитывать.

– Боитесь, что за отдачу восточной части вам заплатят не столько, сколько вы бы хотели?

– Возможно. Но учтите, что и в нашем правительстве окончательного решения по этому поводу еще нет, – сказала она, припарковав машину около одного из домов в центре города. – Что ж, до свидания. Приятно было с вами пообщаться. На пограничный пункт вам лучше подъехать на такси.

Ольга так и сделала, а после того как благополучно пересекла границу, поехала в лучшую гостиницу Западного Берлина. Не могла же она в тот же день вернуться в Мюнхен. Все-таки надо было сделать вид, что она побывала на студии.

– Такой неинтересный сценарий, а деньги за работу ну совсем смешные, – сказала она внучке, приехав домой через два дня. – Зря ездила.

А через неделю после встречи с Рыбкиной Ольге неожиданно позвонили из банка. На ее счет пришла крупная сумма денег.

– Откуда? – удивилась она.

– Из Нью-Йорка. Отправитель своего имени не написал.

Ольга подумала-подумала… В США у нее было много друзей. Они присылали ей иногда посылки в тяжелые послевоенные годы, но деньги?!! Да еще и инкогнито! Неужели это уже Рыбкина выполнила свое обещание? Ну конечно же, наверняка это Зоя Рыбкина устроила такой перевод через Америку! Так может, лучше отказаться от них? Нет. Это глупо. Ведь Ольга даже не знала, куда их вернуть и кому. Ладно. Будь что будет! В конце концов, она немало делала для этой организации, да и сейчас уже начала зондировать, могли бы американцы выкупить восточную часть Германии…

– Вы что? Смеетесь? – расхохотался генерал Гейтс, когда она за столом высказала эту мысль во время приема в американском посольстве. – Русские никогда на это не пойдут. Даже и не мечтайте.

– Ну а вдруг? – настаивала Ольга. – Как вы думаете, ваше правительство могло бы пойти на такую сделку?

Но над ней только посмеялись. Ладно. Пусть смеются. Посмотрим, что они скажут, когда русские им это в действительности предложат!

Так что Ольга уже приступила к выполнению возложенной на нее миссии, а потому решила, что без зазрения совести может принять и эту внезапно появившуюся на ее счету сумму. Правда, для открытия салона ее все равно не хватало, но если подкопить еще немного, то в скором времени она вполне сможет осуществить свою мечту.

⁂

Ольга не знала, что в тот день, когда она встречалась с Зоей Рыбкиной в Берлине, а именно 26 июня 1953 года, по указанию Никиты Сергеевича Хрущева маршал Жуков арестовал Берию, а все сотрудники, работающие под его непосредственным руководством, были практически сразу же отстранены от своих должностей. Зоя Рыбкина, блестящий резидент разведки, сначала была переведена на другую работу, а в августе и совсем уволена из органов. Вряд ли в таком случае она могла бы устроить перевод этих денег. Или все-таки успела? Ольга так никогда этого и не узнала. С приходом к власти Хрущева она больше никогда не видела никаких агентов из СССР, да и о передаче американцам восточной части Германии речи также уже никакой не было. Этот план Берии был заклеймен соперниками по партии как «прямая капитуляция перед империализмом» и забыт. Сам Берия вскоре был расстрелян. Восточная часть Германии стала развиваться по социалистическому пути.

Ольга Чехова в своем косметическом салоне

год неизвестен

Глава семнадцатая

Набрав необходимую сумму лишь к 1955 году, Ольга наконец-то осуществила свою мечту и открыла косметический салон «Ольга Чехова – Косметик». Там же была и лаборатория, в которой создавались новые кремы, носящие ее имя. Кремы получались легкими, ароматными и не только использовались во время косметических сеансов, но и отлично продавались всем желающим в элегантных коробочках. Спрос на кремы все увеличивался, клиентов в салоне становилось все больше и больше…

– Надо расширяться, – решила Ольга и направила всю прибыль на снятие более просторного помещения.

И если вначале у Ольги работало в салоне всего лишь шесть человек, то теперь она обеспечила уже сто рабочих мест.

– Удивительная ты женщина, – говорил ее друг Карл Раддатц, приехавший сниматься на Мюнхенскую киностудию.

Его дела тоже шли неплохо. Он все так же жил в своем доме в Кладове, который отошел к западной части Германии, работал в театре и частенько приезжал на съемки в Мюнхен. Для мужчин в пожилом возрасте ролей было намного больше, чем для пожилых актрис.

– Всегда верил, что, за что бы ты ни взялась, все у тебя получится!

– Ну, не всегда… Ты забыл, как я дважды погорела со своей киностудией? – рассмеялась Ольга. – Но ты прав. Теперь у меня получилось! Главное, мой дорогой, это точно найти свою стезю. Если точно ее найдешь, то и дела пойдут успешно. Я нашла!

Время шло. Подросла внучка Верочка и тоже стала актрисой. Ольга поощряла это ее стремление, помогала чем могла, да и сама продолжала еще иногда сниматься. Правда, очень мало. Всего по одной картине в год, но и этого ей было достаточно. Играть пожилых женщин ей было неинтересно. Мирила с этим только сама атмосфера съемочной площадки, без которой она просто не могла жить. А ее жизнелюбие и неувядающая красота привлекали к ней молодых людей даже тогда, когда ей пошел уже седьмой десяток. Единственное, чего не хватало Ольге в этой жизни, так это возможности повидаться со своей любимой тетей Олей.

«…Приезжай!..» – писала она ей в Москву, но то ли до Ольги Леонардовны ее письма не доходили, то ли она на них просто не отвечала. Изредка переписывалась тетя Оля лишь со своей племянницей Адой.

– Все-таки твое имя связывают с именем фюрера, а ты ведь понимаешь, как к этому относятся в России, – успокаивала Ольгу сестра. – Тетя боится навлечь на себя опалу, но тем не менее прекрасно знает, что ты читаешь ее письма ко мне.

И это было действительно так. Из этих писем Ольга знала, что тетя все еще играет на сцене своего МХАТа, знала, что, невзирая на свой пожилой возраст, чувствует себя неплохо, знала, что каждое лето она проводит в Ялте, и… вдруг как гром среди ясного неба…

Двадцать пятого марта 1959 года Ольга сидела в своем кабинете, подписывая счета на закупку необходимых товаров для работы салона, как вдруг совершенно интуитивно решила включить радио и послушать дневные новости. Что ее подвигло на это? Какой внутренний голос?

«…только что в Москве прошли похороны ушедшей на девяносто первом году жизни актрисы МХАТа Ольги Книппер-Чеховой, вдовы великого русского писателя Антона Чехова…» – услышала она голос диктора и обомлела. Как же так?! Тети уже нет? Значит, она больше никогда не увидит ее ни живой, ни даже мертвой? Ведь ее уже и похоронить успели!

Ольга поднялась, покинула салон, села в машину и тут же отправилась в представительство СССР для получения визы.

– Поеду в Москву, – решила она. – Хоть с ее могилой поговорю!

Она уже подъезжала к российскому консульству, как неожиданно ей пришла в голову страшная мысль: а вдруг о ней опять вспомнят в КГБ, если она туда приедет? Ольга испугалась. Нет! Нечего ей туда лететь! Незачем напоминать о себе. И тут же, развернув машину, она отправилась домой, хотя побывать на могиле тетушки и было огромной потребностью ее души. Ведь именно тетя Оля была для нее всегда своего рода стимулом добиться чего-то в жизни. Именно ей, да еще своему первому мужу Мише она всегда хотела доказать, что стоит чего-то. Но Миша Чехов ушел в мир иной калифорнийской жаркой осенью 1955 года, а теперь покинула эту грешную землю и тетя Оля. Больно. Горько! Слезы лились по щекам. Ну почему такие значимые для нее люди уходят, даже не попрощавшись? Но она и не предполагала, что самый тяжелый удар был еще впереди.

Утром того рокового дня 1966 года дочь Ада, собираясь в аэропорт, вдруг сказала:

– Каждый раз перед полетом во мне рождается животный страх. Ничего не могу с этим поделать. А сегодня у меня вообще какое-то плохое предчувствие.

– Ради бога, тогда не надо лететь! – воскликнула Ольга. – Тем более, помнишь, как перед самой войной хиромантка предсказала тебе три замужества и то, что после твоего сорокалетия тебе угрожает опасность в бесконечности. Первое предсказание исполнилось: ты замужем третий раз. Не испытывай судьбу. Не лети.

– Ах, мама! Всё это такие предрассудки, – ответила Ада. – Разве можно верить этим хироманткам, тем более что мне скоро уже будет пятьдесят?

Самолет, в котором она летела, разбился. Как и было предсказано, Ада исчезла после своего сорокалетия в бесконечности!

А судьба между тем все продолжала и продолжала испытывать Ольгу на прочность. Через восемь лет после того, как она похоронила дочь, пришла весть и о смерти брата Лёвушки. Это было еще одним сильным ударом. Сестры Ольга и Ада плакали и, перебивая друг друга, вспоминали свое детство в Грузии и в Петербурге, вспоминали родителей и, конечно, маленького и упрямого младшего братишку Лёвушку, сумевшего-таки усилием воли пройти через все испытания и побороть свой недуг с позвоночником, а позже не только доказать свое право на занятия музыкой, но еще и стать известным композитором. Только Ольга в своих воспоминаниях не была откровенна с сестрой. Она ничего не рассказала ей о другой стороне жизни их брата. Это была лишь ее совместная с Лёвушкой тайна! Тайна, которую она унесет с собой в могилу.

Многого сумела Ольга Чехова добиться за свою жизнь. У нее было и признание зрителей, и большой авторитет в области косметологии, и немалый достаток в быту. Даже правительство не обошло ее своим вниманием. В 1962 году Ольга Чехова была награждена немецкой премией «За многолетний выдающийся вклад в немецкое кино», а в 1972 году получила из рук самого президента Германии высшую награду – крест «За заслуги».

⁂

Когда Ольга умирала от рака головного мозга, ей было восемьдесят три года. Она лежала дома в своей спальне. Лечь в больницу отказалась наотрез. Дома, и только дома! Только в своей кровати. Теперь-то она понимала мать, которая так не хотела ехать в санаторий. Но тогда в семье не было достаточно средств на содержание сиделки, и другого выбора у Ольги не было. Теперь же средств было предостаточно и на сиделку, и на обезболивающие уколы. Прямо перед ее кроватью висела икона Божией Матери. Ольга, хоть и была по крещению лютеранкой, давно уже перешла в православную веру и была прихожанкой Свято-Воскресенской мюнхенской церкви.

– Анна, – попросила она сиделку, – зажгите лампадку. Пусть горит.

Ольга молилась теперь каждый день. Молилась молча. Сил произносить молитву вслух у нее не было. Страшные боли мучили ее, и она почти постоянно была на уколах морфина.

В тот день в открытое окно вдруг влетел большой мохнатый шмель и, громко жужжа, стал носиться по комнате. Сиделка с испугу схватила полотенце.

– Кыш, кыш! Пошел отсюда, – пыталась она выгнать его на улицу.

– Оставьте его, – улыбнулась Ольга. – Он сам улетит. Покрутится-покрутится и улетит.

Ольге вспомнилось, как она, еще совсем маленькая, любовалась похожим шмелем в саду Тифлиса, когда ее подхватил на руки и пытался поцеловать садовник, а потом опять же шмель, привлекший ее внимание в ялтинском саду, предрек встречу с Мишей Чеховым, первой и такой сильной любовью… Так, может, и сейчас он не зря залетел в комнату? Может, теперь он готовит ей встречу с тем же Мишей и другими любимыми ею людьми уже там, в другом мире?

А шмель покружил-покружил и вылетел. Значит, пора и ей.

– Позовите ко мне Верочку, – попросила она сиделку.

Внучка появилась буквально через пару минут.

– Что-то случилось? – тревожно спросила она.

– Вызови священника и принеси бутылку «Мадам Клико».

Ольга хорошо помнила рассказ тетушки о кончине Антона Павловича Чехова в Баденвейлере и подумала: а почему бы и ей не повторить это? Ведь наверняка это так прекрасно – выпить бокал шампанского, прежде чем уйти в другой мир! Но и Вера знала об этой истории, а потому, остро почувствовав надвигающуюся катастрофу, испуганно взглянула на бабушку. Неужели конец?

– Ты уверена? – дрожащим голосом спросила она.

– Уверена.

Верочка позвонила бабушкиному духовнику и, сдерживая душившие ее слезы, спустилась в подвал. Она довольно быстро нашла нужную бутылку, протерла ее от пыли мягкой тряпочкой и не торопясь поднялась в спальню. Ольга полусидела в кровати с закрытыми глазами. Услышав шаги внучки, она встрепенулась.

– Принесла?

– Принесла.

– Открывай!

Сиделка молча и с большим удивлением смотрела, как внучка открыла шампанское, как налила пенящуюся жидкость в бокал, как поднесла его бабушке и та медленно выпила всё до самой последней капли.

– Жизнь прекрасна, – улыбнувшись, произнесла Ольга и, разжав руку, выронила хрустальный бокал на пол. Он разбился, и его мелкие кусочки разлетелись в разные стороны.

– Это на счастье, – тихо произнесла она. – Почему-то в Голливуде считают, что русские всегда так делают.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Это были ее последние слова. Через полчаса приехал священник, но Ольгу он уже не застал. Она ушла в другой мир легко и с улыбкой на лице.

Ольга Чехова с внучкой Верой в день своего восьмидесятилетия

1977

Ольга Чехова (в середине) с дочерью Адой (Ольгой) и племянницей Мариной

1939

А.К. Книппер – О.Л. Книппер-Чеховой (Берлин – Москва)

1949 г., 29 октября

«Милая, дорогая тетя Оля!

Вчера получила твое письмо с фотографией. Очень она мне нравится, а про твои 80 лет, ты можешь говорить через 20!!! Слышишь? Пишу тебе в Москву, думаю, что ты уже там. Удивительная ты женщина, тетя Оля. Правда. И почерк такой же как 30 лет назад. Нет, ты же „вне времени“, вся женщина. И это чудесно. На той неделе поеду к Ольге (она должна вернуться) покажу ей карточку. Она тоже „чудо природы“. Ее здесь называют „женщиной, которая изобрела вечную молодость“. Красива и молода, лет 35 не больше ей дать. Только очень тяжелый у нее характер стал, говорят. Мучает окружающих изрядно. В Олечке (племяннице моей) кровь Мишеньки. Ой-ой!! Мне жаль, что она не работает как следует – в ней несомненно талант литературный. Юмор сухой, очень она неглупая. Говорили мне, что пишет роман, что ее никто не увлекает. Как увижу ее, нужно расспросить: двинулся ли он вперед. Увлекается боксером, мальчиком».

Печатается по автографу. Музей МХАТ. Первая публикация.

Ольга Чехова (посередине) с дочерью Адой (Ольгой) и сценаристом Кюльбом

год неизвестен

Фильм «Пер Гюнт»

Ольга Чехова

1934

Фильм «За монастырскими стенами»

Ольга Чехова (посередине)

1952

Фильм «Тайны одного брака»

Ольга Чехова

1951

Лев Константинович Книппер

1940-е

Л.К. Книппер – О.Л. Книппер-Чеховой

(Военный лагерь на Кавказе – Москва)

1941 г., 23 июня

«Думаю, дорогая тетя Оля, что при всех вариантах это письмо будет в Москве раньше, чем я. Пока что мы не знаем еще, как нами распорядятся. Если не будет никаких особых распоряжений, то буду выбираться в Москву. Каким способом, и какими путями пока еще не известно. Во всяком случае, за меня не волнуйтесь – я всегда в серьезных и трудных положениях спокоен, выдержан и нетороплив. Так и сейчас. Если понадобится мне немного денег – дам телеграмму куда и сколько. Тебя прошу очень позаботиться об Андрюше, если понадобится. Крепко всех вас целую, надеюсь, что и вы все также спокойны как я.

Не удивляйтесь, если окажусь на фронте – я мечтаю об этом.

Целую всех. Лев».

Печатается по автографу. Музей МХАТ. Первая публикация.

Лев Константинович Книппер и Сергей Сергеевич Прокофьев

год неизвестен

Ольга Чехова и знаменитый австрийский зоолог Конрад Лоренц, получившие знак «За заслуги»

1972

Ольга Чехова в рабочем кабинете

1977

Эпилог

Так прожили свою жизнь две Ольги Книппер-Чеховы, две очень сильные по духу женщины, на долю которых выпали страшные годы двух революций, годы Гражданской войны и долгие годы двух мировых войн. Обе пережили холод и голод, теряли близких, побывали в эмиграции, но только одна из них предпочла остаться навсегда русской актрисой и вернулась на Родину, а другая поселилась в Германии и со временем стала выдающейся немецкой актрисой. Но жизнь не бесконечна, и рано или поздно все покидают эту грешную землю.

Ольга Леонардовна пришла после смерти к самым дорогим ей мужчинам. Она лежит теперь рядом со своим Антоном, а справа от них покоится Владимир Иванович Немирович-Данченко… Как шли они вместе бок о бок по жизни, так и лежат теперь вместе в земле бок о бок на Новодевичьем кладбище.

Ольга же Константиновна легла рядом с останками своей единственной дочери на кладбище Грэфелфинг под Мюнхеном. И провожали ее не менее торжественно, чем ее тетю в Москве. Только если по устоям Советского атеистического государства Ольгу Леонардовну опустили в землю под торжественно-прощальные речи, то Ольгу Константиновну – под изумительное пение церковного хора Свято-Воскресенского православного прихода Мюнхена.

Что же связывало этих удивительных женщин между собой? Только ли узы кровного родства? Только ли то, что они имели одно имя – Ольга? И главное, почему их образы до сих пор так волнуют воображение и остаются в памяти людей? Может быть, потому, что они были очень талантливыми актрисами? О нет! Были и другие: талантливее и успешнее… Так в чем же дело? Уж не их ли фамилия виновата в этом? Нет-нет, конечно, не та фамилия, что они получили при рождении, а та, другая… Та, которая всегда будет вызывать трепет у любого культурного человека. Та, которая громко звучит на весь мир. Та, которую носил великий русский писатель Антон Павлович ЧЕХОВ. Пусть так. Но они не только пронесли эту фамилию с честью через всю свою жизнь, но и доказали, что сами тоже чего-то стоят на этой земле.

Две актрисы, две Ольги Чеховы, две судьбы!

Основные действующие лица в романе «Две Ольги Чеховы. Две судьбы»

Семья Книппер

Книппер Леонард Августович (1838–1894) – немец по происхождению, родоначальник клана Книпперов в России; инженер-технолог.

Зальца Анна Ивановна (1850–1919) – немка по происхождению, его жена, камерная певица, преподаватель Московской консерватории.

Их дети

Константин Леонардович (1866–1924) – старший сын; инженер-путеец, действительный тайный советник.

Ольга Леонардовна (1868–1959) – дочь; актриса Московского Художественного театра, народная артистка СССР, жена А.П. Чехова.

Владимир Леонардович (1876–1942) – младший сын, оперный певец (тенор), известный под псевдонимом Нардов. Пел в частной опере Зимина, с 1920-го в Большом театре; С 1940-го – директор Большого театра и профессор Московской консерватории.

Семья Константина Леонардовича

Рид Луиза Юльевна (Лулу) (1874–1943) – жена, пианистка-любительница.

Их дети

Ада Константиновна (1895–1985) – старшая дочь, закончила Московские высшие женские курсы; после революции пробовала себя в актерской профессии. Эмигрировала в Германию. Впоследствии работала переводчицей и преподавателем русского языка.

Ольга Константиновна (1897–1980) – младшая дочь; училась в Московском художественном училище ваяния и зодчества на отделении скульптуры. В 17 лет вышла замуж за актёра Михаила Чехова (племянника А.П. Чехова). После эмиграции в Германию стала знаменитой немецкой актрисой Ольгой Чеховой.

Лев Константинович (Лёвушка) (1898–1974) – сын; окончил артиллерийское училище, воевал на стороне Белой армии, бежал после её разгрома за границу. После возвращения в 1922 году в Советскую Россию был завербован органами НКВД в разведку. Начал активно заниматься музыкой. Известен как композитор, автор песни «Полюшко-поле», ряда симфонических произведений, опер и балетов, в том числе – к таировской «Оптимистической трагедии» в Камерном театре. Народный артист РСФСР.

Внучка

Ольга Михайловна Чехова (Ада) (1916–1966); дочь Ольги и Михаила Чеховых; немецкая актриса театра и кино.

Семья Чеховых

Чехов Павел Егорович (1825–1898) – до шестнадцати лет был крепостным; в дальнейшем – таганрогский купец. Разорившись, бежал от долгов в Москву.

Евгения Яковлевна, урожденная Морозова (1835–1919) – его жена.

Их дети

Александр Павлович (1855–1913) – прозаик, публицист, мемуарист. Работал в газете Суворина «Новое время» в Петербурге. Окончил физико-математическое отделение Московского университета. Знал шесть языков. Автор ряда литературных произведений. Отец знаменитого актёра Михаила Чехова.

Николай Павлович (1858–1889) – талантливый художник; учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, в классе В.Г. Перова вместе с И. Левитаном и К. Коровиным. Был дружен с Ф. Шехтелем, учившимся в это же время на отделении зодчества. Сотрудничал с различными печатными изданиями, иллюстрировал некоторые рассказы своего брата, А.П. Чехова. Участвовал в росписи храма Христа Спасителя. На тридцать первом году жизни умер от чахотки.

Антон Павлович (1860–1904) – всемирно известный писатель и драматург; почетный академик Императорской Академии наук по разряду изящной словесности; автор более трехсот различных произведений. По образованию врач, окончил медицинский факультет Московского университета. Долгое время являлся наряду с литературной деятельностью практикующим врачом.

Иван Павлович (1861–1922) – преподаватель начальной школы. По протекции своего брата, А.П. Чехова, стал заведующим Арбатским городским начальным казенным училищем. Был членом Московской городской думы. К 25-летию труда на поприще народного образования получил грамоту потомственного почетного гражданина Москвы.

Мария Павловна (1863–1957) – закончила высшие женские курсы. Преподавала историю и географию в московской женской гимназии. Училась живописи в студии А.И. Хотяинцевой. Создательница и директор Дома-музея А.П. Чехова в Ялте; заслуженный деятель искусств РСФСР.

Михаил Павлович (1865–1936) – окончил юридическое отделение Московского университета, театральный критик, биограф А.П. Чехова. Печатался в газете Суворина «Новое время» в Петербурге и других изданиях.

Семья Александра Павловича

Гольден Наталья (1855–1918) – жена; еврейка, крещеная в православие; закончила Московские высшие женские курсы, филолог по образованию; работала редактором в различных издательствах.

Их дети

Михаил Александрович (1891–1955) – сын; известный драматический актёр, театральный педагог, режиссер. Заслуженный артист Российской республики. С 1922 года – руководитель Первой студии МХТ, преобразованной в 1924 году в МХТ-2. В 1928 году эмигрировал в Германию. Работал как актер, режиссер и педагог в Германии, Чехословакии, во Франции, в Латвии, Великобритании и США. Снимался в кино. В Голливуде в 1939 году создал собственную школу, которая пользовалась огромной популярностью. Через неё прошли многие голливудские звёзды. Первая жена – Ольга Константиновна Книппер (Ольга Чехова). Дочь – Ольга Михайловна Чехова (Ада). Вторая жена – Ксения Карловна Зиллер, с которой М. Чехов прожил до конца своей жизни в США.

Семья Ивана Павловича

Софья Владимировна, урожденная Андреева (1872–1949) – жена; из обедневшей дворянской семьи, преподаватель начальной школы.

Их дети

Владимир Иванович (1894–1917) – сын; учился на юридическом факультете Московского университета, дружил со своим кузеном Михаилом Чеховым. После Февральской революции ушёл в актёры. Вскоре покончил с собой.

Древо семейства Книппер и семейства Чеховых включают только действующих лиц романа

семья Книппер

семья Чеховых

Наиболее значимые актёры и сотрудники Художественного театра, действующие в романе

(в алфавитном порядке)

Андреева Мария Фёдоровна

(1868–1953) – наст. фамилия Юрковская. Актриса.

Знакомство с Горьким меняет её жизнь. Она примыкает к революционному движению. От миллионера и мецената театра Морозова добывает деньги для издания большевистской газеты «Искра». После декабрьского поражения революции 1905 года уезжает с Горьким за границу. По возвращении в Россию, Немирович-Данченко категорически отказывается вновь взять Андрееву в труппу, называя её «великой мутилой». Станиславский поддерживает его. После Октябрьской революции Андреева назначается «комиссаром театров и зрелищ в Петрограде», играет в созданном при её участии БДТ (бывшем Малом театре Суворина на Фонтанке).

Бертенсон Сергей Львович

(1885–1962) – театральный деятель, историк литературы и театра. Секретарь дирекции, зав. труппой и зав. репертуаром, а также член правления МХАТ. Гастролировал с качаловской группой артистов МХТ по Украине, Грузии и Западной Европе, а затем со всем театром и его Музыкальной студией – по Европе и Америке. В период пребывания Немировича-Данченко в США (1925–1928) был его секретарём. В 1928 году эмигрировал в США.

Берсенев Иван Николаевич

(1889–1951) – наст. фамилия Павлищев. Актёр, режиссёр, театральный деятель. Народный артист РСФСР. В 1911–1923 гг. – актер МХТ. Совмещал работу актёра с должностью администратора во время гастрольных странствий качаловской группы (1919–1922). С 1923 по 1936 год – актер, режиссер, а с 1933 по 1936 год – директор МХТ-2. С 1938 года и до конца жизни – худ. рук. Театра им. Ленинского комсомола.

Бокшанская

Ольга Сергеевна

(1891–1948) – личный секретарь В.И. Немировича-Данченко. Родная сестра Елены Сергеевны, жены писателя и драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова. В романе М.А. Булгакова «Записки покойника» («Театральный роман») является прототипом Поликсены Торопецкой, секретарши Аристарха Платоновича (прототипа В.И. Немировича-Данченко).

Вишневский Александр Леонидович

(1861–1943) – наст. фамилия Вишневецкий. Актёр, член правления МХТ; помогал Немировичу-Данченко по финансовой части, а также – в организации и проведении гастролей. Заслуженный деятель искусств РСФСР. В 1933 году Вишневскому было присвоено звание Героя Труда. Он был первым артистом, удостоенным этого в те годы самого высокого звания, позже его заменили званием «Герой Социалистического Труда».

Вахтангов Евгений Багратионович

(1883–1922) – актёр, режиссёр, педагог. В 1911 году был принят в число сотрудников МХТ и вначале являлся активным проводником идей К.С. Станиславского. Позже создал свой метод, отличный от системы Станиславского: не правда переживания, а актёрская «игра с образом», при которой актёр демонстрирует зрителю своё отношение и своё собственное «я». С 1913 года – руководитель Студенческой драматической (в дальнейшем «Мансуровской» студии), которая в 1921 году стала 3-й студией МХТ и открылась премьерой «Принцесса Турандот». В 1926 году студия была переименована в Театр им. Евгения Вахтангова.

Германова Мария Николаевна

(1884–1940) – актриса, режиссёр. Участница гастролей качаловской группы МХТ (1919–1922 гг.). Осталась за границей.

Гремиславский Иван Яковлевич

(1886–1954) – театральный художник, сын знаменитого художника по гриму Я.И. Гремиславского. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Участник гастрольного турне качаловской группы (1919–1922 гг.) С 1926 года возглавлял постановочную часть Художественного театра.

Добронравов Борис Георгиевич

(1896–1949) – актёр. Народный артист СССР. В 1915–1918 годах выступал на сцене 1-й студии МХТ. В 1918 году был принят в труппу Художественного театра, где служил до конца жизни. Его игра порой становилась настоящим потрясением для зрителя. Умер во время исполнения роли Фёдора в спектакле «Царь Федор Иоаннович».

Дикий Алексей Денисович

(1889–1955) – актёр, режиссёр. Яркий рисунок его ролей всегда сочетался с монументальной масштабностью актёрских образов. В 1937 году по политическому доносу был арестован. Пять лет провёл в лагерях. Затем жил в Сибири на поселении. В Москву смог вернуться лишь в 1944 году. Играет и ставит спектакли в Малом театре, затем в Театре им. Пушкина. Его «монументальная масштабность» привлекает к себе кинематографистов, и он начинает сниматься в ролях таких крупных полководцев, как Кутузов, Нахимов и даже в роли самого Сталина. Прототип относится к его исполнению положительно, и Дикий получает за свою работу четыре сталинских премии, а в 1949 году ему присваивают звание народного артиста СССР.

Качалов Василий Иванович

(1875–1948) – наст. фамилия Шверубович. Ведущий артист МХТ с 1902 года. Один из первых народных артистов СССР. Обладал неотразимым сценическим обаянием и чарующим голосом. Возглавлял так называемую качаловскую группу МХТ, гастролировавшую по Европе с 1919 по 1922 год.

Коренева Лидия Михайловна

(1885–1982) – актриса МХТ с 1907 по 1857 год; народная артистка РСФСР. Её актёрская возбудимость, которая была хороша на сцене, в жизни сделала её самой капризной актрисой в истории МХТ. М.А. Булгаков пародийно вывел её в своём «Театральном романе» в образе Людмилы Сильверстовны Пряхиной, истерически преданной Ивану Васильевичу (прообразу К.С. Станиславского). В годы Великой Отечественной войны единственная из актёров МХАТ осталась в эвакуированной Москве, чтобы ухаживать за тяжело больной М.П. Лилиной – вдовой К.С. Станиславского.

Лилина Мария Павловна

(1866–1943) – наст. фамилия Перевощикова. Актриса МХТ с 1898 по 1943 год. Народная артистка РСФСР. Окончила Екатерининский институт благородных девиц. С 1888 года начала играть в спектаклях Общества искусства и литературы, где познакомилась со своим будущим мужем, К.С. Станиславским. (Поженились в 1889 г.)

Литовцева Нина Николаевна

(1871–1956) – наст. фамилия Левестам. Актриса, педагог, режиссёр МХТ. Жена В.И. Качалова.

Лужский Василий Васильевич

(1869–1931) – наст. фамилия Калужский. Актер и режиссёр МХТ. Театральный педагог. Заслуженный артист и заслуженный деятель искусств РСФСР. Талантливый организатор. Учился в Москве на драматических курсах при Обществе любителей искусства и литературы, которыми руководил К.С. Станиславский. В 1898 году вместе с другими учениками Станиславского вошёл в труппу только что созданного Художественно-общедоступного театра.

Леонидов Леонид Миронович

(1873–1941) – наст. фамилия Вольфензон. Актёр. При исполнении ролей ему были свойственны крупный масштаб и философская ирония. Порой его игра, по мнению современников, достигала вершин гениальности. К таким ролям, например, относится роль Мити Карамазова. Но, к несчастью, его преследовала боязнь пространства (агорафобия), и во времена обострения этой болезни выход на сцену был невозможен. Занимал ответственные должности в Художественном театре: был заведующим труппой и репертуаром в 1921–1922 годах, заместителем директора театра в 1927–1928 годах, состоял в Совете (1932, совместно с В.И. Качаловым и И.М. Москвиным), управлявшим театром во время отсутствия руководителей, и т. д. Занимался режиссурой.

Леонидов Леонид Давыдович

(1885–1983) – наст. фамилия Берман. Театральный деятель, антрепренёр, импресарио. В 1919 году был инициатором гастролей качаловской группы в Харькове и их дальнейших выступлений в Европе и США вплоть до 1922 года. Затем принимал участие в организации зарубежных гастролей МХТ во главе со Станиславским (1922–1924). Остался работать за рубежом.

Москвин Иван Михайлович

(1874–1946) – актёр, режиссёр. Народный артист СССР. В 1893 году поступил в Музыкально-драматическое училище Московского филармонического общества (ныне ГИТИС), в драматический класс В. И. Немировича-Данченко. В 1898 году принят в труппу МХТ. Изумлял публику своей достоверностью. Мог наделять своих героев как трагедийными, так и трагикомическими, юмористическими и проникновенно психологическими качествами. В 1943 году после смерти Вл. И. Немировича-Данченко стал директором МХАТа и занимал этот пост до конца жизни.

Мейерхольд Всеволод Эмильевич

(1874–1940) – настоящие имя и фамилия Мейергольд Карл Теодор Казимир. Режиссер, актёр и педагог. Теоретик и практик театрального гротеска, создатель актёрской системы, получившей название «биомеханика». Народный артист РСФСР Ученик В.И. Немировича-Данченко. Актер МХТ с 1898 по 1902 год. После ухода из МХТ, обращается к режиссуре. Создает Товарищество Новой драмы. Работает с В.Ф. Комиссаржевской. С 1908 по 1917 год – режиссер Императорских театров в Санкт-Петербурге. В начале 20-х гг. в Москве создаёт сначала театральное училище (Государственные высшие театральные мастерские), а затем и свой театр, (Гос ТиМ), в котором воплощает собственное видение задач нового революционного театра. В 1938 году его театр закрывают. Арестован в июле 1939 года. Расстрелян 2 февраля 1940 года. Реабилитирован в 1955 году.

Немирович-Данченко Василий Иванович

(1858–1943) – режиссер, педагог, драматург, писатель, театральный критик и театральный деятель; один из основателей Московского Художественного театра. Народный артист СССР. В 1919 году организовал при МХТ Музыкальную студию. В 1925 году студия отправилась на гастроли по Европе и Соединённым Штатам, которые имели большой успех. До конца жизни Немирович-Данченко возглавлял МХАТ. В 1943 году создал Школу-студию при Московском Художественном театре.

Подгорный Николай Афанасьевич

(1879–1947) – актёр МХТ. Заслуженный артист РСФСР, один из создателей в 1913 году «Школы трёх Николаев», из которой вышла Вторая студия МХТ. В 1919 году был в составе качаловской группы на гастролях в Харькове. Когда город занял Деникин, он единственный из группы перешёл линию фронта и вернулся в Москву. В 1922 году поехал парламентарием в Европу и уговорил качаловскую группу вернуться в Россию. В гастрольной поездке по Америке был членом дирекции, заведующим труппой и финансовой частью. До конца своей жизни оставался одним из самых влиятельных лиц в руководстве театра.

Станиславский Константин Сергеевич

(1863–1938) – наст. фамилия Алексеев. Режиссер, актёр и педагог, реформатор театра. Создатель знаменитой актёрской системы, которая на протяжении ста лет имеет огромную популярность в России и в мире. Первый народный артист СССР (1936). В 1888 году стал одним из основателей Московского общества искусства и литературы. В 1898 году вместе с Вл. И. Немировичем-Данченко основал Московский Художественный театр. Автор книг «Моя жизнь в искусстве» и «Работа актера над собой». Создатель и руководитель Оперной студии (1918).

Санин Александр Акимович

(1869–1956) – наст. фамилия Шенберг. Актер, режиссёр, театральный педагог. В 1922 году эмигрировал вместе со своей женой (известной биографам А.П. Чехова как Лика Мизинова). Работал за границей в различных театрах.

Сулержицкий Леопольд Антонович

(1872–1916) – театральный режиссёр, педагог, художник, литератор и общественный деятель. Сподвижник К.С. Станиславского, учитель Е.Б. Вахтангова; близкий друг семьи Л.Н. Толстого. Руководил Первой студией МХТ, в которой работали под его руководством Е. Вахтангов, Михаил Чехов, С. Гиацинтова, С. Бирман, А. Дикий, Б. Сушкевич и другие известные актеры и режиссеры.

Тарханов Михаил Михайлович

(1877–1948) – наст. фамилия Москвин (брат актёра И.М. Москвина). Актёр, режиссер, педагог. Народный артист СССР. Руководил Четвёртой студией МХТ (в дальнейшем – Реалистический театр). С 1942 по 1948 год являлся художественным руководителем ГИТИСа.

Таманцева Рипсимэ Карповна

(1889–1958) – личный секретарь Станиславского.

Тарасова Алла Константиновна

(1898–1973) – актриса МХТ, народная артистка СССР. Участница Второй студии МХТ. С 1916 года играла в спектаклях Московского Художественного театра. В 1918 году уехала из революционной Москвы. В 1920 году влилась в качаловскую группу. К труппе Художественного театра присоединилась лишь во время их зарубежных гастролей 1922–1924 годов. По приглашению режиссёра Рейнхарда задержалась в США, играя в постановке «Миракль», затем по настоянию Станиславского, который без неё не видел ни одной постановки в МХТ, всё же вернулась в Москву. С 1951 по 1955 год – директор театра. В 1954 году вступила в партию, была депутатом Верховного Совета СССР трёх созывов, четырежды лауреат Сталинской премии. Преподавала в школе-студии МХАТ. С 1967 года – профессор Школы-студии МХАТ.

Шверубович Вадим Васильевич

(1901–1981) – сын В.И. Качалова и Н.Н. Литовцевой.

Театральный деятель, педагог, мемуарист. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Сотрудник, а с 1932 года – заведующий постановочной частью МХТ. С 1954 года возглавлял постановочный факультет Школы-студии МХАТ. Оставил свои воспоминания, подкупающие живостью повествования.

Действующие лица в романе из окружения Гитлера

Гинденбург Пауль фон

(1847–1934) – герцог, германский военный и политический деятель. С 1925 по 1934 год – президент страны. В 1933 году поручил Гитлеру формирование правительства. Умер 2 августа 1934 года в своём поместье Найдеке, после чего Гитлер полностью захватил власть в стране, объявив себя фюрером.

Гесс Рудольф

(1894–1987) – третье лицо в иерархии Третьего рейха, зам. фюрера в НСДАП, рейхсминистр. Приговорён нюрнбергским процессом к пожизненному заключению. В возрасте восьмидесяти трех лет покончил с собой в тюрьме Шпандау.

Гиммлер Генрих

(1900–1945) – рейхсминистр внутренних дел Германии, рейхсфюрер СС, организатор концлагеря Дахау. Покончил с собой 23 мая 1945 года.

Геринг Генрих

(1893–1946) – рейхсминистр авиации, рейхсминистр Третьего рейха,

группенфюрер СА. Осуждён трибуналом Нюрнберга, покончил с собой в тюрьме. Его жена, актриса Эмма Зоннеманн, была подругой Ольги Чеховой.

Геббельс Йозеф

(1897–1945) – министр пропаганды и культуры. Один из организаторов Холокоста. Покончил с собой вместе с женой и детьми в бункере Гитлера. Его жена, Магда, пользовалась большим влиянием в высшем обществе гитлеровской Германии, была подругой Ольги Чеховой.

Рём Эрнст

(1887–1934) – один из лидеров социал-националистов, руководитель штурмовых бригад (СА). Был убит вместе с другими руководителями СА по приказу Гитлера («Ночь длинных ножей»).

Content

Татьяна Бронзова
Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Две Ольги Чеховы. Книга 2: Ольга Константиновна

Часть первая Взросление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая Эмиграция

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть третья Начало карьеры

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть четвертая Взлеты и разочарования

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Часть пятая Крутые повороты

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Эпилог

Основные действующие лица в романе «Две Ольги Чеховы. Две судьбы»

Семья Книппер

Семья Константина Леонардовича

Семья Чеховых

Семья Александра Павловича

Семья Ивана Павловича

Наиболее значимые актёры и сотрудники Художественного театра, действующие в романе (в алфавитном порядке)