Владимир Севриновский

Люди на карте. Россия: от края до крайности

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Литературный редактор

Елена Холмогорова

Дизайн

Кирилл Благодатских, Анна Наумова

Фото на обложке

Юрий Бурак

© В. Д. Севриновский, текст, фото, 2019

© Кирилл Благодатских, Анна Наумова, дизайн, 2019

© ООО «БОСЛЕН», 2019

От автора

Серпуховичи любят свои реки Серпейку и Нару, но по-домашнему, по-семейному.

Стратегически, по-государственному они любят Оку.

– Из рекламного буклета

Эта книга – о любви.

Любви к своей стране. Чувстве, которое принято считать священным и обязательным, будто речь идет о службе в армии. Которое иногда принято симулировать, а порой и насмешливо отрицать, да так, что подчас это можно принять за ненависть. И отрицающих можно понять, ведь редкое чувство причиняло столько боли и опошлялось таким количеством уродливых и пустых клише. В нем заставляли клясться публично, а любовь – дело интимное. Возлюбленную пытались подменить механической куклой под названием «Государство», а иногда и куклой-близнецом, с которой государство вечно дерется в своем балаганчике. Но насколько же она выше и многогранней всех, кто пытался присвоить ее имя! Как непохожа на связанные с ней стереотипы. Ведь всякое клише мертво, а она – живая, изменяющаяся каждое мгновение, и потому самая очевидная и привычная правда о ней на следующий день может стать ложью.

Мои рассказы – не исключение. Некоторые из них, еще совсем недавние, повествуют о стране, которой уже нет. Но я и не пытаюсь сказать о России последнюю правду. Я не могу и не хочу быть объективным, ведь это – книга о любви. Спроси любого человека о его возлюбленной – и ты узнаешь о нем самом больше, чем о ней. Единственное, что я могу сделать – это выхватить из памяти пригоршню историй, то смешных, то грустных, когда она раскрывалась мне с новой стороны, и надеяться, что в них отразится образ моей России. Многие поймут меня неправильно или не поймут вообще, но я этого не боюсь. Я просто пытаюсь быть искренним.

У меня получилась странная книга. Она рассказывает о России, но в ней нет ни Кремля, ни Эрмитажа, ни даже прекрасного краеведческого музея Красноярска. За описанием путешествия следует семейная легенда или беседа со старым шаманом. Эта книга даже не закончена, ведь и сам я только пытаюсь понять Россию. Как и миллионы людей – восхваляющих, проклинающих – ищу ее и натыкаюсь на одни противоречия.

Она разная. Иногда – восхищающая вечной мудростью и чувством юмора. А порой – дура, каких поискать. Один, взглянув ей в лицо, видит старуху, посылающую на смерть, другой – верную жену. С ней бывает очень непросто. Ее левая рука не знает, что творит правая, а правая и вовсе считает себя головой или того хуже – отдельным телом. Иногда от нее хочется отдохнуть и, чего греха таить, погулять на стороне. Но лишь затем, чтобы как следует соскучиться. И снова глядеть, затаив дыхание, на окские туманы, окунаться в живую воду на Алтае и слушать, слушать, слушать, как она разговаривает с тобой тысячью голосов. Ведь это и есть счастье.

Часть первая

Центр

Взглянешь на карту, и сразу ясно, что Центр России – в огромных зеленых пространствах Сибири. Ближе к полюсу начинается Север с его снегами и бесконечной тундрой. Четкой границы между ними нет – Арктику заселяли обитатели Центра, а потому культура у них и у коренных сибиряков схожая, только время течет медленней. XXI век проступает там отдельными пятнами, подозрительно похожими на нефтяные. А в Сибири века смешались, и будущее немудрено перепутать с прошлым. Обитатели Юга приезжают в Центр на заработки – и пускают корни, становясь местными жителями. Запад отгородился от него железной стеной уральских гор. По ту сторону хребта – нагромождение городов и паутина дорог, здесь же – простор и спокойствие. Восток не зря называют Дальним. Там остальную Россию воспринимают как другой материк. Москва так далеко, словно ее и нет вовсе. Сибирь куда ближе и понятней.

Центр России – древний, языческий, лукавый. Отсюда распространилась на весь континент культура тюркских кочевников. Отсюда же течет по трубам сибирская нефть – и кормит страну. Но как бы ни старались люди, ни создавали империи, ни пили соки земли, все их достижения и ошибки кажутся ничтожными на фоне бескрайних сибирских просторов. Из трещин в хрупком здании цивилизации сочится абсурд, который и примиряет ее с природой. Неслучайно именно отсюда пошла гулять по России монстрация. Индивидуальность Омску придают не фабрики, а метро, состоящее из единственной станции, и статуя «Дети кормят пингвинов». Успешный менеджер внезапно отказывается от карьеры и уходит в тайгу собирать орехи. Он сильно проигрывает в деньгах, подводит растерянное начальство, но не в силах свернуть с пути, по которому его предки шли сотни лет. Можно над ним посмеяться, но в жизни каждого бывают моменты, когда хочется бросить все и сбежать в лес. И я не уверен, что тот, кто подавляет этот порыв, счастливей менеджера-расстриги из далекой Тывы.

Летом здесь жарко, зимой холодно, и знает человек, что не отгородиться, не сбежать ему от природы. Иначе сойдешь с ума, сопьешься, разрушишь и ее, и собственную жизнь. Но если впустить природу в себя, поверить в нее, она щедро вознаградит. Ведь нет в мире мест прекраснее и благодатней, чем сибирская тайга. Недаром стремятся сюда люди всех религий. Ты хочешь увидеть божественное? Вот оно, захлестывает со всех сторон крохотные островки человеческого быта, разговаривает горным эхом, прорастает травой сквозь заброшенный асфальт.

Здесь каждый шаг по таежной тропинке – это шаг к себе, жители отдаленных деревень не хотят, чтобы к ним проводили дороги, а молодой предприниматель совершает приношения духам и кормит мертвецов. Здесь в паре сотен километров друг от друга пасутся стада северных оленей и верблюдов. Здесь шаман посылает язычника в православный храм за иконой, а христианин покупает шаманский оберег. Именно эти бесконечные живые просторы связывают Россию воедино.

Тыва и ее шаманы

1

Медведь, будучи родственником человека, способен стыдиться. Женщины при встрече с ним должны обнажаться, тогда он убежит, сгорая от стыда и смущения.

– Тувинское поверье

За окном темно, с улицы доносятся вопли и свист. Тыва – прекрасное место для поклонников «Истории доктора Джекила и мистера Хайда». С наступлением темноты многие жители Кызыла, приняв изрядную порцию чудесного эликсира, превращаются в опасных монстров. Простым людям, не подверженным волшебству, остается только сидеть по домам и уповать на крепость засовов.

Столица республики знаменита печальными рекордами.

Этот маленький городок – один из опаснейших в стране, если судить по убийствам, изнасилованиям и умышленному причинению тяжкого вреда здоровью на душу населения. Мало мест в России выглядят настолько по-советски, но русским языком пристойно владеют далеко не все. Плакат в музее гордо гласит: «Медведь – предок человека». Водители не стесняются ездить на красный, в городе почти нет ресторанов, и даже в пельменных случаются перебои с пельменями. Спасает только вездесущий хаан чай – местная версия соленого тибетского чая.

В центре «Дунгур», что означает «Бубен», страждущих принимают шаманы. Среди многочисленных посетителей не было ни одного мужчины, если не считать мальчика лет десяти, который подглядывал за ритуалом сквозь занавеску. Впрочем, по словам ведунов, иногда сюда приходят целые спортивные команды перед всероссийскими соревнованиями – вероятно, проводить ритуалы от дурного глаза арбитра, некстати замечающего нарушения правил. Но самостоятельно мужчины и женщины обращаются к шаманам по-разному. Если тувинка бежит к ним по любым пустякам, то мужчина – «только когда совсем припрет».

Сейчас в «Дунгуре» – несколько шаманок среднего возраста и один молодой шаман. Старых шаманов в Кызыле почти не осталось, разъехались по деревням.

В шаманском доме четыре комнаты – прихожая, примыкающие к ней две приемные шаманок и место для ритуалов очищения, куда прямого входа нет. Шаманка первым делом вручила мне горстку камушков, велев прошептать над ней имя, фамилию, отчество, год рождения и прочая, и прочая, и прочая. Заполнив таким образом анкету для духов, я отдал камни, и она принялась раскладывать их на столе, то выдавая разнообразные факты о моем прошлом, то обещая светлое будущее. Сведения о минувшем были довольно общими («за последние четыре года у тебя умер родственник или близкий человек») и не всегда оказывались верны.

Дважды нас прерывал телефонный звонок – мобильник в сумочке шаманки ворочался, как крохотный мерцающий идол, и бормотал новомодную песню на английском языке. На оплате услуг она не настаивала, но я оставил небольшое пожертвование.

Когда сеанс заканчивался, в дальней комнате зазвучал бубен – гулкий, отрывистый, в такт ударам сердца.

– Ритуал очищения начался, – пояснила шаманка. – Посиди снаружи, послушай.

Я вышел и сел среди девушек.

– Ты зачем тут бубен слушаешь? – сердито цыкнули на меня.

– Ступай отсюда, а то вред тебе большой может быть!

Вечерело. Мы сидели с шаманкой на скамейке у погасшего ритуального костра. Голубь, курлыкая, вприпрыжку носился за голубкой, клевавшей остатки пожертвований. Вышел шаман – в накидке из ленточек, шапке из перьев и в китайских джинсах, – побрызгал молоком на четыре стороны света.

– Это – молоко матери-земли, – сказала шаманка, затягиваясь сигаретой. – Люди сейчас кому только ни поклоняются. Деньгам поклоняются, богу поклоняются, монахам поклоняются, шаманам поклоняются. Медведев Путину поклоняется, самому Медведеву – чиновники, этим чиновникам – чиновники помельче. А кому сам Путин поклоняется, кто знает? Все чему-то поклоняются. Только о земле никто не помнит. А ведь когда-то даже вы, русские, говорили: мать сыра земля. Вот кому нужно поклоняться, кого любить.

– Даже шаманам поклоняться не нужно? – переспросил я.

– И шаманам не нужно, – улыбнулась она. – Только земле, матери природе. Посмотри – она здесь такая красивая…

2

Однажды известный на всю Тоджу шаман-фокусник Арыкай встретил местного начальника и сказал ему:

– Если ты действительно великий человек, покажи мне медведя.

Когда начальник развел руками, Арыкай рассмеялся:

– Ты – всего лишь болтливый начальник, а я – настоящий шаман!

Сказав это, он хлопнул в ладоши, и тут же перед ним встали в ряд семь волков и семь медведей. Бедный начальник от страха бухнулся в обморок, а шаман, довольный демонстрацией своего могущества, удалился.

Очнувшись, начальник не стал хлопать в ладоши, дабы явить свою власть. Вместо этого он отправил небольшую бумажку куда следует, и шамана Арыкая посадили ровно на семь лет.

– История из собрания М. Б. Кенин-Лопсана

– Повтори, как тебя зовут. Со мной нежнее говорить надо. Монгуш Борахович Кенин-Лопсан, доктор исторических наук и Верховный шаман Республики Тыва, сидит в маленьком деревянном доме в самом центре Кызыла. Здесь он работает больше полувека, и попасть к нему, при некотором везении, может любой желающий – дверь открыта, в прямом и переносном смысле. Домик принадлежит республиканскому музею, и сам обладатель звания «Живое сокровище шаманизма», присвоенного Американским фондом шаманских исследований, действительно выглядит как живой экспонат, олицетворяя собой десятки поколений сибирских шаманов, умевших выживать и сохранять свое ремесло в самых невероятных условиях.

– Слышу я плохо. А вот зрение до сих пор острое. Глаза шамана и вправду глядят с нестарческой ясностью. Ему за девяносто, он сед как лунь но до сих пор каждое утро ходит на работу. Разумеется, в те дни, когда не читает лекции где-нибудь в Австрии или США. Шаманы живут долго – в собранной Кении-Лопсаном книге мифов некоторым рассказчикам под сотню лет.

– Когда я впервые приехал в Америку, мне предложили остаться. Сан-Франциско, кажется. Знаешь такой город? Там многие интересуются шаманизмом. Конгресс был, одних китайцев человек пятьсот приехало. Обещали дать американское гражданство. Я все думал, как это. Но мне один друг объяснил, что тогда все мои знания и культура будут принадлежать США. И я вежливо так, спокойно отказался.

Он дает мне горсть камушков – крупных, светлых, почти одинаковых. Совсем не похожих на те, что вчера были у шаманки.

– Отдай судьбу!

Я послушно пересыпаю камни в его ладони. Шаман раскладывает их на столе, попутно сверяясь с листочком, на котором записаны мое имя, адрес и дата рождения.

– Ты ведь кролик по гороскопу? Кроликов лекарства не берут. Лес, природа – твое лекарство. Как заболеешь – уезжай из города, и все само пройдет. О Тыве ты напишешь три статьи. Здесь твоя душа раскроется. Говори с кем хочешь, никого не бойся. Все будет хорошо. А в Монголии душа останется закрытой. На коне там будешь скакать…

Когда я предложил переслать материалы в музей по электронной почте, Кенин-Лопсан покачал головой:

– Я – человек сталинской эпохи. Никаких интернетов не знаю. Видишь – старый телефон, его мне достаточно.

Шаманизм и сталинская эпоха – это сочетание показалось мне удивительным. Равно как и то, что в главном музее республики с брежневских времен работает практикующий шаман. Некоторую ясность внесла биография собеседника.

Родился будущий Верховный шаман 10 апреля 1925 года, в маленькой деревне у реки Хондергей. Начинал юноша как поэт и переводчик Пушкина на тувинский язык, еще до присоединения республики к России в 1944 году. Затем – Восточный факультет ЛГУ, преподавание в училище, собирание фольклора, первый большой роман и последовавшие за ним десятки книг, названных в одной рецензии странным, но звучным словом «этноэпические»…

Где же в этой действительно советско-сталинской истории то, что после падения СССР прославило Кенин-Лопсана в столь необычной ипостаси? Ведь даже описание шаманских обычаев тогда не слишком приветствовалось. Как выживали шаманы, приспосабливаясь к государственному атеизму, подобно тому, как они веками приспосабливались к изменчивой природе и прихотям баев?

Думаю, ответ дает старая фотография в краеведческом музее Кызыла. На ней изображен типичный шаман во время ритуала (лицо искажено, на голове – венец из орлиных перьев, в руках вибрирует бубен). Надпись под снимком: «Ученый-этнограф проводит имитацию вызова дождя». Вероятно, по просьбе жадных до научных знаний жителей деревни, которая, в силу странного совпадения, страдала от жестокой засухи.

– Не ценят меня по-настоящему, – пожаловался тот, кого в Республике Тыва признали Человеком столетия. – Вот лет через двадцать поймут…

Он качает головой.

– На стуле, где ты сейчас сидишь, до тебя сидели далай-лама и представитель Клинтона. Великие люди! Ельцин три раза сидел.

Шаман с удовольствием перечисляет высокие титулы и регалии. Их у него много, от официальных российских орденов до самых экзотических наград. Есть и звания-прилипалы вроде звания академика пресловутой Нью-Йоркской Академии наук.

– А как вы с далай-ламой познакомились?

– О, это смешно получилось. Во время его визита в Тыву выяснилось, что он давно читал мои труды. Ему их в Лондоне передали. Пообщались мы с ним. Интересный человек, очень образованный.

На музейных фотографиях – Монгуш Кении-Лопсан в Австрии, на съезде психотерапевтов, проводит лекцию о лечебном эффекте звуков бубна. Другой век, другая страна. На смену шаманам-этнографам пришли шаманы-психотерапевты.

– Я и сейчас должен был в Америку ехать, но что-то ноги не ходят.

Он аккуратно прячет листок с моим именем и координатами в картотеку. Напротив фамилии – изображение камушков, как они легли во время гадания.

Денег он с меня не берет, но в конце аудиенции я покупаю за тысячу рублей книгу мэтра. Кении-Лопсан пишет мне длинное посвящение (в Америке моя подпись пять долларов стоит, а тебе бесплатно дам!) и ставит сразу две печати. Одна – основанного им шаманского центра «Дунгур», другая – с именем и званиями: «Доктор исторических наук, Пожизненный президент тувинских шаманов, Человек столетия».

– Правой бери! – поправляет он меня, когда я потянулся за книгой левой рукой.

– А можно вас сфотографировать? – осторожно спрашиваю я, так как знаю, что некоторые шаманы этого не любят.

– Что ж, давай, – говорит он, окидывая меня оценивающим взглядом.

Я достаю фотоаппарат и делаю пару снимков.

– Работай, работай! – подбадривает верховный шаман.

Он то приветливо улыбается, то придает лицу суровое, даже высокомерное выражение.

– Плохо работаешь! Давай, старайся! Работай!

Видно, как нравится ему это слово.

Мы оба раззадорились. Я едва успевал менять ракурсы, включать и выключать лампочки для смены освещения (в этом мне помогал сам шаман, имевший, по-видимому, немалый опыт общения с фотографами). Кении-Лопсан оживился, глаза загорелись. Он швырнул на стол свою маленькую круглую шапочку и задорно встряхнул седыми волосами:

– Работай, как следует! Чтобы все женщины увидели меня и полюбили! Так! Молодец! Хорошо работаешь!

Потом мы позвали молодого родственника шамана, и Кенин-Лопсан фотографировался со мной, а затем и с юношей, и, клянусь, это была самая веселая фотосессия в моей жизни.

– Повезло тебе, – смеясь, сказал он напоследок. – Я иногда таким коварным бываю, но сейчас – в добром настроении.

У тебя сегодня хороший день.

И в этом он был, без сомнения, прав.

3

Дерево с душой имеет листья.

Душа дерева при этом находится в корнях. Если бы душа дерева пряталась в листьях, ее бы сдуло ветром.

– Тувинское поверье из собрания М. Б. Кении-Лопсана

Седой рыбак быстро перебирает сеть. Сильные жилистые руки с хрустом вывертывают рыбу из ячеек и бросают в ящик на дне лодки. Алой кровью сверкают нежные лепестки жабр, перламутровыми блестками разлетается чешуя. На озеро Азас опускается вечер.

– Погляди, как вырывается! Все жить хотят, даже рыбы. Вот эта – сорога. По-нашему, по-сибирски. Вы ее плотвой зовете.

А здесь сиг попался. Только взгляни! Несколько часов пролежал – и уже мягкий весь. Мясо само от костей отходит…

Вниз по течению озеро сужается и плавно переходит в реку Тоора-Хем, которая километров через тридцать впадает в Большой Енисей. Возле устья раскинулась деревня, куда я долго пытался попасть, а потом еще дольше не мог из нее выбраться…

Кого-то в Тоджинский кожуун, что на крайнем северо-востоке Тывы, влечет тайга, кого-то – шанс поймать огромного тайменя весом килограммов в двадцать, а самых наивных – тувинская поговорка «Кто в Тодже не бывал, Тывы не видел». Если это правда, то свою республику видела лишь крохотная горстка тувинцев.

Нормальные путешественники попадают сюда на вертолете или на кораблике «Заря», крейсирующем вверх-вниз по Большому Енисею. Когда билеты на него заканчиваются, менее везучие добираются в особом автобусе на базе вездехода «Урал».

Все это я вспоминал на сиденье видавшего виды «УАЗика-буханки», когда он вез меня по бездорожью, подбрасывая на каждой кочке. Кораблик к моему приезду сломался, мутировавший «Урал» уехал, так что выбирать не приходилось. Я с завистью думал про аборигенов, которые ездили по тайге на лошадях. Словно отвечая на мои мысли, над дорогой мелькнула табличка:

ВОДИТЕЛЬ! ПЕРЕХОДИ НА ПОНИЖЕННУЮ ПЕРЕДАЧУ!

К счастью, вскоре мы остановились у лесного кафе. На стойке крупными буквами было написано: «В долг не обслуживаем!» На соседней стенке красовался список должников, такой огромный, что снизу пришлось подклеивать дополнительные листочки. Похоже, некоторым раздолбаям здесь не могли отказать.

Выпив горячего чаю с молоком и солью, я вышел наружу и нос к носу столкнулся с оленем. Красавец равнодушно оглядел меня, и даже не подумал посторониться.

Но вот семь часов тряски позади. Крошечный паром перевез нас через Енисей (на берег его пришлось втаскивать, по-бурлацки впрягаясь в длинную шлею), и водитель высадил меня у гостиницы. Возле входа сгружал какие-то ящики мрачный тувинец:

– Откуда приехал? Из Москвы? Сажу свою здесь оставлять? Вот то-то и оно. А привез нам чего-нибудь? Хоть бы картинку какую. Ее бы хозяйка гостиницы в номере повесила, вспоминали бы гостя из столицы. А все вы только сажу и везете! Администраторша полулежала в кабинете. Среди икон и евангельских цитаток виднелся обрывок листа в клеточку с надписью: «“Единая Россия”» – 5000 р.».

– На прошлые выборы приезжали, агитировать. Сказали – потом вернемся, заплатим, да так и позабыли.

Бойкая школьница лет десяти, потряхивая косичками, выдавала ключи и разносила стаканы с кипятком.

– В седьмом номере у нас обычно шаман живет, когда приезжает. А ламы никогда и не было. Сами иногда походим вокруг ступы – так, для настроения.

– Интересно у вас все совмещается – и буддизм, и шаманы.

– Они же для разного. Лама молится, а шаман – лечит.

В номере – роскошный диван и телевизор. Удобства – во дворе.

– Как стемнеет, лучше не выходите. Так, на всякий случай. Ребята чужих обычно не трогают.

– А своих?

– Своих? Тоже не трогают… А если на озеро хотите, нет проблем. Завтра машина с продуктами будет, на ней поедете…

Седой рыбак быстро перебирает сети. Одна заканчивается – тут же начинается другая. Солнце, весь день прятавшееся в тучах, напоследок проглядывает, и зеленые берега озера мгновенно наполняются жизнью.

– Смотри: в эту сеть почти никто не попался. А все дело

в четырех миллиметрах. Ячейка чуть шире. Ерунда, казалось бы, так нет. Зато если рыба из ловится, то большая…

Над нами с криком дерутся коршуны. Подлетая к сопернику, птица сильнее хлопает крыльями, чтобы ударить на полной скорости. Миг – и проигравший, кувыркнувшись в воздухе, остается позади.

– Никакого спасу от них нет. Пару лет назад один так обнаглел, что поднял крышку кастрюли и стащил рыбью голову прямо из кипятка!

В ящик летит щука – длинная, зубастая. Мирно ложится бок о бок с маленькой плотвичкой.

– А тебе повезло, что прошел деревню тувинцев без приключений. Здесь сейчас хуже, чем в Кызыле. Редкая получка обходится без поножовщины. К нам несколько раз лезли, но жена говорит: сейчас на мобильник сфотографирую! Нет, говорят, тетенька, не надо! В прошлые времена совсем по-другому было. Дверей не запирали, а теперь – все обвешались решетками. Тувинцы ходят – на каждом сапоге по девяносто две заплатки. А все почему? Раньше они в колхозах оленей пасли, овец, коров. Теперь работы нет, а пособие есть. Здоровые мужики трудиться разучились, только пьют.

А много ли им надо? Бутылку пива на четверых – и пошли буянить. Должно быть, кто-то подсчитал, что платить пособия дешевле, чем поддерживать колхозы. Но как потом людей заново научить работать? Я бы тех, кто такое придумал, к стенке – и из крупнокалиберного. Вот такая марцифаль. Не умеешь – не лезь во власть. Но не будем о политике. Грустно это. Вот, погляди: сразу три окуня! Окунь – рыба стайная. Вместе ходят, вместе и в сеть попадаются…

До обеда обещанная машина не пришла. До ужина – тоже. На стадионе борцы, похожие на похудевших сумоистов, рвали друг друга за пояса, готовясь к соревнованиям по хурешу. Вокруг магазинов шлялись попрошайки.

В угловом номере гостиницы поселился экипаж почтовой машины. Почтальоны в Тыве – не только одна из немногих связующих нитей между областями, но также инкассаторы, да и просто авторитетные люди, которых знают всюду.

– Оленей летом увидеть непросто, – разочаровали они меня.

– Сейчас почти все стада далеко в тайгу ушли, до них надо неделю на лошади добираться. В деревне-то они редко появляются. Когда были в прошлый раз, даже коровы приходили смотреть на таких странных зверей. Толпились у загона, заглядывали в щелочку и удивлялись.

Разлили по кружкам водку, чокнулись, выпили понемногу.

– А что, правду говорят, будто в Москве и Питере люди от армии косят?

– Да, бывает.

– У нас в Тыве все наоборот. Если в армии не служил, то не мужчина. Ну, или в тюрьме не отсидел. Как отцу показаться? Так что, если кто болен, платит военкому, чтобы тот его оформил как здорового.

Уже темнело, и я собрался в магазин, купить продуктов к ужину. Один из почтальонов как бы невзначай предложил составить мне компанию. Я заметил, что он взял пистолет. Продуктовый официально работал до одиннадцати вечера, но в десять дверь уже осаждали толпы зомби. Перепуганная продавщица заперлась. Зомби, не в силах проникнуть внутрь, утробно ворчали, бесцельно перетаптываясь на месте, а парочка живых мертвецов даже целовалась. Расчистив кое-как дорогу, мы долго уговаривали женщину открыть хотя бы окошко, но тщетно.

Село вымерло. Кто-то заперся дома, кто-то лежал ничком в грязи, остальные превратились в зомби. В безопасности чувствовали себя разве что милиционеры – отделение было надежно огорожено пятиметровым забором. Должно быть, пробил час страшного бедствия, именуемого Получкой. Вернувшись, мы увидели, что почтальоны допили бутылку, но не утратили человеческий облик. Вероятно, алкоголь и вправду превращал в зомби только безработных.

– Слышал, здесь китайцы собираются завод строить.

А русские с севера железную дорогу тянут. Как ты думаешь, на пользу это нам или нет? Нас ведь, тувинцев, совсем мало осталось, тысяч эдак триста.

«А не спившихся и того меньше», – подумал я, вслух же сказал:

– Дорогу еще долго будут делать. Она по древним курганам пройдет. Пока каждый раскопают…

Один из крупнейших курганов Тывы обнаружили, когда через него проложили автомагистраль – от сотрясения почвы обнажились деревянные перекрытия гробницы.

– Скоро нас в Красную книгу занесут, – со смехом добавил почтальон. – По разным странам возить будут: глядите – последние тувинцы! Редкая порода, охота запрещена…

На следующий день, когда очередное обещание прислать за мной машину оказалось пустым, я плюнул и пошел к озеру пешком. Накрапывал призрачный дождь, легкий, как паутина, и совсем не мешавший. Из-под ног вылетали сотни кузнечиков, а над кладбищами комбайнов и опустевшими силосными ямами кружились коршуны и воронье.

– Ух, и сильный же язь попался! Настоящий борец, – одобрительно говорит старик.

Рыба плюхается в ящик, отчаянно бьется и, наконец, перепрыгивает через стенку лишь для того, чтобы упасть на днище лодки.

– Слышал, у вас в Москве пожары были. Может, теперь правительство поймет, каково нам тут приходится каждый год. Так дымом затягивает, что озера не видать. Но никто особо не мрет. Привыкли, должно быть… Эй, тормози!

Я налегаю на весла, рыбак тянет сеть, но тут же разочарованно взмахивает руками:

– Поди ж ты! Ушла! И ведь не самая крупная, не самая сильная. Просто повезло. Ну и ладно, так тому и быть. Пусть живет.

Дорожный знак посреди леса я заметил издалека и поначалу не удивился – вездесущие гаишники ухитрялись оставить следы даже на полузаброшенных колеях, по которым проберется не каждый внедорожник. Я подошел ближе и остолбенел – на жестяном квадрате был изображен мертвый безлиственный лес с насаженными на обнаженные верхушки деревьев человеческими черепами…

Тропинка петляла между озерами, и я свернул к одному из них. Стояла особая таежная тишина, сотканная из мириадов едва различимых звуков. Я с наслаждением скинул тяжелые ботинки, разделся, и тут в живом молчании леса отчетливо послышался смех и короткая фраза, сказанная то ли ребенком, то ли молоденькой девушкой. Я оглянулся, хотя и так знал, нет здесь никого и быть не может. Просто шелест веток, плеск воды и крики птиц на мгновение слились в нечто новое. Должно быть, так появились легенды о русалках.

Я вошел в теплую воду и поплыл, каждой клеточкой тела ощущая, что мир избыточно прекрасен – настолько, что эту красоту невозможно вместить человеку. Я старался удержать в памяти и лес, и озеро, и людей этого далекого края – с их необычной культурой и тяжелой пьяной яростью, непомерным раздолбайством и бескорыстной готовностью помочь любому страннику. Все это просачивалось между пальцами, как вода, терялось безвозвратно, но я плыл вперед и был счастлив.

Ящик давно наполнился рыбой, но старик продолжал вытаскивать из воды блестящие извивающиеся тела. Вызволял из веревочной ловушки жабры уснувших, освобождал безнадежно запутавшихся – и бросал их на дно лодки.

– Ты не смотри, что сейчас дождь. Завтра все будет иначе. На новолуние вся жизнь на Земле меняется. И погода, и животные, и люди. У щуки об эту пору такой жор бывает – может троих разом заглотнуть. Потом днями лежит на дне, переваривает… Ну вот и все. Иногда поставишь сеть километра на полтора. Думаешь – нельзя ее полностью выбрать.

А она все равно когда-нибудь заканчивается, как и все на этом свете. Завтра по хорошей погоде дальше пойдешь. Ты думаешь, Азас посмотрел? А ты его вовсе не видел.

Так, только нижнюю протоку. Говорят, если обогнуть берег и подняться на гору Змеиную, с нее можно разом оглядеть все озеро, все его девять островов. Или нельзя. Кто знает…

Двухэтажная юрта из экологичного материала

Как и все женщины, к которым я испытывал особую симпатию, Кася была сумасшедшей. Впрочем, большинство людей поражены той или иной разновидностью безумия. Сами подумайте: разве можно в здравом уме тратить жизнь на нелюбимую работу или общение с дураками? К счастью, Касино помешательство было куда более обаятельным. Вдвоем мы попадали во множество приключений, однако все они были в рамках законов природы. Но стоило мне хоть на десять минут отлучиться, как из неведомых нор в пространстве выползали духи, колдуны, целители и прочая нечисть, которая успевала бесследно скрыться аккурат перед моим появлением. Колдун, вызывающий пророческие видения, превращался в торговца туристическими безделушками, а великий философ – в мелкого прохиндея. Хотя я и подтрунивал над Касиными увлечениями, но втайне радовался им, ведь путешествие без тайн – что индийская еда без пряностей.

Проведя вместе несколько месяцев в Гималаях, мы расстались. Я вернулся в Москву, а Кася отправилась вглубь Индии, постигать премудрости йоги. И не просто тривиальные махи ручками-ножками или дыхательные практики – их она давно знала назубок, но таинственные эзотерические учения, например как выводить душу из тела. Зачем добровольно покидать такое хорошенькое тело, я понять не мог, и при расставании меня тяготили дурные предчувствия. К сожалению, они оправдались.

Через несколько месяцев Кася написала, что связалась с таинственным (ну разумеется!) гуру, который полон сакральных знаний, но пугает ее и заставляет делать жуткие вещи. И что она разрывается между недоверием и желанием приобщиться к эзотерическим практикам. Тут я уже забеспокоился всерьез и первым делом направился к своему другу Вите, знатоку йоги, тай-чи и всех на свете единоборств.

– Пусть немедленно уходит, – ответил Витя, задумчиво почесав ухо пальцем ноги. – Йога передается от сердца к сердцу, и если ты учителю не веришь, он тебя ничему хорошему не научит.

Я немедленно пересказал это Касе и получил обескураживающий ответ:

– Не волнуйся, все уже в порядке. Это мое глупое подсознание меня подводило. Теперь я полностью доверяю учителю и не верю себе.

Все попытки вразумить ее были тщетны. Еще через полтора месяца Кася тяжело заболела. Странный гуру ее тут же бросил, а врачи потребовали, чтобы она немедленно покинула Индию и отправилась для восстановления здоровья в страны с благоприятным климатом. И я знал, что ей предложить. Есть в России уголок, который летом и ранней осенью становится самым прекрасным в мире. Здесь белоснежные горы, как в Гималаях, но в свежую вкусную воду из бесчисленных ручьев не надо добавлять обеззараживающие пилюли. Здесь обширные леса, как в Южной Америке, но в них не таятся скопища ядовитых гадов и повстанцы с плантациями коки. Сюда стремились в поисках Шамбалы, но в священных местах не караулят на каждом углу алчные гуру. Это место – Горный Алтай. Лучше всего, мне кажется, волшебную силу Алтая описал Александр Лаэртский, который завершил долгую песню с перечислением разнообразных житейских трудностей мудрыми строками:

Чтоб решить проблемы эти,

Надо мне сходить на б….и

Иль поехать покататься

По Алтаю на лошадке.

И действительно, одно из наиболее духоподъемных воспоминаний у меня связано с тем, как я медленно ехал на мерине по узкой алтайской тропке и зачерпывал на ходу целые пригоршни ягод жимолости с окрестных кустов, в то время как конь ощипывал нижние ветки. Но в самые прекрасные места Алтая на лошади не попадешь. Туда нужно идти пешком через перевалы, и благородная усталость после долгого перехода удесятеряет счастье от многочисленных чудес, которые в конце концов открываются путнику.

Все это я немедленно изложил Касе, и она, к моей радости, согласилась. Вскоре я уже встречал ее в Москве – сильно похудевшую, но с тем же огоньком в широко распахнутых глазах.

– Я готовилась к нашей поездке, – сказала она. – У меня была анестезия.

И она протянула мне аляповатую книжку с заголовком Anastasia авторства небезызвестного Владимира Мегре. Я горько вздохнул. Попадание в Индию книги о звенящих сибирских кедрах и босоногой красавице, учащей шептаться с огурцами, можно было объяснить только кознями злых волшебников, которых так любила моя подруга.

В Москве была жара под сорок градусов, и Кася учила меня спасаться от нее, сворачивая язык в трубочку. Она готовила безумно прекрасные блюда с горчичным маслом и рисовала абстрактные картины, которые посвящала собственным месячным. А потом мы отправились на Алтай, и там было божественно. Трудноизлечимые болезни, которые Кася нахватала за годы странствий, проходили сами собой, ее щеки наливались румянцем, она уже почти забыла о злополучном йоге и его дурацком учении. Три недели пролетели стремительно, как сон. И вот Кася собралась улетать на родину, в Варшаву. Я смотрел на ее сияющее здоровьем лицо и был горд, что сумел наконец избавить подругу от разрушительного влияния эзотерических шарлатанов далекой Индии.

– Никогда, никогда я больше не буду связываться с гуру, садху и прочими учителями, чье название заканчивается на «у»! – щебетала она, и ее слова лились бальзамом на мою душу. – К черту подозрительные учения, от которых один только вред! Я теперь люблю Россию и все русское. В Польше я обязательно прочту всего Рериха, Блаватскую и полный цикл книжек про анестезию. А потом вернусь на Алтай и поселюсь там в просторной двухэтажной юрте из самого экологически чистого материала в мире.

– Это из какого? – спросил я озадаченно.

– Из дерьма, – по-маркесовски ответила Кася, одарив меня на прощанье самой лучезарной из своих улыбок.

Операция «Стерва»

Монахи сидели широким полукругом, вполголоса напевая мантры. Я оставил ботинки у входа и вошел, стараясь не шуметь. И все же ближний монах приоткрыл глаз, оценивающе взглянул на меня и, прервав медитацию, попросил денег.

– Да, здесь вам не Тибет, – проворчал я, спускаясь по ступеням храма.

– И даже не Непал! – добавил незнакомый голос.

Я оглянулся и увидел круглолицего парня примерно моего возраста, который в траве у забора скатывал легкий спальник.

– Они еще и за ночлег деньги берут!

Незнакомец закинул на плечи тощий рюкзачок

и представился:

– Марк. Но лучше зови меня Барлогом.

Зря я обижался на Иволгинский дацан. В тот момент он мне подарил одного из лучших друзей.

Выйдя за ворота, я шагнул было к автобусной остановке.

– Ты что! – возмутился Марк, направляясь к трассе. – У меня и денег-то нет.

– В гостинице, что ли, оставил? – спросил я, и тут же понял, что сморозил глупость.

– Никаких гостиниц! – воскликнул мой спутник. – И никаких денег!

– Откуда ты так едешь?

– Из Москвы.

– Без единой копейки?

– Когда ничего нет, ты и потерять ничего не можешь, – рассудительно заметил Барлог.

– Как же ты в таком случае питаешься?

– Изумительно! – ухмыльнулся он.

И вправду Марк отнюдь не был похож на измученного голодом аскета. Перехватив мой взгляд, он довольно кивнул:

– Самый большой недостаток путешествий без гроша в кармане – это постоянное обжорство. Сейчас, погоди.

Он нырнул в булочную у дороги, и через пару минут вышел из нее с батоном, от которого тут же откусил приличный кусок. Я решил к нему присоединиться и отломил горбушку.

– Вечно не знаешь, когда перепадет в следующий раз, вот и отъедаешься от пуза, – чавкая, пояснил Марк. – А угощают часто. Иной раз в ресторане после закрытия так налопаешься, что потом сутки на еду смотреть не можешь. Но приходится. Вдруг завтра голод, а я не обедамши…

Тут он застопил машину, и вскоре мы уже были в Улан-Удэ, а еще через полчаса – в отдаленном районе города, больше напоминавшем деревню.

– Вписка где-то здесь, – заявил Марк так, будто чувствовал ее запах. – Только номер дома я забыл. Будем проверять всю улицу.

Он позвонил в ближайшие ворота. На них распахнулось окошко, в котором возник озадаченный глаз.

– Добрый день! – расцвел улыбкой Марк. – Не здесь ли живет стерва?

Глаз от удивления расширился. Затем окошко с лязгом захлопнулось.

– Наверное, не здесь, – догадался Барлог.

Видя мое недоумение, он пояснил:

– Вписка тут у девчонки одной, по прозвищу Стерва.

После нескольких бесплодных попыток калитка очередного дома распахнулась, и перед нами предстала светловолосая девчушка лет четырнадцати.

– Скажите, девушка, вы случайно не Стерва? – спросили мы с Барлогом в один голос.

– Да вроде бы нет, – засмущалась незнакомка.

– Тогда пустите переночевать двух путешественников!

Через минуту мы уже бросили рюкзаки на пол маленькой чистой комнаты.

Следующие два дня пролетели как сладкий сон. Сперва мы часа три чинили старый замок на воротах. Потом еще дольше не могли починить ворота, сломавшиеся в ходе починки замка. Наконец, на торжественной премьере отремонтированного замка и ворот мы заперли всю семью, а проклятый замок сломался окончательно. Затем под покровом ночи мы стырили с соседней стройки здоровенный деревянный столб, чтобы напилить из него дров для бани. В свободное от этих важных дел время мы успели скорешиться с неформалами на местном Арбате и монахами из соседнего дацана, которые готовили невероятно вкусные горячие позы.

На беду мать ненастоящей Стервы и ее сестренки каждую третью ночь работала в магазине. Едва за ней захлопнулась калитка, как проживавшая в доме бабка тут же начала нас выпроваживать. При этом она выглядела такой смущенной, что мы с Барлогом решили выяснить причину ее негостеприимства. После долгих расспросов бабка призналась:

– Старая я уже стала, глухая. Боюсь, ночью девки к вам прибегут, а я и не услышу.

Видно, мы с Барлогом вели себя настолько прилично, что она опасалась лишь того, что нас изнасилуют две малолетние сибирские тигрицы.

– Не волнуйтесь, бабуля. Мы сумеем за себя постоять, – гордо ответил я.

Так мы остались еще на день.

Вечером была баня. Мы сидели в парилке и строили планы великого броска до Владивостока.

– Знаешь, Марк, – говорил я, отхлебывая из бутылки холодное пиво, – четыре месяца назад я решил, что вернусь

в Москву к первому сентября и буду искать работу. А теперь думаю: ну ее к черту! Успеется.

– Погоди. Там, кажется, что-то звенит в предбаннике, – ответил Барлог.

И действительно, на скамейке надрывался мой мобильник, который я включил на всякий случай. Уже завтра мы должны были покинуть город и отправиться в долгое путешествие вне зоны досягаемости сети, банкоматов, хороших дорог и прочих отвратительных благ цивилизации.

– Добрый день, Владимир Дмитриевич, – раздался в трубке голос моего бывшего шефа. – У меня к вам есть одно предложение. Приступать надо в начале сентября. Вы сами-то где?

– В Улан-Удэ, – машинально ответил я.

Так, без порток, но с мобильником в руке, я начал свою карьеру финансового директора.

На следующий день мы прощались с неформалами. Они играли, кто на чем горазд, а я бегал с протянутой шапкой. Потом медяки превратились в две бутылки портвейна, и все расселись полукругом, вполголоса напевая песни – так, для души. Единственная кружка ходила по часовой стрелке, вокруг все было наполнено любовью, а со своего пьедестала загадочно, как Будда, улыбалась самая огромная в мире голова дедушки Ленина.

Монстрация

На центральной улице Новосибирска шумел большой митинг. Вздымались алые лозунги, слаженно звучали речовки. Если бы старенький коммунист из дома напротив, отложив «Правду», выглянул в окно, он бы удовлетворенно подумал, что первомайская демонстрация за последние годы сильно выросла и оживилась. Мурлыкая: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди», он бы вновь взялся за газету, но тут до его слуха внезапно бы долетели странные выкрики митингующих.

– Сорок два! – вопили одни.

– Светофор! – подхватывали другие.

А третьи и вовсе чеканили шаг под «Тараканище» Чуковского.

Тогда бедный пенсионер наверняка бы вгляделся в кумачовые транспаранты и с ужасом прочитал на одном из них, который высоко поднимал парень в увешанной значками шляпе: «Вся власть воображению!» Рядом две девчонки с подчеркнуто строгими лицами несли картонное предупреждение: «Добро не дремлет!» Рыжая женщина постарше щеголяла кокетливым: «Хочу шампанского, фруктов и последствий». А на самом крупном плакате и вовсе было написано невообразимое: «Монстрация за мократию». Потому как за окном шумела не демонстрация, а нечто прямо противоположное.

Пародии на митинги в России не редкость. Перформансисты московской группы «Радек» вставали во главе толпы, переходившей улицу на зеленый свет, поднимали бессмысленные лозунги и моментально превращали спешащих на работу, ничего не подозревающих людей в манифестантов. К первомайскому шествию двухтысячного года пристроились художники, начертавшие на плакатах предложения услуг: «Сочинения. Рефераты», «Нелинейный монтаж. Видеосъёмка», «Уроки химии»… Но подлинно народное движение зародилось в Западной Сибири. У его истоков стояли молодые художники из группы CAT Максим Нерода, Екатерина Дробышева и Артем Лоскутов.

– Шествия коммунистов в нашем городе были ужасны, – вспоминает Артем, который и сам был сторонником коммунистических идей. – Люди хотят построить новый мир. Почему же их митинги – такое убогое и бессмысленное зрелище? Чтобы эту бессмыслицу подчеркнуть, мы хотели влиться в их ряды с какой-нибудь глупостью. Написали манифест – приглашение сделать художественную инъекцию серому мрачному городу. Все лозунги проданы, все воззвания лишены смысла, остается лишь недоумевать. Думали, придет десяток человек, а явилось восемьдесят. Нацболов – единственной молодежной политической движухи – было в три раза меньше, чем нас. Остальные – бабушки и дедушки.

Шествие решили назвать монстрацией – чтобы избавить демонстрацию от разрушающей приставки. За несколько лет новосибирские «монстры» побили старых «демонов» по всем статьям. На монстрацию ходили уже тысячи человек. Из Новосибирска она распространилась в другие крупные города.

– Новосибирск скучный. Здесь некуда больше пойти, чтобы тебя не обвешали флагами, а на ухо не орал паренек из столичного бойз-бенда, – продолжал Артем. – Монстрация – это самая демократичная художественная акция. Участвовать могут и ребенок, и бабушка. Некоторых детей несут в животах с надписью «Он все видит». Даже из Красноярска и Барнаула приезжают. Мы жалуемся, что в нашем городе ничего нет, а люди из Новокузнецка отвечают: «Имейте совесть!» В Европе сел на автобус – и через пару часов ты в другой стране. А у нас проехал семьсот километров – и ты в Омске. Повернул в другую сторону – оказался в Томске…

В стране, где демонстрации любых политических партий унылы и похожи, особенно остра необходимость в чем-то ином. Ведь освободиться можно, только вырвавшись за рамки, посмеявшись над ними. Традиционный лозунг первомайских демонстраций «Мир, труд, май!» не менее абсурден, чем монстрационное «Если сопротивление, то ом!». Но старый абсурд – с серьезным напыщенным лицом, а молодой научился над собой смеяться. Он сознает, что не имеет смысла. Не здесь ли глупость соединяется с мудростью? Это веселый и непристойный бахтинский карнавал, та самая насмешка и над чересчур серьезной властью, и над чересчур серьезными оппозиционерами, без которой невозможно отринуть прежний образ мысли и прийти к новому. Вот только старый мир никогда не сдается без боя. И средства у него против шутников совсем нешуточные.

– В 2009 году митингу компартии перестали давать главный проспект. Мы пошли без коммунистов и согласований, – вспоминает Артем. – Все обошлось, а через неделю меня позвали в центр по борьбе с экстремизмом. Побеседовать. Я говорю: «У меня времени на вас нет, предзащита диплома на носу. Давайте в другой день, и вообще – лучше оформим наши отношения документально, повесткой». Тут посыпались угрозы: мол, мы тебя и так задержим. А я им: «Сперва предъявите ордер. Я в кино видел, что бывают ордеры на арест». Вечером меня взяли у дома, посадили в тачку, отвезли во двор. Сидим, ждем. Я спрашиваю: «Что тупим? Бить собрались или разговоры разговаривать?» Потом доставили понятых и говорят: раз уж тебя задержали, надо обыскать. Порядок такой. Милиционер полминуты вертел сумку в руках, делал вид, что не может открыть, отворачивался… Даже понятые это признали. Наконец, он высыпал мои вещи, и сверху в сумке оказался пакет с травой. Состригли мне ногти, сняли отпечатки, да только на пакете их, понятно, не было. Экспертиза показала, что я ничего не употребляю. Месяц посидел в СИЗО, в итоге меня оштрафовали на двадцать тысяч. Не милиционеров же сажать, которые улики подбрасывают.

Сейчас создателей монстрации разметало по всему миру. Екатерина Дробышева стала специалистом по латиноамериканской культуре, много времени проводит в Мексике. К новым монстрациям она относится скептически. Максим Нерода уехал в Берлин, где работает веб-дизайнером.

В центре «Дунгур», что означает «Бубен», страждущих принимают шаманы

Над нами с криком дерутся коршуны. Подлетая к сопернику, птица сильнее хлопает крыльями, чтобы ударить на полной скорости

Седой рыбак быстро перебирает сеть. Сильные жилистые руки с хрустом вывертывают рыбу из ячеек и бросают в ящик на дне лодки

Крошечный паром перевез нас через Енисей (на берег его пришлось втаскивать, по-бурлацки впрягаясь в длинную шлею)

«Должно быть, кто-то подсчитал, что платить пособия дешевле, чем поддерживать колхозы. Но как потом людей заново научить работать?»

Сюда стремились в поисках Шамбалы, но в священных местах не караулят на каждом углу алчные гуру. Это место – Горный Алтай

Выпив горячего чаю с молоком и солью, я вышел наружу и нос к носу столкнулся с оленем. Красавец равнодушно оглядел меня и даже не подумал посторониться

Алтайская избушка с крышей из коры

Большой Салбыкский курган в Хакасии

Шествие решили назвать монстрацией – чтобы избавить демонстрацию от разрушающей приставки

Здесь шаман посылает язычника в православный храм за иконой, а христианин покупает шаманский оберег

Как и все женщины, к которым я испытывал особую симпатию, Кася была сумасшедшей

В верховьях Баргузина, на древнем перекрестке миров.

Здесь самые северные из центрально-азиатских степей упираются в горы и подступающую тайгу

Белоснежные горы, как в Гималаях, но в свежую вкусную воду из бесчисленных ручьев не надо добавлять обеззараживающие пилюли

Художник не касается бересты ни кистью, ни резцом, лишь проявляет узор, заложенный самой природой

«Никакого спасу от коршунов нет. Пару лет назад один так обнаглел, что поднял крышку кастрюли и стащил рыбью голову прямо из кипятка!»

Последним покинул Сибирь Артем Лоскутов. В родном городе бдительные стражи порядка постоянно засыпали его новыми делами, от административных до уголовных, так что работать стало невозможно. Теперь он живет в Москве. Его абсурдистские лозунги выставлялись в Третьяковской галерее.

На карте монстраций под согласное шиканье серьезных властей и суровых революционеров вспыхивают новые города.

У людей, познакомившихся на шествиях, рождаются самые настоящие дети. И даже если движение угаснет, смех рано или поздно победит. Хотя бы потому, что победа без смеха ничего не стоит.

Разговоры в пути

Большое путешествие по России я начал из самого ее центра, с Красноярского края. У меня было желание понять ее, и ни малейшего представления, как этот сделать. Переезжая с места на место, я очутился в Дивногорске – городе состарившихся комсомольцев, который карабкается, словно кошка, по склону холма возле огромной ГЭС. Было странно сознавать, что эта бетонная громадина способна родить и выкормить поселение живых людей. На автовокзале мужик с тяжелым морщинистым лицом вдруг коротко спросил: «Поговорим?» и, не дожидаясь ответа, спокойно и обстоятельно изложил мне всю свою жизнь: как работал шофером, как ездил добывать золото в северные артели, а потом, скопив денег, подался на юга… Ни жалоб, ни восторгов, ни завершенности сюжетов – чистый поток мысли, то ли Фолкнер, то ли Джойс, благо странствовать российскому Улиссу довелось не меньше, чем предшественникам. Сибиряки вообще редко жалуются, но тем поразительней их желание запечатлеть себя в слове, сказанном незнакомцу.

Лишь через несколько месяцев, упустив немало подобных историй, я понял, что этот многоголосый хор и есть способ России говорить с теми, кто хочет ее услышать. Достаточно захотеть, и она сама отыщет тебя, запастись терпением – и со временем неприметные крупинки золота, оставшиеся в памяти от сотен разговоров, сплавятся в драгоценный слиток. И пусть пока мои сокровища не столь велики, голос страны – то юный, то старческий, то женский, то мужской, будет звучать во всех частях этой книги.

• • •

У нас в городе небольшой бизнес – от родителей достался. Но чтобы по-настоящему подняться, надо в политику идти. Только там можно заработать нормальные деньги. Молодые им сейчас нужны.

Президентом-то я вряд ли стану, а вот мэром Иркутска – вполне возможно. Надеюсь, глава района до поры не догадается, на чье место я мечу, иначе плакал мой бизнес…

Мы с подругой вчера заявление в ЗАГС подали.

На свадьбу человек пятьсот соберется, у нас, бурят, иначе не бывает. Расход, конечно, большой. Даже кредиты в банках дают специальные. Но это окупается – ведь каждый гость какую-то денежку принесет. Недавно приятель женился – так на дом и машину хватило.

Откуда, спрашиваешь, в машине православная икона? Мне шаман сказал: надо, мол, из церкви оберег принести. Против христианских злых духов. Передай-ка флакончик с рисом из бардачка. Священную гору проезжаем, сыпануть надо. Так полагается. Рис кидать, обряды шаманские проводить, монгола кормить. Иначе большая беда может случиться. Если слушаешься шамана – все хорошо в семье будет, без ссор и болезней. А ламам я не верю. Говорят, когда-то на Ольхон монголы пришли. Плохо им там было, но никто из бурятов не помог. Так и умерли они от голода. Теперь каждая бурятская семья должна по вине своих предков кормить одного из тех монголов. У меня, шаман сказал, черный монгол. По весне сметану жарим, мясо, потом часть сжигаем на костре – пусть покушает.

• • •

Развалили! Все развалили, сволочи! Петра I на них нет. Тот бы живо порядок навел. Люди работают за копейки, кредитов по дурости набрали, а как отдавать? Лапшу ротом хлебать будут, на кишке экономить, но машину с японской свалки купят. Все на Европу смотрят. У тех автомобили – и себе хотят, в пробках сидеть. Что ни крестьянин – то обезьяний. Так и живем в Чите. Серое вещество, знаешь ли, очень серое.

• • •

Зимой 2010 года мы с другом по льду перешли Байкал. Все семьсот километров. Тащили за собой сани весом больше центнера. Суровые морозы, сильный ветер. Пока этот маршрут одолели без кайтов и собак, только своими ногами, лишь четыре экспедиции. Мы пересекли озеро за двадцать четыре дня и шесть часов, это второй результат во всем мире.

На пятый день, когда уже далеко отошли от земли, к нам подъехал человек на «Буране». До ближайшей деревни – сотня километров. Ума не приложу, откуда он там взялся.

Мы думали, сейчас предложит помочь, а он первым делом, не успев поздороваться, спросил, есть ли у нас регистрация. Я сказал, что есть, а на самом деле не было. Он кивнул и уехал. Когда я работал в Москве во времена Союза, то видел, как буксировали самолет Матиаса Руста. После байкальской экспедиции я думаю, что все его неприятности были из-за отсутствия регистрации. Посреди озера у нас сломалась палатка. Пришлось везти новую. Ее доставил следующей ночью военный корабль на воздушной подушке. До конца путешествия мы гадали, сколько это будет стоить. Наверняка ведь огромных денег! А с нас потом взяли всего пятьдесят семь евро. Пятьдесят – на горючее, семь – на водку солдату, который забирал корабль из своей части.

Идеальная работа

Однажды на острове Ольхон мне довелось посетить выездной лагерь центра ездового спорта. Собаки изрыли норами целый холм, из-за чего тот напоминал гигантский муравейник. Когда к ним подходили люди, хаски нетерпеливо подпрыгивали и скулили, так им хотелось побегать. К поясу любого желающего пристегивали двух псов, и те бодро мчались вперед. Ускорять их не требовалось, куда сложнее было затормозить. Оставалось лишь держать равновесие, рулить и поднимать ноги – так можно было почти без усилий пробегать самые длинные дистанции.

Сейчас мне кажется, что у хасок была по-настоящему идеальная работа. Когда в охотку вкалывать как лошадь, рядом – понимающий коллега, ты все время движешься вперед и тебе плевать на то, что приходится постоянно тащить за собой кого-то не столь умелого, а тот еще пытается рулить.

Все чучела мира умеют летать

– Свободы? Нет здесь никакой Свободы! Даже не ищи! – прохожий уткнул нос в воротник и пошел дальше.

– Да тут ее отродясь не бывало! – вторил ему другой.

Я вздохнул. Уже пять драгоценных минут прошло с тех пор, как таксист высадил меня у ориентира – городской поликлиники, и я безуспешно спрашивал у местных жителей, где находится площадь Свободы. Время текло, уже начался спектакль, который произвел на меня в Москве такое сильное впечатление, что я решил выбраться в далекий город Мариинск в Кемеровской области и посмотреть спектакли Мариинского театра на его родине. К счастью, тут я заметил неподалеку яркую вывеску «Желтое окошко» и поспешил к ней, скользя по гололеду.

Крохотное фойе, уставленное наградами. Гардероб, он же – билетная касса, в которой сидит актриса, не занятая в постановке (во время вечернего представления ее сменит сам режиссер). Черный занавес отодвигается. На сцене Рыцарь в доспехах из макраме и прекрасная Принцесса – они выясняют, кто под чью дудку будет плясать. Зрительный зал поделен напополам – девчонки болеют за Принцессу, мальчишки подбадривают Рыцаря. Декораций почти нет, коричневые грифельные доски росчерком мела превращаются то в ноты, то в крылья, то в спящих людей, и пара десятков детей, сидящих в зале вместе с родителями, должны сами решить, что победит – желание доказать, что ты умнее, главнее и можешь управлять своим партнером, или же просто любовь. На этот раз любовь одерживает верх, и хочется верить, что дети и дальше будут делать такой же выбор. Да и взрослым после спектакля хочется улыбаться. Они снова чувствуют себя юными и готовы, взявшись за руки, бродить по опустевшим улицам. Так действуют на зрителя практически все спектакли Петра Зубарева – основателя театра. Среди множества режиссеров, пытающихся воздействовать на зрителя через слезы и достигших в этом мастерстве определенных высот, он обладает редким даром – побуждать задумываться над самыми сложными, а порой и трагическими проблемами жизни через радость и смех. Быть может, поэтому смех в «Желтом окошке» получается чистым, светлым и естественным – как глоток воды из лесного источника для человека, привыкшего к воде из пластиковых бутылок.

– Я боюсь излишнего пафоса, но скажем так: театр – это искусственное создание живых молитвенных моментов. То же происходит с человеком, когда он поднимается на вершину высокой горы. Хочется поделиться и самому сотворить подобное состояние – при помощи драматургии, энергии живого актера, его эмоций и честности. Это не просто зрелище. Если все получилось, актер гипнотизирует зрителей и доводит до состояния, в котором им что-то открывается. Ни для чего другого театр не предназначен. Молитвы бывают разными. Люди смеются, плачут, им может быть просто хорошо. А может – стыдно, горько, больно.

Я не сомневался, что театр – это мое. Мне было все равно, в каком городе работать. Вернулся из армии, обзвонил несколько мест, выясняя, где нужны режиссеры. В Мариинске сказали: «Вакансия есть, но только без квартиры». Я отвечаю: «Хорошо, но только без диплома». Так и договорились.

Когда в зале зажегся свет, оказалось, что уже после меня тихонько расселись по местам и другие взрослые, подоспевшие к середине представления. Они приехали в Мариинск из разных городов Сибири – от Томска до Красноярска. Еще целые сутки в гостеприимный театр подтягивались опоздавшие. Некоторым, чтобы попасть на утренний спектакль, пришлось провести ночь на станции Тайга.

– Когда мы начали играть, нас не понимали. Я говорил: «У нас спектакль». Меня спрашивали: «А в честь чего? Праздник, что ли, какой-то?» Привыкли, что все происходит только по торжественным датам. Поначалу зрителей было мало. Театр – это было что-то новое, со странным названием. И я был странный в то время. Мне хотелось эпатировать, но я делал это с чистой душой. Казалось, я таким образом людей подстегну, расшевелю. Потом перестал это делать. Зачем шевелить мертвых? Лучше будем звать живых…

В отличие от площади Свободы, местную тюрьму в Мариинске знают все. Огромная, больше любого другого здания в городе. Над массивными кирпичными стенами поднимается дым. От замка Иф, Бастилии и прочих известных тюрем сибирская коллега отличается тем, что за все сто семьдесят с лишним лет существования из нее никто никогда не сбегал. Она практически ровесница Мариинска, и несложно представить, как город нарастал вокруг тюрьмы, словно вокруг Кремля – такого же краснокирпичного, высокого и недоступного. Да и сбежать из Кремля, как показывает история, немногим проще.

Неподалеку от тюрьмы находятся вокзал и спиртовой завод, так что в одной энциклопедии о городе сказано: «Мариинский район – преимущественно сельскохозяйственный. А сам Мариинск – ликеро-водочный и железнодорожный». Основной и единственной улицей Мариинска долгое время был Сибирский тракт – знаменитая кандальная дорога, по которой каторжники брели в Сибирь. Если верить справочникам, в городе жили три известных писателя: до революции Мариинск прославил писатель-демократ, в первой половине XX века – писатель-натуралист, ушедший от политики в описания природы. Ряд завершает писатель – почвенник и патриот.

Обычная, в общем-то, история, мало чем выдающееся настоящее. Отчего же так радует этот небольшой город? Почему из него удалось увезти такое острое чувство жизни?

Мастерская художника Юрия Михайлова расположена в здании пекарни, в ней всегда пахнет свежим хлебом. В центре потолка вместо люстры – опустевшее гнездо шершней. Рядом висят расписные ложки. У окна раскинуло крылья огромное чучело белой совы, мимо него в форточку вылетает пенопластовый Пегас.

– Вот, поглядите! – Юрий кладет на стол большой кусок свежей бересты. Он прикладывает к ней пустую рамку – и мы с изумлением видим точный до мелочей рисунок заснеженного леса. Быстрое движение рамки – и теперь в ней наскальная живопись – охотники с копьями, бегущие за буйволом. Художник не касается бересты ни кистью, ни резцом, рамка лишь проявляет узор, заложенный самой природой.

В углу стоит огромный расписной туес – на фоне цвета заходящего солнца проступает замысловатый узор, панорама старой Руси. Часть рисунка обуглена.

– Я его назвал «Россия в огне», – смущенно пояснил художник. – Только собрался отдать заказчику, а он взял и сгорел… По-настоящему Юрий оживляется, когда рассказывает о многочисленных друзьях. Он перебирает их работы, словно сокровища, один рассказ сменяет другой, и диву даешься, как много необычных и замечательных людей связаны с Мариинском!

Художник Сергей Поползин из-за несчастной любви пустил себе пулю в висок. Лежал и чувствовал, как мир окрашивается в красный, теряется за яркой краской. Затем наступила тьма. Его положили в морг, где он неожиданно очнулся, перепугав видавших виды санитаров. Сергей выжил, но полностью ослеп. Вскоре он снова попробовал рисовать.

Получилось. Не так, как раньше, по-другому. Краски на палитре Сергей располагает в строгом порядке, находя нужный цвет по специальным насечкам. Разметку делает медицинскими иглами, измеряя пальцами расстояние между ними. Современные импортные краски для него не годятся. Сергей просто не знает их цветов, поэтому до сих пор пользуется старыми, производившимися в Советском Союзе, хотя давно живет и работает в Австрии.

Бабка Ирина начала рисовать, когда ей было уже за шестьдесят. Для внучки, в школьной тетрадке. Когда эта тетрадь случайно попала на глаза Юрию, тот был поражен. Дал бабке холст, акварельные кисти и сказал – рисуй. И она начала рисовать. Странные, ни на что не похожие деревья с узловатыми корнями и ветками, извивающимися, словно змеи. Необычные, яркие цвета, противоречащая всем канонам акварельной живописи манера, гипнотизирующая так, что каждую работу хочется рассматривать часами… За двадцать лет бабка Ирина успела поучаствовать во многих выставках и войти в энциклопедию наивного искусства. А на первооткрывателя своего таланта она обиделась – несмотря на все уговоры, художник наотрез отказался учить ее рисовать «как надо», полагая, что это убьет оригинальность ее творчества.

– Мы часто ездим по колониям, – говорит Юрий. – Зэки постоянно жалуются, что жизнь поломана, заново ее начинать поздно. А я им говорю: поглядите на Сергея. Неужели ему было легче? И как вы можете утверждать, что жизнь прошла мимо, если для бабки Ирины все началось только в шестьдесят лет?

• • •

Петр вспоминает:

– В 2005 году я видел, как барнаульские студенты из академии искусств показывали на Алтае Акутагаву, «В чаще».

Так было здорово! Весь реквизит – палки, веревки и японские веера. Девчонки в простых одеждах, парни по пояс голые, босиком. Озвучка – гитара, флейта и колокольчик. Играли под открытым небом. И это было так классно – на фоне гор и заката, на траве. Жизнь нас сама сводит с интересными людьми, если для этого настало время. Другое дело, что я мог оказаться невнимателен. Когда мне сказали: сегодня на поляне, у моста, будет японский детектив, я невольно улыбнулся – ерунда какая-то, даже звучит смешно. Что там, местная самодеятельность? Алтайцы, играющие японцев? И сразу стало стыдно. Я подумал, что ж ты так о самодеятельности? Сам-то ты кто? И я понял, что раз я человек театра, то должен пойти и посмотреть. Потом уже буду судить, хорошо это или плохо. Оказалось настолько здорово, что я всем рассказывал – глаза горели. А профессиональным театрам – даже с долей удовольствия садистского: «Вы все плачете, что вам не хватает финансирования. А ребята театр из ничего сделали, на пустом месте. Это настоящий Театр».

• • •

Бог поет Belle по-французски. Он диктует Шекспиру монолог Гамлета и тут же пытается выправить жизнь двух современных людей – ведь время для него течет иначе. Тоненькие нити судеб натянуты наискось через сцену, каждый человек – всего лишь колокольчик, подвешенный в огромном пустом пространстве. Возлюбленный, Любимая, Убийца – каждый несет в себе особый звук. Бог ударяет по колокольчикам, и их голоса сливаются в мелодию. Бог поет с их помощью и только для них, а зал восхищенно замирает, чувствуя себя огромным инструментом, который настраивает мастер… Петр заглядывает в комнату, где гости смотрят в записи его спектакль «Моя работа», и смущенно бурчит:

– Слышу, кто-то страшно противным голосом поет Belle. Подхожу – а это я сам…

Спать все укладываются на просцениуме. Журналисты и путешественники, юрист и целая труппа исполнителей индийских танцев. Многие познакомились лишь несколько часов назад, но чувствуют себя словно в обществе старых друзей. В воздухе еще витает отзвук последнего спектакля, сыгранного Петром поздно вечером вне программы, только для гостей. И кажется, что где-то под потолком звучит мелодия и дрожат невидимые нити…

– Как только человек перестает учиться, он начинает умирать. Это страшное слово – «профессионал». Я его очень не люблю. Мне больше нравится слово «мастер». Профессионал – это некий потолок. Человек уже дорос и больше ни в чем не нуждается. А мастер всегда ищет.

Таких людей встречаешь повсюду. Актерская честность, это когда человек на сцене не для того, чтобы сорвать аплодисменты, а чтобы всего себя отдать, раствориться в зале. Но бывает и другое. Я видел театр, который меня просто ужаснул. Противно, когда актер откровенно выжимает аплодисменты из зрительного зала. Такой опыт – тоже прививка. Не дай бог такое допустить. Лучше увидеть со стороны, чем потом – в себе.

• • •

– Какой я волшебник? Такое же, как вы, чучело!

– Совсем такое же?

– Такое же, точно такое! Вы, это, руки-то опустите.

– А можно?

– Конечно! Давно уже можно.

– А как случилось, что ты стал пугалом?

– Есть у нас, волшебников, такое правило. Если кому по своей воле помог, то должен с ним его участь разделить. Помог слепому – сам ослеп, помог глухому – сам оглох. Посмотрел я на вас и понял много такого, о чем раньше даже не задумывался. И подумал, что несправедливо будет, если вы все вот так вот на огороде окажетесь. Взял, да и потратил на вас это последнее желание. Ну что, девчонки, полетели? Сначала зададим этим воронам, а потом – в кругосветное путешествие! С перелетными птицами!

– Как полетели? Мы ж не умеем летать!

– Умеете, умеете! Теперь все чучела мира летать умеют! Только не знают об этом!

Игрушечные волки

Смеркалось. По оранжевым бокам одноместной палатки барабанили мухи, словно крупные капли дождя. Я читал «Александрийский квартет» и ждал, когда появятся волки. Что-то в этом казалось мне неестественным, почти абсурдным. Слишком живописно были разбросаны вокруг выбеленные временем кости и обломки черепов. Слишком настырным был сегодня грязный бродяга, привязавшийся ко мне точно собачонка – он распугал водителей попуток, на которых я мог бы уехать отсюда до наступления ночи. Все это не только попахивало литературщиной, но и было ею. «Зачем я здесь?» – спрашивал я себя. Такой, казалось бы, несоответствующий окружающему пространству, но странным образом придающий ему смысл. Словно царь Мидас, я превращал живой хаос этого мира, на мгновение возникающий во всем великолепном разнообразии и тут же исчезающий безвозвратно, в скопище сюжетов и смыслов.

Круглые и блестящие, совершенно одинаковые капельки росы, улегшиеся на изогнутом зеленом листке, как горошины в стручке. Ветхий зонтик, который неведомая рука положила вчера рядом со мной, пока я спал на земле, чтобы меня не разбудило солнце. Старик в расшитом халате с советскими наградами на груди, держащий на коленях строгого младенца в кепке с надписью Playboy. Очертания скал в вечернем тумане, похожие на китайский рисунок тушью – все это уже существовало вне реальности. И волки, бродившие по лесу вокруг, слишком удачно сочетались с далекими страстями героев Лоуренса Даррелла, чтобы быть взаправдашними. А разве нечто нереальное может вызывать всамделишный страх?

«Неужели я настоящий?» – воскликнул когда-то Мандельштам. Как знать, не из-за стремления ли выяснить это он читал кому попало сатиры на Сталина? Не хотел ли поэт почувствовать укусы игрушечных волков – и тем самым убедиться в собственном существовании? Если так, то перед смертью он добился своего.

Cogito ergo sum – аргумент красивый, но слишком литературный. Слова похожи на консервы с одесским воздухом, которые когда-то продавали туристам на Привозе. Те наивно считали, что стоит их вскрыть, и они снова почувствуют неповторимую атмосферу Одессы-мамы. А в действительности это – всего лишь жестянки с пустотой, как сам легендарный дух этого города по большей части – отражение в голове приезжих впечатлений от рассказов Бабеля и одесских анекдотов. Но, открывая жестянки или читая рассказы, люди действительно улыбаются. Так какому же миру принадлежат эти улыбки и эти истории?

Мы часто принимаем за отвагу или жестокость всего лишь чрезмерно развитое абстрактное мышление, свойственное математикам, священникам и поэтам. Я убежден, что холодная готовность Робеспьера отправлять на смерть бывших соратников имеет ту же природу, что и ужасная в своей бесчеловечности строка «Не страшно под пулями мертвыми лечь, не горько остаться без крова». Великий революционер убивал Дантона, наверное, точно так же, как Пушкин – Ленского. Его совесть оставалась чиста. Как и совесть Ахматовой, которая призывала людей принести себя в жертву, не понимая того, что это – страшно и горько. При всей своей храбрости и умении красиво страдать, стоит ли затягивать живых людей в собственный абстрактный мир, где их жизни цена – копейка, зато драгоценны жестянки слов? Можно ли видимой легкостью чужой жертвы перечеркивать ее величие? Это – не риторический вопрос. Любая идея, именно в силу своей абстрактности, не может не требовать жертв, в том числе и среди непричастных. Даже если это – идея гуманизма. И в то же время какой немыслимо прекрасный наркотик – этот концентрат реальности из пустых жестянок! Эта способность упорядочивать хаос, безнадежно обедняя его, но и сообщая живой материи дополнительные смыслы. В сумерках проскакал всадник – куда? зачем? – и прежде, чем стих цокот его копыт, он уже перекочевал в пространство слова. Мир реальности и мир абстракции играют друг с другом, и это – самая великолепная игра на свете. А смысла и ответов на вопросы ждать от нее так же наивно, как от футбола, крестиков-ноликов и тысяч других игр. Да, это несправедливо, но ведь и сама справедливость – одна из самых кровожадных абстракций, созданных человечеством.

Наступила ночь, а с ней пришли сотни странных, непознаваемых звуков лесной жизни. Я улыбнулся и отложил книгу. По бокам серой, как и все окружающее, палатки, словно назойливые мухи, забарабанили капли дождя.

Девственность

– Ай, ты моя умница! Прелесть моя! Прям наглядеться не могу!

Восторги врачихи напоминали сюсюканье нянечки, разговаривающей с младенцем. Это раздражало. Надя была взрослой девушкой, знающей себе цену. К тому же от неудобной позы затекли ноги. Ей хотелось, чтобы осмотр поскорее закончился, и на нее перестали пялиться, как на музейную редкость. И ведь, казалось бы, что тут особенного. Три года назад, в четырнадцать, почти все были такими. Да и она – вовсе не синий чулок. Было бы с кем и ради чего. Ей казалось, и не без оснований, что одноклассницы занимаются сексом, в основном чтобы почувствовать себя взрослыми. Хотя трепаться про мужиков намного скучнее, чем перемывать косточки соседкам, зато можно пускать друг другу пыль в глаза.

А ей зачем такое, если с этими мымрами она отродясь не болтала. Да, она была другой. И дело совсем не в предмете любования врачихи. Чуть не с первого класса Надя ощущала, что сделана из другого теста, и жизнь ей суждена иная. Увы, они это тоже прекрасно понимали. А потому, хотя она ни с кем особо не ссорилась – сложно поругаться, когда не общаешься! – одноклассницы частенько приглашали ее на задний двор, традиционное место школьных драк. Мальчишки туда тоже хаживали, однако не было ничего страшнее боев разъяренных школьниц, когда в дело шли и зубы, и длинные ногти, так что клочья волос летели в разные стороны.

Но и здесь Надя вела себя не по правилам. Она приходила со старшим братом, который учился в той же школе, и драка заканчивалась, не начавшись. Одноклассницы считали ее трусихой, но Наде было плевать. Когда хочешь, чтобы тебя оставили в покое, остракизм только на руку.

Был, конечно, еще мальчик, с которым Надю связывал тот особый тип дружбы, когда он готов следовать за ней по малейшему зову, а она со сдержанной благосклонностью принимает его восхищение. Но дальше поцелуев дело не шло. Надя пробиралась домой по замызганным дворам, а ей мерещился совсем иной мир. Прекрасный, сотканный из журнальных постеров и снов. Пока еще нечетко, но она понимала: там будут другие, гармоничные города и люди, много работы и много денег. Куда ж без них.

Пока это было фантазией, зато она могла вырываться из города в другое пространство – горную тайгу. Там тоже царила красота и не было опостылевших рож. Она запросто ходила в дальние походы и не чуралась самой грязной работы. Трудиться Надя умела всегда.

У тайги был один недостаток – в ней не было ни ресторанов, ни роскошных автомобилей. Она совсем не походила на мир ее мечты. Чтобы хоть как-то к нему приблизиться, Надя заводила крохотных собачек и гламурных подружек. Собачки щеголяли в сшитых Надей костюмчиках, а подружки выписывали модные столичные журналы и пытались выглядеть, как московские секс-бомбы. Молоденькие симпатичные девушки одевались и красились так, что смутились бы даже путаны, и гордо расхаживали по городским клубам, которые с тем же успехом пытались походить на столичные. Молодых тусовщиков «с раёна» подружки презирали. Лысеющие паники при деньгах плотоядно присматривались к ним, но до поры безуспешно. Девушки разрывались между противоположными устремлениями – быть роковыми женщинами, но просто женщинами пока не становиться.

Однажды зимой Надя с подружкой отправились на дискотеку в соседний город. Когда пришло время возвращаться, уже стемнело, но им все же удалось поймать попутку. Из радио гремел блатняк, водила курил одну сигарету за другой, не открывая окна, потому как мороз. На полпути он вдруг остановил машину, обернулся и сказал без особых эмоций:

– Ну что, девчонки, приступайте. Кто будет первой, кто второй?

Они отказались, и он так же буднично пожал плечами:

– Не хотите? Тогда выметайтесь, пока я добрый.

Машина уехала, а девушки остались на ночной трассе, в шубах поверх мини-юбок и в макияже, обманувшем водителя. К счастью, им удалось дойти до ближайшей деревни.

Однажды Надя попыталась совместить оба своих прекрасных мира, и пригласила подружек в тайгу. Приятельницы увязали каблуками в хвое, вытряхивали из декольте муравьев и удивленно присвистывали: «Ну ты, Надюха, даешь!», глядя, как она с одной спички разводит костер и умело варит в котелке не очень гламурный суп из тушенки.

Походниц из них так и не вышло, зато в клубы они ходили все чаще, и было ясно, чем это закончится. Законы природы неумолимы. Не ты искушаешь судьбу, а она – тебя. Даже робкий мальчик-друг все понял и стал ей назойливо предлагать то самое. Получив очередной отказ, он, всегда безропотный, вдруг вспылил:

– Дура! Я тебя хотя бы люблю. Но тебе этого мало. Думаешь, особенная? А у тебя все будет, как у всех. Даже еще хуже. Так и вышло. На одной из дискотек парень, с которым она толком и знакома не была, зашел следом за ней, одуревшей от коктейлей, в туалет, и прежде чем она что-либо сообразила, нагнул и стащил трусы.

– Так, так… – Лицо врачихи покрылось пятнами, словно от пощечины. – И ты, значит… Что ж, будем проверять.

Надя замерла. К горлу подступал ком.

Докторша холодно взглянула на нее:

– Поздравляю, голубушка. Гонорея у тебя. И сифилис. И хламидиоз вдобавок. Хорошенький букетик. Довольна? Повеселилась?

И тут Надя наконец разревелась. По-детски, размазывая слезы кулачками. Врачиха стояла перед ней, как ангел мщения, и буравила взглядом. Лишь когда девушка затихла, она махнула рукой:

– Иди с глаз моих долой. Нет у тебя ничего. Но будет, это я обещаю. Как и у других, обязательно будет!

Врачиха ошиблась. Поплакав, Надя осознала, что ничего страшного не произошло. Отзвенел последний школьный звонок, и она двинулась вперед. Мальчик-друг остался позади. Вскоре его сменил богатый папик. Она была с ним, поскольку он напоминал успешных людей из ее мира. А он считал, что она делает это из-за денег, и втихаря изменяет ему напропалую. Разве по-настоящему успешный человек может так думать? Затем был бравый походник, который жил только сегодняшним днем и потому быстро оказался в дне вчерашнем. А вместе с ними – родной город, и краевой центр, и даже Питер. Одна лишь тайга осталась навсегда. Только находясь в ней, Надя была счастлива, но теперь все реже выбиралась к знакомым кедрам. Ради своей мечты она работала по двенадцать часов в сутки и училась ночами. Она менялась, и мир мечты тоже менялся, становясь все более реальным. Но она еще не вступила в него. А значит, пока не встретила того, настоящего. Своего первого мужчину.

Вечное синее небо

– Алла своих не отпускает. Сколько раз уже было – поднимется человек, переедет в город, тут с ним что-то и случается. Инфаркт или хулиганы убьют. Много знакомых большие деньги здесь заработали, а уезжать боятся, – степенно рассказывает сельский предприниматель. Ему опасаться нечего – надо работать в поте лица, чтобы три дочери к совершеннолетию стали богатыми невестами с домом и приданым. Не до путешествий.

Деревня по имени Алла находится в верховьях Баргузина, на древнем перекрестке миров. Здесь самые северные из центрально-азиатских степей упираются в горы и подступающую тайгу. Здесь же когда-то бурятские пастухи столкнулись с эвенками, таежными охотниками и рыболовами.

– Мои предки жили неподалеку – через хребет, у самого Байкала, – рассказывает Геркен Васильевич, местный шаман. – В начале XIX века оттуда ушли, поскольку жить стало невозможно. Спиртовозы по льду на север двигались. А где спирт, там и все остальное. Загоняли в долговую яму. Бутылка копейки стоит, а меняли – на соболей. Нет пушнины, выпить хочется – потом принести нужно. А жить в долг – сам понимаешь…

Одет современный эвенкийский шаман в обычные штаны и футболку с иностранной надписью. Мы сидим за столом и пьем молочный чай. На полке блестит пузырек с французским одеколоном Shaman Sport.

– Потом сюда пришли буряты. С Ольхона по льду, из Хоринского района… Эвенки – люди таежные. Охотники, рыбаки. Кучей жить не могли. Народу мало, земли – много. Разрозненно селились. Буряты их начали постепенно притеснять.

У них-то большие семьи. Одна приезжает, другую зовет. Глядишь – уже целая деревня. Постепенно народы смешивались. Буряты часто брали жен-эвенкиек. Смесь получилась гремучая. Сильные шаманы рождались. Даже из книг видно – в Баргузинской долине самый большой список шаманов.

Бурятская культура заметно вытесняет эвенкийскую, большинство эвенков даже не знают языка предков, полностью перейдя на русский и бурятский. А ведь традиции эвенков – невероятно интересные. Их кажущаяся простота позволяла жить в гармонии с природой, не разрушая ее. А многочисленные святые места, по сути, играли роль заповедников – охота в них запрещалась. Когда при советской власти пытались заменить «отсталые» методы «прогрессивными», это зачастую приводило к катастрофе.

– Пахать начали – землю испортили, – сокрушается старый эвенк. – Ветер песок наносит, все разрушается.

– Царизма здесь толком не было, – добавляет шаман. – Что далекая Москва, что Улан-Удэ – людей совсем не касались. Скот держали, детей кормили, рождались, умирали – сами по себе. Потом революция – голытьба, беднота, краснота… Только в девяностые годы все стало возрождаться.

Жизнь эвенков была расписана по сезонам. Охотиться на зверя, рыбачить, делать снасти – на все свое время. В тайге бродили опасные животные-боги – медведь-хозяин, соболь-дух. Не помогала и охранная молитва: «Я не виноват! Лесхоз заставил, его накажи».

Медведя поймаешь – извинись. Прости, мол, жир потребовался. Когда обдираешь, полагается говорить, дескать, это не я, это муравьи тебя щекочут. Закончишь – возьми голову, положи ветку в пасть – и на дерево, чтобы дух его за тобой не ходил. Убил косолапого в берлоге – уберись в ней, пух и кости вычисти, чтобы медвежья душа смогла в иной мир отправиться.

У многих народов, живущих за тысячи километров отсюда, обычаи удивительно похожи.

– Шаманизм – везде одинаковый, что в Африке, что здесь, – объясняет Геркен Васильевич. – Те же духи, те же бубны, тамтамы. К нам тут американка приезжала, Джулия. У нее предки-шаманки были из Кяхты. Она специально выучила бурятский и здесь очищение делала. Видимо, язык дался легко, потому что она – тоже перерожденка.

Есть среди местных легенд история про богатыря Бадму. Он хотел помочь людям и открыть целебный источник, заваленный огромным камнем. Лама говорил ему, что это опасно, но отважный силач все же поднял камень весом в четыре тонны. Он надорвался и умер, но до сих пор бьют из земли целебные ключи, помогающие от разных болезней.

В верховьях Баргузина – множество минеральных источников. По легенде, их открыл богатырь Бадма ценой собственной жизни. Искупаться в них приезжает немало туристов. Их поведение рождает сюжеты уже для современных мифов. Рассказывают, что в семидесятые годы группа отдыхающих с Кубани приехала на Кучигерские источники. Трое суток гуляли с громкой музыкой, шумели день и ночь. Однажды утром они попытались выйти из палатки, а ее со всех сторон окружили змеи. Прямо у порога лежит особая змея – огромная, и глаза словно человеческие. Хозяйка источников.

К счастью, удалось подозвать местного старика. Тот сказал притихшим туристам, чтобы они помолились и быстро убрались восвояси. Змеи отползли, дали им дорогу.

– Эта земля издревле считалась шаманской. Наверное, потому, что священный Байкал рядом. Даже в советское время шаманизм здесь был, глубоко в подполье. Хотя шаманов гоняли жутко. Лам еще кое-как терпели, а нас хотели совсем извести. Тихо ушли старые шаманы, не рассказывая ничего детям, чтобы их сберечь. Но это как трава. Ее давят, а она силу набирает, набирает и пробивается наконец. Корни шаманизма остались, он и пророс. В долине Баргузина буряты живут, русские, но и у русских порой тунгусская, эвенкийская кровь. Все смешалось. Так уж издревле повелось, что лучшими шаманами считались эвенки. Даже в Якутии. Само слово шаман – эвенкийское. «Саман» – значит «помеченный».

Хотя Геркену Васильевичу за сорок, шаман он совсем молодой. Практикует чуть более года, и многое ему еще в новинку.

– Недавно здесь случай был. Юная девушка, двадцать лет. Мы ей делали обряд, не зная, что у нее родственник повесился. Молодой парень. Сорока девяти дней еще не прошло.

А когда человек умирает не своей смертью, он забирает с собой других. Начали брызгать, а она – в обморок. Такой кипеж поднялся! Бросились звонить. Выяснили, в чем дело. Для обряда защиты всех собрали в кучу, даже ламу позвали. И по-буддистски, и по-шамански надо было делать. А она, когда в себя приходила, вообще говорить не могла. Потом вдруг стала на чистом английском шпарить. Двадцать лет девке, школу на тройки закончила. На пяти языках начала разговаривать. Я не знаю, английский-то явный был.

Потом – старомонгольский. Китайский, это точно. Лама еще тибетский и непальский распознал. Как она из обморока выходит – сразу психует. Причем на английском. Но все получилось, отстояли. Защиту со всех сторон сделали. Вроде успокоилась. Лама-то по-старомонгольски понимал. Сказал, что она говорила, мол, этот родственник наполовину в ней сидит. Если бы мне кто-то другой такое рассказал, я бы не поверил. А когда ты рядом… Ни фига себе, думаю. Откуда она столько языков взяла? Я бы понял, если б несколько слов выучила, и – как в театре, а она чешет и чешет. Даже не понимал, где переходы с одного языка на другой. Шаманка теперь тоже будет.

– Я в шаманизм не верю, – говорит бойкая девчушка, из наушников которой гремит бурятский рэп. Она выросла в Алле, но уже перебралась в областной центр, село Курумкан, не страшась легенд о деревне, которая не отпускает. – Я буддистка. К шаманам обращаюсь, только когда лама-астролог посоветует.

Самому Геркену Васильевичу превращение из охотника в шамана тоже далось непросто:

– Сначала идут знаки. Кто их не понимает, начинают болеть. Как со мной было. Водка, дуркование, разлад в семье… Сны снились странные. Были тут шаманы, знаменитые. Они защищают – жертвенного барана закалывают духам предков, ищут среди них шамана, который вселился. Поэтому важно знать предков до двенадцатого колена. Смотрят: так, по материнской линии большой шаман был. Где именно? Выясняет эту ветку. А время идет… Даром для организма это не проходит. Болеет он, пока не найдешь того самого духа, что в тебя вошел. Как отыскал его три года назад – пить бросил вообще. Раньше утром просыпался – сразу бутылку покупал опохмелиться. А тут почувствовал: все на место встало. Я уверен в себе, в завтрашнем дне. Когда человек знает, для чего рожден, это уже больше половины дела. Тут-то и нужен учитель. Он тебе делает обряды, ставит защиту, объясняет. А бывает, и без учителя понимаешь, как надо. Само собой идет. Провел обряд, второй, третий… Люди приходят, ты им помогаешь. Сам я духов не вижу. Я их чувствую. Есть и те, кто видит. Есть, кому шепчут на ухо. Есть, кто общается во сне. Расскажешь ему о проблемах, а он на минутку прикорнул – и ему информация пришла.

Выше по реке Алле, где Большая Байкальская тропа ведет через перевал в Баргузинский заповедник, стоит священная роща. Трепещут на ветру тысячи ленточек, повязанных на ветки. Чуть поодаль на деревьях висят странные крохотные колыбели. В них застыли вечно улыбающиеся пластиковые пупсы. Ветхие распашонки наполовину истлели, немигающие глаза затянуты паутиной. Сюда приходят бесплодные женщины. Просят духов, чтобы дали взамен этих жутких игрушек настоящих детей…

– Мы ездили на подледную рыбалку весной, на Байкал. Я тогда еще бухал. Друзей-товарищей – море, как не бухать? Похмелились, я отошел по нужде, и тут навалилось. Тяжело мне было. Ну и поддатый, к тому же. И ведь знаешь, что пить плохо, а бросить не можешь. Лег на спину, думаю: полежу прямо на льду. Солнце закатилось, но было еще светло. На небе ни облачка, голубое такое, вот как сейчас. Лежу, вверх смотрю, любуюсь и думаю: ему ж надо как-то молиться. И стал. По-бурятски, конечно, про себя: «Вечное синее небо, помоги мне». Руки раскинул. Минуты две, наверное, прошло, и вдруг – раз! Будто глаза заново открыл. Из неба мне два луча прямо в руки. Я поднимаюсь, и тут в моих ладонях шарик появился. Тяжелый… Я кричу: «Мужики, смотрите!» А он весь переливается. И так мне хорошо стало, такое счастье. «Мужики, смотрите!» Они метрах в пятидесяти, не оборачиваются. Сколько сидел, не помню. Встал, побежал мужикам показать – нету. Думаю, ну все, горячка пошла. Ничего, сейчас проверю. Читал в книгах, как люди руками разное определяют. А руки – горячие, чувствую. Подхожу к мужику, Юрой его зовут. Провожу руками. Все у него теплое, а в руке – холод. «Что с рукой?» – спрашиваю. Он так странно посмотрел – вывих с переломом был, говорит. Рядом Серега сидит. Я прямо сквозь зимнюю одежду почувствовал, что голова холодная, а дальше все горячее. Тычу ему в голову, а он отскакивает. Ранение у него туда было в Афгане. Сейчас вспоминаю про это и думаю: было ли? Не было? Пошел к шаману, он сразу объяснил, что это знак такой. Обряды надо делать. Барана там, молиться… Много чего. Раньше им помогал, они еще шутили: надо, мол, и из тебя шамана сделать. Я-то все отмахивался, ну нафиг. А тогда: «Что, – спрашивает, – на Байкале-то случилось?» Я: «А как вы узнали?» – «Нам дано знать. Будем из тебя шамана делать». «Не буду», – говорю. «Ну тогда помирай». «Как это – помирай?» – спрашиваю. «Сопьешься, – отвечает, – или еще что-нибудь случится». Так и началось. Один баран, два, три… Каждому, считай, по три барана. Это, говорит, уже не от тебя зависит. Дано от рождения. Выбора нет. Не станешь делать что надо – они тебя просто уберут.

Горы над Аллой – в густых смешанных лесах. Уже в конце июля среди зелени появляются рыжие проседи. Где-то там до сих пор стоят идолища, которых полагается кормить жиром, чтобы охота была удачной. А в других магических местах – последние приюты шаманов. Их не хоронят в земле, а предают огню. Но маска и разрезанный бубен остаются на священном дереве, пока не истлеют.

– Мой отец – Василий. Мать его – Доловар, дочь Дувара. Дувар – сын Чукена, Чукен – его шаманское имя было Найди. Получается – четвертое поколение. Моя мать – Анна, мать Анны – Дарья, ее мать – Дарима, Дарима – дочь Аинды, а та – дочь того же Чукена. Выходит, он – предок мой и по отцовской, и по материнской линии. Сильный был шаман. Давал знать, где и когда камлать будет. Его помощник Деру ул собирал людей, приводил на то место. Чукен отходил в сторону и камлал, а помощник был рядом, и все, что тот говорил, людям пересказывал. Сам шаман общался только с духами. Мешал ему груз людских проблем. Там, где он, три шамана захоронены. Все их маски, одежда. Подвески железные, кованые в кузне. Доспехи, другая защита. Он же воюет со злыми духами, когда кто болеет, умирает или же порчу сделали. Так что в амуниции должен быть, как солдат на войне. А бывает, два шамана сражаются. Один нападает, второй это сразу чувствует. И начинают друг друга… У каждого – свои духи-помощники. Когда один побеждает, помощники другого к нему переходят. А проигравший гибнет.

Со временем эвенки разделились на орочонов (оленеводы) и мурченов (коневоды). Орочоны жили в тайге, где растет ягель, а мурчены – в степях, по другую сторону горного хребта. Каждый эвенк относил себя к одному из шести кланов, произошедших от разных животных. Определить клан легко по фамилии. К примеру, предок Барановых и Ворониных – лебедь, а если вам повстречается Миронов, не сомневайтесь: он из рода волка.

– Я часто видел во сне коня. Паршивый такой, облезлый весь. Масть не различишь. Он меня лягал, мучал. В грязь втаптывал много раз. Я просыпался в поту. Не мог понять, что это. Думал, кошмар очередной. Потом обряды сделали, и все забылось. А в прошлом году снится мне сон. Вороной жеребец. Черный-черный. Здоровый, красивый… Ниже другой конь лежит – тот облезлый, как будто вороной его победил. Первый из его ляжки с кровью мясо вырывает, жрет

и на меня смотрит. А я на него любуюсь, и знаю, что это мой конь. Красота такая, вдохновение душе. Наутро говорю учительнице: мол, коня видел. Она сразу: «Черный?» Я: «Да». «Ну все, – отвечает. – Черный конь – это сила шаманская». Потом я понял, что в кошмарах меня та же сила втаптывала в грязь и убивала.

Когда мы прощались, шаман проводил меня до калитки и произнес напоследок:

– Сейчас к нам пытаются хорошую дорогу делать, с мостом через Баргузин. И вот что я тебе скажу. Мы, местные шаманы, постоянно камлаем, чтобы этой дороги не было никогда. Загадили туристы Байкал на юге и западе, даже священный Ольхон теперь как большая свалка. Хватит. Сюда они не пройдут.

Моя оборона

Говорят, Егор Летов уходил писать песни в лес, что вплотную подступает к Омску. Именно там, среди деревьев, привычные словосочетания выворачивались наизнанку, и к нему приходили малосвязанные, но надолго застревающие в мозгу образы. А музыки будто и вовсе не было. Однообразный рев гитар и шум драм-машины, казалось, лишь пробивали в черепной коробке дорогу словам. Так громкая дрель сверлит стены, чтобы в них укоренились, растопырив лапки, черные дюбели.

Это было начало девяностых. Советский Союз распадался на глазах, и панк-рок, музыка молодых разрушителей, был главным увлечением моих друзей. Летов с его ленноновскими очками сварщика и волосами, словно у Медузы Караваджо, разбросанными по русскому снегу, казался полубогом. Он объединял бритых панков с гребнями, склеенными спермой, и домашних мальчиков, обсуждавших вечные вопросы бытия, которые в этом возрасте кажутся самыми главными. Ведь их еще не заслоняют мириады восхитительных частностей, которые нам только предстояло познать.

– Мне Станилла объяснил смысл слов «Вечность пахнет нефтью», – кричит мой лучший друг Кирилл, пока мы прыгаем с доски на доску, пробираясь через огромную стройплощадку. Когда она возникла, никто толком не помнил. Когда строительство закончилось и закончилось ли вообще, мне тоже неведомо. Не исключено, что там до сих пор зияет огромная рыжая рана с глинистыми буграми, скользкими и влажными круглый год, которую мы в восьмидесятых прозвали Зоной в честь романа Стругацких, а с некоторых пор величали не иначе как Русское поле экспериментов.

– Мы все умрем, – звонким голосом разъясняет мой спутник, похожий в пальто на плюшевого медвежонка. – Наши трупы сгниют и через тысячи лет превратятся в нефть, на радость будущим добытчикам.

Кирилл невысок ростом, у него круглые очки, вьющиеся волосы и вид умного ботаника, которому не соответствует лишь постоянная хитрая ухмылка. Мы идем из школы к нему домой писать леденящую кровь повесть «Безумные боги войны», жанр которой я определил как «омрачизм». Светит ласковое весеннее солнце, и мы, жмурясь, обсуждаем, как в американском бомбоубежище медленно сходит с ума вояка, убежденный, что началась ядерная война. В конце концов он убивает своего товарища и тут же приходит в себя на кресле, опутанном проводами. Случившееся было лишь видением, проверкой, которую он не прошел. Однажды мы так заигрались в своих героев, что я нечаянно ударил соавтора ножом. Жизнь и смерть стремятся к равновесию, а потому старики вечно заботятся о здоровье, пока молодые заглядывают в бездну. Историю двигают люди, которым удается направить эту тягу молодых к смерти в нужное русло, будь то гражданская война или поездка на целину. А сейчас на дворе – революция. Счастливая, почти бескровная, когда не топят бывшего правителя во всеобщей ненависти, а поют песенки, в которых он садится жопой на Вечный огонь. И это хорошо, ведь смех – удел победителей, а то, что мы ненавидим, всегда возвращается.

Нам плевать на вождей, мы хотим отделить себя от самой толпы, которая ничуть не изменилась, лишь комсомольские активисты в одночасье, словно по команде, сменили значки с портретом Ленина на столь же демонстративные крестики. Как будто противники в шахматной партии мгновенно поменялись местами и продолжили игру. Егор Летов ревет из магнитофонов «Электроника»: «Я всегда буду против!», и панк Станилла на следующий же день после того, как разрешили одеваться в школу кто во что пожелает, является в класс, кажется, впервые, – в синем школьном пиджачке с пионерской звездой на лацкане. На нахального ученика неодобрительно смотрит директор школы – высокий и худой, с глубокими морщинами и прилизанной прической в стиле семидесятых. Казалось, он был таким с самого рождения, неизменный и величественный, как монумент.

Я читаю у доски сочинение по роману Горького «Мать». Станилла зевает, Кирилл листает под партой «Это я – Эдичка». Я смотрю на активистов с крестиками. Они ждут, что я отделаюсь дежурным пересказом учебника или даже разоблачу Горького как бездарного коммунистического пропагандиста – теперь уже можно, даже нужно. А мне искренне нравится этот роман – заботливая мать, помогающая сыну не потому, что он прав, а потому, что он ее сын, и сами желторотые революционеры с их митингами, за которыми следовали короткие отсидки, и наивной верой, что их поддержат простые необразованные люди, тогда как рабочим нужен совсем другой вожак.

«Разве мы хотим быть только сытыми? Нет! Мы должны показать тем, кто сидит на наших шеях и закрывает нам глаза, что мы все видим, – мы не глупы, не звери, не только есть хотим, – мы хотим жить, как достойно людей!»

В устремленных на меня глазах – удивление, сменяющееся откровенной насмешкой. Но так и надо. Я всегда буду против.

Наш класс едет поездом в Таллинн. Уже стемнело, пассажиры в тренировочных штанах натягивают на подбородки простыни и начинают храпеть, но из магнитофона Станиллы продолжают орать «Сектор газа» и «Волосатое стекло». Старушка напротив принялась было стаскивать с себя сорок одежек, но так и застыла, раздевшись наполовину, словно загипнотизированная.

На шум приходит проводник – и остается, изумленно нас расспрашивая.

– Как, они прямо поют про сиськи в тесте? Да быть не может! Наверное, все же «сосиськи в тесте», чтобы все и так догадались.

Но уже можно и про сиськи, и про х…. Свобода – это, в том числе, и право материться. Главное, чтобы она на нем не заканчивалась.

После того как кассету в конце концов зажевало, бабулька еще долго оставалась неподвижной. Затем постепенно ожила и, кряхтя, легла на полку.

В Таллинне я поражаюсь тому, что за минувший год эстонцы стали менее дружелюбными. Многие стремительно, за считанные месяцы, забыли русский язык. Мне и в голову не могло прийти, что скоро для такой поездки потребуется виза.

Ни одно дополнительное занятие не вызывает у нас такого оживления, как лекция о методах предохранения. Это наболевший вопрос – наши девушки на переменках обсуждают свои сексуальные опыты вперемежку с впечатлениями от последних серий мультика «Макрон-1», причем обе темы до странности естественно перетекают одна в другую. Распихивая младшеклассников, надеющихся, что им удастся подслушать под дверью, мы входим в зал и рассаживаемся по местам. Плешивый лектор отхлебывает из графинчика, прокашливается и многозначительно изрекает:

– Запомните, дети, главное! Лучший способ предохранения – это вообще избегать всякого секса!

А я влюблен в трех девушек сразу и ищу сейчас взглядом одну из них.

Самое громкое выступление против всевластия директора получилось у нас спонтанно. Он отменил в последний момент общешкольный поход, и мы, рассудив, что родители все равно нас будут ждать только завтра, раздобыли водки и отправились вчетвером на дачу, где весь вечер предавались безудержному протесту против Системы. Как здорово, ощущая себя бунтарем, валяться на роскошном диванчике под самой крышей и хором вопить что есть дури:

Сколько бы мы ни дрочили свои

Звездами меченые х…,

Сколько бы мы ни кричали «ура»,

Коммунизма не будет теперь никогда!

Заканчивается акция протеста тем, что мы расползаемся по огороду, и тот, кому удается на время прийти в себя, пытается втащить остальных в дом, чтобы те не простудились, после чего сам валится без чувств, и все повторяется снова.

Когда мы на следующий день возвращаемся, школа напоминает растревоженный улей. Одна из наших родительниц на беду общалась с другой, у которой было более законопослушное чадо. Паникующие мамы подхватили отличницу Леночку, разумеется, знавшую весь маршрут, и отправились с ней бороздить Подмосковье в поисках заблудших отпрысков, пока те не утопились по неосторожности в Красной Пахре. Возвращаются странницы только к вечеру. Некоторые ковыляют на сломанных каблуках, поскольку бросились на поиски, даже не переодевшись.

– Чем вы занимались на этой даче? – допытывается мама.

Но я, как истинный революционер, молчу. Она долго вглядывается в мое лицо, а потом подозрительно спрашивает:

– Девочки там были?

Понедельник для нас становится днем высочайшего триумфа. Всю школу сгоняют в актовый зал. Откуда-то появляются даже горнисты с барабанщиками, о наличии которых я раньше не подозревал. Мы стоим на сцене и щуримся от счастья, слушая гневные обличения директора. А уж его рев: «Включите прожектора, пусть все посмотрят на эти рожи!», отзывается в моих ушах такой райской музыкой, что впоследствии ни одно вручение самой престижной награды не будет радовать меня так, как эта публичная выволочка, сделавшая из нашей четверки героев школы.

Кирилл умер через несколько лет, накануне собственной свадьбы. Известила меня об этом, отыскав в Южной Америке, та же вездесущая отличница Леночка. Она же возмущенно поведала, что Станилла, услышав новость, пробормотал нечто малоцензурное и на похороны не пошел. Думаю, Кирилл вполне мог порадоваться такому ответу приятеля. Станилла последний из нас остался настоящим панком.

Много позже я общался с пожилыми английскими хиппи. На лужайке, по которой ползали малыши, благообразный старичок и обаятельная седая леди читали вдвоем куплеты про свою молодость с рефреном «We are the golden generation». Я сидел, рвал травинки и пытался понять, почему на этой поляне, в этой дружелюбной компании совершенно невозможно прочесть не только Летова, но даже Мандельштама? Мы протестовали против Системы изнутри ее самой, они были вне ее. Мы по капле выдавливали из себя раба, они же чувствовали себя свободными. Нам нужны были бездны и полубоги, им – любовь, цветы и долгая счастливая жизнь. Эпоха советского панк-рока заканчивалась. В школах уже звучала иная музыка, на улицах гремели другие протесты. Только русское поле экспериментов по-прежнему хлюпало непролазной грязью. Панки, помогавшие доламывать старый мир, в нем же и остались навечно. Егор Летов, наш далекий омский кумир, с невиданной красотой и любовью записал сборник советских хитов. В его новых альбомах было все меньше первобытной юной ярости, сквозь горькую иронию продиралась взрослая, с сединой в волосах, жажда жизни. В конце концов он навсегда ушел в свой странный босховский лес, щебечущий электронными птицами в заключительной песне альбома «Невыносимая легкость бытия». Или «Сносная тяжесть небытия», кому как нравится.

Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя…

Я разбирал стихи Эдварда Томаса, английского поэта, тоже искавшего вдохновение в лесу, а затем добровольно оставившего семью ради войны, чтобы написать свои лучшие творения и безвременно сгинуть. Мне позвонила хорошая знакомая, работавшая с одаренными детьми. Ей хотелось с кем-нибудь поделиться ужасом от посещения одной школы. Дети там и пикнуть не смеют. Смурные, с серьезными личиками, они на переменках ходят парами по кругу, точно лошади, вращающие ворот. Еще до того как она сказала адрес, я узнал по описанию директора. Он совсем не изменился за прошедшие пятнадцать лет. Он вообще никогда не меняется.

Часть вторая

Запад

Я родился на Дальнем Западе нашей огромной страны в городе, который называется Москва. Запад славится городами. Их здесь больше, чем во всей остальной России, а потому многие его обитатели с трудом воспринимают жизнь за пределами этих скопищ бетонных коробок. Тундра и тайга в их сознании хоть и существуют, но не вполне реальны, словно сказки и былины. Север и Восток для них – чукчи из анекдота, а Юг – либо скопище агрессивных бородачей и забитых женщин, либо лубочные горцы с тостами и шашлыками, как на картинах Пиросмани. Даже не знаю, какой из этих образов более далек от действительности. Понятны для них только многочисленные области Запада, похожие, словно сестры, и утрамбованные на площади размером с одну единственную Якутию, ограниченной на востоке Уралом, а на юге – зоной степей. Поэтому, забыв географию, они считают Москву центром России, что, безусловно, роднит их с наивными учеными прошлого, ставившими Землю в центр мироздания, тогда как мы знаем, что она – крошечная планета на задворках галактики. Впрочем, не все так плохо. Недостаток знаний о собственной стране у жителей Запада компенсируется более глубоким знакомством с Европой. Некоторые их университеты не уступают учебным заведениям Новосибирска и Томска, а избыток денег позволяет развивать культуру и осуществлять многочисленные эксперименты самого разного свойства, из-за чего Запад напоминает гигантский полигон, позволяющий остальным регионам дышать свободнее вдалеке и от власти, и от ее особо неугомонных противников. Сигнал из упрямой и зачастую дурной головы идет к хвосту слишком медленно, и дальние части потихоньку привыкли жить собственным умом.

Романтический порыв

Когда сравниваешь одну картину в доме-музее Поленова с реальным пейзажем, сложно догадаться, что же в ней не так. Вроде бы и церковь, и пригорки почти не изменились с поленовских времен, и точность у картины почти фотографическая, однако сколько ни гуляй вокруг деревни, вид всегда будет чуть отличаться от запечатленного художником. Причина проста – Поленов изобразил пейзаж так, как бы он выглядел с точки зрения того, кто парит над землей. Не с птичьего полета – это было бы слишком ясно, а лишь немного, и в самой незначительности отрыва от твердой опоры состоит главная загадка картины. Так же и я – вспоминаю свои первые визиты в Тарусу и даже не знаю, кто парит над землей – то ли я сам, с высоты прошедших лет, то ли тот мальчик, бегущий вверх по холму, поросшему густой травой, и только начинающий понимать, что вот оно – место силы, или же красоты. Разницы, в сущности, нет. С тех пор я открыл много таких мест, но Таруса и соседнее Поленово были первыми и до сих пор единственными вблизи Москвы.

Мне было тринадцать, и я входил в довольно странное поэтическое сборище. Возглавляла его взрослая поэтесса с пронзительным взглядом визионера и дырявыми носками, следом за ней шли старшеклассники – девушка, о которой я помню только, что она была прекрасна, и юноши бледные со взором горящим, писавшие стихи о том, что

этот мир

искусностью похож на тир,

в котором люди бьют друг друга,

а трупы заметает вьюга.

Двое самых юных – я и пианист Шурик – были слишком молоды для романтизма, а потому считали себя гораздо умнее поэтов. Наверное, это было справедливо, ведь природный ум – все равно что капитал, на который мы всю жизнь приобретаем знания, опыт, специальность, здравый смысл, и сами не замечаем, как оказываемся в маразме, когда запас ума окончательно истощается.

А в Тарусе были многоярусные туманы, домики писателей и старая заброшенная площадка для танцев. Казалось, все творческие люди, попадавшие сюда, стремились тут пожить или хотя бы упокоиться в могиле, как вечная странница Цветаева, у которой, впрочем, и этого не вышло. Но самым ярким доказательством интеллигентности города в моих глазах было то, что символом мужчины здесь был не какой-нибудь пошлый качок, а Григорий Горин. По крайней мере, именно его портрет украшал дверь мужского сортира городской гостиницы.

Главным тарусским чудом для нас был воспетый Паустовским Ильинский омут – загадочный, спокойный, цвета вкусного компота из сухофруктов. Вода в нем никуда не спешила впадать, не горела желанием отправляться в Каспийское море, из которого все равно нет выхода, и только кружила на месте, журча свои тихие вальсы.

Но мы двигались дальше, и уже колесили по детдомам с театральными представлениями. Самый мрачный поэт играл Чайковского, самый добрый – эсэсовца, поскольку был блондином. Я изображал кучера, а также по совместительству внука нашей красавицы. Как самому младшему мне приходилось больше всех стараться, чтобы услышали на галерке, так что с тех времен у меня осталось одно главное наследие – даже когда я говорю спокойно, собеседникам кажется, будто рядом ревет иерихонская труба.

Театральные обязанности я исполнял с таким рвением, что однажды в каком-то детском доме обрушил на сцену тяжеленный занавес. В тот день все шло наперекосяк. Коварные фашисты уже ворвались в усадьбу Чайковского, и бабке надлежало героически погибнуть, защищая музей. Все реплики были произнесены, но тут добрый эсэсовец сунул руку в кобуру и обнаружил, что забыл дома пистолет. Возникла немая сцена почище гоголевской. Отважная старуха во всем очаровании семнадцати лет выжидающе смотрела на фашиста. Рассеянный фашист, у которого на уме были только предстоящие экзамены в Бауманку, беспомощно смотрел на бабку. Та, однако, без постороннего вмешательства помирать не хотела. Более опытный актер ее бы, наверное, забил ногами, но наш эсэсовец сложил пальцы пистолетиком и крикнул: «Пух!» Бабка, скорчившись, упала, домик Чайковского сгорел под его же волнующую музыку, действие закончилось, и тут обнаружилось самое страшное.

Занавес-то я поломал.

В итоге убитая бабуля, полежав немного, по-пластунски уползла со сцены, живописно виляя бедрами, и никогда еще наш спектакль не имел такого успеха.

Прошло несколько лет. Теперь уже я готовился поступать в институт. Наш театр давно распался, но темные воды

Ильинского омута не спешили вытекать из моей памяти, все так же манили, журчали…

Однажды в начале весны я шел по улице к дому – и вдруг круто свернул. Поехал на вокзал, сел в электричку до Серпухова, потом – в автобус, и пешком, через старинное кладбище, в лес, к речке Ильинке… Казалось, сам омут зовет меня, чтобы распахнуть тайны мироздания.

Когда схлынул первый восторг, я обнаружил, что настала безлунная ночь, я стою в колючих хвойных зарослях в легкой рубашке, и температура плавно опускается куда-то в район нуля. Тут уже стало не до романтики. По счастью, я заметил огонек костра и, ломая ветки, устремился к спасению.

Неподалеку от омута стояла одинокая палатка. Рядом сидел незнакомец в очках и что-то курил.

– А, лесной человек! – не удивился он моему появлению из мрака. – Садись, гостем будешь.

Мы неспешно беседовали, как вдруг вдалеке послышался грохот бумбокса.

– Друзья идут, – пояснил курильщик.

Музыка нарастала, и вот из леса одна за другой выплыли темные фигуры, в свете костра превращаясь в студентов-медиков и стайку девчонок. Они сели в кружок. Правым боком я почувствовал тепло незнакомки, о которой помню гораздо больше, чем о семнадцатилетней поэтессе. Она так и не спросила моего имени, возможно, действительно полагая, что я – всего лишь Лесной Человек, который из чащи пришел и там же сгинет к утру. И это нас обоих вполне устраивало.

Сосед слева откупорил тяжелую баклагу, аккуратно разломил над ней пару ампул с медицинской глюкозой, и протянул мне кружку:

– Пей.

Чистый, лишь слегка смягченный спирт прокатился по пищеводу и бомбой взорвался в желудке. Остаток ночи я помню смутно, но с необыкновенной объемностью, словно у меня всюду, даже на затылке, выросли десятки глаз и ушей. Холод куда-то пропал, и музыка тоже, остался бешеный барабанный ритм, и крики «Лесной Человек!», и пламя костра. Вечные спокойные воды Ильинского омута бурлили, когда в них с веселым визгом прыгали обнаженные девушки, и это было хорошо, даже замечательно, а потом все каким-то образом поместились в не самую просторную палатку, и…

В общем, из той незабываемой ночи я вынес две крупицы житейского опыта. Первая – если желаешь устроиться поудобнее в палатке, где занимаются групповым сексом, не стоит светить вокруг фонариком или даже спичкой. И вторая, гораздо более важная, – самые чистые, прекрасные и романтичные порывы в жизни, как правило, заканчиваются групповухой или чем-нибудь подобным. И это, если вдуматься, не так уж плохо.

Первые мордовские зрительницы были в одинаковых зеленых костюмах и белых платочках, словно монашки неведомого ордена.

Малколм нервно сглотнул, взял гитару, и из крохотных динамиков поплыл породистый английский блюз

В соседнем доме британцев встречали сельские бабушки – с целой горой толстых мордовских блинов

Порой такие бабушки работают в музеях, исполняя роль самих себя. Их речь и одежда – превосходная иллюстрация к учебникам этнографии

Здесь биологи вырастили более двухсот тридцати медвежат-сирот. Везут их в бубоницкий «интернат» со всей России

Костромская лосеферма возле деревни Сумароково, – место легендарное. И не только из-за уникальных экспериментов по одомашниванию лося

В жизни каждого бывают моменты, когда хочется бросить все и сбежать в лес

Беседа и кумышка льются все живее, удмурты наперебой рассказывают про девичьи гадания на суженого и про домовых, которым в каждой избе оставляют кусочек хлеба

В этих местах если говорят «президент», это означает президента Удмуртии, если «город» – то Ижевск

Калмыкия, осколок далекой буддистской Азии, чудом перенесенный в Европу

Покровителем калмыцкого народа считается Белый Старец. В традиционных буддистских танцах он шутками преодолевает излишнюю серьезность окружающих его гневных божеств. И калмыки достойно следуют своему покровителю

У Соловецкого камня

Вокзал в Старой Руссе

Тщетно хозяева надеются, что лошадь приветствует их ржанием по большой любви.

Да, любовь есть, но не к человеку, а к морковке у него в руках

Похожий на замок Старожиловский конезавод построен по проекту Федора Шехтеля

В средневековье патриотизм ограничивался пределами родной земли. Человек, прежде всего, был новгородцем или москвичом, и уж затем русским

Бабушки неодолимо влекли гостей за собой, выбивая каблуками в склоне мелкие ступеньки

Пушкин и пуштун

У Пуштуна был полный рот сверкающих зубов из разных металлов, седые волосы до плеч и неизменный берет. Он был худ, не по годам вынослив и знал все на свете. При первой встрече люди восхищались его феноменальной памятью. При второй или третьей медленно понимали, что весь пуштунский мир с тысячью подробностей возникал в его мозгу за доли секунды до того, как превратиться в слова.

В то время мы каждое воскресенье гуляли по Подмосковью. Впереди гордо вышагивал неизменный лидер – кореец Ли, за ним – разномастная гурьба, болтающая на десятке языков. Препятствия, не указанные на карте, для мистера Ли не существовали. Если не было тропинок, он шел напролом, если на пути попадался забор, перелезал через него. Порой изумленные охранники созерцали, как через секретный объект невозмутимо марширует суровый азиат с искалеченной рукой, а за ним – толпа не менее подозрительных иностранцев. Раза три честную компанию пытались задержать, но без особого успеха. Однажды мистер Ли завел нас на кладбище. Редкие очевидцы едва ли забудут, как из-под тяжелой плиты, закрывающей ряды могил, с уханьем выползали странные люди, с головы до ног измазанные землей.

Как о нас узнал Пуштун, так и осталось тайной. Должно быть, наводил справки о посольских приемах, до которых был большим охотником, и кто-то ему обмолвился про еще одно развлечение иностранцев. Зашел разок, да так и прижился. Прозвище он получил за то, что был опытным «убийцей» американцев. Выбрав жертву, Пуштун всю прогулку шел рядом, безостановочно болтая и даже, кажется, ухитряясь на ходу теребить собеседника за пуговицу. На следующую прогулку жертва не приходила никогда.

Я был одним из немногих, кого общество Пуштуна радовало. В то время я только готовился к путешествиям и доверчиво внимал словам старшего друга, который с убедительностью, доступной лишь безумцам, рассказывал, что для перуанской визы нужна кардиограмма. Дескать, Перу – страна горная, и медицина в ней ни к черту. Чем возиться с хладным трупом, проще не пустить в страну лишнего кандидата в покойники. Но больше всего меня впечатлила пуштунская повесть о том, как Пушкина вербовали в разведчики.

После победы над Наполеоном обстановка в Европе оставалась напряженной. России требовалась современная разведывательная сеть. Увы, тайная полиция состояла из корыстолюбивых пройдох, не блиставших интеллектом. От пудовых кулаков в тонком деле шпионажа толку мало. Нужны были новые люди – умные, находчивые, владеющие иностранными языками и в то же время патриотичные. Такие, как Пушкин. План был прост. Агента Пушкина забрасывают в Париж. Там он сводит знакомство с женами генералов и дипломатов, и во время постельных утех выведывает государственные тайны. Проект курировал лично Николай I. Он вызвал Александра Сергеевича во дворец, изложил ему задачу и спросил с убедительной вкрадчивостью:

– Послужишь мне?

Пушкин посмотрел в глаза царю и без колебаний ответил:

– Вам – нет, а Отечеству – послужу.

Подготовка разведчика – дело непростое. Пушкина отправили в Молдавию и Одессу. Согласно легенде – в качестве чиновника, но на самом деле – для отработки навыков на местных женах. Его куратором был граф Воронцов, требовавший подробных рапортов с описанием вербовок. Пушкин не подвел.

И быть бы ему эдаким Джеймсом Бондом и Матой Хари в одном лице, но Александр Сергеевич был натурой увлекающейся. Не сумев вовремя остановиться, Пушкин соблазнил жену куратора. Оскорбленный Воронцов отправил Николаю Первому донесение: «С делом справляется, однако неблагонадежен. Может остаться в Европе и не вернуться в Россию». Так секретный проект российской разведки был закрыт. Не исключено, что обрывки сведений из коррумпированного сената просочились к французам, и те устранили опасного профессионала, подстроив дуэль на Черной речке.

Чернозем

В 1889 году в Париже состоялась Всемирная выставка, посвященная столетию взятия Бастилии. Это было грандиозное зрелище. Специально к ее открытию, невзирая на протесты творческих людей, была построена Эйфелева башня.

Не остался в стороне и квартал красных фонарей, где распахнуло двери кабаре «Мулен Руж». По огромному Дворцу машин двигалась мобильная смотровая площадка, вмещавшая двести человек. Поражали воображение электрические лампочки и телефоны, а трехколесная повозка Бенца двигалась, к изумлению присутствующих, сама, без лошади, с головокружительной скоростью 16 км/ч. Чтобы испытать фонограф Эдисона, приходилось часами стоять в очереди. В собрании «Истории жилищ» высился «русский дом» – китчевая импровизация на тему боярской усадьбы, построенная французами неподалеку от негритянской деревни, в которой жили четыреста африканцев. Казалось, ничто не было забыто – даже новые модели смирительных рубашек.

Правительство Российской империи решило игнорировать выставку, посвященную юбилею свержения монархии. Поэтому россияне участвовали неофициально, за счет энтузиастов из Русского технического общества. Пришлось обойтись без гигантских станков и сделать упор на испытанные отечественные хиты. Во дворце Трокадеро выступал симфонический оркестр под управлением Н. А.Римского-Корсакова. На первой платформе Эйфелевой башни французов поражал роскошью русский ресторан. Успехом пользовались самовары и павловопосадские платки, а среди множества лампочек в садах и на мосту через Сену горели семьдесят свечей Яблочкова.

Одним из самых знаменитых российских экспонатов была удостоенная золотой медали коллекция почв В. В. Докучаева – основателя современного почвоведения. Среди этого собрания выделялось, и не только размерами, настоящее русское чудо – кубическая сажень (около 9,7 м^3) чернозема из Воронежской губернии. Сам Докучаев считал, что такие почвы для России важнее нефти, угля и золота.

До сих пор в статьях нет-нет, да и мелькнет фантастическая история, что этот куб потрясенные французы поместили в Палату мер и весов как эталон плодородия. В действительности сперва его хотели поделить на части и раздать по французским университетам и музеям, но в конце концов вся кубическая сажень досталась Сорбонне. Там же почти восемьдесят лет спустя усохшая глыба героически погибла во время студенческих волнений 1968 года. Ее бренные останки хранятся в Национальном агрономическом институте. Сейчас, когда главные богатства страны утекают за границу, чернозем патриотично остается здесь. Ведь без родины он засохнет. И пусть по плодородию несостоявшийся эталон теперь почти не отличается от прочих российских почв, не говоря уж об иноземных, мы с полным правом можем считать, что в этом он тоже решил опроститься и стать ближе к собратьям, которые во все времена кормили в основном обитателей невзрачных изб, а не картинного дома с куполами и маковками a la russe посреди города Парижа. Пусть и не платино-иридиевый, зато свой.

Зима в Париже

Лохматая башкирская лошадка бодро везла старенькие сани. Возница щелкал хлыстом, а крохотная девчушка, закутанная в платок так, что из него только блестели глаза и торчал нос-пуговка, глядела по сторонам – на родное село, дым из печных труб, подвыпившего мужичка на обочине и, конечно же, на гордо возвышавшуюся над Парижем Эйфелеву башню.

Сани промчались мимо, обдав меня снежными брызгами. Фотоаппарат выскальзывал из онемевших от холода пальцев. Мужичок тем временем подошел и изрек:

– Никак турист пожаловал! Летом у нас, в Париже, таких навалом. Все едут и едут, на нашу Чудо-Матрену посмотреть.

– Эйфелеву башню, что ли? – не понял я.

– Эйфелева, шмейфелева… – еле выговорил он заплетающимся языком. – Может, по-научному и так, а я ее кличу по-простому. Чудо-Матрена она и есть. Как ее построили, я сразу, первым, наверх влез. А тех, кто после пытался, уже ловили, и такие штрафы впаивали, что не рассчитаешься. Тыщи по четыре! И вы не смотрите, что я поддат слегонца. Тройной одеколон – он лечебный. Родич пил его по чайной ложке от язвы желудка, и теперь как новенький. А уж настоечка на мухоморах… Эхма!

Он махнул рукой и направился в магазин с горделивой надписью «Парижское сельпо».

История Парижа начинается в середине XIX века. Тогда император Николай I по ходатайству оренбургского губернатора Сухтелена даровал переселенным по высочайшему повелению из Башкирии и Ставрополья казакам право в память о героической службе называть станицы в честь мест своих ратных подвигов. Насильственное переселение – дело печальное, и гордые имена были хоть небольшим, а утешением.

Так на карте Урала появились не только Париж, получивший свое название в 1843 году, но также Берлин, Лейпциг, Варна и много других сел со славными названиями – повоевать казаки успели по всей Европе. И тут же, рядом с вехами побед над внешними врагами, возникло село Остро ленка – след подавления русскими войсками польского восстания 1830 года. Во время Второй мировой в польской Остроленке героически погибнет нагайбак Иван Коновалов, защищая местное население от нацистов.

В XX веке к именитым селам присоединился Порт-Артур. А еще через несколько лет уральский Париж тоже стал местом баталий – из него красные под командованием Блюхера атаковали войска атамана Дутова, стоявшего в будущей столице Нагайбакского района Челябинской области – селении Фершампенуаз, в просторечии – Фершанка. Оно было названо в честь поместья, возле которого российско-австрийский отряд конницы победил в 1814 году французские пехотные корпуса маршалов Мармона и Мортье. По иронии судьбы, в том сражении тоже отличилась армия Блюхера, захватившая большой наполеоновский конвой.

Обитатели Фершампенуаза гордятся столичным статусом и снисходительно считают Париж глубинкой. Зато в 2005 году парижане получили настоящую Эйфелеву башню. Вышка сотовой связи похожа на французскую сестру, пусть и меньше ее в шесть раз. К тому же, если Москва – это третий Рим, то звание третьего Парижа ничуть не хуже. Второй Париж находится в Беларуси, и был назван так местным помещиком-самодуром без всяких героических заслуг и высочайших разрешений, просто из прихоти.

Несмотря на позднее время, глава сельской администрации Георгий Владимирович Петров был занят.

– Идет газификация Парижа! – важно объяснил он, но все же успел подыскать нежданным гостям место для ночлега и самолично отвез к своему школьному приятелю Коле. Перед этим, правда, поинтересовавшись, не собираюсь ли я писать про Париж гадости. В голову тут же закралось подозрение, что отсутствие ругательных статей про село объясняется тем, что едких журналистов здесь выставляют ночью на тридцатиградусный мороз. Но проверять его экспериментально не хотелось, и я заверил Георгия Владимировича в своих благих намерениях. Во Франции парижский мэр пока не был – не приглашают.

Коля оказался большеголовым коротко стриженым мужичком с высокими залысинами, облаченным в белую парадную майку-алкоголичку. Высокопоставленный друг детства сел в машину и укатил, а мы, спотыкаясь в темных сенях о что-то гневно мяучащее, прошли на кухню. Как и многие сельчане, Николай зарабатывал на севере, а теперь вернулся в родное село. Так уж здесь повелось: разъезжаются в поисках длинного рубля местные жители по всей России, но жить и умереть предпочитают в Париже.

– Я в Нижневартовске с французами работал, из Марселя, – рассказывал он, нарезая крупными кусками колбасу для неожиданных гостей. – Показал в паспорте, где родился, и сразу другом стал. Хорошие они люди, французские слесари. Тоже простые, как и мы. Только горячие и драчуны еще те. Иностранными языками я не владею, а все равно друг друга понимали.

Зверья в парижских лесах хватает. В окрестностях бродят лисы, даже не поворачивая морду в сторону проезжающих машин. А однажды Коля отправился по грибы и столкнулся нос к носу с двумя косулями. Испуганные животные выбежали к нему, спасаясь от охотников, и, казалось, просили защиты.

– Так взглянули на меня, что руки опустились. Как можно такую красоту убивать! Диким животным нельзя в глаза смотреть, а то выстрелить не сможешь.

Родичей у Коли много, есть даже парижанин – советник президента (в чем хозяин дома признался шепотом, перед этим долго советовавшись с женой, можно ли разглашать такую государственную тайну). Но с наибольшей гордостью Коля демонстрирует ветхую фотографию славного предка – казака, обладателя трех Георгиевских крестов. Даже для храбрецов-нагайбаков это было немалым достижением.

Первые упоминания о нагайбаках относятся к началу XVIII века, когда они обитали в Нагайбакской крепости, что в соседней Башкирии. В составе оренбургского казачества эти воины охраняли мягкое подбрюшье России от набегов неспокойных соседей и участвовали во всех кампаниях, от Русско-Шведской до Чеченской. Происходят нагайбаки от принявших христианство татар. Впрочем, сами они от такого родства открещиваются, и даже в поселковом музее экскурсовод обязательно расскажет вам, что на самом деле они – потомки финно-угорских язычников или на худой конец элитного отряда охраны ногайской принцессы Сююмбике, присланной в жены казанскому хану. Так или иначе, но браки с иноверцами в прошлом ложились пятном позора на всю семью. В остальном девушки обладали относительной свободой выбора.

Жительница села Кассель Мария Бидянова вспоминала: «Отец не был согласен на мою свадьбу с любимым. Будущий муж уговорил меня согрешить и поставить родителей перед фактом. На следующий день пришел к отцу на работу и рассказал обо всем. Когда папа вернулся домой, я месила тесто для лапши. Он спросил:

– Это правда?

– Да.

– Эх, ты ошиблась. Я бы тебя ни за что за него не отдал.

– Вот поэтому мы так и поступили. Тятенька, ты не бойся. Знаешь, как он красиво разговаривает!

– Доченька, как ты глупа. Надо выходить за того, кто не умеет красиво глаголить. Ибо он так всю жизнь и проживет в молчаливой поре. А языкастый как примется без толку болтать, уголка не найдешь, куда от него деваться».

Хлебосольные нагайбачки рассказывают легенду о том, что нагайбакской кухне восхищенные кулинары со всего мира на биеннале 1997 года в Мексике вручили высшую награду – Бриллиантовую звезду. И не стоит эта достопримечательность в музее села Фершампенуаз только потому, что Мексика далеко, и никто из нагайбаков так до нее пока и не добрался, чтобы получить сей славный приз. Впрочем, награды наградами, а угощают местные хозяйки действительно славно и от души. Так что если и не драгоценных звезд, то искреннего спасибо фирменная нагайбацкая лапша с пельменями и катыком, безусловно, достойна.

Напомаженный француз в пышном парике и камзоле мушкетерских времен двузубой вилкой подносит ко рту пельмень. Над ним – горделивая надпись: «Пельмени из Парижа. Ручная элитная лепка». Галя, жена Николая, – одна из тех, кто делает вкуснейшие парижские пельмени своими руками, получая за это, если повезет, около пяти тысяч в месяц. Не евро, и даже не старых французских франков, а обычных рублей.

– Я в Челябинске училась, – рассказывает она. – Там девчата спрашивали, мол, откуда ты? А я отвечала: из Парижа!

Галя готовит ужин, и за ней следят преданными взглядами четыре кота. Троих супруги подобрали на парижских улицах, а четвертого нашли зимой в будке собственной собаки. Видимо, отчаявшийся котенок решил, что лучше смерть от собачьих зубов, чем от холода и голода. Но гостеприимство свойственно даже четвероногим парижанам, и пес согревал бродягу до прихода хозяев. К котам нагайбаки исстари относятся уважительно, считая их приятелями домового.

Так и живут простые парижане. Небогато, но счастливо. И хотя их дети разлетелись по разным городам, родители надеются, что и в новом поколении не ослабнет тяга к родному селу, побуждающая возвращаться в него из самых дальних странствий.

– Передавай Москве привет от Парижа! – крикнул мне Коля на прощание.

Привет тебе, Москва, огромный город. И знаешь, дорогая столица, сижу я сейчас в тебе, и меня снова тянет в Париж, к его приветливым обитателям, деловитым лисам, Эйфелевой Чудо-Матрене и настоящей уральской зиме.

Ступка, дрын и две электрогитары

Из разбитого багажника сквозило. Не спасал даже кусок пластиковой пленки с пупырышками, примотанный изолентой к искореженному металлу. Я бросил прощальный взгляд на двор, покрытый ледяными натеками. С трудом верилось, что сегодня мы покинем Мордовию и отправимся дальше, в Саратов. Ждут ли нас там?

Мы уже развернулись, когда я заметил странную возню у второго автомобиля. Тощий Уилл судорожно махал рукой в черной английской перчатке, его драный треух сбился набок.

– Лучше тебе это увидеть самому, – мрачно сказал он.

Я заглушил мотор и подошел к внедорожнику британцев. Промоутер Борис сидел, часто моргая, на переднем сиденье. Щегольское пальто было залито кровью.

– Он ухо себе отрезал, – пояснил Уилл в ответ на мой немой вопрос. – Дверцей машины. И не спрашивай, черт подери, как ему это удалось.

С поволжской авантюрой с самого начала все шло наперекосяк. Один за другим растворялись в воздухе спонсоры, ломалось оборудование, портилась погода – словно даже природе мысль о поездке британских музыкантов зимой на Волгу казалась абсурдной. Зато мы притягивали безумцев. Сперва на горизонте возник Борис – любитель крепких слов и напитков с тщательно ухоженной седеющей эспаньолкой. Уже пять лет как он бросил свой непонятный бизнес ради еще более непонятного – привозить в Россию иностранных блюзменов. Когда я случайно назвал его продюсером, Борис страшно оскорбился:

– Продюсер раскручивает тупых бабищ на деньги богатых папиков. А я – промоутер.

За бурную пятилетку наш новый товарищ промотал все сбережения, а потому решил искать партнеров. Он не знал, что лишь в банальной математике расходы делятся поровну. В реальности, чем больше участников проекта, тем больше у каждого убытков.

Следом явилась певица Ежевика, и сразу стало ясно, что в Мордовию можно ехать только с ней. Ее до невозможности финно-угорские черты лица приводили меня в экстаз. Она забросила успешную карьеру в поп-музыке ради языческих многоголосых пришепетываний. Белокурая эрзянка выходила на сцену босиком, со скалкой и черной от копоти печной заслонкой. В кульминационные моменты она падала в экстазе на раздвинутые колени, упершись в пол пальцами ног – такими тонкими и длинными, что впору на рояле играть. Словом, и вокруг Ежевики витал ореол благородного сумасшествия, который служил единственным пропуском в нашу компанию.

Под стать остальным оказались англичане Уилл и Малколм – гонорар им Борис обещал отдать в случае успеха нашего безнадежного дела, и они согласились. Правда, с одним условием – не кормить их едой из «Макдоналдса». Находчивый промоутер радостно покивал, и с тех пор потчевал британцев картошкой из «Бургер Кинга».

Первые мордовские зрительницы были в одинаковых зеленых костюмах и белых платочках, словно монашки неведомого ордена. Малколм нервно сглотнул, взял гитару и из крохотных динамиков поплыл породистый английский блюз. Щелкая затвором фотоаппарата, я пытался разглядеть лица женщин. Степенные бабушки в очках, явно привыкшие к другой музыке, наивные широколицые девчонки, готовые завизжать от восторга. Все шло хорошо, пока они не начинали хлопать. Зародившись где-то с краю, мерные хлопки молниеносно охватывали весь зал. «Монашки» сдвигали руки, как послушные дети на утреннике, гибкий блюз под их ударами превращался в железный марш, прихотливые соло выпрямлялись. Казалось, концерт уже не спасти, но тут эпидемия хлопков заканчивалась, и музыка вновь оживала, бабушки щурились, а девушки в волнении прижимали ладони ко рту – до следующего приступа хлопков.

– Здесь у нас сидят за особо тяжкие, – поведал начальник колонии после концерта. – От восьми до двадцати двух лет. Половина заключенных – убийцы.

У самых дверей, возле стенда о борьбе с терроризмом, висела газета «Колючка» – нехитрый паноптикум особо выдающихся грешниц. Пороков было всего два. Справа угрюмая женщина в платке, презрительно сжав губы, возвышалась над лейтенантшей в форменной меховой шапке. Подпись к рисунку гласила: «Невежливое обращение». Слева неведомая художница изобразила длинноволосую красотку в щеголеватом клетчатом пальто, по которому рассыпались изящные черные локоны. Это был грех нарушения формы одежды. Уверен, что не только заключенным, но и охранницам такая очаровательная критика была бы только в радость.

– Мы ведь были первыми иностранцами, спевшими в русской тюрьме? – спросил Уилл Малколма.

– Пожалуй, – призадумался его приятель. – Впрочем, нет. До нас тут выступал Трей Ганн.

– Вот черт! – помрачнел Уилл. И добавил с надеждой:

– Но позволь, он ведь, кажется, американец? Малколм согласно закивал.

– Тогда все в порядке, – блюзмен блаженно улыбнулся. – Американцы не считаются.

– И на Луну они никогда не высаживались, – поддакнул его Друг.

Вдруг все вздрогнули от истошного вопля:

– Идите к нам, во второй отряд!

Бесформенная тень вплотную прижалась к решеткам:

– Я вам все, все покажу. Пусть делают со мной, что хотят! Пусть расстреляют!

Что-то мелькнуло во мраке, и тень исчезла, словно растворилась.

– Сумасшедшая, – пояснил охранник.

Стена барака почти сливалась с темным небом. Под белесыми облаками сияло желтым большое окно. К нему в несколько рядов прижались женские лица. Я помахал им рукой и увидел синхронный взлет узких девичьих ладошек с другой стороны стекла.

Поземка трепетала над дорогой, как тюлевое покрывало. Казалось, чахлый свет фар творит реальность в десятке метров перед автомобилем, а потом она вновь превращается в первозданную тьму. Вдруг асфальт внезапно кончился, и моя машина прямо посреди трассы с размаху взлетела на сугроб. Колеса бессильно завертелись в воздухе. Мелькнула мысль: «Придется просить друзей, чтобы подтолкнули», а в следующее мгновение раздался хлопок, как от взорвавшейся петарды. Зашелестели осколки стекла, и приземистый «Дастер» пулей пробил снежный барьер. Друзья и вправду помогли, с размаху въехав сзади.

Прошло два часа. Автомобили заносило снегом. Лампочка в разбитой фаре пульсировала, словно нервный тик.

– Недавно я так же застряла прямо в центре Москвы, – вспоминала зябнущая Ежевика. – Не успела поставить аварийный знак, как его сбили. К счастью, я везла на концерт здоровенную мордовскую ступу XIX века. Водрузила ее на дороге. Водители шарахались лучше чем от любой аварийки! Должно быть, думали, что в машину врезалась Баба-Яга.

Наконец, из ближайшего города примчался гаишник. Лихо, с полицейскими разворотами, он объезжал место происшествия, многозначительно намекая на штрафы, пока не узнал, что в ближайшем сугробе сидит племянник Эрика Клэптона.

– Слышь, Сергеич! – заорал страж порядка в рацию. – Эрика Клэптона знаешь? Так я его сейчас к нам в отделение привезу! Петь будет!

И, обращаясь ко мне:

– Сугроб – это еще ничего. Тут одному недавно корова на капот легла, всю машину разворотила!..

К месту ночевки мы добрались только в три часа ночи. Не успели автомобили затормозить, как из дверей бревенчатого домика высыпала толпа мужиков в косоворотках поверх пальто. Самый рослый вздымал над головой деревянную ладью с толстой горящей свечой, а остальные бормотали странные речитативы на эрзянском языке, благодаря богов за наше благополучное прибытие.

Гостей привели в дом, налили по стопочке. Захрустели соленые огурцы. Малколм крякнул, взглянул было на чехол с гитарой, но раздумал и потянулся за лежащей поблизости балалайкой.

– Пей! – дядя Коля, за розовые щеки прозванный британцами Пинк Флойдом, поставил перед Уиллом стакан.

Музыкант стал было отнекиваться, но сельчанин смерил его взглядом и строго сказал:

– Не будь п….й!

Не дождавшись перевода, британец послушно взял стопарь. С первым же глотком ему стало ясно, насколько здесь, в занесенной снегом избушке, был неуместен его манерный отказ. После второго стакана отпала всякая надобность в толмаче, а потом случилось чудо – Пинк Флойд вдруг схватил старенькую гармошку и заиграл на ней так пронзительно и виртуозно, как, может, только сам Паганини музицировал на верной скрипке. Увы, вскоре он столь же внезапно швырнул гармонь в дальний угол и больше ни разу не взял ее в руки. На просьбы повторить дядя Коля только отмахивался, приговаривая:

– Баловство…

Утро выдалось непростым.

– There’s a shadow hanging over me. Oh, yesterday came suddenly… – грустно напевал Малколм, которому только теперь открылся истинный смысл песни «Битлз».

– Тудей-растудей… – покачал головой дядя Коля. – Закуси! Музыкант схватил кусок вареной тыквы, густо намазал малиновым вареньем, отправил в рот и сразу повеселел.

Когда мы вышли на улицу, ветер, не стихавший всю ночь, и вовсе обезумел. Через дорогу трещала в агонии неправдоподобная, как в кино, пылающая изба. Пламя языками вырывалось из окон, захватило чердак. Уилл и Малколм как по команде достали мобильники, и британский Instagram пополнился новым хитом.

В соседнем доме британцев встречали сельские бабушки – с целой горой толстых мордовских блинов.

– Сами шили? – недоверчиво спросил я, рассматривая красно-белые народные платья с узорами на подоле и рукавах – чтобы злые духи не пролезли.

– Да какое там! – ответила ближайшая бабулька, задорно посверкивая золотым зубом и немилосердно окая. – Прабабки наши их делали, специально для праздников. Некоторым уже лет двести. К ним еще пояс шерстяной положен, в полпуда весом.

– Зачем такой большой?

– Да чтобы жопа была! На харчах деревенских ее не наешь, а так хоть видимость будет. Кто ж на девчонке без жопы женится!

– Когда у вас в селе выходят замуж? – поинтересовался Уилл.

– Как возьмут, – усмехнулась говорливая эрзянка. – Кто в шестнадцать полетит, а на кого и в шестьдесят никто не позарится. Раньше за молодых отцы решали. Сосед не хотел девчонку брать, а она за него шла. Родители уже поладили, так он под окошко к ней пробрался и кричит: «Дунька, ты мне не нужна! Не выходи за меня!» А она: «Отвали, дурак! Еще как пойду». И женились, и детишки были, и дрались всю жизнь.

– Иногда родители не согласны, и парень девушку крадет, – ввернул хозяин дома. – С посиделок ведет к себе в избу, вот и все дела.

– Как вместе поспят, больше она от него не уходит, – уточнила одна бабушка.

– А кто главный в семье? – не унимался блюзмен.

– Мужчина, – хором ответили эрзянки. – Он – голова, а женщина – шея. Куда голову повернет, туда она и смотрит. Да что мы тут сидим, пойдемте гулять!

Снег на горе возле села заледенел под ветром, как на Эльбрусе. Редкие лыжники спускались – и тут же бежали в раздевалку, согреваться чаем. Они звали иностранцев, но бабушки неодолимо влекли гостей за собой, выбивая каблуками в склоне мелкие ступеньки. А затем с визгом и хохотом, обнявшись и растопырив во все стороны сапожки, скатились вниз. Растирая немеющие от холода пальцы, я завистливо глядел на эрзянок, которые, едва поднявшись на ноги, снова со смехом лезли в гору, словно это был не крутой подъем навстречу пурге, а легкий променад в парке.

Часом позже британцы отогревались в музее.

– У эрзянского народа много интересных традиций и разных диковинок, – рассказывала Ежевика тоном школьной учительницы. – Например, самогонка на мертвых пчелах. Это – настоящая мордовская виагра.

Гости тут же нацедили по стакану.

– К тому же у нас есть особый шумовой инструмент лю ляма…

Она достала из-за печки огромный резной дрын с колокольчиками.

– Стукнешь три раза о землю – и проблемы с мужской силой как рукой снимет.

Уилл и Малколм посмотрели друг на друга, но никто так и не решился взять люляму первым.

– Еще можно играть на ступе… – тут Ежевика схватила деревянный пестик и зашурудила им в почерневшей колоде. Изба окуталась облаком пыли. – По народным поверьям, это помогает… Да вы уже и так догадались.

Британцы дружно закивали.

– Ну, за народную медицину! – стаканы звонко стукнулись в воздухе, и целебная самогонка хлынула в глотки.

Вдруг Малколм побледнел как полотно.

– Я, кажется, пчелиную лапку проглотил, – объяснил он испуганным сельчанам. – А я – веган. Мне мясо есть нельзя…

В соседней комнате настраивал скрипки ансамбль «Торама».

– Старики говорят, что эрзянские песни предназначены для общения с высшими силами, – рассказывал Александр, один из солистов. – Они длинные, и их нельзя допевать до конца. Иначе можно уйти к предкам. В Пензенской области знакомая исследовательница общалась с бабушками, записывала фольклор – и вдруг оказалась на улице. Не помнила ни последнюю песню, ни как выходила из дома. Хорошо хоть диктофонная запись осталась. Однажды у нас в ансамбле певица случайно ушла в транс прямо на сцене. Пришлось уносить и приводить в чувство. И никогда нельзя закрывать глаза! Иначе можно раствориться в звуке. Мы с ребятами постоянно следим друг за другом и одергиваем, если что. Эрзя и мокша издавна считали, что народ спасет музыка. Легенда гласит, что наш царь Тюштя в конце жизни вознесся на небо к своему отцу, богу грома. Но он оставил на земле трубу Тораму и наказал дать сигнал, если придут тяжелые времена. Тогда он вернется и поможет нам. Сейчас, когда мы теряем свой язык, а деревни пустеют, самое время трубить…

График съемок, кажется, для того и существует, чтобы его срывали. Особенно в российской деревне, да еще и в непогоду. Стараясь наверстать упущенные часы, я чувствовал себя муравьем, пытающимся усмирить стадо бизонов. Деревенские смотрели на мои попытки с жалостью – что толку спешить, когда здесь столетиями ничего не меняется, а ежели и происходит что-то быстрое, так пожар или другая беда! Общее мнение выразила широколицая улыбчивая бабушка:

– Не спеши, коза, в лес. Все волки твои будут!

А я со вздохом вычеркивал из графика очередной совершенно необходимый пункт и думал: «Всего один день в Мордовии остался. Дальше поспокойнее будет…»

Черный джип обошел нас, стремительно рванул на обгон и, уже далеко впереди, отчаянно попытался вклиниться между двух грузовиков. Не получилось. Бедняга вильнул перед встречной фурой, пошел юзом и откинулся в кювет. Пытаясь успеть до заката, я вез съемочную группу и Ежевику в Саратов. Борис с англичанами должен был подоспеть завтра – когда незадачливому промоутеру заштопают ухо.

Вопреки мрачным прогнозам оператора Саши, мы доехали живыми. Более того, нас без проблем поселили в гостинице, а затем блондинка в модных очках повезла всех на большом красном автомобиле в клуб, покормить. Опытные путешественники пригорюнились. Было ясно, что фатум театрально выжидает перед особо скверной каверзой. Блондинка тем временем достала крохотный телефон и защебетала:

– Скажи всем, что завтрашний концерт отменяется. Оформляем возврат билетов. Англичане не приедут. Повторяю: англичане не приедут…

– Я ничего не мог поделать, – скрипел в трубке голос Бориса. – Это все Уилл. Целый вечер плакал и умолял. Говорил, что мое ухо было знаком судьбы, намекающей, что они уже никогда не покинут российские снега. Минута промедления – и будет поздно. А у него двое детей, он, дурак, жить хочет. Купил я им билеты на поезд до Москвы. Отдохнут денек – и в Лондон, подальше от тюрем, пожаров и мороза…

Две недели спустя наша команда подсчитывала потери. Борис говорил, что вконец разорен, а потому участвовать в расходах не будет. Я сетовал на строптивого редактора. Только фотограф Саша улыбался – хронический безработный, он как отправился в поездку без гроша, так и вернулся не слишком разбогатевшим. Держа на коленях компьютер, он переговаривался по интернету с музыкантами. Уилл собирал лайки под селфи в косоворотке, а Малколм сменил аватарку в фейсбуке на деревянного мордовского козла.

Вскоре холод разбитого автомобиля, пожар и шрам на ухе поблекнут, из жутковатых сделаются комичными, даже милыми. Уйдут застолье с неизменной мордовской «медвежьей лапой» и выспренние речи на пресс-конференции в Саранске. Останется только гул в старом доме-музее человека с замечательной фамилией Ромашкин – отца-основателя мордовской этномузыки. Тогда, поздно вечером, пол ходил ходуном, дребезжали стекла, раскачивались лампы. Фольклор, словно древний бог, оживал у нас на глазах, облачался в современную одежду – и она ему шла. Все были равны, все пели, плясали, дудели, и удивительным образом из хаоса рождалась новая музыка – не русская, не эрзянская и не британская, а общая. Одна на всех.

Гитара Малколма рычала так, что воздух дрожал, босая Ежевика била скалкой о печную заслонку. Обереги на ее тяжелом поясе звенели, как колокольчики. Хор девушек восклицал на эрзянском:

Господи! Хозяйка дома Юртава,

Хозяйка хлева, матушка,

Не пугайся нашего крика,

Не дрожи от нашего шума…

Уилл горланил блюз о том, как бесконечно тянется время в ожидании любимой, а он все зовет ее и надеется встретить с ней рассвет. «Ойме» подпевала словами языческого обряда встречи невесты, записанного у бабушек в селе Старые Турдаки:

Вай, я приду, приду

Пораньше на заре,

Утром раненько.

Вот уже солнце садится,

Вот уже сумерки настали,

А ее все нет,

А ее все нет.

Эта музыка была так прекрасна, что слезы подступали к глазам, и я знал: что бы ни случилось дальше, все наши глупости были не зря…

Пока я мечтал, Саша давал Уиллу в чате урок русского языка:

– Неправильно говорить «Иди в пиццу». Как ты не можешь запомнить такое простое слово!

– У вас ведь не всегда так холодно? – писал ему достойный племянник Эрика Клэптона. – Хотелось бы в следующий раз не опасаться, что пальцы примерзнут к струнам. Знаешь, почему я тогда испугался? В Саранске мне попался альбом местного фотографа. Там был снимок мужика лет шестидесяти. Он мне сразу показался знакомым. У меня нетипичное лицо и странная форма черепа. Такое я видел только в зеркале – и на той странице. Сомнений нет – на фотографии я сам, только старше. Посреди России, в грязных сапогах, с бородой. Неужели все и впрямь предрешено? Единожды свяжешься с вами – и назад дороги нет? Недаром мне сегодня опять снилась Мордовия…

Generation «Пермь»

Пермяки были возмущены. Из уст в уста передавалась скандальная новость: Дума решила содержать театр за счет города. Слыханное ли дело! Коммунальные службы еле сводят концы с концами, а они вбухивают огромные деньги в актеришек и поразительно нелепое здание. Ну кто делает сцену на втором этаже, над какими-то жуткими катакомбами? Должно быть, скрывают внизу что-то крамольное, как инородец Пиотровский со своим книжным. Тот давно сочувствует радикальным партиям. Все твердит о просвещении, а сам, по слухам, прячет листовки в шкафах с двойным дном. В других городах тоже любят оперу, но не до такой же степени! Наверное, чиновникам под грохот оркестра воровать сподручнее. Балерина не доскачет пару антраша, скрипачи напиликают на сотню нот меньше, чем уплачено, а всю разницу – в карман! Цокали языками, качали головами, смотрели завистливо на франтов, ведущих под ручку дам к широким театральным дверям. Шел 1895 год. До революции было еще далеко.

Прошло больше сотни лет. Пермь росла и укреплялась, хоть и несколько уступала своему извечному сопернику Екатеринбургу, на который когда-то сделали ставку большевики.

У города было все: заводы, деньги, миллион жителей. Не хватало лишь самой малости – мечты.

– Пермский край – нетипичный регион России. Потому что в нем все неплохо, – улыбается Николай Новичков. Массивный, с ухоженной бородой, бывший министр культуры одет в простую футболку, но так по-купечески вольготно развалился в кресле, что кажется, будто он сжимает в руке невидимую сигару. – О деньгах можно не беспокоиться, Пермь крепко стоит на двух ногах – нефть и калийные удобрения. Как буква П. Но, подобно этой букве, она оказывается двумерной, а плоские конструкции неустойчивы. В советские времена объем придавала индустрия. Пермский край – один из немногих регионов мира, где могут целиком собрать космический корабль. Наши пушки популярны за рубежом. Но много оружия и космических кораблей не продашь, а добыча сырья почти автоматизирована. Хороших вакансий недостаточно. Поэтому молодые и энергичные думают: может, в другом месте лучше? Зачем жить в Перми, чем она вообще отличается от других городов? Чтобы решить проблемы самоидентификации и новой экономики, мы создали этот проект. Все возникло спонтанно. У губернатора Олега Чиркунова был представитель в Совете Федерации – Сережа Гордеев. Умный и богатый человек, но не из креативного класса. Друг галериста Гельмана. Пригласил Марата сюда, и тот посоветовал найти для Перми некую аутентичную вещь, которая, может, и не будет иметь к ней прямого отношения, но станет с ней ассоциироваться.

Так в 2008 году появилась выставка «Русское бедное», которая была хорошо принята в мире – никто не ожидал от России, что она выстрелит в мировых художественных трендах. Местный эксперт утверждал: «Я буду счастлив работать с современным искусством, но у нас его любителей человек пятьдесят, и всех я знаю лично. Они и посетят выставку». Пришло семьдесят тысяч горожан. Из выставки возник музей современного искусства, а из него – все остальное.

Вначале и не представляешь, во что влезаешь. А потом осознаешь, что чуть влево повернуть – появляется велосипедная дорожка, вправо – туристические маршруты и фестивали. На библиотеку всем было положить с прибором, но когда она вовлеклась в процесс, стало ясно: надо ремонтировать! Таких в стране – тысячи, никто их в порядок не приводит. Но если это не просто библиотека, а культурный кластер, хочешь – не хочешь, а приходится. Чтобы круизные лайнеры останавливались в Пермском крае, надо углубить дно Камы. Как министр культуры я давал поручения всем, от министра транспорта до администрации города. В итоге миграция снижается, а инвестиции растут.

У Пермского края прекрасное индустриальное прошлое, но нам хотелось бы видеть постиндустриальное будущее – дизайн, кино, театр. Много фестивалей – это много людей, которые тусуются, не уезжают, тратят деньги и создают новые творческие центры…

Скромная табличка с надписью «Пиотровский» указывает на старинный аптечный дом. Под лестницей торгуют разноцветными галстуками-бабочками. На втором этаже, рядом с кафе, босоногие девчонки открыли детский центр. За прилавком книжного – суровый анархист в круглых очках, которому в равной степени неприятны и Гельман, и его гонители. Хозяев «Пиотровского» он тоже осуждает – за социалистические взгляды. Зато ценит за магазин, в котором по четвергам нередко выступают именитые гости. Порой маленький зал набит до отказа. Приходят даже матерые художники-соцреалисты – поспорить с молодежью. Ругаются, гневно трясут седой гривой, хлопают дверью, но возвращаются вновь и вновь. А вот шкафов с двойным дном, как у предшественника, в магазине, кажется, нет – их просто негде ставить.

– Реформаторы возили москвичей, делали провокационные выставки, на которые ходили все образованные люди, пусть даже чтобы поругать, – вспоминает сотрудница администрации губернатора. – У нас ведь серый город, яркие пятна появились только во время культурной революции. Придумали логотип города – красную букву П. Устанавливали памятники, скульптуры и вездесущих красных человечков. Головы у них есть, только маленькие. А все считают, что это – шея. Когда такой человечек появился на здании Законодательного собрания, люди смеялись: вот где у нас безголовые собрались! Молодежь поддерживала, а деятели культуры писали огромные петиции, требуя все убрать. Тем временем приезжали люди, которые полностью меняли наше сознание. Ни один другой регион России не может похвастаться, что у них под открытым небом для всех выступал Брегович. Про Пермь заговорили. Все люди искусства в курсе: «А, ты из Перми, где красные человечки!» Про Уфу, Курган, Улан-Удэ что знают? Ничего. В лучшем случае – где они на карте. А с Пермью все наоборот: на карте, может, и не найдут, зато слышали, что там Гельман и фестивали. Те, кто никуда не выезжает, об этом не подозревают. Для них реформа – просто растрата бюджетных средств. А я видела много городов и понимаю, как же круто, что у нас все это есть. И ладно, что больших денег стоит. Десять лет назад на день города здесь выступали «Отпетые мошенники». Все были пьяны в говнище, дрались, жарили шашлыки. На следующий день – хаос, пепел и битые бутылки. А у нынешних студентов воспоминания о празднике будут про БГ и Спивакова.

Губернатор говорил, что у города должна быть мечта. Хотел сделать здесь культурную столицу. А самое крутое – его команда плевала на то, что говорили люди. У нас же всегда – когда наше болотце трогают, это плохо. Чиркунов везде писал сам, даже в «Живом журнале», заставил чиновников вести блоги. Он говорил, что социальный блок – это хорошо, но пенсии платятся с налогов действующих компаний. Значит, надо создавать условия для тех, кто может что-то производить. И сделал ставку на интеллектуальный продукт. Чтобы молодые оставались и творили здесь. Но это стали осознавать только сейчас, когда все переменилось…

Пермяки были возмущены. Через год после добровольного ухода губернатора Чиркунова Марата Гельмана с треском уволили из-за скандальной выставки картин, высмеивающих Олимпиаду в Сочи. Волосатые медведи давили фигуристов, олимпийские кольца превращались то в колючую проволоку, то в петли виселицы, мрачный Чебурашка-людоед сидел в сортире с горными лыжами на лапах…

Но бывший министр культуры смотрел в будущее с оптимизмом:

– Новая власть хотела отменить «Белые ночи в Перми», а потом выяснилось, что восемьдесят процентов населения желают продолжения. Единственный в стране гражданский фестиваль без цензуры «Пилорама» в бывшем сталинском лагере состоится несмотря ни на что. Нытье всегда есть, но так уж устроена Россия: если ты не делаешь какой-нибудь ерунды, денег все равно нет. А если сделать, кому-то понравится. Чиркунов – самодур, плохой губернатор. Так до него, наверное, хорошие были? Но только ни одна инфраструктурная проблема Перми не решена. Где миллиарды времен дорогой нефти? Почему не построили хрустальных дворцов, аэропортов, больниц? Их и сейчас нет, зато какая-то фигня происходит, которая отличает этот край от других и делает жизнь чуть прекрасней, чем она есть на самом деле. Пускай это иллюзия, но все мы живем в иллюзиях…

И вновь город стоит на распутье. Направо пойдешь – в болотце пропадешь, налево пойдешь – в зубы Чебурашке попадешь. Николай Новичков ошибся – фестиваль «Пилорама» отменили. Надежду вселяет лишь изобилие веселых молодых лиц. Ребята привыкли к велосипедным дорожкам, к фестивалям и странным магазинчикам, так что если какой-нибудь красный человечек надумает их этого лишить, он уж точно прослывет безголовым. К тому же театр оперы и балета, на который так ворчали консерваторы позапрошлого века, ныне лучший в российской провинции. Кто знает, не станут ли будущие поколения так же гордиться пермским современным искусством…

Саратовские легенды

Она считает, что любовь придумал Еврипид, а лучшее на свете кино снято по мотивам комиксов. Студенты прозвали ее Фафниром, и при взгляде на огненные волосы и странные крапчатые глаза понимаешь, почему имя легендарного дракона-оборотня так легко прижилось. Она панически боится публичных выступлений и может разговаривать на интересующие ее темы до бесконечности. А еще филолог Екатерина Ракитина знает и любит родной Саратов.

– Больше всего наш город прославил Грибоедов. Даже те, кто в нем никогда не был, знают, что там деревня, глушь и есть тетка. Хлестаков был помещиком Саратовской губернии. Его село Подкатиловка сейчас в городской черте. Теперь ему памятник сделать хотят, а заодно и тетке как самой известной горожанке. Мужику с гармошкой уже поставили на центральной улице, равно как и холостому парню, которого, в отличие от женатого, не любят. Зато с ним все фотографируются.

Мы бывшая летняя ордынская столица Укек, где дядя Марко Поло останавливался по дороге в Китай. Это был город-космополит, в торговом квартале которого жили генуэзцы и венецианцы. Сейчас сверху стоит поселок Увек, и копать можно только на его окраине или если кто-то пустит археолога в огород, искать под чесноком древние реликвии. Находят китайское стекло, арабскую керамику… Однажды под самой стеной откопали завернутый в остатки холста скелет кошки с прижизненным повреждением лапы. В природе она бы не выжила, но кости срослись. Стало быть, кошечка в XII веке сломала лапку, ее вылечили, она дожила до почтенных лет и была похоронена в чистой тряпочке в углу двора. А еще в Саратове всюду немцы. Поэтому город по-азиатски медленный и по-немецки осмотрительный. В нем до 1924 года существовали Советы образца февраля семнадцатого. Здесь основной принцип: «Работает – не трожь!»

Немецкая улица, нынешний проспект Кирова, была выставочная, с самыми дорогими отелями и магазинами. Гостиница «Европа», построенная предприимчивыми староверами, похожа на тортик с кремом. Вроде и Европа, но все равно купеческая. Напротив – гостиница «Россия», воздвигнутая немцами, а потому похожая на замок. Поэтому в Саратове была загадка: «Что находится между Россией и Европой?» с ответами либо «Немецкая улица», либо «трамвай». Сейчас, правда, «Россия» в большом упадке. Да и немцев осталось мало – немногие вернулись после депортации, и те в основном эмигрировали в девяностые. Когда мы, будучи школьниками, ездили в колхоз, отправились как-то на деревенскую почту родителям позвонить. Следом зашла бабушка в платочке, чуть ли не в тапочках на босу ногу, повернулась к нам, сказала «Гутен таг!», и давай с почтальоншей лопотать по-немецки. Заводская немецкая деревня всегда говорила на родном языке, причем образца XVII века. Филологи там выли от восторга.

Среди саратовских купцов кто не немец, тот почти наверняка старовер. Когда Шехтель, тоже здешний уроженец, стал знаменитым, его позвали обратно на родину, и одним из заказов была сельская старообрядческая церковь. Она сохранилась до сих пор. Староверы жили хуторами, они их называли «концы». В деревне времен моего детства были сельсовет, клуб и магазин, вокруг них – дома. Это все – пришлые. Местные жили в паре километров оттуда. Шесть-семь домов, без заборов. Ограда была только вокруг грядок, чтобы скотина не потоптала. По праздникам они стелили мешки посреди улицы, на них клали скатерти и садились вместе на траву обедать. Сейчас-то старики перемерли, а молодежь разъехалась. Помню, деда за сто лет, еле передвигавшего ноги, выводили во двор, сажали к теплой стенке, и он работал – ремни подрезал, пряжки чинил, сетки плел… Все время был чем-то занят.

Саратов был ближним тылом Сталинградской битвы, поэтому чуть ли не на каждом старом здании мемориальные доски о том, что там размещался эвакогоспиталь. С тех пор у нас великолепная школа военной хирургии, основанная профессором Миротворцевым. Тот был выпускником императорского медицинского и военврачом еще с Первой мировой. За ним приходили раза четыре, но никак не могли арестовать, поскольку он то на Халхин-Голе, то на Финской, то где-то еще. Так это дело и бросили.

Гагарин учился в Саратовском индустриальном техникуме, впервые поднял самолет в воздух в нашем авиакружке, у нас же и приземлился после полета в космос – благодатная почва для мифологии. Так что при техникуме возник народный музей Гагарина, больше похожий на храм с ритуальными танцами и камланиями вокруг бронзового бюстика.

Первая провинциальная консерватория – после Петербурга, Москвы и Варшавы – была построена в виде ганзейской ратуши с пятью воющими собаками на фасаде. По городскому преданию, они символизируют пять членов городского совета, которые были против проекта.

Только представьте: рядом стояли ратуша консерватории, лютеранская кирха, домовая церковь архиерея – эдакий собор Василия Блаженного в стиле модерн, пряничный домик с немыслимыми луковками – и городской собор, который потом взорвали. А посередине высился памятник Александру II, окруженный аллегорическими фигурами – деяниями царя-освободителя. Отмена крепостного права – крестьянин с плугом, реформа образования – женщина с книгой учит ребенка. Балканские войны символизировала болгарка с младенцем, а синодальную реформу – священник. Александра, естественно, снесли, но постамент, чтобы не пропадал, отдали под Дзержинского, который как нарком путей сообщения до сих пор стоит спиной к вокзалу, подобно Муссолини в Милане. Если зайти Феликсу в тыл, можно прочесть четко выложенное винтами «Императоръ Александръ». А на месте самого Александра стоит грустный Чернышевский, смотрит на мир и не знает, что делать. Аллегорические фигуры потерялись все, кроме женщины с книжкой и ребенком. Она долго стояла перед детским корпусом больницы, потом ее назначили памятником первой учительнице и перевезли к областному отделу образования. Первого сентября к ней возлагают цветы. Декоративные цепи, окружавшие императора, оковы царизма, отошли станции юннатов. В квартале от призрачного Александра, ставшего Чернышевским, памятник Столыпину, который был здесь губернатором. В наш город даже перевезли кресло из киевского театра, где его застрелили, вместе с окровавленной шинелью. Стоит он перед городской администрацией с торчащей из кармана шпагой, смотрит на бронзового Ленина, а сам срисован край в край с памятника Александру II. Даже четыре аллегорические фигуры вокруг, хоть и не такие осмысленные. Поэтому в народе он зовется «Пятый элемент».

Возле набережной расположился Федин, который еще и Паустовский. Скульптор Кибальников начинал ваять Паустовского, но тут поступил заказ на Федина, и он заготовку быстренько подрихтовал. Поэтому смотришь – вроде бы, Федин, а заходишь с другой стороны – нет, Паустовский. Он еще с трубкой, но ее, как назло, курили оба. Со стороны кажется, что это не трубка, а стопарь. Сидит такой задумчивый дядюшка и никак не может решить, Федин он или Паустовский.

Еще у нас есть памятник «Сердце губернии», прозванный горожанами «Циррозом», и модный Ленин, которого рекламное агентство перекрашивает примерно раз в квартал. То он в зеленых брюках и оранжевом пиджаке, то весь розовый… Здесь отставной брандмейстер на свои деньги сделал городской водопровод. Больницу построила купчиха, причем здание спроектировали без внутренних углов – чтобы мыть было удобнее. В Саратове появились первый в мире театр для детей и первый в провинции общедоступный художественный музей, основанный внуком Радищева, который, несмотря на сопротивление властей, назвал его в честь опального деда. Тут почти ничего не сносят, всему находится применение. Иногда я думаю, что будь в России побольше Саратова, она была бы намного радостнее и здоровее.

Время, вперед!

Бывает, что трудный год идет за десять. Или, наоборот, счастливый час пролетает как пара минут. Но быстрее всего время течет в Белгороде. В 1993 году город торжественно отпраздновал четырехсотлетие, а два года спустя – сразу тысячелетие! Легенда гласит, что когда документ о тысячелетнем юбилее принесли на подпись премьер-министру Черномырдину, тот воскликнул: «Ребята! Да хоть две тысячи лет, лишь бы за свой счет!»

И знаменитый остроумец был недалек от истины. Краевед, состаривший любимый город на шесть веков, останавливаться не собирался. По его мнению, еще до IV века на месте Белгорода было капище доброго Б ел бога, которому город и обязан названием. Затем белгородцы в полном составе снялись с насиженного места и отправились на запад, чтобы основать Киев. Когда они вернулись из командировки, выяснилось, что прикормленное место облюбовали неразумные хазары, построившие там по-быстрому город Саркел. Правда, впоследствии коварные иудеи уничтожили все улики своего пребывания на белгородской земле, а руины сего города для отвода глаз перенесли в нижнее течение Дона, где они и были обнаружены археологами. Но им не удалось смутить таким пустяком отважного исследователя.

Тщетной была и хитрость князя Владимира, который, как вычислил находчивый краевед, одновременно основал сразу два Белгорода. Один, известный историкам, рядом с Киевом, другой – на месте разрушенного Сарке ла. И неудивительно, ведь, согласно «Повести временных лет», святой князь имел в здешних местах триста наложниц. Должно быть, ему удалось наплодить с их помощью целых два города.

Увы, архив с подробностями бурной юности Белгорода был уничтожен в XIX веке засланцем из Питера – епископом Владимиром Ужинским, который, вероятно, хотел обелить своего тезку, а заодно и спасти от угрозы родной город. Ведь если б столь ценные документы были обнародованы, столицу империи наверняка перенесли бы в Белгород – великого дедушку городов русских.

И только далеко на востоке жители Курганской области завистливо следили за эволюцией Белгорода. Они, подобно героям Кэрролла, рассердили время иначе, и для них оно навеки застыло в брежневской эпохе. Каждый летчик и космонавт, пролетая над югом Урала, видит внизу разросшийся лес, деревья которого складываются в титаническую фразу: «Ленину сто лет». А все потому, что в России время и пространство давно поменялись местами. Длину дороги любой нормальный путешественник измеряет в часах и сутках, поскольку иной раз огромные расстояния преодолеваются быстрее, чем крохотный путь между двумя соседними деревнями, а средневековье от XXI века зачастую отделяют лишь несколько километров.

Дружба народов

К столетию со дня рождения Ильича в его родном городе воздвигли парк Дружбы народов. Участки всех пятнадцати республик были щедро украшены статуями или фонтанами. Они сияли чистотой и славили единство, равенство и братство советских народов, а над ними на просторной лужайке высилось слово «ЛЕНИН» из кустов барбариса.

Но Советский Союз остался в прошлом. Республики бодро начали отваливаться от империи. Многие погрязли в разрухе, другие вспомнили застарелые обиды и принялись драться между собой. Парк удивительным образом отражал эти перемены. Дружба народов стремительно зарастала сорняками. Зубра, лохматого властелина Беловежской пущи, среди бела дня бригада амбалов расколола на части и увезла на продажу. В Киргизии устраивали перестрелки пейнтболисты. В других республиках и вовсе прочно засели какие-то неформалы. Огромная композиция Грузинской ССР каким-то чудом продержалась особенно долго, но аккурат в первую годовщину осетинского конфликта ее перенесли на другое место, где и водрузили кое-как – криво и без фундамента. Всюду расплодились полчища лопухов, а в нижних ярусах советские кустики вытесняет напористый американский клен. Изначальный облик сохранили только крепкие армяне, да по-прежнему стыдливо краснеет над разрушенным парком барбарисовый Ленин, поскольку достойной замены ему так и не придумали. Говорят, что старый парк нужно снова сделать таким, как при социализме. Вернуть украденных зубров и втихую распиленные монументы, унять киргизских стрелков и указать Грузии ее истинное место. А я гулял по опустелому склону поздней осенью вместе с ветром, играющим желтыми листьями, и с удивлением видел, как из-под развалин прорастает новая красота. Земля поглотила разрушенные памятники героям прошлого. На смену громоздким композициям пришли живые гибкие деревья, а в провале под фонтаном образовалась пещера со сталактитами. Природа медленно, не торопясь, укрывает следы и масштабных строек, и мелкого воровства, не делая между ними никакого различия. Без великих руководителей, грандиозных починов и революций, не требуя ни денег, ни благодарности, она спокойно и естественно врачует старые раны земли. Соединяет разорванное, примиряет непримиримое.

А потому, когда через сотни лет археологи будут раскапывать руины даже самых страшных и уродливых городов, они наверняка сочтут их живописными и достойными восхищения.

Разрушить, чтобы спасти

Копровая машина, по-стариковски кашляя, подминает освобожденный материк. Облака ее выхлопов целиком накрывают участок спасательных работ. Там, на тонком слое серой земли, зияют многочисленные ямы. Длинноногие девушки с испачканными коленками таскают ведра, узбеки снимают грунт, и всем им раздает указания худощавый большелобый человек с сигаретой за ухом. Это Кирилл Самойлов, заместитель начальника Старорусской археологической экспедиции. Он оглядывает раскоп, словно Шерлок Холмс место преступления:

– Внизу мы видим геологические слои, которые называются материком. Выше – предматерик, древний почвенный горизонт. Здесь было поле. Серые вытянутые полосы – борозды. Рядом – частокольные канавки. Сами бревна обычно выдергивали, а следы оставались навсегда. Круглые углубления служили для добычи глины. Должно быть, поблизости делали керамику. Еще выше – культурные слои. Надо исследовать все, вплоть до материка. Но и его нужно проверить. Там, где мы закончили, уже начинают работать строители. Мы думали, что найдем здесь следы древних солеварен. А вместо них обнаружили нечто куда более интересное. В слое толщиной менее метра сконцентрировалось все – от Великой Отечественной до позднего средневековья.

Пока мы беседуем в стороне от раскопа, Кирилл жадно курит. Внизу нельзя – случайно попавший на древнюю органику пепел искажает результаты радиоуглеродного анализа, одного из важнейших методов датировки. Еще более точные результаты у дендрохронологии – анализ спила дерева позволяет установить год, когда оно было срублено. Наибольший простор для дедукции сыщиков от науки дает археологический способ датировки – по найденным артефактам. Если не отыщется таких легких улик, как монеты с известным годом, дату может подсказать любой черепок или бусина – если найти однотипные вещи в датированных материалах других археологических памятников. Некоторые предметы со временем появляются, другие исчезают навсегда.

Моего собеседника то и дело зовут, иногда он извиняется и отбегает в раскоп, чтобы отдать необходимые распоряжения, так что мне становится неловко отвлекать столь занятого человека. Но, глядя на спрессованные в тонком сером слое столетия, я не могу не задать главные вопросы.

– Насколько новгородцы ощущали себя частью Руси?

– Русь чувствовала себя единой, но это была языковая, культурная и религиозная связь. Общерусского патриотизма, приписываемого Александру Невскому, который якобы думал обо всей Руси, вероятно, не было. Нация – понятие Нового времени, а в Средневековье патриотизм ограничивался пределами родной земли. Человек прежде всего был новгородцем или москвичом, и уж затем русским. Не случайно во времена Позднего средневековья спорили, что же является Русью.

В XIV–XV веках Великое княжество Литовское поглотило большую часть земель Киевской Руси, включая сам Киев. Оно, собственно, называлось Великое княжество Литовское и Русское. Большинство жителей в нем были русскими и православными. Еще в начале XVI века они писали о походе москвичей на Смоленск примерно так: «Князь московский Василий, забывши перемирия и присяги свои, до государства Русского войско свое высылал».

В конце XIV века возникает текст, известный как «Список городов русских дальних и ближних». В нем есть не только литовские, но даже волошские и болгарские города. Для автора главным признаком русскости, очевидно, было православие.

– А когда понятие «русский» приобрело современный смысл?

– Этот процесс начался в конце XV века. Тогда Иван III, создатель русского централизованного государства, назвал себя Великим князем всея Руси. Хотя Литва едва ли была с ним согласна. Важнейшим этапом объединения нации была Смута, когда в ходе польской и шведской интервенции русские четко почувствовали как свою общность, так и отличия от соседей.

Мальчик в кепке поднимается из раскопа, балансируя на доске, заменяющей лестницу, и протягивает Кириллу нечто грязное и продолговатое. Тот аккуратно полощет это в ведре, пристально рассматривает и с уверенностью заключает:

– Находка!

На его ладони – почерневший кусок кости с зазубринами.

– Что это? – спрашиваю я, но он только пожимает плечами:

– Значительная часть археологических находок неопознаваема. Существуют целые категории – «предмет из черного металла», «предмет деревянный»… Но мы их все равно обязательно берем, поскольку, может быть, завтра специалист разберется. Такие случаи нередки. Много лет в Новгороде находили деревянные круглые коробочки с бортиками. То крышечками их считали, то футлярами. Пока не удалось показать на европейских аналогах, что это оправы от зеркальца. Внутрь клали тонкую фольгу и заливали стеклом, они производились в Европе и экспортировались в Новгород. Узбек в широкополой шляпе выносит из раскопа ржавый снаряд. Такие здесь – не редкость: с 1941 по 1943 год Старая Русса была на линии фронта. Война больно ударила по археологии – начатые в 1939 году раскопки так и не завершились, найденные реликвии погибли. Исследования возобновились лишь в шестидесятых.

– Археология – это не Индиана Джонс и Лара Крофт, – улыбается Кирилл. – Это тонкий кропотливый труд и огромная ответственность. Наша наука – разрушающая. Остатки города в этом раскопе погибли, их больше не будет. Поэтому мы не гоняемся за реликвиями, даже самыми яркими. Наша цель – знания. Любое пятно фотографируется, рисуется, записывается. Уничтожая, мы переводим объект из вещественной формы в текстовую. Этап охоты за вещами кончился более ста лет назад. Как астрономия начиналась с астрологии, так и археология – с коллекционирования древностей в эпоху Возрождения. В XVIII веке в Помпеях откопали прекрасную надпись. Бронзовые буквы аккуратно выковыряли, они и сейчас хранятся в музее. А сам текст не скопировали…

Сейчас повсюду памятникам угрожают черные копатели. В южных регионах, где скифское золото, действуют организованные, порой вооруженные группы профессионалов, а у нас, на Северо-Западе, это вид активного отдыха вроде охоты и рыбалки. Что не мешает торговать «уловом». Беда в том, что «любителей металлопоиска», как они себя называют, очень много, и чаще всего это люди, не разбирающиеся в археологии. Каждый день уничтожаются новые ценности. Те самые буковки выковыряны и разошлись по коллекциям. Но для ученого любая находка сама по себе не важна. Важен контекст, слой, как она в него попала, что находится рядом. Так для криминалиста на месте преступления главное – не гильза, а где она лежит, какие на ней отпечатки пальцев… Только у него три дня с момента преступления прошло, а у нас – триста лет. Или три тысячи. Сейчас любители собирать гильзы пытаются обзавестись добреньким имиджем. Придумывают самооправдания, мифы о том, что археологи сами торгуют находками. Тысячу раз писали: если узнаете, что археолог этим занимается, пожалуйста, подавайте заявление в полицию. Все археологическое сообщество будет на вашей стороне. До сих пор не нашлось героев.

У археолога нет цели раскопать все и сейчас. Это как охота на зверей, занесенных в Красную книгу. Раскопки проводятся либо для решения большой научной проблемы, либо, как здесь, если намечается строительство, и мы, раскапывая памятник, его спасаем. Это так и называется – спасательный раскоп. Сейчас мы извлекаем на порядок больше информации, чем тридцать лет назад. Новые технологии, приборы, методы. А будущие археологи, наверное, будут ругать нас, как мы порой критикуем предшественников. В свое время они делали все, что могли, но лучше бы оставили нам. Ведь главное – чтобы общее наследие, завещанное даже не современникам, а внукам нашим, было сохранено.

Культурный слой, тонкий серый налет на белой глине, по десять сантиметров на столетие. Все, что осталось от бесчисленных поколений пахарей, воинов и богачей. Случайная монетка, сломанный жернов, одинокая бусина изумительной красоты, погребенная под брусчаткой XIX века, по которой, должно быть, гулял Достоевский, и воронки от взрывов, легко прошибающие насквозь семь сотен лет культуры, вплоть до самого материка.

Свои

Брянский краеведческий музей бетонной громадой высится на площади Партизан в центре города. Большинство посетителей лишь мельком просматривают стенды революции и современных войн. Их интересует Великая Отечественная. Они с гордостью слушают, что на Брянщине в тылу врага действовали настоящие партизанские республики, где, благодаря густым лесам и плохим дорогам, почти все время держалась Советская власть. Иногда немцы проводили карательные операции, тогда партизаны временно отступали. Нацисты опять ставили свою администрацию, но, едва они уходили, подпольщики возвращались из леса, и все начиналось сызнова.

Но на одну тему в экспозиции нет и намека. Экскурсоводы обходят ее молчанием. И неудивительно, ведь даже сейчас она кажется скользкой и провокационной. Она еще болит, а порой и гноится. Дело не только в досужих вымыслах псевдоисториков и выходках неонацистов. Просто здесь особенно беспощадно высветилась одна из глубочайших проблем России – взаимоотношение человека и власти. А потому еще долго будет волновать людей то, что на Брянщине вместе с партизанскими анклавами, словно Инь и Ян, существовало Локотское самоуправление – республика размерами больше Бельгии с населением почти шестьсот тысяч человек, управляемая российскими коллаборационистами, которые сражались с Красной армией на стороне Третьего рейха.

Татьяна Семеновна Харитонова, проживавшая в то время в деревне Сныткино, что в часе ходьбы от поселка Локоть, вспоминает:

– Отец наш был заведующим фермой. Когда началась война, ему поручили сдать ее советским войскам в Задонске. Дошел, сдал, получил документы, и вся бригада отправилась в военкомат. Но их не приняли. Сказали, еще успеете дома. Но возле Орла они попали в окружение. Пришлось вернуться к нам. Когда мы немцев увидели, даже кричать не могли: пришли военные люди, неизвестно зачем. С оружием. Это жутко, тем более детям. Все окна занавесили. Только слышим: рычат мотоциклы. Хочется посмотреть, а от страха зуб на зуб не попадает. Вот они остановились напротив хаты. Обсудили что-то. Развернулись и уехали на Брасово. А потом нагрянули жить.

Но в некоторых приход немцев вселял не страх, а надежду. В поселке до революции располагались имение и конезавод князя Михаила Романова. Крестьяне процветали, за что и поплатились при раскулачивании. К тому же в районе осели несколько диссидентов, люто ненавидевших большевизм, в том числе Константин Воскобойник. В 1916 году, будучи студентом-юристом, он ушел добровольцем на фронт, затем храбро сражался против белых и интервентов. Однако в двадцатых годах Константин примкнул к крестьянскому восстанию против коллективизации. После поражения бежал с поддельными документами, по ним вторично женился на собственной супруге. Выждав десять лет, добровольно сдался ОГПУ, был выслан и стал преподавателем Лесного техникума в поселке Локоть.

Нацистов он встретил радостно, видя в них силу, способную уничтожить ненавистный сталинский режим. Воскобойник надеялся заинтересовать немцев лояльными самоуправлениями на территории славянских государств. И его рвение заметили. Он был назначен старостой поселка и набрал отряд из двадцати человек, именуемый народной милицией. Уже через месяц его численность разрешили увеличить в десять раз. В конце ноября Воскобойник опубликовал «Воззвание к населению Локотской волости о начале новой жизни в освобожденной России» и «Манифест Народной социалистической партии». Он заявлял, что это движение возникло «в подполье, в сибирских концлагерях». Как впоследствии вспоминала его жена, «главным мотивом всех настроений этого периода была раздвоенность. Это двойственное отношение к немцам: как к врагам родины, русского народа, и к союзникам против большевиков. Но еще вначале, когда русский народ и Советское правительство для меня были двумя различными полюсами, это явление не было столь болезненным, так как я считала, что все же это делается для народа». Локотская республика расширялась, захватывая даже районы Орловской и Курской областей. Немецким органам власти было запрещено вмешиваться в ее внутренние дела.

Гитлеровцам этот эксперимент позволил убить сразу двух зайцев. Во-первых, он был важен для пропаганды. Кроме того, руководство республики снабжало немецкие войска провиантом и боролось с партизанами.

– У нас немцы останавливались, отдыхали, – вспоминает Татьяна Семеновна. – Семью выселяли в погреб, а сами в хате жили. Однажды около месяца пробыли. Постоянно просили яйки и млеко. Правда, чередовались, куда ходить, так что много не забирали. У них самих питание было хорошее. Как-то братишка прибежал к маме: дай мисочку, немцы нальют нам супу. И принес его из полевой кухни. Мама посмотрела, говорит: «Ох, наверное, их не победить. Какой густой красивый суп они едят! Фасолевый».

С немцами мы общались отчужденно. Они никого не обижали, разве что скотину уведут. Однажды увидела, как они поют по-немецки «Волга-Волга, мать родная». Надо сказать, довольно приятно. Но я убежала. Как-то двое ребят молодых в хату зашли. Занавесок-то не было. Увидели, что горит лучина и девушки сидят на сундуке. Не спросясь, влезли. В потолок был ввинчен крюк. На нем висела люлька с младенцем. Они принялись девчатам рисовать, как у них растят детей. Чертили коляски. Тогда мы не знали, что существуют коляски. С колесами, с верхом. Девчонки хмыкали да и все. Языка не знают, о чем говорить? Посидели те и ушли. Гуляли мы однажды у реки с подружкой, и парень молодой в немецкой форме подошел. А она ему: «Ду – швайн!» Потом бегала от него по лугу, а я все: «Пан, не надо! Она пошутила!» Но отошел, ничего не сделал. Странная она была. Однажды сидели мы на завалинке. Давай, говорит, споем потихонечку. И затянули советскую песню про Чапаева. Вдруг подходит немец. Остановился, слушает. Я замолчала, ее толкаю, но она еще громче поет. А он вытащил коробку с леденцами, отломил несколько штук и нам кинул.

Отца вечно таскали то работать, то за подводой, то чтобы соседей заставить. Выпивать он стал крепко. Особых неприятностей не было, разве что наши побьют, которые немцам служили. Однажды привезли его на телеге, кровью залитого. В Брасово в тюрьму угодил. К счастью, он в тех местах до войны работал, какой-то охранник узнал его и выпустил. Как началось страшно, так и воскресла я, лишь когда наши вернулись.

Партизаны внимательно следили за локотским бургомистром. На Рождество 1942 года они под видом подкреплений проникли в поселок и неожиданно напали. Атаку удалось отбить, но Воскобойник был смертельно ранен. Его место занял ближайший помощник, Бронислав Каминский. Тот немедля развернул кипучую деятельность: принимал новые законы, открывал церкви, единолично карал и миловал. Теперь наравне с партизанами расстреливали и самогонщиков. Колхозные поля разделили между крестьянами. Разумеется, больше всех получили приближенные к новой власти, но не забыли и жертв репрессий, которым возвращалось отобранное имущество. Однажды Каминский послал Геббельсу подарок на день рождения – вагон русской водки.

Всякая вера наивна, во всех религиях полно грязи от немытых сандалий циничных властителей и жрецов, но то же можно сказать и о любом чувстве, превращенном в слова

«Я не люблю слово “Урал”.

Что это за регион такой? Кама впадает в Волгу, поэтому географически мы – Приволжье»

График съемок, кажется, для того и существует, чтобы его срывали. Особенно в российской деревне, да еще и в непогоду

Наступила ночь, а с ней пришли сотни странных, непознаваемых звуков лесной жизни

До деревни Бубоницы добраться непросто. Это – медвежий угол во всех смыслах

«Размышляем о новом формате сельской жизни, настолько привлекательном, чтобы горожане плюнули на свои гигантские супермаркеты и переехали в деревню»

Дед в свободное время пишет воспоминания и сказки для многочисленных потомков – да так, что зарисовки из жизни лосей и кабанов читаются взахлеб, как хорошие детективы

Снег на горе возле села заледенел под ветром, как на Эльбрусе. Редкие лыжники спускались – и тут же бежали в раздевалку, согреваться чаем

«Археология – это не Индиана Джонс и Лара Крофт.

Это тонкий кропотливый труд и огромная ответственность»

Василий – так звали юношу – молча ходил между зверями, вываливая перед каждым порцию каши и собачьего корма

Месячных лосят воспитательницы, которых здесь называют лосиными мамами, уводят в лес, чтобы привыкали к самостоятельной жизни

Бурановская бабушка

Полиелейный благовестник из Хутынского монастыря

Старорусская галка

Реабилитационный центр фонда «Город без наркотиков»

Здесь берет начало уральская река Кама

В республике была собственная законодательная и судебная власть. Только с исполнением приговоров возникли проблемы – мало было желающих марать руки кровью соотечественников. И тут появился человек, дело которого позже прогремело на весь Советский Союз.

Осенью 1941 года в котел под Вязьмой попали четыре советские армии. Сотни тысяч погибли, свыше шестисот тысяч человек попали в плен. В тылу у врага оказалась девятнадцатилетняя санитарка Тоня Макарова. Еще недавно она смотрела лихие советские фильмы про войну, воображая себя Анкой-пулеметчицей. Теперь почти все ее однополчане были мертвы. Измученную девушку подобрал незнакомый солдат Николай Федчук, сделал любовницей. Вместе они начали пробираться к своим.

Три месяца санитарка Тоня и Николай уходили по лесам от немцев. Наконец, в январе 1942 года возле деревни Красный Колодец Николай сказал спутнице, что неподалеку у него родное село, где живут жена и дети. И бросил. Несколько дней Тоня скиталась, выпрашивая еду, пока не попалась патрулю коллаборационистов. Ее напоили, потом дали пулемет «Максим» – точно такой же, как у Анки из кино, – и приказали расстрелять других пленных. Она согласилась. Потом еще и еще. Всего за годы войны Тонька-пулеметчица, как ее прозвали сельчане, убила около полутора тысяч человек.

– Соглашатели жили отдельно в Локте, Брасове, – вспоминает Татьяна Семеновна. – Ездили к нам доносы проверять. Вышел из леса раненый. Одна женщина приютила. И кто-то сообщил, что чужак живет. Приехали, расстреляли. Ни за что, ни про что. Они же пьяные все время были. Какое им дело? Человек жил тихо, мирно, а пронюхали и предали.

Однажды отца взяли вроде понятого в Никольское. Там мужчину забрали, посадили в сани. Те как дали в раскат. Отец помог ему соскочить, и он ушел в лес. Возница обернулся, а отец валяется, будто пьяный. Спал, мол. Ну ничего, хлестанул только плетью и отправил домой пешком.

Это было смутное время, которое в России всегда порождало героев, авантюристов и самозванцев. По лесам бродили отбившиеся от войск солдаты и мародеры, выдававшие себя за партизан. На Смоленщине бывший полицай Семенов, разочаровавшись в новой власти так же, как и в старой, создал подобие собственного княжества, воевавшего и с теми, и с другими. Люди переходили из лагеря в лагерь, всюду были предатели и стукачи, так что понять, кто свой, а кто чужой, было почти невозможно.

Антисоветская Локотская республика все больше напоминала СССР в миниатюре. Оба режима возникли благодаря мировой войне, основатели обоих призывали брататься с немцами. На смену вождю-основателю пришел вождь с железной рукой, который, по словам местной газеты, круглые сутки трудился на благо общества – днем занимался хозяйством, ночью планировал военные операции. Каминский отличался и сталинской подозрительностью. Поверив партизанской дезинформации, обер-бургомистр расстрелял нескольких ближайших соратников. Столицу переименовали в честь убитого основателя республики, несогласных репрессировали, а остальных, как неустанно трубили журналисты, новый вождь вел в светлое будущее, которое надлежало воздвигнуть на обломках старой власти. Начальник следственного отдела пытал заключенных не менее свирепо, чем в НКВД, и даже свои считали его садистом. Валютой оставался советский рубль, обменивавшийся на марку по определенному курсу. Жизнь простых людей была лучше, чем на других оккупированных территориях, но ненамного:

– Было тяжело. Вот ваши сотки – и как хотите, так и обрабатывайте. Овес с викой сеяли. Кое-как на зиму хватало, весной по полям колхозную картошку искали. Соль втридорога, платить нечем. А до войны очень хорошее было хозяйство.

У нас в деревне были коммунисты, уже пожилые. Прятались в погребах. Никто их не выдал, хотя знали, где они сидят. Рация работала, передавали про Сталинград и Ленинград. Партизаны приходили, забирали скот. Кое-кто на них поэтому зуб имел. Учительницу молоденькую забрали по доносу и расстреляли. Требовали сказать, кто и когда придет, а она, мол, никаких партизан не знаю. Но я ни разу не слышала, чтобы поймали партизана из-за того, что кто-то выдал. А ведь многие их видели. Но чтобы им не к кому было приходить, донесли на учительницу.

К концу 1942 года ополчение молодой республики, теперь именовавшееся Русской Освободительной Народной Армией, насчитывало уже около десяти тысяч бойцов, среди которых были и мобилизованные местные жители, и окруженцы, и перебежчики из партизанских отрядов. У них были артиллерия, бронемашины и даже советские танки. Вместе с немцами РОНА воевала против партизан. Газета «Голос народа», печатный орган республики, славословила: «Уже к осени 1941 года можно было встретить немало народных героев, плечом к плечу с германскими солдатами штурмующих жидовскую крепость».

Полковник РОНА Георгий Белай впоследствии вспоминал: «Были случаи, когда немцы своими тупыми действиями мешали нам бороться с партизанами. Тогда мы по-тихому их приканчивали, а затем списывали все на партизан. <…> Каминский имел своих личных фаворитов и выдвиженцев, как правило, независимо от их компетентности. У него также были собственные сексоты, о некоторых из них мы “позаботились”».

После поражения нацистов под Сталинградом уже не партизаны бежали в РОНА, а наоборот – коллаборационисты спешили, пока не поздно, переметнуться к партизанам.

В последний раз немцы ночевали в доме Татьяны Семеновны летом 1943 года, отправляясь на Курскую дугу:

– В дом их набилось много. Думали, не поместятся. Но они распорядились притащить сено и спали на нем. В этот раз нас не выгнали. Я спряталась на печке за самоваром и просидела всю ночь. Утром немцы уехали, а мама перекрестилась и сказала: «Хоть бы их побили!»

Советские войска вошли в Локоть в конце августа 1943 года. Но освобождение обернулись новыми бедами. На глазах Татьяны Семеновны выступают слезы:

– Дня за три до сентября люди в немецкой форме стали группами выгонять нас из деревни. Посадили на повозку несколько семей и отправили в колхоз имени Ленина, в столыпинские времена там была деревня Скоморошка. Переночевали мы за бугром, утром встали – перестрелка. Пули

и мины летают. Потом нас охранник снова погнал. Тут встретился велосипедист, что-то ему сказал, и оба уехали. Впереди – огромное пожарище. Большой был урожай, но все спалили. Поднялись мы на поле, спрятались в кустики и, как на ладони, увидели свою деревню. Люди в черной форме подходили с факелами к каждой избе и – под солому… Я смотрела, как горит моя хата. Уцелел только погреб. Вечером со склона спустились наши и сказали потихоньку идти вверх по оврагу. Так мы ушли из-под боя. Лошадь нашу убило, поэтому отец в оглоблях вел, а мы толкали. Потом сообщили, что можно возвращаться в Сныткино, и мы с плачем, с улыбками, пошли домой.

Нам разрешили всей деревней срезать две красивейшие березовые рощи и построить землянки. Голые, раздетые, ведь все сгорело. Лапти были, а ни штанов, ни трусов. Не знаю, как мы это пережили. Возили все на корове. Кто спас корову – тот и остался жив. Еще кот потом вернулся. Отца сразу забрали – был у него друг юности, с которым они постоянно вздорили. Он и сообщил, что отец работал на немцев. Очень долго тех, на кого донесли, гоняли по району. Как опознают, что где-то служил, сразу судили. Незадолго до освобождения старостой поставили молодого парня из пленных. Ему десять лет дали. Всем, кто был в полиции, – тоже. Десять лет – и нет человека. Мало кто вернулся. Но на отца такого нигде не сказали.

Была в соседнем селе коммунистка. Ее оберегал их староста. Всегда сообщал, что приедут, и она пряталась. Когда я разыскивала отца, она пыталась найти этого старосту, Ивана Иваныча. Он работал на немцев, а своих защищал.

В последний раз я видела отца за Локтем. Прихожу – там охрана стоит. Вывели его. Он сказал: «Завтра нас будут угонять. Пусть мать придет, только пораньше». Простились, и сразу их, почти без обучения, под самые пули. Слал потом с фронта треугольнички – вплоть до начала 1944 года. Это были большие бои за Белоруссию.

Армия Каминского тем временем отступала на запад вместе с гитлеровцами. Большинству уже нечего было терять.

В июле 1944 года РОНА вошла в состав войск СС. Каминскому присвоили звание бригаденфюрера и генерал-майора.

1 августа началось Варшавское восстание. Сводный полк под командованием оберштурмбанфюрера СС Ивана Фролова участвовал в его подавлении и ужасал жестокостью даже гитлеровцев. Каминского вызвали в Лодзь, где он предстал перед трибуналом. Среди улик фигурировал конфискованный немцами грузовик, набитый награбленными ценностями. 19 августа Бронислава Каминского расстреляли. Солдатам РОНА объявили, что он погиб в стычке с партизанами. Затем остатки армии влились во власовскую РОА и разделили ее участь. Тоньку-пулеметчицу незадолго до освобождения области отправили на запад. Она попала в концлагерь под Кенигсбергом, из которого ее вызволила Красная армия. В госпитале она познакомилась с молодым раненым солдатом по имени Виктор Гинзбург. Через неделю они поженились, и Антонина взяла фамилию мужа. Она родила двух дочерей, со временем стала ветераном труда. Учителя приглашали уважаемую фронтовичку выступать на школьных линейках. Нашли ее только в 1978 году. Она стала одной из последних женщин, расстрелянных в Советском Союзе.

Идеалист, ненавидевший сталинизм до такой степени, что даже нацистов счел избавлением. Молодая девчонка, из-за множества смертей и предательств переставшая различать добро и зло. Работники, служившие оккупантам, чтобы спасти себя и семью от гибели. Мародеры и убийцы, решившие, что война все спишет. Крестьяне, просто оказавшиеся заложниками обстоятельств. На всех власть повесила один ярлык. Проще всего было бы посетовать на многократно изобличенный режим. Ведь мы живем в другое время, и в конюшне, где когда-то держали пленных партизан, теперь гарцует белоснежный красавец-першерон. Но и сейчас многие презрительно клеймят оппонентов за сотрудничество с государственной машиной. А те в ответ обвиняют их в получении денег от коварного Запада. Наградить ярлыком легче и безопасней, чем понять друг друга. И чем бы ни занимался любой из нас, обязательно найдется тот, кто сочтет его коллаборационистом.

Медвежий дед

На границе деревни и леса по тропинке шел юноша, облаченный в камуфляж и болотные сапоги. Руки в перчатках, из-под надвинутого капюшона торчали только нос и короткая борода. На деревянном коромысле он нес два больших ведра. Я следовал за ним, стараясь не шуметь и зная: несмотря на все ухищрения, о нашем визите уже известно. Вот и калитка из сетки рабицы. Бородач отпер ее и жестами, не проронив ни звука, показал – стой здесь и смотри. Взяв одно ведро, он вошел внутрь, послышалось урчанье, и я увидел, как со всех сторон на него уставились голодные медвежьи глаза. Василий – так звали юношу – молча ходил между зверями, вываливая перед каждым порцию каши и собачьего корма. Внезапно один забеспокоился, поднялся на задние лапы – учуял запах нового человека. Постоял, подумал и вернулся к еде.

До деревни Бубоницы добраться непросто. Это – медвежий угол во всех смыслах – на окраине Тверской области, в конце покрытой рытвинами тупиковой дороги. Однако местные жители себя провинциалами не считают. Для географов здесь Великий Валдайский водораздел, откуда на восток утекает Волга, на юг – Днепр, на запад – Западная Двина, а на север – Ловать, для историков – перекресток старинных торговых путей. Стоит ли удивляться, что именно в этих краях возникло место настоящего паломничества зоологов, куда они приезжают со всего мира – обменяться знаниями и посмотреть на затерянный в лесу медвежий интернат.

Тридцать лет назад деревня умирала – в ней жили только два старика. Теперь здесь десяток крепких домов, широко разбросанных по песчаным холмам. Произошло это чудо благодаря биологу Валентину Пажетнову, которого односельчане уважительно зовут Дедом. Я шел по извилистой дороге, ища его дом по особой примете – на нем должен был развеваться российский флаг. Знамя своей страны Дед поднимал над крышей еще с советских времен. Многим это казалось странным. Даже из горкома приезжали, просили снять: мол, флаг положен только на сельсовете, в крайнем случае – по праздникам. На что Дед с невинным видом интересовался, есть ли закон, запрещающий вывешивать советские флаги. Незваные гости уезжали ни с чем.

Флаг я отыскал на первом же доме. Зашел в калитку и спросил у обедавших за дощатым столом небритых деревенских мужиков, как найти Деда. Те неожиданно ответили по-английски. Оказалось, что Дед живет выше, российский флаг здесь чуть ли не на каждой избе, а веселые колхозники – иностранцы, приехавшие сюда провести отпуск в российской глубинке – где в Западной Европе найдешь такой лес!

Но вот и дом на самой вершине холма. У входа кованые медведи, в сенях набор медвежьих безделушек – подарков из разных стран. Под стать косолапым и сам хозяин дома – с крепкими не по возрасту руками, загорелым морщинистым лицом и слегка раскосыми живыми глазами. Ни дать ни взять лесовик из сказок.

Почти за всеми историями возрождения русских деревень, которые мне приходилось слышать, стояла пришлая супружеская пара – обычно из горожан. Полные энергии, они покидали город ради сельской глуши и преображали все вокруг себя, вдыхая в россыпь дряхлых домиков новую жизнь. Не стали исключением и Бубоницы. Но путь, приведший сюда Валентина и его жену Светлану, не был ни коротким, ни простым. Родился Валентин в городе Каменске Ростовской области, в семье интеллигентов. Застал войну, чуть было не стал циркачом и всегда отличался сложным, независимым характером – мог и с маститым ученым поспорить, и хамоватому милиционеру в морду дать. С детства он чувствовал, что вся его жизнь будет связана с лесом. Сам Дед об этом впоследствии напишет так: «Я думал, что смогу жить в лесной глуши, в одиночестве, познавая суровые законы выживания в диком мире, выживания на острой грани, отделяющей бренное пребывание на земле от вечности. Мне представлялось, что только вдали от человеческого общества, в таежных дебрях можно жить свободно, как дикий зверь, не подвергая себя тем обязанностям и обязательствам, которые навязывает человеку жестокий закон общества: «Жить так, как все, или быть униженным и уничтоженным…» Вдвоем с молодой женой юноша отправился в Сибирь, чтобы стать профессиональным охотником.

Когда мы говорим о создателе «интерната» для медвежат-сирот, воображение живо рисует эдакого доктора Айболита, который не тронет пальцем и комарика. И действительно, даже сейчас, когда Центром спасения медведей давно управляет его сын Сергей, Валентин вместе с женой ночи напролет выкармливает новорожденных медвежат – изнурительный труд, который в радость только тому, кто по-настоящему любит животных. Сложно представить, что этот человек, спасший сотни медведей, обожает картошку на медвежьем сале, ел глухарятину вместо хлеба и приносил жене в подарок жареные беличьи головки, которые в Сибири считались особым лакомством.

– К охоте я с детства и до сих пор отношусь с уважением, – рассказывает он, угощая меня деревенским творогом. – Но только если она не ради потехи. Те, кто с вышки за триста метров стреляет по зверю, не подозревающему об опасности, пусть лучше в тире палят. Должно быть противостояние твоих умений и знаний с навыками животного. Чтобы у него был шанс спастись. Это очень непростая работа, а вовсе не романтика, как я когда-то думал. Надо было прокормить себя и семью, добывать тех зверей, за которых платили, – соболя, белку, колонка… А на медведя я ходил, поскольку в семью были нужны сало и мясо. Шел и добывал.

Долгие годы он бродил по тайге, зачастую оказываясь на волосок от смерти. Учился подбираться незаметно к самым скрытным обитателям леса, охотился на лучших четвероногих охотников, выслеживал прирожденных следопытов, чей нос и уши куда совершеннее людских. Порой состязание затягивалось надолго, как многолетняя дуэль с матерым медведем Ворчуном, «в котором разбойная удаль чередовалась с расчетливой мудростью». Пострадав от браконьеров, Ворчун принялся мстить людям – пугал грибников, безобразничал в деревне и с почти мистическим везением спасался от егерей. В конце концов старый хромой зверь так и ушел непобежденным. До сих пор Дед вспоминает противника с огромным уважением. Чтобы выжить в этом суровом мире и прокормить семью, Валентин должен был понять животных так, как не снилось кабинетным зоологам, жить среди медведей, учиться думать, как они. Охотясь на хищника, он приблизился к нему как никто другой. Детская мечта сбылась, и награда за труды была велика. Воспоминания Деда о том, как он впервые прокрался на овсяное поле и затаился между кормящихся медведей, дышат восторгом и высокой поэзией:

«В этом лунном мире, со зверьем, которое не подозревало о том, что рядом притаилось чужое, не из их племени существо, я вдруг почувствовал, что обретаю невидимую, но осязаемую связь с животными, проникаюсь их желанием насытиться, набраться сил, чтобы жить простой, бесхитростной жизнью, оставляя после себя таких же простых, чистых, наивных существ для продолжения своего рода на земле».

В 1974 году бывший охотник и егерь, освоивший к тому времени несколько десятков профессий, приступил к главному делу своей жизни – научному изучению медведей. Для этого пришлось выполнить условие: три года отработать директором заповедника. Едва истек срок, как Валентин сложил с себя начальственные полномочия и на неделю ушел в лес, словно очищаясь перед новой жизнью.

Первых медвежат для эксперимента решено было забрать из берлоги, и это чуть не стоило Валентину жизни – разъяренная медведица выскочила навстречу, и только в последний момент испугалась крика и ударов топора, которым бывалый охотник изо всех сил заколотил по дереву. Он взял детенышей и вплоть до поздней осени выкармливал их, живя рядом в палатке. Медвежата послушно бегали за двуногой «мамой», а когда стало холодать, пытались пристроиться к ней под бочок. Приходилось хлестать их хворостинкой по любопытным носам, ведь привыкание зверя к человеку, стирание врожденного страха перед ним обрекают питомца на верную смерть. Никто не будет церемониться с косолапым, который придет в деревню поиграть с людьми. К счастью, медвежата, оставшиеся без теплой палатки, сами принялись рыть берлоги, причем так ловко, словно делали это уже много раз. Стало ясно, что воспитанники способны самостоятельно выживать в дикой природе.

С тех пор биологи вырастили более двухсот тридцати медвежат-сирот. Везут их в бубоницкий «интернат» со всей России. Где-то браконьеры медведицу убьют, а на детенышей рука не поднимется, где-то неосторожный лыжник потревожит сон мохнатой мамаши. Единожды сбежав, она уже не вернется, и, если медвежат не забрать, они просто замерзнут. Дело в том, что медведь в берлоге – удобная добыча, человек охотился на него столетиями. «Храбрецов», возвращавшихся в свой зимний дом, зачастую ждала засада, так что гены потомству передавали в основном «трусы», бросавшие и приют, и спящих в нем малышей.

Новорожденные медвежата, появляющиеся в начале января, – умильные комочки с закрытыми ушами и глазами, настолько крохотные, что в Средневековье люди считали, будто медведица рожает бесформенные куски плоти и лишь потом, вылизывая, медленно придает им форму зверей. Кажется невозможным превратить их в полноценных хозяев леса. А между тем в Центре спасения медведей удалось выходить даже недоношенного медвежонка с багровыми проплешинами вместо кожи, который весил всего 356 грамм. Поначалу зверенышей содержат в теплой комнате у печки, заменяющей малышам бок мамы-медведицы. Сотрудники меняют им пеленки, массируют животики, сажают на горшок, а в первые десять дней жизни кормят каждые два часа – и днем, и ночью, вливая в крохотную пасть по пять миллилитров молока. «Едва успеешь до дома дойти, уже надо обратно», – улыбается Светлана.

Постепенно промежуток между кормежками увеличивают, окрепшие медвежата резвятся на специальном тренажере, в теплую погоду их выносят погреться на солнышке. В начале апреля зверенышей переводят в открытый вольер, из которого они устраивают экспедиции в лес, за ягодами, длящиеся порой до двух недель. Однажды во время такой прогулки пропала медведица Кнопка. Пажетновы обошли все деревни в округе, но так ее и не нашли. Через неделю она вернулась сама – с ошейником и оборванной цепью.

Крошечный медвежонок – это ходячая плюшевая игрушка. Стоит увидеть, как звереныши, повизгивая, сосут друг другу уши, и даже у отъявленных циников руки сами тянутся погладить бурую шерстку. Но – нельзя. Даже разговаривать в присутствии зверей запрещено, а если ставший родным за месяцы неусыпной – в прямом смысле слова – заботы детеныш потянется к тебе, надо его безжалостно наказать. Обидеть и тем самым спасти. Конечно, все равно случаются осечки. Иногда молодые общительные медведи выходят к деревне. Тогда их забирают обратно в «интернат» и заботятся о них вплоть до зимней спячки. В берлоге зверь дичает, и весной стремглав убегает и от своих спасителей, и от других людей.

Эти эксперименты не благотворительность, а серьезная научная работа, принесшая немалые плоды. Шестнадцать косолапых «выпускников» вновь заселили опустевший было заповедник «Брянский лес». Сейчас в нем более пятидесяти медведей. В тверской глубинке проходят международные конференции, по методике Пажетновых работают в Индии и Южной Корее. Но самая большая радость для приемных родителей – когда бывших воспитанниц видят уже с собственными медвежатами. А значит, не только медвежья, но и их собственная жизнь имеет смысл.

– Не жалко, когда ваших медведей добывают? – спрашиваю я бывшего охотника.

Дед недоуменно смотрит на меня:

– Как может быть жалко, когда они живут обычной медвежьей жизнью? Охота держит зверя на расстоянии от человека. Другого механизма нет. Когда охотники добывают нашего медведя, они считают, что поступили плохо, но стесняться не надо. Это же информация. Недавнему самцу из Новгородской области было почти семь лет, а нашли его всего в шести километрах от места выпуска. Самый дальний выход был у медведицы в период гона – двести километров по прямой. Там уже не сплошные леса, как здесь, а вперемешку с полем. Охотовед в бинокль увидел метку и нам позвонил. Потом она сюда обратно прибежала. На родину.

Теперь еду медвежатам носит Василий, внук Деда. Подрастают правнуки. Забытая деревня ожила, превратилась в родовое гнездо семьи Пажетновых. В начале девяностых порой приходилось кормить сироток на собственные сбережения, теперь под патриотичным российским флагом красуется эмблема IFAW – Международного фонда защиты животных, финансирующего медвежий «интернат». А Дед в свободное время пишет воспоминания и сказки для многочисленных потомков – да так, что зарисовки из жизни лосей и кабанов читаются взахлеб, как хорошие детективы.

– Мы с бабушкой – очень русские люди, – гордо говорит он.

– Для нас нет ничего лучше своего места. Одна журналистка написала, что в нашей деревне воняет навозом. А мне жаль, что таких сел мало. Живых, не стерильных.

На этих словах Дед медленно, словно с трудом улыбнулся, и суровое лицо лесовика внезапно преобразилось, будто солнечный луч пробился сквозь ветви дремучего бора. Этот человек, умеющий ценить жизнь со всей ее грязью и трагедиями, в своих странствиях научился главному – чистой любви, когда ради счастья существ, о которых заботишься, надо отказаться от всех внешних проявлений привязанности, вовремя отпустить их от себя, а если понадобится, спокойно принять даже их смерть, зная, что это тоже цена свободы, которую ты им подарил. Главное – что их лесная жизнь, пусть и скоротечная, была настоящей.

Лосиная утопия

Юный Ленин прячется в густом костромском лесу. Где-то в этих краях Иван Сусанин вел на гибель легковерных поляков, теперь окрестности оглашают боевыми кличами Нигилист и Приватизатор, отважно сражающиеся друг с другом и себе подобными. Но Ленин еще слишком мал, чтобы участвовать в октябрьских баталиях, даром что он щеголяет выросшей на удивление рано бородкой. Бороды и умища недостаточно. Нужны еще и рога. А потому Ленин тихонько объедает веточки и мечтает о будущих битвах. Таким прозвищем лосенка наградили из-за мамы, имя которой тоже начинается с буквы Л. А еще потому, что ленив очень.

Родина Ленина, Костромская лосеферма возле деревни Сумарокове, – место легендарное. И не только из-за уникальных экспериментов по одомашниванию лося. Здесь каждый, от директора до лосенка, – яркая личность, всех можно слушать часами, а еще отсюда отчаянно не хочется уходить.

– Малышей гладьте, только уши не трогайте, – разрешает главный технолог фермы Дмитрий Иванович Кудряшов. – Уши лосям заменяют глаза.

Мы проходим сквозь заветную калитку, отделяющую мир лосей от мира людей, и к нам подбегают пятнистая олениха с дочкой. Обе получают кусочки морковки.

– Был у них папаша, – рассказывает Дмитрий Иванович. – Умер от прободной язвы желудка. Туристы закормили. Он лопал все. Она, будучи беременной, той пищи не ела. Токсикоз. Потому и выжила. Мы пытались ее обмануть, как лосиху. Ничего не вышло, хотя лоси и олени – один отряд. Но смысл обмана у лосей – в слабом зрении, сочетающемся с изумительным обонянием и слухом. А олени отлично видят. Они стадные животные. У их самца гарем – десять-двенадцать важенок. У лося-быка никакого гарема нет. После оформления лосихе декретного отпуска на семь с половиной – восемь месяцев он через пару часов линяет. Делать-то с ней больше нечего. Олень на голове рога держит целый год, а лося природа обязывает вырастить их с апреля по август. До декабря они на голове, потом спадают, и еще четыре месяца он маскируется под лосиху. С оленями работать легче – они едят все. Можно сена на зиму заготовить, веников нарубить. А лосям обязательно свежую еду подавай. Поскольку уникальность лося – в одном: у него пища в желудке не бродит, и запаха, в отличие от прочих жвачных, он не имеет. Наш загон для лосих стоит полвека, но животными вообще не пахнет! А поставьте хотя бы на годик туда телят… Все потому, что лось никогда не будет есть богатую белками и углеводами пищу. Из зерновых – только свежий овес. Его мы используем для привязки к себе и обмана. Когда лосиху доят, даем ей овсяную кашку.

Судя по наскальным рисункам, лосей пытались приручать со времен неолита. Есть небесспорные свидетельства, что ханты запрягали их в сани, а якуты – скакали верхом. Однако со временем домашних лосей в Сибири вытеснили лошади и северные олени. В Швеции XVII века лосей использовали курьеры, а Карл XI даже мечтал о лосиной кавалерии. И неизвестно, как бы сложился поход на Россию его сына Карла XII, если б не пацифизм сохатых. Лесной гигант, безропотно ходивший в упряжке и даже тянувший плуг, категорически отказывался идти в бой и дезертировал при первых же выстрелах. Вдобавок рот у лосей приспособлен к поеданию кустов с острыми шипами, а потому на лошадиный трензель они почти не реагируют, из-за чего прослыли строптивцами. В Дерпте (Тарту) в XVIII веке было даже официально запрещено ездить на лосях по городу.

– Использовали кастрированных трехлетних самцов, – поясняет Дмитрий Иванович. – Они обычно деградируют, превращаются в чучело на четырех ногах, ни на что не реагирующее. Лосиху же объездить невозможно.

СССР с его идеей всеобщей коллективизации тоже не мог пройти мимо лесных индивидуалистов. Еще бы! Лось превосходно плавает, бежит со скоростью до пятидесяти километров в час, и его не остановят ни болота, ни бурелом. Копыта позволяют ему не проваливаться в трясину, причем в самых опасных местах зверь ползет на брюхе, отталкиваясь задними ногами. Через валежник он просто ломится. Как лось. Поэтому решено было перевоспитать лосей для таежных колхозов.

– В природе у них коллективов не бывает. Обычно дедовщина, одиночки, конкуренты. Группа собирается только на зиму – так легче прокормиться и отбиваться от хищников. Сколько бы люди ни вмешивались в их жизнь, они всегда остаются дикими животными и всегда реагируют на неизвестные звук и запах. Только лосенок одиннадцать с половиной месяцев по закону матушки-природы живет с лосихой. За две недели до родов он обязан покинуть мамку, иначе будет ею избит и изуродован. Потому что, если останется, затопчет новорожденного лосенка.

В 1949 году при Печоро-Илычском заповеднике создали первую в мире опытную лосеферму. Ее целью было выведение специализированного домашнего животного для тайги – такого же, как северный олень – для тундры, як – для высокогорий, а верблюд – для пустыни. Во времена Хрущева было сформировано шесть научных центров. После распада СССР они остались без финансирования.

– Везде лосей съели, а у нас три фанатика год не получали зарплату, но поголовье сохранили, – вспоминает Дмитрий Иванович. – Потом государство опомнилось, начало потихоньку деньги выделять, и сегодня мы одни – не только в границах бывшего Союза, но и вообще на земном шарике.

Одомашнивание лосей – удивительный и невероятно трудоемкий процесс. Ведь обмануть их куда сложнее, чем человека, и начинать надо с первых минут жизни.

– За изгородью у нас роддом. Сюда лосих ставят за две-три недели до отела. Дежурим круглосуточно, по графику. Ведь запах лосенка присутствует в среднем шесть часов, и не дай бог опоздать человеку, сколько бы лет он с той лосихой ни проработал. Она рожает лосеночка, четыре женщины собираются там и рожают вместе с ней. Лосиха «выплевывает» детеныша весом от четырех до шестнадцати килограммов.

И главное – он имеет запах. Ей начхать, что кто-то присутствует, она занята своими проблемами. Женщины подносят дитя к мордахе мамаши, чтобы она его облизала. Руки, испачканные об лосенка, не моют. Постоянно о чем-то разговаривают, обсуждают свои вопросы. Лосиха слышит их речь, чувствует запах и думает, что это лосята. Потому что настоящего лосеночка через два-три часа незаметно забирают. Если маленький, берешь под мышку, зажимаешь рукой мордаху и быстро убегаешь, пока он не замяукал. Если от девяти до шестнадцати кило, он уже сам ходит. Разговариваешь, задом пятишься – и он следует за тобой. Ему наплевать на мамку. Лосенка она больше никогда не увидит и никогда не примет. Вернуть его назад – значит убить. Женщины, оставшиеся с лосихой, выполняют функции лосеночка, а он все время проводит с нами.

Лосиха, обманутая человеком, будет приходить сюда два раза в сутки. На второй-третий день ее отпускают на свободу, но инстинкт заставляет мать постоянно в нашем понятии – доиться, а в ее понятии – воспитывать лосенка. Вот путь обмана, дающий возможность привязать к себе лосиху. Момент родов – единственный, когда инстинкт лосихи притупляется и к ней может подойти посторонний. Все остальное время она настороже. Ее бдительность оправдана, ведь лосенок рождается с инстинктом следования. Первый крупный объект, который он увидит, даже автомобиль или медведя, бедолага может принять за мать. Это помогает человеку без проблем усыновлять новорожденного. А несколько доярок «рождаются» у лосихи, поскольку мало кто готов все лето без перерыва вживаться в роль лосенка по системе Станиславского. Иногда хочется и отдохнуть, пока работает сменщица. Лосиха не возражает – сколько бы ни было детей, всех она готова и выкормить, и защитить.

– Два года назад опоздали на пару часов. Потребовались весь световой день и бригада из шести мужиков, чтобы отобрать лосят. Тем временем женщина добежала до места родов, чтобы стать лосеночком. Села, испачкалась в том, что осталось на земле, и ждала, когда лосиха придет ее убивать. Та ткнулась мордой, но запах-то лосенка! А лосят мужики уже унесли – бежали, как лоси, но последнему все же досталось. Мамаша его пнула у самой изгороди, и он перевалился наружу вместе с лосенком. А могла убить. Вот принцип обмана. Обманул – получаешь молоко, она тебя любит, и подойти постороннему к этим женщинам – рисковать жизнью. Лосиха их будет защищать, как свое дитя. А дерутся и наказывают людей лоси исключительно передними ногами. Задними – только изредка отбиваются от хищников.

Лосиное молоко изумительное – много полезных веществ, жирность до восемнадцати процентов и восемь процентов белка. Поэтому его нельзя нагревать – сворачивается. Зато это терпкое солоноватое молоко – просто бальзам для лечения гастритов и язвы желудка. На ферме его получают до сентября, потом хранят в морозилке. А в соседнем санатории имени Ивана Сусанина порции помещают в сосуды Дьюара и охлаждают жидким азотом.

Обычно лосихи дают от двухсот грамм до четырех литров молока, рекордный дневной надой – 6,7 литра. Поскольку человек стремится выдоить побольше, лосихи на ферме стараются и с каждым годом доятся все лучше. Если в природе за лактацию получается около ста литров, то здесь – до четырехсот семидесяти. Так что молока хватает и лосятам, и людям.

Доится лосиха с момента родов – это конец апреля или начало мая, вплоть до гона в сентябре. Первый месяц лосенка выпаивают от шести до двенадцати раз в сутки чистым молоком, потом добавляют сухое разведенное. Сперва из бутылочки, а к концу лета уже из ведра. Благодаря этим ухищрениям, вырастают лосята не слабее диких. Лечению они не поддаются – врачует их сама природа, а если вмешаться, пациенты умирают. Месячных лосят воспитательницы, которых здесь называют лосиными мамами, уводят в лес, чтобы привыкали к самостоятельной жизни.

Выглядит это так: в три часа дня лосиная мама приходит на ферму, зовет: «Лосики! Лосики!», и те бодрой колонной семенят за ней, послушные материнскому голосу. В лесу она наклоняет веточки, помогает кормиться, а затем прячется и уходит – обязательно по ветру. Скрыться от детишек непросто. Приходится передвигаться на четвереньках или на корточках, а порой даже ползти по-пластунски. Обнаружив, что мамы нет, лосята призывно стонут, но никуда не идут. Будут ждать на том же месте хоть несколько суток. Утром мама появляется снова и строем приводит их обратно на ферму.

Пока Ленин прячется в кустах, остальные лосята лежат на небольшой поляне. У них – тихий час. На меня они особого внимания не обращают и позволяют себя гладить. Ведь я пришел с Дмитрием Ивановичем, а значит, наверняка не хищник. Иначе мой визит мог бы закончиться непредсказуемо, даже трагически.

– При мне человек для лося – ходячее дерево, – поясняет мой спутник. – Поэтому лосенок иногда пободает, попинает, потрется о вас, но есть не будет. Лось понимает, что вертикально, а что – горизонтально. Вертикально – это деревья, а горизонтально – коряги и кусты, через которые можно пробегать. Поэтому при испуге они и ломятся сквозь изгородь. О столб никогда не ударятся, а о перекладины – запросто. Хищников, и вертикальных, и горизонтальных, они определяют по запаху.

Взрослые лоси ходят по лесу самостоятельно, разве что приходится порой запирать безобразницу, повадившуюся есть капусту на деревенских огородах. А поскольку лосиные мамы волнуются, четвероногие друзья время от времени шлют им успокаивающие эсэмэски со своими координатами – у каждого на ошейнике закреплена специальная лосиная «мобила», изобретенная здесь же, на ферме, энтузиастом-физиком. Благодаря этому удалось опровергнуть распространенное мнение, что лось – ночное животное. На самом деле они бродят круглосуточно, вот только жару не любят, а потому летом, как и многие из нас, днем предпочитают валяться в тени.

Во время гона сотрудники с беременными лосихами переселяются на ферму, ведь остановить распаленного самца невозможно, конкурента он видит во всем, что шевелится. Даже на трактор порой нападает. Из-за такой нервной жизни он теряет пятую часть веса.

– Бык, у которого растут рога, ни с кем не общается, – рассказывает Дмитрий Иванович. – Потому как стоит травмировать рог – и появится патология. А она приводит к смерти, поскольку соперник с хорошими рогами убьет его во время гона. У нас в прошлом году один бык другого порешил. Они сражались за лосиху. Обычно, конечно, слабый убегает, а сильный оформляет самку и идет дальше. Так десять-двенадцать лосих проходит за два месяца. Его обязанность – оформить, обязанность лосихи – родить и воспитать. В этом он никакого участия не принимает. В последние годы мы продаем маленьких лосят в возрасте пяти-семи месяцев для пополнения взятых в частную собственность лесов. Но не с целью убийства, а в качестве репродукторов.

Так и живет лосиная ферма, приноравливаясь к дикому нраву своих питомцев. Насильно взрослых лосей никто не удерживает. Лосихи приходят доиться сами, а потом вновь отправляются в лес, где грызут кору вместо овса и лечатся мухоморами, которые эффективнее лекарств. В 2012 году ферма отпраздновала появление тысячного лосенка. Казалось бы, возможность лосеводства доказана. Спрос на молоко огромен, лосят успешно продают на государственных аукционах. Но Дмитрий Иванович настроен скептически.

– Одомашнить лося невозможно. Многие пытались, ни у кого не получилось. Затратное это дело. Не финансово, а по времени. Особенно воспитание ребятишек в первые месяцы жизни. Грудные дети, что с них взять. С распадом государства идея лопнула как мыльный пузырь. Да и сама она – утопия. Хотя некоторые до сих пор верят. Многие поколения лосей через нас прошли. Казалось бы, уже давно они должны быть привязаны, приручены… Но нет. Попробуй не обмануть во время родов – убьет. У быка два месяца в году такая агрессия, что никакие загородки не остановят, все изломает. Дикие одиночки… Тысячелетиями пытались сделать лося домашним, но не вышло. И не получится никогда, кем бы человек ни мнил себя. «Перебьешься!» – сказала природа. И лось говорит: «Накося, выкуси!»

Эдуард

Компания, в которой я когда-то работал, занималась недвижимостью. Хотя фирма принадлежала людям настолько богатым, что они могли действовать строго по закону, число трупов на нашем пути примерно соответствовало числу купленных участков. Мы честно договаривались, честно платили (с подобающей наценкой за то, что деньги из Москвы), после чего начиналась свистопляска. Тогда мало кто из провинциальных бизнесменов получал сразу несколько миллионов долларов, и у многих срывало крышу. В одном городе зарезали риелторшу, укравшую часть комиссии, в другом продавец был завязан на кучу странных бизнесов, от этнических до театральных, так что мы даже не поняли, с кем он недостаточно поделился. В третьем во время кризиса выяснилось, что директор компании неосторожно подписал документы о персональной ответственности перед банком. Когда его затравили и кредитчики, и вчерашние партнеры, у молодого здорового мужика, бывшего десантника, не выдержало сердце. Однако самая глупая история приключилась в Волгограде. Но для начала надо пояснить, кто такой Эдуард.

Землю для нас искали люди разные. Честные трудяги и мелкие жулики, молодые ребята и советские зубры. Эдуард стоял среди них особняком. Это был поэт риелторского дела, с лучшими и худшими чертами, свойственными поэтам. Эдуард был раздолбаем лет сорока пяти. Длинный, как жердь, с курчавой, как у Пушкина, шевелюрой и добрым взглядом большого ребенка. Отправляясь за казенный счет в новый город, он зависал там, и через пару дней на всех городских дискотеках его знали в лицо. Всюду он заводил множество контактов, и у всех его новых знакомых как на подбор были приятные женские голоса. Независимость Эдуарда могла разозлить и самого демократичного шефа. Он постоянно опаздывал на рейс, появляясь у стойки регистрации в последний момент, но судьба и здесь благоволила ему – самолет, на который он не успел, взорвали террористы.

Почему же его терпели? Ответ был прост. Каким-то невероятным образом этот патологический растяпа ухитрялся находить больше интересных участков, чем все остальные агенты. Так произошло и с Волгоградом. Примчавшись на работу с полустертым отпечатком помады на шее, Эдуард показал нам такой вариант, что сразу стало понятно: строить будем здесь.

И понеслось. Поездки, учреждение компании, переговоры с владельцами…

Их было несколько. Миллионов долларов – тоже. В итоге, едва мы договорились о цене, как один владелец совершил очень странное самоубийство – вдруг решил выпить бутылку – другую концентрированной уксусной кислоты.

А еще через неделю наш директор, объезжая участок, заподозрил неладное. В тот же день он спешно вернулся в Москву и вызвал в кабинет Эдуарда. Тот, как обычно, расселся в кресле, заложил ногу на ногу и воссиял безоблачной детской улыбкой. Когда ему показали заново перечерченную карту, он лишь широко развел руками – бывает, мол. Выяснилось, что Эдуард ошибся с границами участка, и в действительности его площадь раза в два меньше.

Сделка, конечно, не состоялась. Как смотрели друг другу в глаза оставшиеся владельцы земли, которые зря поторопились, история умалчивает. А Эдуарда потом вышвырнули. Но он не растерялся, подал на компанию в суд за незаконное увольнение и отсудил кучу денег, вполне достаточную, чтобы резвиться на дискотеках еще долгие месяцы, а то и годы.

Музей греха

У Юрия Кирилловича Щукина, тридцать пять лет проработавшего в тамбовским морге, необычное хобби. Он собирает образцы человеческой плоти с интересной историей, зачастую иллюстрирующие разные людские слабости. Так возник Музей греха. Сначала он располагался прямо в морге, но это место не слишком приспособлено для экскурсий, особенно школьных. Музей переехал в отдельную комнатушку, а потом основатель забрал его с собой в Тамбовский университет. Сейчас в нем более семисот экспонатов. Девиз Музея греха – латинское изречение «мертвые учат живых». Над стеллажами высится огромный портрет архиепископа Луки – православного святого, соединявшего служение в церкви с практикой военного хирурга и даже получившего Сталинскую премию первой степени. Возле портрета хранится реликвия – канонический труд архиепископа «Очерки гнойной хирургии» с автографом автора.

Юрий Кириллович – улыбчивый человек с большим носом, облаченный в белый халат. Он охотно рассказывает про музейные достопримечательности:

– Все экспонаты на полках принадлежали когда-то людям, которые плохо себя вели. К примеру, в драке из-за парня одна девчонка откусила другой палец. А парень в схожей ситуации сопернику половину уха отгрыз.

На меня таращится пятиглазый монстр, похожий на паука. По соседству примостился человечек с ушами вместо глаз. По замыслу создателя музея, созерцание этих чудищ должно отбить у будущих родителей охоту злоупотреблять алкоголем.

Рядом выставлены образцы человеческой кожи с татуировками. История одной из них заинтересовала бы даже архиепископа Луку – и как хирурга, и как священника.

– Мужчина вел разгульный образ жизни, но страдал импотенцией. Кто-то сказал, что Богородица ему поможет, и он ее решил вытатуировать на внутренней поверхности бедра. Татуировщик сказал, что это опасно, но он заплатил тройную цену и уговорил. Поначалу проблемы и вправду исчезли. А затем татуировка нагноилась, и пришлось ампутировать ногу.

Не обошлось без религии и в истории про рогатого бродягу.

– Бомж воровал яблоки, и ему дали палкой по шее. На месте удара выросла опухоль, похожая на палку. Перестал он обчищать сады и пришел к хирургу – говорит, наказал меня бог за воровство. Опухоль эта называется «кожный рог» и бывает крайне редко.

Впрочем, наука, если ею пренебрегают, наказывает не менее сурово:

– Шестнадцатилетний парень получил двойку по физике. Думал, как бы горю помочь. Увидел болтающийся провод и решил сдать его на металлолом, чтобы купить пива. А тот был под напряжением. Перед этим школьник провалился в лужу, и ток пошел через правую ладонь и правую ногу. Если бы намокла левая нога, у него остановилось бы сердце, а так – до кости сгорела рука. И вместо провода он сдал свою кисть в анатомический музей. Бесплатно.

Ни одно собрание грехов не может быть полноценным без прелюбодеяния. Поэтому особой гордостью музея считается Палец любовника.

– Мужчина пошел к любовнице, даже не сняв обручального кольца. А ее законный муж работал шофером. Рейс отменили, супруг неожиданно вернулся, но кавалеру удалось смыться. Кинул он вещи через забор, влез наверх, но не заметил, как зацепился кольцом за торчащий гнутый гвоздь. Прыгнул – и ему оторвало палец. Подхватил он его, сунул в карман и побежал в травмпункт: «Доктор, пришей!» А тот: «Это что тебе, заплатка?» Так палец перекочевал ко мне. Увы, перерыв между занятиями небольшой, и основатель музея вскоре уходит на лекцию.

– Юрия Кирилловича мы очень любим, – рассказывает студентка Кристина, мечтающая стать хирургом. – Вот только в музей его попасть непросто. Надо с экскурсией записываться. Хочешь, лучше в анатомичку пойдем? Там у нас тоже много интересного.

Мы берем кофе и, жуя на ходу булочки, бодро шагаем на встречу с молчаливыми актерами анатомического театра. Кристина с увлечением рассказывает о сколиозе у скелетов, ее глаза блестят. У главы музея подрастает достойная смена.

Целительница

За мгновение до того, как все случилось, я и предположить не мог, что бабушка схватит меня за горло. Белыми, словно присыпанными мукой, сильными руками она поднимала мои ноги и двигала коленные чашечки. Затем качнула за бок, что-то выразительно промычав. Я попытался перевернуться, но не угадал с направлением. Она качнула еще раз, по-птичьи наклонила голову и произнесла с веселым осуждением:

– Бестолковый!..

Предчувствие чего-то необычного у меня появилось уже за пять часов до случившегося в темной комнатке. Я ехал автостопом по Чувашии и договаривался о ночлеге.

– Приезжайте! – радостно звучал в телефоне голос матери моей дальней знакомой. – Места у нас мало, а любви хватит на всех.

За годы странствий избыток любви мне не обещали еще ни разу даже там, где в ней и вправду недостатка не было. В воздухе запахло приключением.

Дом с любовью стоял на самом краю Алатыря, возле реки, к которой вела узкая и грязная дорога. Он был весь в деревянной резьбе, а на самом видном месте красовалась массивная табличка с женским именем и пятиконечной звездой. Открыла мне женщина средних лет со слегка раскосыми глазами и копной светлых волос:

– Входи! Покушай, в баньке попарься, а потом и с бабушкой пообщаешься.

Гоня прочь непрошенные воспоминания о детских сказках, я охотно налегал на обильную и вкусную еду, когда в дверь вошли родители с дочкой. Они робко поздоровались и направились вглубь дома.

– Раньше она всех принимала, а теперь я на страже стою. Только своих пускаю, – кивнула на посетителей хозяйка. – Они все – ее дети. Приходят – гости, уходят – дети…

Покончив с ужином, я отправился колоть дрова и, не удержавшись, заглянул в темную комнату в конце коридора. Маленькая девочка лежала на кровати. Поодаль стояли, боясь шелохнуться, отец с матерью, а над ребенком склонилась старая женщина, седая как лунь.

Пока я разбирался с поленьями, незнакомцы ушли, а сама бабушка уселась во дворе на плетеном стульчике. Она была совсем не похожа на тех, про кого говорят «божий одуванчик». Старушка выглядела крепкой, даже крупной, но без тучности – неоспоримое свидетельство постоянного труда. Она приветливо поздоровалась и попыталась завязать беседу, но фразы были отрывистые, а порой вместо слов и вовсе вылетало курлыканье, как у голубя. Хозяйка шепнула мне, что это – последствия давнего инсульта.

– А теперь иди в баню! – приказала она, как только я покончил с дровами. – У нас без бани нельзя.

Когда я вернулся в дом, возле икон, пожухлых фотографий военных лет и портрета Путина бормотал телевизор, показывая православный канал. Обе женщины, потупив глаза, беззвучно повторяли слова экранного священника.

– Я – так, чуть-чуть молюсь, а бабушка – не меньше получаса, – сказала мне хозяйка, когда проповедник умолк.

Затем она велела мне ложиться на ту самую кровать, где еще недавно была девочка. У меня ничто не болело, но любопытство пересилило, и я подчинился.

В комнате царил полумрак и ощущался сладковатый запах старых вещей. Бабушка подошла, уселась с краю и взяла меня за локоть. Пальцы ее оказались неожиданно сильными. Когда я все-таки повернулся на бок нужным образом, она принялась простукивать мои ребра. И вдруг радостно засмеялась:

– Слышишь – тук? – спросила она, ликуя, как ребенок, нашедший конфету.

Я не слышал.

– Ну вот же. Тук! Тук!

Я покачал головой, а она уже двигалась дальше. Ощупывала живот, глубоко погружая ловкие пальцы и приговаривая между нажатиями:

– Помню, десятого мая… На смотровую площадку… Берлин… Т акой красивый!

Потом усадила меня на стул и, потрогав под затылком, вдруг забормотала:

– Обидели тебя. Крепко. Кто?

– Никто меня не обижал, – удивился я. – Меня попробуй обидь.

– Три-четыре года назад, – сказала она.

Я поежился от мысли, что если и случалось в моей жизни нечто похожее на обиду, то именно тогда.

Вдруг старушка запустила пальцы куда-то вглубь моей шеи и там, возле горла, что-то необратимо повернула. Я дернулся, но было уже поздно, и она успокоительно шептала:

– Вот и все. Вот и все…

– Болеть может еще дня три, – объяснила ее дочь, когда

я вышел из темной комнаты, ощущая неприятную тяжесть в районе кадыка. – Иногда бывает рвота. Но потом все проходит. Таблетки не пей, пусть организм сам справится.

– Она дошла до Берлина? – спросил я.

Хозяйка кивнула:

– Всю войну гаубицу на «Студебекере» провозила. Теперь постоянно вспоминает то Берлин, то Одер… Тогда же и лечить начала. В шестнадцать лет, перед фронтом, окончила курсы медсестер, потом бойцов спасала. Нечасто, много ли времени у шофера. После победы с врачами здесь была напряженка, да и сейчас хороших мало. Вот люди и начали ходить к ней. Сперва кости в порядок приводила, а лет десять назад щитовидкой занялась. Что болит, она никогда не спрашивает, сама знает. Видать, Бог ей дает…

На следующий день неприятное ощущение в горле стало только сильнее.

– Иди, обними маленького! – сказала хозяйка матери, когда я стоял в дверях с рюкзаком, благоухая свежевыстиранной одеждой. Та прильнула ко мне напоследок, прижалась морщинистым лицом к груди. Уже выйдя из дома и бросив последний взгляд на табличку с ее именем и звездой, я сделал простейшие вычисления и понял, что бабушке почти девяносто лет.

– Целительница? У реки живет? Знаю. Как не знать! – кивнул водитель попутки, увозившей меня из Алатыря.

– У нас тут много таких. Как повернешь в Мордовию, в избушке живет священник с третьим глазом. Едва начнет читать молитвы, больных аж корча прошибает! Падают на пол, извиваются. Потом он колет их особым копьем и исцеляет. Еще километров пятьдесят – проедем мимо колдуньи. Тетка опасная…

Я откинулся на спинку сиденья и перестал слушать. Голова кружилась – то ли от тяжести в горле, то ли от некстати всплывшего воспоминания четырехлетней давности, то ли от вечного безумия мира, пролетающего за окном. Боль отступила лишь через неделю.

Поволжские язычники

Современная трехэтажная школа – самое большое и красивое здание в поселке Кузебаево. Я сижу за партой посреди класса в окружении улыбающихся сельчан. Наконец молодая учительница прерывает молчание:

– Не страшно было сюда ехать? Слышали ведь про мултанское дело?

Конечно, слышал. История эта похожа на страшную сказку братьев Гримм. В мае 1892 года девушка из деревни Анык, что в 70 километрах отсюда, отправилась через лес проведать бабушку и обнаружила лежащее на тропинке тело без головы. Через полтора года суд признал семерых удмуртов виновными в том, что те «напоили, подвесили пьяного и добыли из него внутренности и кровь для общей жертвы в тайном месте и, может быть, для принятия этой крови внутрь». К счастью, дело стало широко известно, и на сторону язычников встали многие интеллигенты. Особую роль, как и в похожем деле Бейлиса, сыграл писатель Владимир Короленко, взявший на себя защиту обвиняемых. Через два с половиной года их оправдали. Впоследствии выяснилось, что жертвоприношение инсценировали двое русских крестьян, чтобы выселить нехристей из соседней деревни и поделить их землю.

Отношения удмуртов с приезжими с самого начала складывались непросто – православных смущали языческие ритуалы, а язычники с ужасом смотрели на то, как понаехавшие удобряют поля – разве можно марать дерьмом лицо матери-земли? В Прикамье тем временем строились заводы, вокруг которых после революции возникли города.

– У нас конфликт между городом и деревней всегда накладывался на противостояние русских и удмуртов, – рассказывает краевед Павел Роготнев. – В шестидесятые сельские дедушки кричали: «Нельзя отрываться от истоков!», а родители говорили: «Удмуртский язык только до Кеза доведет». Кез – это поселок, через который железная дорога проходит. Сел в поезд – и родная речь уже без надобности. Потому старались школьников не отдавать в удмуртские классы. Кому это надо? Главное – получить паспорт и сбежать из деревни.

Угаснувшие было народные традиции возродились с распадом СССР, когда язычество воспряло по всему Поволжью. Возглавили возвращение к истокам деятели культуры – художники, писатели, директора музеев. В Удмуртии даже автор герба и флага – известный шаман. К делу они подошли с огоньком, так что обновленные языческие ритуалы порой напоминают перформансы, а пожелтевшие музейные фото старинных обрядов оказываются инсценировками реконструкторов.

Алнашский район, где находится Кузебаево, – одно из немногих мест в республике, где язычество не восстанавливалось, а дожило до наших дней. Местные жители, то и дело переходя на удмуртский, наперебой рассказывают о святилищах, где верховный жрец кропит огонь кровью жертв, чтобы снискать милость бога Инмара. Впрочем, гостям волноваться не стоит. Божество предпочитает уток и баранов.

Сейчас в деревне живет три рода, у каждого – свои традиции и обряды. Еще полвека назад многие молились в дворовых святилищах – куалах. Чтобы побеседовать с богом, отец семейства надевал священный пояс и отправлялся в избушку без пола и потолка варить ритуальную кашу с жертвенным мясом. Зачастую у очага висели иконы и стоял самогонный аппарат, чтобы гнать ядреную кумышку.

– Удмурты – единственный народ дореволюционной России, который имел право на самогоноварение, – продолжает Павел. – Потому что они давали много хлеба, занимаясь подсечно-огневым земледелием. Пока Россия не завоевала плодородный Кавказ, на языческие замашки власть смотрела сквозь пальцы. Кумышка считалась божественным даром. В нее еще сушеные мухоморы примешивали, чтобы лучше общаться с богами. Вне обряда ее употреблять было нельзя.

С тех времен многое изменилось. Божества удмуртского пантеона, коих насчитывалось около сорока, слились в доброго Инмара и злого Шайтана, языческие традиции объединились с христианскими, а кумышка стала гостьей на каждом застолье.

– Сумка самогонки и кусок хлеба. Я так всю республику обошла! – задорно хвастается востролицая деревенская бабушка. – С кумышкой нигде не пропадешь!

На ее широком монисте среди старинных монет позвякивает орден Дружбы народов. Монисто до сих пор – гордость сельских удмурток. Когда приходит время, дочери бережно разделяют материнское, шьют из него собственные украшения, добавляя все новые монетки, так что звонкие нагрудники, делящиеся как амебы, превращаются в мечту нумизмата.

Старушка смачно ест багровое «бычье сердце» и собирает семечки в платок:

– На будущий год приедете – буду вас этими помидорами кормить.

Порой такие бабушки работают в музеях, исполняя роль самих себя. Их речь и одежда – превосходная иллюстрация к учебникам этнографии. Поговаривают, что кое-где в глубинке они даже носят лапти. Вот только традиции их юности ушли в прошлое, уступив место новым, более простым и понятным.

Домашние святилища давно опустели. Обитавших там духов проводили вниз по течению реки, и они больше не тревожат сны хозяев куалы. Теперь на обряды собираются всем родом, три раза в год – весной на Пасху, летом в Петров день 12 июля и в праздник Покрова 14 октября.

Вход на территорию общественной куалы – пугающая одинокая калитка на опушке леса. Сквозь нее жители деревни несут к святилищу котлы для каши и десятки жертвенных белых селезней. В райцентре рассказывают, будто по обе стороны двери – невидимая духовная преграда, которую лучше не пересекать. В действительности же старый забор давно обвалился, а на новый никак не соберут денег. Недавно лесным святилищем и вовсе заинтересовалась прокуратура республики.

– Министерство культуры потребовало разобраться, на чьем балансе наша куала, – председатель сельсовета сыплет неродными русскими словами, словно читает скороговорку. – Приехали прокуроры, а документов на здание нет. Ни межевания, ни кадастрового номера. Пришлось привозить БТИ, чтобы сделали замеры. На тракторе их еле дотащили. Только тогда нас оставили в покое.

Неподалеку от ухабистой сельской дороги отпочковывается заросшая колея, уходящая круто вверх. Там – скрытый в чаще прямоугольный забор, огораживающий поросль молодых березок. В советские времена жители объявляли, что едут на ярмарку, а сами сворачивали в лес и тайком совершали обряды. Желтые блики колышутся на потемневших скамейках и пробивающихся из-под них мухоморах, похожих на красные пасхальные яички. Рядом бурлит жизнью огромный муравейник. Внутри забора – луд, место летнего моления. Поздно вечером сюда заходят мужчины. Они приносят в жертву белого барана, всю ночь варят, не пробуя, священную кашу, а утром молятся в сторону восходящего солнца. Затем кушанье приносят в деревню. Едят его в каждом дворе – и язычники, и христиане. Говорят, раньше даже лошадей заводили в дом, поили вином и кормили, чтобы и они радовались празднику.

– Бог у всех один, только молимся мы по-разному. В церковь нас не тянет, – рассказывает бодрая колхозница, слегка перебравшая средства общения с богами. – Молитвы пробовала учить – не выходит, а в святилища хожу – песни сами запоминаются. Все мужчины тянут жребии – кто главный жрец, кто моет посуду, пол… В куалу избирают раз в год, в луд – раз в три года. Если жребий выпал, увильнуть нельзя, иначе беда с тобой случится. Потому у нас обряды и сохраняются. Устал, заболел – а все равно надо идти. Главный жрец берет жертву и через огонь с дымом просит бога исполнить твое желание. Иногда кашу готовят по случаю засухи, просят дождя. К нам даже русские подходят, уговаривают: вы бы там поварили, помолились своему богу…

На раскидистой иве возле берега реки качаются от ветра туго набитые мешки из-под селитры. Некоторые лопнули от старости, в прорехах белеют черепа. Между веток лежат конская нога и водочная бутылка, которую председатель сельсовета выбрасывает прочь, едва я тянусь за фотоаппаратом. Здесь завершается ритуал свадьбы наоборот – обряда, который удмурты справляют через три года после смерти.

В старину это был пышный праздник, на котором угощали не только покойного, но и всех умерших. Как и к любой свадьбе, к этой готовились заранее – шили приданое, готовили жертву, накрывали свадебный стол. После угощения одного из мужчин одевали в наряд невесты, на пол стелили перину, а посреди нее клали в коробе кости черепа жертвенного животного. Близкие родственники умершего преклоняли колени на перине и под свадебные песни кидали монеты в короб. По крайней мере, так рассказывает директор музея в деревне Карамас-Пельга. В Кузебаево про это даже не слышали, хотя к покойникам и здесь относятся серьезно. Гроб несут, подобно котлам со священной кашей, на полотенце. Вокруг могилы самый пожилой мужчина проводит топором. Железо – мощный оберег, оно не дает покойнику выйти, чтобы тревожить людей. От свадьбы наоборот остались лишь дерево с мешками, угощение и жертвенные животные – телка для женщины и конь для мужчины, чтобы было на ком пахать в загробном мире. А поскольку на этом свете соха и плуг ушли в прошлое, лошадиные головы и ноги удмуртам продают предприимчивые татары из соседней деревни.

– После свадьбы покойник попадает в рай, – счастливо улыбается председатель сельсовета. – Родителям ее можно делать вместе. Мы считаем, что там у них тоже свадьба получается.

– То есть ада у вас вовсе нет?

– Конечно! – кивает он. – Мы молимся, чтобы они там жили дружно и нас не обижали!

В этих местах если говорят «президент», это означает президента Удмуртии, если «город» – то Ижевск. Сюда любят приезжать журналисты и пересказывать страшные истории местных старушек, сопровождая их монохромными фотографиями, на которых свойственная удмуртам рыжая шевелюра выглядит серой и совсем не солнечной. Так уж у нас повелось – если язычество, то мрачное, черно-белое. Но когда сидишь за одним столом с этими смеющимися балагурами, все видишь в цвете, и кажется, что они правы. Бог у всех один, и Троица в представлении обычного подмосковного селянина едва ли ближе к христианству, чем удмуртский Инмар. Беседа и кумышка льются все живее, удмурты наперебой рассказывают про девичьи гадания на суженого и про домовых, которым в каждой избе оставляют кусочек хлеба. Затем разговор перекидывается на колдунов, непременно живущих в любой деревне, и лечение ячменя плевком в глаз – все то, что было в русских селах до революции и теперь снова поднимает голову, ведь возвращаться из ниоткуда – свойство любого язычества, для которого мир неизменно движется по кругу и всякая смерть влечет за собой новое рождение.

В поселке Дебесы, что на севере Удмуртии, когда-то сходились питерская и московская ветви Сибирского тракта. Здесь каторжники, звеня кандалами, шли в Сибирь, отсюда заселяли Удмуртию русские крестьяне, а миссионеры отправлялись крестить язычников. Рассказывают, что первого из них, иеромонаха Вениамина, чуть не убили. Язычество – вера гибкая и толерантная, для ее адептов добавить к сонму своих богов еще и Троицу – пара пустяков. Удмурты прослышали, что за переход в христианство положено вознаграждение, и пришли креститься всей деревней, так что у священника, не ожидавшего такого рвения, быстро закончились деньги. Новообращенные пришли в ярость. Спасла будущего великого просветителя лишь предусмотрительно захваченная с собой охрана.

Мы шли вверх по деревне с Павлом Роготневым. Краевед с усилием катил потрепанный велосипед, его дыхание сбивалось, но он продолжал рвано, на выдохе, восклицать с горячностью сельского интеллектуала:

– Какое там язычество! У нас и православия-то нет. Как Советский Союз кончился, начали искать, на какую почву опереться и вспомнили свои национальные корни. В первую очередь религию. Сказали, что настоящий удмурт должен быть язычником. Начали книжки читать, старух расспрашивать, изображать что-то. Языческие обряды проводят – обязательно лоб крестят…

Он запнулся и ненадолго умолк, восстанавливая дыхание. Затем промолвил задумчиво:

– И все же я сам, когда иду по грибы, неосознанно говорю: «Здравствуй, лес!» Я из обрусевших удмуртов, и вдруг там, среди деревьев, вспоминаю родной язык. Здороваюсь на нем с лесным хозяином, объясняю ему, что мне только грибов надо немножко собрать, дабы прокормиться. А как возвращаюсь к опушке, обязательно поклонюсь ему: «До свидания, лес. Спасибо, что помог выйти».

Праздник электричества

Завелся у нас в деревне странный мальчик. Там, собственно, все были странные, не исключая девочек, но он выделялся и на общем фоне. Родные папа с мамой хотели сына в интернат для странных сдать, но рассудили, что здесь, по сути, то же самое, но кормят лучше. И нельзя сказать, что мальчик был дураком. Скорее наоборот. Просто мыслил иначе. Больше всего на свете мальчик любил электричество.

В неполные девять лет мог бесконечно копаться в проводах, лампочках и всевозможных резисторах-транзисторах.

Однажды он подошел к хозяйке дома и объявил:

– Тетя Аня! Давайте устроим праздник электричества!

– А как мы будем его отмечать, милый мой?

Праздники тетя Аня не любила. Еще живы были воспоминания об отважном мужике, который, когда в пору ледохода залило мост, вплавь, лавируя между льдинами, добирался до соседней деревни, где жила бабка-самогонщица.

– Очень просто! – ответил мальчик. Надо на целый день включить в деревне все лампочки, телевизоры и утюги, чтобы электричество порадовалось.

Мысленно представив галерею раскаленных утюгов, столпившихся вокруг телевизора, тетя Аня деликатно объявила мальчику, что так делать нельзя.

– Но ведь электричество может обидеться и уйти! – воскликнул он.

– А иначе обижусь и уйду я, – парировала тетя Аня.

Так праздник электричества и не состоялся.

А ночью разразилась гроза. Молния угодила в трансформатор, и деревня надолго осталась без обиженного электричества.

Свистопляска

Киров, он же Вятка, он же Хлынов – небольшой город с большими чудачествами. Помимо трех названий он славен тем, что впервые упоминается не в русских летописях, а в египетской энциклопедии – российским князьям об этих землях было известно куда меньше, чем южным торговцам, и это вятчан полностью устраивало. До того самого момента, когда к городу подступило татарское войско.

Видя, что силы не равны, жители послали за подкреплением в Великий Устюг. И – о чудо! – забыв про феодальную раздробленность, устюжане собрали ополчение и выступили против общего врага. Бойцы подошли к городу глубокой ночью, укрываясь от татар. На беду хлыновские часовые не спали. Не слишком надеясь на помощь соседей, зато очень боясь татар, они подняли тревогу. Жители выскакивали из домов и спросонок бросались на врага. Устюжане, в свою очередь, решили, что город уже взят татарами, и вознамерились стоять до последнего. Утром татары с удивлением увидели последствия жестокой резни, которую непредсказуемые славяне устроили сами себе, пока враг мирно спал.

Другой народ погрузился бы в траур или постарался скорее забыть о досадной ошибке. Но только не жители Вятки. С тех пор и до самой революции горожане весело отмечали годовщину сего события. Под песни и всеобщий свист вятчане мутузили друг друга в кулачных боях и кидались глиняными расписными шарами. Сей праздник назывался свистопляской, а из шаров со свистульками возникла со временем знаменитая дымковская игрушка.

Эта история высвечивает одно из самых чудесных свойств россиян. Любой позор мы способны сперва сделать поводом для веселья, а затем обратить к своей выгоде. В этом убедился и молодой Салтыков-Щедрин, сосланный за вольнодумную книжку из столицы в Вятку чиновниками, одуревшими от страха перед французской трехцветной революцией. Местные нравы поначалу загнали его в меланхолию, но впоследствии обеспечили сюжетами для многих прекрасных книг. Говорят, в старости великий классик сожалел, что его истории будут непонятны грядущим поколениям, но мы-то знаем, что запечатленная им российская свистопляска вечна, и не берусь судить, чего в ней больше – стыда или, напротив, залога выживаемости в нашей замечательной стране.

Колхозный стратег

У начальства в России две беды – инициатива и ее отсутствие. Икрой его не корми, лишь дай поплакаться на леность людей, которые норовят переложить свои заботы на хрупкие плечи государства. Но стоит кому проявить изобретательность и смекалку, это повергает чиновников в такой ступор, что они не понимают толком, то ли орден выписать, то ли штраф. В 1932 году, во время Великой депрессии, последователи эксцентричного экономиста Сильвио Гезелля в австрийском городке Вёргле отважились на необычный эксперимент. Магистрат начал печатать собственную городскую валюту. Главным ее отличием была плата за использование. Всякий, у кого банкнота оказывалась в конце месяца, должен был приклеить к ней специальную марку стоимостью в один процент от номинала, иначе она считалась недействительной. Поэтому жители старались потратить деньги как можно быстрее и даже налоги платили заранее. Всего за один год Вёргль преобразился. Пока Европа погружалась в затяжной кризис, город стремительно строился, а безработица снизилась на четверть. Соседи пристально следили за его успехами и всерьез задумывались о своей валюте. Обеспокоенный этим Национальный банк Австрии запретил печатание собственных денег, и после долгих судебных тяжб эксперимент заглох. До тех пор, пока выпавшее из рук австрийцев знамя не подхватили колхозники в башкирской деревне Шаймуратово.

Главным источником вдохновения вновь послужил кризис. На сей раз – 2008 года. Молодой финансист Рустам Давлет-баев, штудируя книги, наткнулся на фразу Джона Кейнса «Будущее научится больше у Гезелля, чем у Маркса» и решил вновь применить теорию австрийского визионера на практике. Долго ждать не пришлось. Вскоре друг Рустама Артур Нургалиев поведал ему о проблемах с бизнесом. Заработав деньги на Севере, Артур купил наполовину разорившийся колхоз. Когда-то местное сгущенное молоко славилось по всему Советскому Союзу, но в рыночные условия вписаться удалось разве что директорам, которые сменялись одни за другим и все же успевали урвать свой кусок. К приходу предпринимателя и его команды от прежнего процветания не осталось и следа. Артур с жаром взялся за дело, но едва хозяйство обрело второе дыхание, как эхо международных потрясений докатилось и до Башкирии. Рустам предложил другу избавиться от заморской заразы заморским же средством, и тот согласился.

– Артур – это человек, преодолевший самого себя, – говорит мне Рустам, по-домашнему устроившись на скамейке у подъезда в шортах и футболке с надписью Perfection is not me but I am scared that I am almost it. Живет главный сельский стратег в центре Уфы, и это его не смущает. Почти половина работников Шаймуратово приезжает в село извне, благо от него до столицы Башкирии всего сорок километров.

– В девяностых Артур был классическим русским бизнесменом. Заработал торговлей неплохое состояние и по зову души вложил его в сельское хозяйство. Многие крутили пальцем у виска, но на моих глазах он превратился в настоящего человека. Потянула его земля родная. А я учился, когда еще не знали, как готовить экономистов, и преподавали все, что угодно. Это позволило мне глядеть на вещи шире. Сама по себе экономика – простая штука, я ее и наукой не считаю.

План был смел и прост. Часть зарплаты стали выдавать талонами, стилизованными под реальные деньги с изображениями животных. Их в народе тут же прозвали шаймуратиками.

С обратной стороны были указаны даты уменьшения номинала – на два процента в месяц. Тратить шаймуратики можно было в сельских магазинах на все, кроме алкоголя. Рустам проводил эмиссии так, что на колхозную валюту приходилось не более четверти продаж, и себестоимость товаров покрывали доходы от обычной торговли.

Поначалу некоторые колхозники ударились в панику, почуяв возвращение к лихим девяностым с их талонами на спички. Потом привыкли. Уж лучше получать зарплату странными деньгами, чем не получать совсем, как в соседних хозяйствах. Так за три года оборот сельских денег вырос в десять раз, до полутора миллионов. Подобно австрийскому Вёрглю, деревня справилась с кризисом. Ее успех прогремел на всю Башкирию. Московские экономисты критиковали недостатки системы, сравнивали ее с финансовой пирамидой и предрекали скорый крах, но Шаймуратово жило и развивалось. А затем, как и в Австрии, экспериментаторами заинтересовалась прокуратура.

Борьба колхозников с прокурорами шла изобретательно и долго, но завершилась так же, как и у австрийцев. Впрочем, кризис Шаймуратово преодолело, а колхозный стратег претворял в реальность все новые идеи:

– Мы внедряем систему взаимного премирования «Компас». Обычно зарплату платит начальник. А представьте, что будет, если этим займутся все. У каждого в управлении равные деньги, и он должен заплатить всем, кроме себя. Эту технологию мы опробовали на сенажной яме. Раньше ее укладывали семь работников за тридцать четыре часа. Три ямы спустя пять человек уже справлялись за шесть часов. Без дополнительных затрат. У людей потребность в справедливом распределении. А нынешние финансовые системы неэффективны и сильно снижают производительность труда. Шаймуратово, пожалуй, единственная башкирская деревня, в которую активно едут из соседних сел, а порой даже из городов. На вакансии хоть и небольшой, но конкурс. Предложения о сотрудничестве поступают даже из далекой Европы.

– Мы вместе с датским фермером запустили производство голубого сыра. – гордится Рустам. – Думаем делать наполнитель для 3D-принтеров. Размышляем о новом формате сельской жизни, настолько привлекательном, чтобы горожане плюнули на свои гигантские супермаркеты и переехали в деревню. Здесь можно многим заниматься – к примеру, работать удаленно. Вот-вот появится скоростной интернет. А еще мы засеяли сто гектаров коноплей.

И тут же уточняет:

– Промышленной. Без этих штучек.

«Говорят, Господь справедлив.

Но тогда на Земле бы уже никого не было. Он просто терпит. А как будет судить – неведомо…»

«Я просто так Река Волхов телевизор смотреть не могу. Или прясть, или вязать буду. Мы с детства, лет с шести, к иголкам приучены»

«Я думал, что смогу жить в лесной глуши, в одиночестве, познавая суровые законы выживания в диком мире»

«Входи! Покушай, в баньке попарься, а потом и с бабушкой пообщаешься»

Река Волхов

Музей народного деревянного зодчества «Витославлицы»

«Я знаю, как бы ни сложилась жизнь, все равно бы животными занимался. Еще пацаном собак и кошек в дом тащил»

Чтобы побеседовать с богом, отец семейства надевал священный пояс и отправлялся в избушку без пола и потолка варить ритуальную кашу с жертвенным мясом

Центр реабилитации наркозависимых

Деревни староверов были зажиточными, а потому при Советской власти первыми попадали под раскулачивание

Я ехал автостопом по Чувашии…

В воздухе запахло приключением

«Эрзя и мокша издавна считали, что народ спасет музыка»

Когда через сотни лет археологи будут раскапывать руины даже самых страшных и уродливых городов, они наверняка сочтут их живописными и достойными восхищения

Ежевика забросила успешную карьеру в поп-музыке ради языческих многоголосых пришепетываний

«Для ученого любая находка сама по себе не важна. Важен контекст, слой, как она в него попала, что находится рядом»

«Лес, природа – твое лекарство.

Как заболеешь – уезжай из города, и все само пройдет»

Я вспоминаю, что вскоре в Шаймуратово состоится слет борцов с сельским алкоголизмом, и невольно задаюсь вопросом: нет ли здесь связи? Трезвенники на конопляном поле, датчанин в Башкирии, новейшая система бонусов в сенажной яме и собственные сельские деньги – все это отдавало исконным российским безумием, но работало! Превращалось в реальные асфальтовые дороги, крепкие дома и всамделишные рубли. А Рустам уже уносился дальше, в будущее:

– Мы, россияне, пережившие социализм и эксперименты с капитализмом, должны прийти к рождению новой парадигмы. Весь мир от нас этого ждет. Капитализм естественным образом завершается, и нам будет легче, чем Западу. Мы слом парадигмы пережили в девяностых, он дался очень тяжело. Теперь то же предстоит Европе, а история западного капитализма гораздо больше, чем у Советского Союза. У нас и ломаться-то нечему, западный проект так и не сел в массовое сознание. Оно готово к приему новой парадигмы, с большим запросом на справедливость. В этом направлении мы и работаем. Современная монетарная система – единственный тормоз на пути развития человечества. Если оно преодолеет собственные догматы, все будет хорошо. Такие, как мы, – это целая тенденция. Повсюду. Даже в России. Просто не все хотят выходить на поверхность, поскольку знают, что ими сразу займется прокуратура. Так что про них я вам, уж извините, ничего не скажу.

В 2016 году Рустам распрощался с Шаймуратово и переехал в Иннополис – татарский наукоград. Там он занимается криптовалютами и технологией блокчейна.

Открытие памятника

Даже самое унылое действо становится интересным, если найти среди участников хоть одного живого человека и наблюдать за ним. Правильные люди и скучают увлекательно. Я скользнул взглядом по скамейке ораторов – местных чиновников и приезжих писателей. Служители муз отличались от служителей власти только большей солидностью. Лишь один писатель, самый молодой, не походил на памятник самому себе. Он считался начинающим. К счастью, среди зрителей сидели двое детей, которые и стали моим спасением.

Помимо меня за церемонией наблюдали сразу три Габдуллы Тукая. Первый, похожий на пухлого школьника в тюбетейке, скромно прятался на сцене за спины ораторов. Второй, с изящной проседью, похожий на Джонни Деппа в роли парикмахера-убийцы, демонически взирал на девушек в одинаковых футболках, выстроившихся у сцены с заготовленными подарками. Третий был укрыт алой паранджой, перевязанной белой ленточкой. Самый большой начальник торжественно стащил ее с Габдуллы, и началось…

– У англичан был Шекспир, у русских – Пушкин, а у татарского народа – Габдулла Тукай… – тоном Деда Мороза на детском утреннике то ли писатель, то ли чиновник зачитывал по истрепанной бумажке мертвые, канцелярские слова.

Девочка дернула мальчика за нос, он показал ей язык.

На сцене зазвучали стихи – монотонные, словно заклинания, и вдруг мне показалось, что я присутствую на колдовском ритуале, где писатели и чиновники собрались, чтобы окончательно убить Габдуллу Тукая. Как же должен быть живуч поэт, если, несмотря на десятилетия мрачных камланий и зубрежку в школах, его продолжают любить! А ведь стихи Тукая помнят наизусть даже те татары, кто и читать умеет с трудом. Все, кроме собравшихся здесь для страшного обряда. Недавно я видел школьный урок. Доброжелательная молодая учительница спросила детей, что они думают об одном классическом тексте. Маленький мальчик поднял руку и заговорил. Он ошибался, запинался, но мысль была интересной и, главное, своей. Не хватало лишь опыта, чтобы ее заточить должным образом. А потом учительница ласково, но твердо на глазах всего класса сжала этот сгусток живой мысли и вылепила из него точную копию написанного в учебнике. Потому что так удобнее – и для нее, и для детей. В тот миг она убивала не только классика, но и самого ученика. Для него это был, возможно, первый урок о том, как разучиться думать самостоятельно. А по этому предмету у большинства и так сплошные пятерки.

Через час детям надоело сидеть, они взялись за руки и убежали. Я остался один. В отчаянии я искал среди застывших лиц хоть одно живое, как вдруг мой взгляд упал на памятник. Бронзовый, по-советски причесанный Тукай смотрел на сцену с невыразимой мукой. Мне даже казалось, что у него чуть подергивается губа.

Он, так вовремя умерший, чтобы новая власть смогла произвести его в Пушкины, не опасаясь едкого языка поэта, явно хотел услышать другие стихи, чтобы заерзали в креслах чиновники, а по рядам пробежал смешливый шепоток.

Как бы он желал сейчас пропеть хулиганское:

Ах ты, Дума, Дума, Дума.

Мало дела, много шума!

Или даже гневное:

Прочь, твари низкие, не вам, не вам смутить мечты святые:

К единой цели мы идем, свободной мы хотим России.

Как этот памятник завидовал казанскому брату-близнецу, под которым традиционно встречаются парочки! Благо девушки из соседнего педагогического университета – самые красивые в городе. Юный поэт наверняка доволен такой компанией, и разговоры влюбленных ему куда приятнее напыщенных речей. Он знает: слова подлинной любви никогда не читают по бумажке. И, может быть, когда благословленные им студентки придут в школы, они станут учить детей думать самостоятельно, а не прямо противоположному.

Поздно вечером я возвращался в дом, где гостил.

– Как-то все было скучно и официозно… – вырвалось у меня.

– Что ж ты хочешь! – удивилась хозяйка.

И добавила с придыханием:

– Это же писатели!

Разговоры в пути

• • •

Давеча иду в семь утра к остановке автобуса, как всегда, опаздываю, гляжу – сидит. Писатель наш блуждающий. Давай, говорит, побеседуем. И пиво достает. Пьет он часто, но всегда на свои. Раздолбай. Жены, дети, внуки – все прошло и не задержалось. Но пишет, зараза, хорошо, хоть и не мастеровито.

Иногда я люто его ненавижу. Организовывал недавно съезд Ассоциации писателей Урала. Огромный, с немереными затратами и на фиг никому не нужный. Авторов не было, одни почвенники да министры. Ни минуты покоя. Попробуй уследи, чтобы никто не потерялся (один потерялся), не напился (почти все напились), не выпал с балкона (вот с этим справился). Идет заседание, и тут я вижу в коридоре его. Сидит с друганом напротив сортира, у стенда пожарной безопасности. Оба жопами в песке и пьют. Я ему: «Нельзя так в Доме литераторов! Захочет министр по малой нужде сбегать, и тут вы!» А он: «Я сам литератор. Что ж, мне в собственном доме выпить нельзя?» С трудом выгнал. Такая вот скотина. Но уж больно талантливый. Было бы ему лет тридцать, поднатаскал бы его как следует. Мог бы прогреметь на всю Россию. Но чему научишь шестидесятилетнего алкаша?

• • •

У нас в Оренбурге со времен Державина и Пушкина весь цвет российской культуры побывал. Алябьев, Плещеев… Большинство привозили в ссылку – тогда среди интеллигенции было модно вступать в тайные общества. Шевченко на десять лет отправили сюда, оторвали от Украйны милой. И правильно – не надо плевать против ветра. Самим же нам бояться нечего. Дальше Сибири не сошлют, а там климат лучше, чем здесь. И морошка растет.

• • •

С обыском нагрянули в шесть утра. Все перетряхнули. Местные менты поначалу хоть коробочки от приправ ставили на место, а московский им сказал: зря время не теряйте, без нас уберут. Компьютер забрали, а потом перезвонили: дайте, мол, пароль. Я им отвечаю: «Вы что, с ума сошли?» – «Ну вы же понимаете, мы все равно подберем». Три месяца прошло, до сих пор подбирают. А самое неприятное – нашли пакетик с коноплей. Сестра лет пятнадцать назад баловалась, выращивала. Там и грамма-то не было, даже на административку не тянуло. В Центре «Э» начальник, как узнал про это, всех выгнал, дверь ногой закрыл и говорит: «Я могу твою марихуану прямо сейчас в унитаз спустить. Если будешь со мной время от времени встречаться. Просто посидим, поболтаем. Я ведь тоже многое расскажу, еще интересней, чем то, что ты мне будешь сообщать…»

Стращал, что собственная сестра против меня показания даст. Сорок минут подряд одно и то же твердил, пока не надоело. Телефон у меня такой старый, что его даже не конфисковали. Я пишу сестре эсэмэску, что ее коноплю нашли. Она мне в ответ: «А пингвиненка моего не обнаружили?» Ей друг вибратор подарил в форме пингвина. Уголовка светит, а она все стесняется.

Зато потом мне столько людей позвонили и написали, что ради этого можно было и такое стерпеть. Даже мэр, увидев меня на форуме, подозвал и сказал, чтобы звонила ему, если что. Гневался: «Как они посмели в моем городе!»… И видишь, что получилось: я еще на свободе, а он – сидит…

• • •

Раньше у шлюзов канала имени Москвы напротив Ленина огромный Сталин стоял. При Хрущеве его решили убрать. Накинули цепи, потянули бульдозерами – ничего не вышло. Тогда вождя взорвали. Но чтобы уж наверняка, заложили побольше взрывчатки – и перестарались.

С тех пор потолок тоннеля под каналом вечно протекает. Архитектор к тому времени уже умер, а его сын очень возмущался. Незачем, говорил, было все к чертям разносить.

Сталин разбирался легко, как детская пирамидка.

Но кто ж у нас, когда пора скидывать вождей, специалистов спрашивает?..

• • •

Я не люблю слово «Урал». Что это за регион такой? Кама впадает в Волгу, поэтому географически мы – Приволжье. Что пермяка связывает с челябинцем? Ничего. Даже рейса прямого нет. До Казани и то проще добраться. Я считаю, если Россия распадется, нам лучше оставаться с европейской частью. По ее трубам наша нефть до Европы идет. А через Сибирь куда ее везти? Пусть отделяется, не жалко.

• • •

Основная проблема России – в такой большой стране все думают по-разному. Что бы ни случилось, обязательно найдутся недовольные. А я говорю: надо во всем видеть позитив. Тогда понравится и в аду.

• • •

Когда мы на дизельной лодке в Средиземное море отправлялись, плавали порой почти по году.

В отсеке – восемь человек, и каждый успеет всю жизнь по четыре раза рассказать. Лежишь, слушаешь соседа-таджика, и все знаешь наперед – по какой улице он пройдет, сколько хулиганов на него нападут и как он им наваляет. Но не прерываешь, потому как иначе никто баек травить не будет.

Почта приходила редко, и тогда все замирало.

Тишина. Казалось, лодкой вообще никто не управляет. Бывало, сперва получишь письмо о том, что сыну исполнился год, а потом – что ему полгода.

Пройдет рядом американский авианосец – и все небо заслоняет. А в моем ведении – две ядерные торпеды. Очень я этим гордился. Для их запуска надо было, чтобы я, командир и политрук одновременно ввели три ключа. Это по инструкции. А так я все их ключи, конечно, знал. На всякий случай.

Как-то раз нам привезли новые скафандры для экстренного всплытия. Раньше надо было подниматься по специальному тросу с шариками и возле каждого шарика пережидать, сколько положено по таблице. А кто ж такие таблицы наизусть помнит! Новый же был со специальным парашютом, который все делал сам. Да только дежурные быстро стропы на аксельбанты порезали, в деревне перед девчонками щеголять. Пришлось просить командование, чтобы автоматику убрали и вернули все как было.

• • •

Я двадцать лет дояркой работала. Детей не видела, только рожала. Садик их вырастил. Уходишь – они спят, возвращаешься – в школе. Приготовлю обед – опять на работу. Прихожу домой – снова спят… Сейчас-то все автоматическое, а тогда коров вручную кормили, доярки ящики тяжелые таскали. И ничего. Работали, детей рожали. Теперь хорошо – туалет дома, машина стирает, газ провели, так что топить больше не надо. Отдыхаем. Жаль, мы не молодежь сейчас. Они лентяями растут…

• • •

В девяностые годы неформалы у нас тусовались в ДК имени Дзержинского. Панки, рокеры, металлисты… Мало кто в живых остался. Рокеры сторчались, металлисты спились, из старой гвардии уцелел только панк по прозвищу Юра Суицид. До сих пор выступает.

• • •

Приехала я однажды в церковно-приходскую школу. Подходит ко мне маленький мальчик с шариком на ниточке.

– Давай поиграем! – говорит.

Я согласилась. А мальчик вдруг затянул басом, размахивая шариком:

– Господи, спаси и помилуй!

– Ты что делаешь? – спрашиваю.

– Как что? Играю. В отпевание.

• • •

По образованию я детский психолог. Создала строительную фирму, но во время кризиса заказчики стали кидать. Когда последним клиентам дом делали, уже знали, что не заплатят. Но все равно достроили, чтобы хоть перед собой стыдно не было. Сейчас я таксист. Надо же на жизнь зарабатывать. Многие радуются, когда видят, что за рулем женщина, и лишь некоторые пытаются указывать на каждом повороте, словно лучше меня дорогу знают. Но это пустяки. Теперь я по-настоящему счастлива. Кручу баранку, ни о чем не думаю и радуюсь жизни.

• • •

На прошлом совете директоров меня чуть со свету не сжили. Председатель пристал, словно репей. Все спрашивал, чем докажу, что мой план верный. Я и так, и эдак объясняю, а он каверзничает пуще прежнего, EBITDA ему в бок. Наконец я не выдержал и сказал, что, если план не будет исполнен, я, как японский менеджер, выброшусь из окна. Председатель сразу подобрел, и все утвердили. Откуда ему было знать, что я работаю на первом этаже…

• • •

Как мы чувствуем себя в свободном предпринимательстве? Живем. Когда-то село Желтое было столицей оренбургских ажурных платков. Мы их паутинками называем. Наш комбинат даже во время войны работал, а в девяностых не выдержал, обанкротился. Остались мы не у дел. Но платки почти все женщины до сих пор вяжут. Только уже не конкурсные, а ширпотреб. Я просто так телевизор смотреть не могу. Или прясть, или вязать буду. Мы с детства, лет с шести, к иголкам приучены. Сначала зубчики делаем, потом узоры. Все они давно известны, у каждого название есть. Мастерица только сочетает их, насколько фантазии хватает.

Сейчас Казань стала под нашей маркой вязать, другие города пытаются. И все делают вроде как оренбургские платки. Да и в самом Оренбурге, на фабрике, материал норовят чужой привезти. В Урюпинске, знаю, тоже большинство живет за счет пуха. Он там другой – длиннее. А наш короткий, но мягкий.

Меня спрашивают, почему я, мусульманка, кресты вяжу, купола церковные. А мы уважаем любую религию. Заказ был от церкви – сделала для церкви. Есть эскиз для мечети, но пока никто не просит.

Ноги отекают, еле встаю. Глаза слепнут. И все же хорошо, что это есть, иначе деревня бы вымерла. Для мужчин тут работы мало, и женщины на платках всю семью тащат. И все платки проходят через колечко. Как положено.

• • •

Пчелы – тоже люди. Если со взятками, можно без дыма и маски мед воровать. Без них – съедят заживо. Когда пчела вкалывает, у нее крылья быстро изнашиваются. Хрупкие они. А зимой пчелы не работают, не гадят и не стареют. Иногда я думаю: не в этом ли секрет бессмертия?

• • •

Ловушки для птиц орнитологи делают из рыбачьих сетей. За хороший день иногда попадается почти столько же, сколько за плохой год. Однажды сюда, на Куршскую косу, занесло даже гостью из Северной Америки. Ночью в ловушки залетают совы. Их приманивают разноцветными игрушечными мышками. Несмотря на имидж, это глупые птицы. Их ловят часто, в отличие от умных ворон. А поскольку они даже не понимают, что их поймали, сова не прочь отобедать другими пленниками, пока остальные хищники сидят голодными и боятся. С другой стороны, Афина с вороной на плече смотрелась бы менее эффектно, так что особое положение сов – отличный пример того, как красота с успехом заменяет ум, а глупость ничуть не хуже храбрости.

• • •

Поспорили как-то у нас в тюрьме два сокамерника. Один утверждал, что полонез Огинского назван так потому, что его написал Огинский. Другой – потому, что он посвящен Огинскому. Кончилась перепалка тем, что один спорщик зарезал другого.

Так я и не узнал, что победило – правда или заблуждение.

• • •

К министрам и олигархам надо относиться как к чудищу из «Аленького цветочка». Ничего, что страшные. Ты их полюбишь – и они в долгу не останутся. Наш министр – нормальный парень. На все инициативы деньги дает. А сколько при этом себе оставляет, нас не касается. И выборы делает как надо. Ни для кого ведь не секрет: если нашим людям задать простой вопрос, ну хотя бы «Стоит ли бить собаку?», они тут же поделятся на два лагеря и передерутся. Одни с пеной у рта будут доказывать, что собаку и пальцем трогать нельзя, другие – что надо лупить как Сидорову козу. И воевать будут, пока все собаки не сдохнут от голода. Разве таким можно выборы доверять?

Наблюдатели

1

– Знаешь, что самое тяжелое в работе наблюдателя на выборах? Музыка. Как врубят «Русское радио», так и терпи до вечера.

Ярославская активистка Лена просматривает сообщения на компьютере. Тонкие пальцы бегают по клавиатуре, при этом она успевает слушать, как дочка зубрит английский. По всей комнате громоздятся книги. На толстом томе Прилепина – наклейка с лукавым личиком Винке. Проследив за моим взглядом, хозяйка смущается:

– Это я почитать взяла. А вообще, мне больше всего нравится Жозе Сарамагу.

О выборах я мечтал написать давно. Поэтому, когда моя давняя подруга решила отправиться наблюдательницей в Ярославль, я, не задумываясь, напросился за компанию. Уже в поезде я узнал, что она заболела и придется ехать одному, зато вечером прибудет знаменитый Борис, который все знает, все умеет и даже из такого чайника, как я, мигом сделает грозу нарушителей.

– Удачно понаблюдать! – сказала она напоследок. – Желаю, чтоб было скучно.

«Не дождетесь!» – мысленно ответил я, твердо намереваясь извлечь из сего процесса максимум интересного. И вот, чудом не утопнув вместе с такси на улице, больше напоминавшей венецианский канал, я оказался в квартире Лены и держал в руках одну из шестнадцати тысяч изъятых газет «Ярославский позор». Сей шедевр черного пиара нещадно бичевал все партии, кроме «Единой России», используя богатейшую палитру запрещенных приемов, хоть в учебники включай: и фотографию фальшивого объявления о том, что некоей партии срочно требуются кандидаты (с подлинным телефоном руководителя местного отделения), и вбросы типа «по городу в открытую обсуждается слух, что почти половина кандидатов от КПРФ ранее судимы». Рядом с причесанным фото с плаката одного кандидата красовался его «подлинный лик» – бородатый толстый мужик с банкой пива, на поверку оказавшийся другим известным городским политиком. Про кандидата – популярного фотографа было сказано, что «по мнению знатоков, лучше всего автору удаются фотографии красоток в древнерусских нарядах на голое тело». Сами же знатоки изображались в виде грозящего пальчиком милиционера без лица. Подпись обещала в следующем номере раскрыть инкогнито «возмущенных ветеранов правоохранительных органов».

– Ой, а я, оказывается, главный координатор выборов в Ярославле! – удивленно говорит Лена, глядя в монитор. Я всматриваюсь вместе с ней в список на экране. Все предельно серьезно, только в графе «Юридическая помощь» вместо фамилии значится некий «ответственный представитель клуба заводчиков чеширских котов».

В ряды наблюдателей Лена попала случайно. Зарегистрировалась в фейсбуке, чтобы найти новых друзей. Поискала в Ярославле, и тут же наткнулась на группу москвичей, готовившихся к выборам, которым был нужен представитель в городе. Не успела она оглянуться, как уже встречалась с депутатами, арендовала квартиры, а порой и уходила от погонь. Венцом детективной эпопеи стала история с автобусом, на котором Лена пыталась отправить товарищей в Москву на «Марш миллионов». Из города его не выпустили, шины прокололи, а водителя загребли в вытрезвитель. Самой Лене милиционеры при проверке документов совсем по-детски склеили страницы паспорта, а неизвестные в тот же день залили клеем дверной замок. Сейчас большинство друзей Лены – такие же наблюдатели и активисты.

Обо всем этом она рассказывает с нескрываемой гордостью, пока мы шагаем по городу.

– У нас – особый Ленин, – говорит моя спутница, когда мы проходим обычный на вид памятник с указующей десницей. – Если случается что-то важное, жители города всегда бегут к Ильичу. Когда упал самолет с хоккейной командой, весь памятник был в цветах и свечках…

В крохотной каморке конторы по продаже билетов, осененной ликом Киркорова, встречаемся с наблюдателями. Девятнадцатилетний будущий юрист гордо отказывается от готовых бланков. Все форматы он знает наизусть и предпочитает писать жалобы от руки. Нарушители его особенно боятся: юношеский максимализм на страже закона – это серьезно. Жизнелюбие изменяет Лене, лишь когда мы проходим мимо свадьбы.

– И зачем только женятся люди? Все равно через три года разводиться, – говорит она с неожиданной горечью.

В кафе нас ожидает вальяжно развалившийся в кресле помощник кандидата.

– Представляешь, вышла вчера чернушная газета про нашего конкурента. Гляжу, профессионал делал. Бумага премиум-класса, стиль – ну просто вышивает. Мне из его предвыборного штаба звонят: не твоя ли работа? Нет, отвечаю. А они – да ты не отпирайся, дело серьезное. Мы тут поспорили на бутылку коньяка, что это твоих рук дело. Успокоились только через день, когда вышла аналогичная газетенка про нас.

– Это хоть нормальный кандидат, – говорит Лена, когда мы выходим из кафе. – Часто просят взамен на места в избирательных комиссиях нашу поддержку и не понимают, почему мы отказываемся. Нам ведь нельзя. Мы – наблюдатели, а потому должны быть независимыми.

2

«Ситроен» подскочил на ухабе, и вместо финала Первой симфонии Брамса сразу зазвучала Вторая. Я еще не пришел в себя после побудки в шесть утра и с завистью глядел на бодрого Бориса в водительском кресле. В Ярославле он ориентируется почти как в родной Москве.

Борис – успешный предприниматель. Борьба с нарушениями на выборах для него – что-то вроде хобби, наряду с велопутешествиями и дайвингом. В 2009 году друг пригласил его наблюдать за выборами в Мосгордуму. Они повергли Бориса в такой ужас, что с тех пор он не пропускает ни одних выборов. На красноярские даже отправил самолетом группу опытных московских наблюдателей. За свой счет. Самому Борису тоже довелось побывать кандидатом.

– Супруге тогда приятельница хачапури испекла. Хочу, мол, поддержать жену будущего политзэка.

Его сняли и восстановили по суду лишь за три дня до выборов, так что набрать нужное число голосов он не успел.

– Советоваться с народом – благо для любой власти. У меня в цеху однажды чуть до забастовки не дошло. Все требовали повышения зарплаты. Тогда я вывесил у проходной бюджет предприятия. Мол, если кто-то скажет, какие статьи можно сократить ради увеличения зарплаты, да чтобы мы не вылетели в трубу за полгода, я так и сделаю. И все. Больше ни единой жалобы.

Борис влетает в один участок за другим, исправляет мелочи: («Я-то на это глаза закрою, а другой может засудить»), выслушивает жалобы («Приходил тут депутат. Суетился-суетился, а как ушел, оказалось, что втихую спер ножницы и скотч»), здоровается со старыми знакомыми. Бабушки из комиссий слушаются его беспрекословно. Многие благодарят, другие передают привет прошлогодним наблюдателям («Спасибо, научили!»), и лишь одна председательница злобно ворчит:

– Вы, москвичи, все испортили. Совсем житья не стало. Да и выборы эти дурацкие никому не нужны!

– Зачем же она участвует в том, что никому не нужно? – недоумеваю я.

– Три тысячи рублей, – коротко отвечает Борис.

Дружелюбным приемом он доволен – это первый признак того, что на участках все честно: «То ли дело в Касимове. Там-то сразу был кошмар…»

В редкие минуты отдыха Борис достает планшет и списывается с другими наблюдателями. Из Якутии жалуются на нарушения. Появился второй выпуск «Ярославского позора», но имена таинственных авторов в нем так и не раскрыли. Где-то бабушка перед тем, как бросить бюллетень, трижды перекрестила аппарат для голосования.

Мы уже собираемся обедать, когда раздается звонок – Лена изловила агитатора. Мчимся на место происшествия и застаем там испуганную женщину в очках. Она обзванивала через домофон квартиры из списка и спрашивала, проголосовали ли они. Рассматриваю бумажку с именами, которая неизобретательно озаглавлена «Список сторонников NN. и ММ.». Оба – депутаты от «Единой России». Сдаем и женщину, и улики в полицию, а Лена тем временем рассказывает:

– Представляете, идем мы с урной, а навстречу по улице – толпа клоунов. Я на них, конечно, набросилась, но это оказались не агитаторы, а аниматоры. День рождения какого-то малыша.

3

«Разверзлись с треском небеса, и с визгом ринулись оттуда, срубая головы церквям и славя нового царя, новоявленные Иуды», – надрывается динамик над входом в зал голосования, зазывая желающих волеизъявиться. Только что прогнали депутата, который в парадном костюме, накрахмаленный, изображал из себя швейцара, открывая избирателям дверь и норовя пожать руку.

В фойе полицейские девушки рапортуют начальству.

– Почему без мужчин? – строго спрашивает оно.

– Нет мужчин, все кончились, – вздыхают девушки.

Борис умчался в полицию заниматься агитаторшей, а я оставил продрогшую Лену наблюдать на участке и отправляюсь вместе с выездной комиссией обходить инвалидов и больных. Комиссия – это три девчонки, беспристрастные и объективные, поскольку им на все плевать. Опираясь на мощную агентурную сеть всезнающих бабушек на скамеечках возле подъездов, мы стремительно продвигаемся от пенсионера к пенсионеру.

Первая же квартира встречает нас огромным портретом Путина на двери в спальню. Возле президентской плеши – логотип журнала «Тайны звезд». Седовласая матрона быстро голосует за кого надо. Ее муж, щурясь сквозь толстые линзы, принимается было читать про кандидатов, но супруга нависает над его плечом, как статуя командора, и прежде чем я успеваю отреагировать, с криком «Голосуй за “Единую Россию”!» хватает цепкими старушечьими пальчиками его руку и ставит заветные крестики.

Старик, сидя за столом, хлопает по голубенькому буклету и громогласно объявляет:

– Я все решил, буду голосовать за этого кандидата!

Достает другой буклет, изрекает задумчиво:

– Или за этого?

Долго тасует их в руках, мучительно выбирая. Оба буклета – абсолютно одинаковые.

Веселый дед, ненадолго отрываясь от тарелки с супом:

– Да вам-то какая разница, проголосую я или нет? Все равно нужного козла пропихнете.

Старушка мучительно долго ищет паспорт, ни на минуту не прекращая говорить. Вокруг нее ходит белая кошка изумительной красоты.

– Все у меня хорошо, все удачно, только пол холодный. Скажите, если я проголосую за кого-то не того, мне ведь ничего не будет? Раньше с детьми жила, а теперь они редкие гости, но медсестру присылают. Что ж, у них теперь своя жизнь.

А заболит что – мне кошка помогает. Я, бывало, проснусь и вижу, как она с телевизора в мое лицо вглядывается. Едва раскрою глаза, сразу прыгает на постель и лапкой больное место гладит, массирует. Так хорошо становится мне, что уж ничего не надо, и о детях почти не скучаю. Только пол холодный. Очень холодный здесь пол. А в остальном все как надо…

Бодрая старушка девяноста двух лет, возраст которой выдают только сизые мешки под глазами:

– Здравствуйте, ребята! Как я рада вас видеть! Сама когда-то в выборах участвовала, бегала точно как вы. Тогда-то проще было, а сейчас все кандидаты врут и друг друга грязью поливают. Такие лжецы, что и не разберешь, кто из них самый порядочный. Потому, пока дают пенсии, я за «Единую Россию».

Старый армянин лежит на постели после инсульта.

– За кого голосовать будете?

– За Россию!

– За какую Россию?

– Просто за Россию!

– У нас есть «Российские экологи», «Справедливая Россия», «Коммунистическая партия России», «Единая Россия», ЛДПР…

Старик с ручкой в дрожащих пальцах долго щурится, с усилием оставляет чернильный след в первом попавшемся квадрате и облегченно откидывается на подушку. На лице – счастливая улыбка человека, справившегося с невероятно сложным, но нужным делом.

Бабушка долго ищет в бюллетенях то ли Яблокова, то ли Яблонькова и, не найдя, ставит галочку за партию «Яблоко».

Самую старую избирательницу мы ждали долго. К ней должна была приехать дочь с детьми, и старушка девяноста шести лет, волнуясь, встречала их на дороге. Не дождалась, да так и вернулась домой. Поставила галочки в бюллетенях. Мы уже собираемся уходить, когда в дверь входит дочь с внуком лет пятидесяти. Тот сразу берет быка за рога:

– Ну что, не зря к старухе ходили? Проголосовала за кого надо? Наверняка проголосовала, знаю я вас. А заплатили? Сколько заплатили, спрашиваю? Нет? Так бабки гоните!

И так – почти сорок человек, голосующих в основном либо за «Единую Россию», либо просто наугад, и волжское оканье, уже совсем незаметное у молодежи, и вечный, всюду работающий телевизор…

4

Супер-восемь, хали-гали,

Мы с тобой всю ночь летали!

Развеселая компания в соседнем караоке так истово горланит, что трясутся стены участка. Когда мы вернулись с заполненной урной, уже стемнело. Вскоре двери были заперты, и комиссия приступила к подсчету бюллетеней. Собственно, считают не люди, а сами электронные ящики, объявляющие результаты печальным женским голосом. С большим отрывом лидирует представитель «Единой России», вторыми идут коммунисты, третьими – «Яблоко», единственная партия, буклеты которой я видел на столах у пенсионеров. Остальные, видимо, решили рассылкой и посещением избирателей себя вовсе не утруждать.

– Ну что, убедились? – довольно изрекает председательница комиссии. – Теперь-то уже не сомневаетесь, что результаты

– честные?

Фломастером заполняют протокол. Молодые ребята-компьютерщики вводят проверочные данные обратно в аппарат, но тот недовольно ругается. После нескольких безуспешных попыток я предполагаю, что количество бюллетеней задвоилось. Пока сотрудницы комиссии препираются со мной, компьютерный паренек вводит новые данные в электронную урну, и та, о чудо, удовлетворенно выплевывает итоговые таблицы. Ликованию нет предела. Меня благодарят все, даже суровая председательница. И только одна из спорщиц не унимается:

– Но бюллетеней-то было вдвое больше, я точно помню!

Дабы окончательно убедить ее, что это не так, вновь вводят первоначальный вариант. Прихотливая урна неожиданно одобряет и его. То ли устала, то ли просто надоело возражать глупым людишкам.

– Это еще ничего, – доверительно сообщает компьютерщик.

– Вчера, на тестировании, она вообще только половину бюллетеней посчитала. Приезжал инженер и долго копался, пока не починил.

Но вот двери распахнулись, и мы с Леной вырвались из участка на бодрящий ночной морозец.

– Все-таки не понимаю, как урна могла четыре раза не принимать одни и те же данные, а на пятый раз принять, – задумчиво сказал я. – Это же машина. Одинаковые цифры должны вызывать одинаковый отклик.

– Борис бы на нашем месте обязательно вернулся и потребовал ручного пересчета, – ответила она. – Часов до двух ночи бы управились. Наверное.

Мы посмотрели в глаза друг другу и, не сговариваясь, зашагали прочь.

Готический город Пенза

– Пенза… – прокашлял проводник. – Лучше бы вам, ребята, в ней не задерживаться. Там привокзальные менты – звери просто. Попался им однажды – чуть не убили, паскуды. Только вышел на перрон – мигом сцапали! И деньги отобрали… Он залпом осушил очередной стопарик и продолжил бормотать, но уже столь невнятно, что нельзя было разобрать и половины слов, живописующих ужасы странного города, в котором нам предстояло выходить.

Причиной было, как всегда, банальное раздолбайство. Понадеявшись друг на друга, мы забыли взять обратные билеты из Самары в Москву. А потом было уже поздно, мест не осталось. Блуждая по вокзальным путям, мы наткнулись на поезд «Новосибирск – Харьков».

– Эй, залезайте сюда! – махнул нам проводник одного из вагонов.

Для своей профессии он выглядел странно – многодневная щетина, трясущиеся руки. Но выбирать не приходилось. Мы поднялись в тамбур и с удивлением обнаружили, что других пассажиров нет. Да и сам вагон выглядел как зомби, которого неведомый маг воскресил на паровозном кладбище. Искусственная кожа сидений висела клочьями, половина стекол разбиты, двери в соседние вагоны наглухо задраены.

– Списали его, – пояснил проводник. – В Харькове разбирать будут.

С мастерством фокусника он извлек откуда-то бутылку водки, стакан и банку шпрот. Взмахнул ножом-финкой и молниеносно вскрыл жестянку.

– Закусывайте, не стесняйтесь.

По мере того как бутылка пустела, рассказы проводника становились все более удивительными и кровожадными. Пенза оказалась последней вспышкой, после которой его сознание погрузилось в темные дебри, которые населяли только чудовища, вурдалаки и злые менты. Осознав это, мы поспешно ретировались в соседнее купе.

День окровянил небо и бессильно скатился за горизонт. Тьма просочилась сквозь трещины в окнах и накрыла нас с головой – списанный вагон не был подключен к электросети. Высоко над мчащимся составом засиял бесстрастный лик луны, и вдруг мы услышали жуткий вой. Я рефлекторно забился в угол, наблюдая, как в коридоре медленно вырастает черный силуэт. Лунный свет преобразил нашего проводника до неузнаваемости. Еще недавно мирный и приветливый, теперь он медленно ковылял вдоль вагона, то жалостно завывая, то рыча неведомые проклятия. В его ладони поблескивала финка, вся в шпротном масле. Мы старались не дышать, и он, по счастью, нас не заметил, лишь продолжал бродить из конца в конец коридора, ни на секунду не умолкая, пока наконец не свалился в дальнем отсеке, чтобы замереть до утра. Остались лишь свист ветра, и хлопанье одинокой двери, и бескрайняя темнота. Когда потусторонний вагон выплюнул нас на пензенский перрон, мы поначалу обрадовались. В конце концов, нас окружал город, где живет много нормальных людей. Они мирно ходят на работу и в кафе, а порой, что особенно приятно, ездят в Москву, до которой не так уж далеко. Стало быть, выберемся и мы.

То, что московский поезд недавно ушел, нас почти не огорчило. Автостанция закрыта до утра – тоже не страшно. Без труда нашлась попутка до трассы. Мы заняли выигрышную позицию у самого поста ГАИ и замерли в ожидании.

Через час к нам подошел сердобольный инспектор.

– Ребята, что вы здесь делаете?

– Фуру ждем.

– Не будет никакой фуры. И вообще, машин не будет. Под Тольятти дамбу прорвало, так что даже не пытайтесь. Идите домой, спать.

Было уже поздно, и мы, смирившись, направили стопы в привокзальную гостиницу.

– Что вы здесь делаете? – уставилось на нас из-за решеток неопределенное существо в очках – то ли наспех постриженный леший, то ли домовой-переросток.

– Поселиться хотим, – пролепетали мы.

– Знаем мы вас, – усмехнулся леший-домовой. – Сперва селитесь, а потом такое…

– Какое? – переспросил я.

– Сами понимаете! – взвизгнуло существо. – Ладно уж. Заполняйте анкету.

И оно просунуло сквозь решетку два листка из школьной тетради в клеточку, на которых здоровенным лиловым штампом была оттиснута анкета.

Кое-как заполнив трудноразличимые пункты, мы протянули листки лешему. Тот холодно изрек:

– Сперва заверьте в отделении милиции, потом приходите. Оно здесь недалеко, на вокзале.

Мы вздохнули и побрели в зал ожидания – ночевать на скамейках. Общаться с чудовищами, столь живо описанными проводником-оборотнем, совсем не хотелось.

Едва забрезжило утро, мы отправились через весь город к другому вокзалу. Всего в небольшой Пензе их было четыре

– наверное, чтобы внушать доверчивым жертвам надежду. Купив билеты до Рузаевки – ближайшего транспортного узла, мы радостно плюхнулись на сиденье электрички. Пассажиров почти не было.

– Ребята, а вы часом не в Рузаевку собираетесь? – ласково спросила бабка-уборщица со шваброй наперевес.

Мы кивнули.

– Ничего у вас не выйдет. Рельсы разобрали. Ремонт.

И она, повернувшись к нам крепким тылом, подобно Фортуне, пошла елозить шваброй в других вагонах.

Когда на автостанции объявили, что из-за аварии на мосту движение перекрыто и автобусы не ходят, мы уже не слишком удивились. Было понятно, что город настроен серьезно и просто так не отпустит.

В третий раз мы вернулись на вокзал. Казалось, бомжи уже узнают нас и ухмыляются в грязные бороды, предчувствуя пополнение своих рядов. А может, все они были такими же, как мы, невозвращенцами. Отделение милиции маячило прямо перед глазами. Из него пока что никто не выходил, и от этого становилось еще более жутко.

– Милый город Пенза, выпусти нас, пожалуйста! – наконец взмолился мой спутник.

– Не знаю, что мы натворили, но мы больше не будем! – подхватил я. – Меня на работе заждались!

– А я и вовсе студент. Пожить толком не успел. Забери лучше его. Он старше.

– Нет, лучше его! Это сейчас он человек, а скоро превратится в юриста!

Город молча смотрел на нас, и провисшие провода чернели в небе, как кривая ухмылка.

Через пару часов мы благополучно вписались в поезд, который вез в Москву заключенных. В просторном почтовом вагоне переговаривались зэки, а я обессилено лежал на нижней полке в купе проводников. Перед носом маячил пульт управления с десятком загадочных кнопок, под одной из которых была привинчена черная табличка с надписью «Длительный отстой».

Как полюбить ужасный город Питер

В любом общении главное – это взаимность. Она в наших долгих отношениях с Питером была с самого начала, что и предопределило их гармоничное развитие. С первого взгляда я проникся к нему глубокой неприязнью, и город Петра ответил мне тем же. Я вполголоса ругался на его выбитые стекла и ухабы, из-за которых Питер напоминал гигантский музей собственной блокады. Он в ответ ехидно подкидывал самое безумное жилье, какое только можно вообразить, – от общежития циркового училища с огромными тараканами, которые, казалось, вот-вот сделают антраша, до подсобки в школьном кабинете химии. Чернильной питерской ночью я лежал среди реактивов под жерлом вытяжки и не мигая глядел вверх. Металлическая труба уходила в неведомое пространство, где ветер выл, как баньши, а вместо ядреного снежного мороза была коварная ледяная зябкость. Казалось, призраки осушенных болот всплывали над гранитом и пробирали до костей каждого в этом городе, полном скелетов.

Потом я повзрослел и свыкся с погодой. Теперь меня удивляли сами питерцы. Ну разве можно рационально объяснить их желание непременно именовать свой город столицей? Культурной, северной – какая, в сущности, разница? Думаю, большинство москвичей с радостью отдали бы Питеру этот статус вместе с правительством, тысячами чиновников, мигалками и вечными пробками. Мы-то знаем, что столичный статус – тяжкое бремя для живого города. Поэтому в большинстве крупных стран столица строится отдельно, как своеобразное гетто для слуг народа, а мегаполисы живут сами по себе.

Но потом я свыкся и с этим, как свыкаются со странностями эксцентричного дядюшки. И тогда, почти через двадцать лет, он вдруг устроил мне такую череду сюрпризов, что я взглянул на город иными глазами и полюбил его. Ведь что, в сущности, любовь, как не крушение привычных представлений, за которыми внезапно открывается нечто прекрасное?

Первый подарок был неожиданным. Мы с подругой гуляли ночью по городу, и ноги сами привели нас к Вечному огню. Была поздняя осень, вокруг пламени грелись бездомные. Завязалась беседа, и оказалось, что многие из этих бородатых перекати-поле – удивительно яркие личности с широким кругозором и оригинальным умом. С тех пор язык не поворачивается назвать их бомжами. Как минимум – клошарами, ведь они соответствуют сему гордому имени не меньше, чем парижские собратья.

Второй случай перевернул мои представления о питерской зиме. Я шел мимо Спаса на крови, с неба медленно падали крупные снежинки – такой снегопад бывает в волшебных шарах. Но главное – возле собора стоял музыкант и играл чистый изысканный джаз, который на московских улицах услышать почти невозможно. И этот музыкант, и собор, и кружащиеся под мелодию снежинки создавали такую гармонию, ради которой только и стоит жить.

Но окончательно я сдался после третьего случая. Я был в гостях у потомственных питерских интеллигентов – из той породы, что сейчас большая редкость даже в городе на Неве. Седеющий дед держал на руках внучку, совсем еще младенца, улыбался в прокуренные усы и легонько подбрасывал ее, как делают счастливые бабушки и дедушки во всем мире. Отправляя млеющего ребенка в полет, он тихонько приговаривал:

– Так и е… улся с крыльца, так и е… улся с крыльца…

Эти немудреные слова дышали настолько искренней нежностью и любовью, что я чуть не прослезился. С такими дедами питерская интеллигенция непобедима, и во всяком ее чудачестве можно увидеть бездну очарования.

С тех пор мы живем с Питером душа в душу, и я радостно предвкушаю каждую новую встречу.

Однако в наш быстрый век немногие согласны ждать двадцать лет, подобно библейским патриархам. Поэтому я решил собрать воедино рецепты любви к Питеру от своих знакомых. Вдруг они кому-то помогут прийти к этому городу немного быстрее?

Любопытно, что редкому чужаку он открывается сразу. Питер предпочитает сперва отпугнуть человека, чтобы случайные визитеры ушли навсегда. Запутать своими противоречиями – недаром этот город олицетворяет и свободу, и несвободу. Чтобы его почувствовать, нужно терпение.

Светлана Бороздина, ныне живущая в Чехии, вспоминает: «Когда я в первый раз попала в Питер, я не знала, куда бежать и что смотреть. В итоге не успела никуда. Я бегала вокруг Александровской колонны, лазила на Исаакий и накупила кучу открыток. Фотоаппарат прыгал в руках, целился то на один карниз, то на другой, пытаясь поймать какие-то частности. Я была глупая и думала, что из частностей можно составить мозаичное целое.

Второй раз я уже исследовала Питер по принципу “Здесь я была – значит, больше туда не пойду”. Маршрут был традиционным туристическим, но без экзальтированной беготни. Эрмитаж, Пушкин. Мы с городом присматривались друг к другу. Он старался показать мне, какая он сволочь, залезая холодными руками под пальто и дергая ледяными пальцами за уши. Я делала вид, что мне это нравится.

В третий раз в Питере мне было плохо так, как мало когда в жизни. Я гуляла по кривым набережным, откидывая тяжелыми ботинками собачье дерьмо, которого тогда было почему-то на редкость много. Я просила город меня защитить, потому что больше было некому. Но он дал понять, что не любит слабых и со своими проблемами мне придется справляться самой: ему и без меня хватало забот.

В четвертый раз я наконец приехала в Питер летом. Я была в полувменяемом состоянии, потому что перед этим месяц отработала вожатой в отряде с тридцатью шестнадцатилетними уродами. Мне хотелось спать, и точка. Питер перестал меня волновать: мне было все равно, где я нахожусь. Кажется, я тогда не вылезала из гостиницы вообще.

Пятая попытка снова была летом и оказалась сюрреалистичной. Общежитие, номера в котором представляли собой шестиместные загоны для бегемотов. Потолки высотой в четыре метра, под которыми толклась куча жужжащих тварей. Нет горячей воды, сна, уюта и тишины. Зато есть храм Спаса на Крови под окнами, джаз на Итальянской, безумный флирт в ночном трамвае, голова кругом и все какое-то нереальное. Потом я приехала осенью, и Питер понял, что ему от меня никуда не деться. Я застала его врасплох: ведь он уже вздохнул с облегчением, что не увидит туристов до весны. Мне именно это и было нужно. Я исследовала город не так, как мой фотовооруженный собрат. Мне было плевать на достопримечательности, я просто гуляла и впитывала этот воздух. Было грустно оттого, что я здесь не живу, и Питеру тоже было грустно, но по каким-то своим причинам. Наше настроение удивительно совпало, и мне не хотелось уезжать.

После этого я не была в городе почти два года. Я изменилась, и мне хотелось, чтобы Питер изменился тоже, чтобы он кормил меня не только духовной пищей. Чтобы дал мне помимо коней Аничкова моста и отблеска золота на куполе Исаакия чистую постель и вкусный ужин. Чтобы я приезжала не с рюкзаком, набитым консервами, как будто отправляюсь на завоевание, а с невесомой сумкой, словно в гости к старому другу. Ведь я знаю, что он обо мне позаботится.

Кажется, мы поняли друг друга. Я не раздражала его иностранным говором, а он старался водить меня по улицам, где нельзя поскользнуться. Кажется, я интуитивно выбирала места, где меня ждут, а он услужливо доводил меня до дверей. Кажется, он дал мне лучшее, что мог дать, а я уехала вовремя, не успев ему надоесть.

И, кажется, я буду очень по нему скучать. Правда, не знаю, по какой из его ипостасей больше».

Пока одним близки долгие истории, другие поводы для любви перечисляют взахлеб, подобно Пушкину, который когда-то так увлекся, что приписал городу получасовые ночи, за которыми в действительности ему пришлось бы ехать в Финляндию. Благо тогда виза не требовалась. Дарья Шевцова из Минска старается быть более точной:

«У него особенный запах: большой воды, старины, истории, мыслей и свободы.

Потрясающий контраст: улочки-улочки, а потом БАХ! – и невероятный простор.

Много незаметных с первого взгляда мелочей, странных для внешне пафосного города: смешные объявления, махонькие, но многозначительные трафаретные граффити, огромный ржавый автомобиль без двух колес почти в центре улицы… Надо только замечать.

Если повезет – можно найти открытую крышу, тогда вообще счастье.

Много памятников, свадеб, котов.

Самое смешное, но главное: город все чувствует и понимает. Как ты к нему, так и он к тебе. Я каждый раз степенно выхожу из вагона, вдыхаю полной грудью, улыбаюсь и здороваюсь. А когда уезжаю – почему-то плачу. Но это девочковое». Ей вторит Мария Симонова из Томска:

«Люблю за прохладный ветер от реки в жаркий летний день. За уютные кофейни и булочные, за маленькие книжные, за тихие улицы со старинными зданиями, по которым можно весь день ходить пешком. За улицу Рубинштейна, где театр “Зазеркалье”, за дворы-колодцы, где ранним утром гулко раздается стук твоих каблуков, за набережные, за дома, на которые не насмотреться»…

– Каждый раз, когда я еду в Питер, я попадаю на кладбище, – рассказывает живущая в Австралии бывшая москвичка Галина Лазарева. – То литераторские мостки, то еще что… Поэтому ассоциация закрепилась стойкая, но почему-то не негативная. Город на костях, известное дело. Место не для веселья, а для грустной задумчивости. И времени побыть наедине с собой. Питер не Москва, он не мешает.

– Это довольно извращенное чувство, – говорит израильтянин Александр Шапиро. – Я не знаю, зачем оно нужно…

Но если хочешь полюбить Питер, надо проводить там много времени бесцельно, когда грустишь.

Совсем по-другому открылся город Елене Олейниковой:

– Контраст между туманной набережной и гордыми фигурами египетских сфинксов поразил. И надпись на доме «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна» в сочетании с траншеями (там был юбилей какой-то, готовились, асфальт перекладывали). Вообще, асфальт тогда в городе был только местами. Поэтому казалось, что это и не город вовсе, а придворная деревня… Душевная и светлая даже ночью!

– И старушки, – добавляет москвичка Наталия Лихушина. – Очень милые старушки. Зайдет такая старушка воздушная в вагон. Ничего ни от кого не требует, но полвагона вскакивает!

– Почему я люблю Питер? Из-за женщин! – почти в один голос изрекают мои друзья Рома и Антон.

Иделия Айзятулова выражается тоньше:

– Иногда очень неплохо, что эскалаторы в метро такие длинные.

А писательница и поэт, лауреат премии «Дебют» киевлянка Анна Гераскина и вовсе полюбила Питер по ошибке:

– Всему виной Аничков мост. У мамы язык не повернулся сказать деточке в бантах, рюшах и сползших колготочках, что он не Анечкин, а всего лишь Аничков. А если в городе есть твой мост, да еще и с конями, как же его не полюбить?

Три жеребца

Это случилось давно, в конном клубе под Нижним Новгородом. Основала его семейная пара горожан, уехавших жить в деревню. Сейчас у них две огромные конюшни, в которых комфортно живет более сотни лошадей, а тогда, десять лет назад, кони ютились в небольшом грязном хлеву, куда без сапог и зайти было страшновато. Нехватку денег и опыта хозяева компенсировали старанием и любовью к своему делу, но порой им все равно случалось горько ошибаться.

Была глубокая ночь. С Волги наползал густой туман, в котором пасущиеся лошади казались призраками. Мы сидели среди них на влажной траве, до рассвета было далеко, и хозяева рассказывали истории из своей жизни. Я хочу поделиться одной из них.

Много лет главным в их крошечном табуне был бурый казахский жеребец. Он был лохмат и неказист с виду, зато отчаянно вынослив и старателен. Туристы его любили, а жеребята – такие, как молоденький тонконогий Граф, – носились следом, задрав пушистые хвостики, похожие на беличьи. Но хозяева лелеяли мечту о просторной конюшне, в которой будут стоять грациозные трепетные лошади, каких любят рисовать на картинах. Эта мечта толкала их вперед, без нее они никогда бы не оставили город ради деревни, да только бурый был мало похож на жеребца их мечты, и дети у него тоже рождались выносливые, лохматенькие и низкорослые. Таких называют кашлатками. С ними хорошо продираться сквозь бурелом, но скакать по радуге своих грез лучше на сером в яблоках красавце с длинной шелковой гривой.

И такой жеребец нашелся. Он был горделив и прекрасен. Хозяева конюшни влюбились в него с первого взгляда. Чтобы его купить, им пришлось влезть в долги, но они не колебались ни минуты. Прежнего вожака спешно превратили в мерина, и новый король вступил в предназначенное ему стойло, будто на престол.

Первым делом он показал свою силу и власть на примере предшественника. Бил он бурого долго и жестоко, продолжая лягать даже после того, как тот повалился на спину, задрав копыта и всем видом демонстрируя покорность.

На следующий день бурый ушел из конюшни. Он отправился куда глаза глядят, и за ним последовали три верные кобылы, решившие, что старый супруг лучше новых двух, даже если он мерин. Но вскоре беглецов отыскали и вернули обратно. Пришло лето, пора дальних походов. И тут оказалось, что молодой жеребец совсем не приспособлен к долгим лесным путешествиям. Летевший, как птица, по скаковой дорожке, на заросших тропках он робел и спотыкался. В конце концов он сломал ногу.

Обычно для коня, да еще и в глубинке, перелом – верная смерть. Но хозяева любили его, а потому попытались спасти. Серого подвесили на веревках рядом с другими лошадьми так, что больная нога лишь слегка касалась земли. Бурый мерин подошел к нему, обнюхал и вернулся к кобылам, даже не укусив своего мучителя. А тот вынужден был день за днем беспомощно смотреть, как обитательницы его гарема гуляют с другим, не обращая на бывшего повелителя ни малейшего внимания. Однажды утром молодого жеребца обнаружили мертвым. По-видимому, он раскачался на веревках и разбил себе голову о стену.

Миновали осень и зима, и вновь наступил случной сезон. Молодой производитель погиб, старый стал мерином, а нового хозяева покупать не решались. И тогда выбор пал на Графа. Юный жеребчик подошел к своей первой кобыле неуверенно, но при помощи людей у него все получилось. Тогда он победно оглядел табун и впервые в жизни заржал не как взвизгивающий ребенок, а гордо, по-мужски. Впереди было еще много бед и ошибок, но жизнь на конюшне продолжалась.

Внучка

Это, наверное, самая страшная история, случившаяся в моей жизни. Однако многие не найдут в ней ничего особенного. Дело было зимой. Стояли морозы, и мне не терпелось поскорее попасть в парилку, разогреть после прогулки верхом усталые косточки. В предбаннике меня встретил Рома, хозяин конефермы. На сизой деформированной ноге виднелись шрамы, оставшиеся после долгих месяцев с аппаратом Илизарова: полгода назад жеребец Гром лягнул его и раздробил голень.

– Зайди сперва на женскую конюшню. Посмотри, как там Внучка, – попросил Рома. – Что-то с ней неладно…

Я кивнул и потопал по хрусткому снегу вниз по деревне, оскальзываясь на ледяных прожилках. Фонари уже выключили, дорога казалась бесконечной.

Разумеется, у кобылы было другое имя, но я его не помнил. Она была дочкой жеребца Прокофьева, которого я предпочитал всем прочим. Его ласково звали Сыной, и однажды хозяйка усадьбы весело сказала, ставя на стол здоровенный котел со щами:

– Она – дочь твоего Сыны, стало быть – твоя внучка. Так и повелось.

С трудом отыскав замок, я вошел в конюшню, шаря по углам чахлым фонариком. Заросшие густой шерстью кобылы косились на меня, и даже маленькие жеребята задирали шейки, пытаясь взглянуть через загородку. В деннике Внучки что-то хлюпнуло под ногами. Я навел бледный лучик света и остолбенел. Мы с кобылой стояли в луже крови, уже начавшей подмерзать с краев. Внучка с интересом рассматривала меня, из ее носа стекали две тонкие струйки.

– Что с ней? – спросил я, ворвавшись обратно в баню. – Там кровища кругом! Надо бежать, спасать!

– Дверь закрой, пар выпустишь, – ответил Рома. – Сейчас быстренько попаримся и разберемся.

Вечером они с женой рассказали, что у кобылы это далеко не первое кровотечение, а почему, толком неизвестно. Ветеринар предположил, что какие-то бактерии разъедают носовую перегородку. Исследовать это дорого, лечить и того дороже. Для операции надо в Москву везти, кучу денег платить, а тут десятки жеребят бегают. О них заботиться надо. Лошадей на конезаводике и вправду было много. Особых денег они не приносили, содержались в основном для души. Расходы покрывала продажа пони, которые ничем не болели и обучения не требовали. Все были предоставлены естественному отбору. Сильные выживали, из проигравших готовилась для местных собак пресловутая ячка на кишках. Это было, наверное, справедливо. Пытаться спасти каждого – значит, гарантированно погубить все дело. Где жизнь, там и смерть, таков порядок вещей. А я все вспоминал, как летом, полтора года назад, эта кобылка лежала на траве, зажмурив глаза и вытянув тонкие ножки. Осторожно приблизившись и сев на корточки, можно было взять в ладони крохотное розовое копытце. И сегодня она смотрела с таким любопытством – молоденькая, еще ничего не видевшая в этом мире…

Тут я не выдержал и сказал, что готов оплатить любую операцию. Зарплата у меня хорошая. Надо везти в Москву – пусть везут, деньги найдутся. На том и порешили.

Прошло несколько месяцев. Я был слишком занят, чтобы ездить на ферму. Весной я получил оттуда письмо. В нем говорилось, что Внучка пала, но расстраиваться не стоит. После нашего разговора хозяева вместе с ветеринаром прикинули затраты на лечение, и вышло, что оно обошлось бы в цену двух подобных кобыл, вполне здоровых и бодрых. Поэтому отправлять ее в клинику было нерационально, и они решили меня не беспокоить.

Со мной случалось немало скверных событий. Умирали друзья, уходила любовь. Но ни одно не ударило по мне так сильно, как гибель этой маленькой наивной кобылы, которую я мог спасти, но не спас. Просто предложил деньги и посчитал себя свободным. А потом было поздно.

И я провалился. В первый и, надеюсь, последний раз. На несколько месяцев. Мир прогнулся посередине, словно вязкая гнилая масса, и я увидел, что под ней – серая пустота и черные бескрайние волны. С тех пор я знаю, что имел в виду Мандельштам, когда писал о том, как черное море с тяжким грохотом подходит к изголовью. Его не изображают на картах, его шум можно услышать даже среди пустыни, и, если оно захлестнет с головой, возврата не будет.

А потом добрые руки вытащили меня оттуда, и было лето, и на смену падению пришел один из самых ярких взлетов. Жизнь снова стала прекрасной, но только теперь я понимаю одну простую вещь. Никому нельзя по-настоящему помочь – и рассчитаться за это пустяками вроде денег. Чтобы изменить естественный ход вещей, надо заплатить клочьями собственной души и мяса. Если бы я действительно хотел спасти ту кобылу, мне надо было бросить все и остаться на ферме до ее выздоровления. А я пытался купить то, что стоит гораздо больше, чем две или даже целый десяток лошадей. Что вообще не имеет цены. И так везде. Если действительно хочешь помочь другу, недостаточно милых задушевных разговоров. С ними ты можешь выступить в роли морфия, но не целительного средства. Помогать по-настоящему – больно и долго. Если за это берешься, легко не будет. А если не готов, остается лишь пройти мимо, в лучшем случае бросив больному ампулу обезболивающего. Делать это честно, без самообмана – тоже своего рода искусство.

Чемпион

Почему-то в Латвии светило солнышко, а небо над Псковской областью было непатриотично забито тучами, похожими на клочья грязной ваты. Дождь начинался почти от границы. Мы с приятелем возвращались победителями с турнира в маленьком уютном городке Резекне. Призы приятно оттягивали рюкзаки. Миновав очередь из грузовиков, ехавших в Россию до ближайшей заправки за дешевым бензином, мы добрались до станции Себеж, где в ожидании поезда коротали время, играя в шахматы. Никто из нас не заметил, как из потоков воды появился старик. Его белесая фигура в полумраке станции казалась полупрозрачной. Увидев шахматную доску, он сразу заковылял к нам. Разбитые башмаки шамкали беззубыми ртами, и были аккуратно, будто конфетные коробки, перевязаны бечевкой. Такая же бечева связывала дужки очков, да и вся его фигура казалась наспех соединенной – так портной схватывает живой ниткой костюм для примерки. Он сделал несколько замечаний – не советов даже, а полунамеков, и сразу стало ясно, что старик – мастер, уровня которого никто из нас никогда не достигнет. На прямой вопрос он горделиво усмехнулся в драные усы:

– Я чемпионом был. Лучшим шахматистом Балтийского флота.

Чемпион жадно следил за нашей партией, убегая далеко вперед по паутине ходов, о которых мы еще даже не помышляли. Он глядел на путь, который нам предстояло пройти, а сам медленно, капля за каплей, ронял фразы о своем собственном пути.

Жизнь разнообразнее шахмат. В ней и король зачастую превращается в пешку. Выйдя в отставку и став слишком старым для игры, он вдруг выяснил, что не нужен даже собственным детям. Дочь, которой квартира была важнее, чем папа, выставила его на улицу, и с тех пор бывший моряк наугад бороздил Россию на электричках, благо проезд для него был бесплатным. Десятки городов сливались в один, безликий, а старик ехал все дальше, метался обезумевшим шахматным конем, делал петли и попадал в тупики, словно пытался отыскать выход из лабиринта.

Партия закончилась. Незнакомец, казалось, выиграл у нас обоих сразу. На минуту он гордо выпрямился, и глаза его сверкнули отблеском былых побед. Потом суетливо посмотрел на часы, забормотал, что пора садиться в очередную электричку, и бесследно растворился в той же непроглядной пелене, из которой возник. Через пару часов должны были подать поезд на Москву, и становилось зябко от мысли, что скоро нам тоже придется вслед за ним идти в дождь.

Ивановский ниндзя

– Я в Иваново приехал после армии, отца навестить. Уговорили годик поработать в газете. Годик этот длится почти сорок пять лет. И столько же я не могу привыкнуть к этому городу. В конце концов, при нынешних информационных технологиях все равно, где тело находится. Я живу не только здесь, но и в интернете.

Яна Бруштейна я узнал сразу. Массивный, бородатый, похожий на старого льва, он выглядел именно так, как воображение рисовало живую городскую легенду – журналиста, музыканта, поэта и бизнесмена, знающего об Иваново больше, чем коренные жители.

– Сначала здесь появился текстиль, а затем уже город, – начинает он рассказ. – Помещики отпускали крестьян на отхожий промысел, они ставили фабрики – сперва льняные, потом стали хлопок закупать.

В селах при этом издревле процветала владимирская школа иконописи. Когда татаро-монголы разгромили Владимир и Суздаль, художники ушли в эти глухие места с бедной землей. На Паленой горке возник Палех, на месте, которое все время заливает река Холуй. Палех развивал традиции строгановской, аристократической школы. Золото, филигрань.

А в Холуе были массовые иконы, которые возами отправляли на ярмарки. С тех пор он более демократичный и не такой холодный, как Палех. Здешние художники никогда не были крепостными. В отличие от Федоскино. Тут жили артели свободных иконописцев. А потом, в советское время, придумали писать в традициях строгановской школы светские сюжеты. Голиков, Маракушев. Иван Голиков просто гений был. Алкоголик и гений… Сейчас вновь к иконам вернулись.

Ткачами в основном были мужчины. Потому в городе и возник первый Совет – маргинальный бунт рабочих, вряд ли сильно оправданный, поскольку мало где в России фабриканты так о них заботились. Больницы, театры, избы-читальни, общество борьбы с пьянством… Активисты написали большевикам письмо, что в городе нет интеллигенции – ее действительно было мало, и сюда прислали молоденького Мишу Фрунзе. Какая же революция без интеллектуалов. Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков. Уже после Гражданской он возглавил область.

В местном Музее промышленности и искусства на почетном месте лежат халат и тюбетейка бухарского эмира, подаренные легендарным наркомом. Но больше всего поражают воображение огромные часы с десятками циферблатов, показывающие время во всех уголках мира, годы по иудейскому и мусульманскому календарям и даже обращение Венеры вокруг Солнца.

– Здесь одна их лучших в России музейных коллекций. Везде, где есть хорошие музеи, был безумный меценат, который залезал в долги, разорялся, но след оставил. Иваново не исключение. Тут был Бурылин. Обычно меценаты собирали что-то одно – например, живопись. Он коллекционировал все. Мог отправиться в Египет за мумией, должен был плыть

в Америку на «Титанике», но тут начались фабричные бунты, и билет пришлось продать. Так рабочие спасли ему жизнь. Страстный, яростный человек, весь в цыганку-мать. После революции был назначен хранителем собственной коллекции. Потом его выгнали за то, что не давал разбазаривать экспонаты. Говорили, что продано в антикварном магазине, а потом оно оказывалось в Эрмитаже. Масонская коллекция, лучшая в мире. Эмблемы, инструменты…

В глазах Яна загораются огоньки того же благородного безумия. Ведь ему тоже довелось участвовать в создании музея и заплатить за это собственной кровью, пусть и при довольно неожиданных обстоятельствах.

– Мы со студентами отправлялись в экспедиции по дальним деревням за предметами ручного ткачества. Такое вытаскивали богатство! Резные, расписные прялки… Нам все очень помогали. Но однажды я здорово вляпался. Вернулись мы из поездки вечером, институт уже был закрыт, и все сгрузили ко мне в комнату. Ночью я проснулся оттого, что меня едят. Оказалось – клопы. Они там веками лежали, сплющенные, с тех незапамятных времен, когда бабушка ткала. Унюхали меня и поползли. Как я их потом выводил!

Родился Ян в Пятигорске. В роду его были и дирижеры, и писатели, и театральные режиссеры, но кипучая энергия, свойственная Бру штейнам, берет начало от предка с романтической профессией, далекой от мира искусств.

– У меня был потрясающий прадед. Как в анекдоте – двухметровый еврей-плотогон. Приехал из Германии закупать лес. Однажды повел плоты в Швецию и попал в шторм. Ему был семьдесят один год. Все погибли, он один выплыл. Силища бешеная. Двадцать лет он был бригадиром. В девяносто два года его затянуло под плот. По пьянке. Звали его Бронштейн. Но когда начались гонения на троцкистов, родственники собрались, заплатили кому надо, и весь клан стал Бруштейнами.

После школы я поступил в МГУ, изучал классическую филологию и был выгнан с треском через неполный год за то, что читал не те стихи, не с теми и не там. Пока учился, я почти жил в мастерской Эрнста Неизвестного, бегал за портвейном для великого и ужасного дяди Толи Зверева. Прибился к СМОГу – Самому Молодому Обществу Гениев. Вместе с ними орал стихи на площади Маяковского. Бузили, устраивали оргии. Они не были антисоветчиками. Просто игнорировали советскую власть. Кончилось тем, что их разгромили. Кто-то попал в психушку. А меня добрый дядюшка-гэбист отослал в родной Пятигорск, где его друг-военком отправил в армию. Я был единственный еврей в дивизии, которая формировалась на Западной Украине. Мне говорили «жидовская морда», после чего я брал табуретку и бил по голове. Затем вся рота била меня. Кончилось тем, что я их под автомат поставил и сорок минут рассказывал, как сейчас всех положу. Какались, писались. После этого стали друзьями. Потом с ними на Амуре шесть рукопашек прошел. Клиновым. На островах, которые Путин недавно отдал китайцам. Махалово было азартное, страшное. Бегу, думаю – сейчас уссусь со страха, а потом соображаю: ведь скажут, что еврей испугался! Я всю жизнь очень боюсь драться и всю жизнь дерусь. Наверное, израильская армия потому и побеждает.

Мы с женой в Пятигорске в одной школе учились, только она на пару классов младше. Ходили под ручку. Потом она прогнала меня за то, что целоваться лез. Воспитание строгое, казачье. Затем я вернулся из армии и увез ее. Почти полвека назад.

Когда всюду закрывали КСП, я создал один такой при партийной областной газете. Шикарный был главный редактор. Коммунист до мозга костей, переживший трех генсеков. Я спросил: что вам скажут в обкоме? А он: что ни скажут, от меня отскочит. Первый секретарь обкома Клюев, будущий министр легкой промышленности, потом ему говорил: «Вот у тебя Бруштейн. Все плохо – и фамилия, и борода, и волосы длинные, и джинсы. Пишет, сволочь, хорошо. Пусть работает».

Ян стал свидетелем коренного изменения имиджа Иваново, превратившегося из столицы хмурых революционных ткачей в город невест. Которые, впрочем, тоже отличались боевым нравом. Но если в других местах бунтари боялись, что введут войска, то ткачихи этого требовали сами – мужиков не хватало.

– Женщины собирали комитеты, писали письма в ЦК. Во многом из-за этого здесь создали машиностроительные заводы. И если текстиль практически умер, они еще держатся. После вывода из Германии здесь встала дивизия ВДВ. Сейчас баланс нормальный, но город все равно вымирает. Низкая рождаемость, молодежь уезжает в Москву. Поэтому, как ни странно, на выживших предприятиях дикий дефицит рабочей силы.

Ивановцы – люди с юмором. Чуть ли не у каждого памятника в городе имеется альтернативное народное прозвище. А городским легендам и вовсе нет числа.

– Есть у меня знакомый, профессор и бизнесмен Коля Железняк. Когда-то – командир стройотряда. Комиссаром

у него был Миша – кажется, Финкельман. Член райкома партии. Как только стали выпускать, он тут же уехал в Израиль. И вдруг приходит в партком письмо за подписью начальника генштаба израильской армии. Мол, благодарим партийную организацию Ивановского Химико-технологического института за то, что воспитали героя нации, который, будучи командиром роты пограничников, до подхода основных сил удерживал высоту против многократно превосходящих египетских сил, не потеряв ни единого солдата. Собрался партком: что делать? Вызвали Колю. Спросили: «Николай Иванович, как вы относитесь к этому факту?» Тот подумал-подумал и ответил: «Горжусь! Хорошего парня воспитали!»

Дом Яна Бруштейна тоже похож на музей. В нем есть и старинная прялка (без клопов), и множество картин, среди которых особое место занимают портреты жены. Ей он когда-то помог, чтобы не было скучно вдали от родных мест, сделать трио «Меридиан», прославившееся на весь Советский Союз. Угощая меня, Ян предлагает свинину, но сам не ест – не пристало это известному члену еврейской общины города.

– Я с уважением отношусь к любой вере. Как мне сказал когда-то костромской владыка Александр, когда я к нему по делам пришел: «Бог один. Целуй ручку, сынок».

У меня была клиническая смерть, после которой основной вопрос философии решился не в пользу материи. Наблюдал себя сверху. В таких случаях часто видят постобморочный сон – люди знают, что должно быть, и им это мнится. А многие сочиняют. Но у меня все точно доказано, поскольку я узнал милиционера, который делал мне искусственное дыхание. Уличная драка была, долбанули бутылкой портвейна «Агдам». Я все видел сверху, через листья. Никаких труб, никакого света. Просто листья, я лежу, а он мне делает искусственное дыхание. Узнал его, когда он пришел ко мне в палату, а до этого не помнил ничего. Но сказать, что я особо религиозен, не могу. Чувство юмора мешает.

Так и живет Ян Бруштейн, постоянно возвращаясь из интернета, дальних стран и даже с того света в город, где полвека длится его годовой визит. С возрастом он стал опираться на палку, но это не мешает ему попадать в невероятные приключения.

– Когда холодное оружие еще разрешали, была у меня трость со стилетом. Шел я как-то через овраг, и пристали ко мне бандерлоги тринадцати-пятнадцати лет. Впереди, конечно, самый мелкий. ««Мужик, дай закурить!» – «Не курю». – «Дай денег!» – «Не дам». – «А мы тебя…» Тут я взял трость, крутанул и разорвал в воздухе. В одной руке – палка, в другой – шпажка. Они так рты и разинули, а мелкий, как пришел в себя, говорит: «Ни хера себе! Дед-то ниндзя!»

Тут все покатились со смеху. Потом много раз они мне встречались и просили этот фокус показать.

Янус

В Третьяковке – выставка художника Петра Кончаловского. На почетном месте висит портрет с замечательным названием «А.Н.Толстой у меня в гостях».

Подходит к картине экскурсовод с группой и говорит примерно следующее:

– Этот портрет очень понравился Алексею Толстому, который не отличался утонченным вкусом, а потому не распознал незлобную, но беспощадную иронию художника. Взгляните, как сидит этот бывший красавец за столом, столь издевательски выглядящим в голодное время! Петр Кончаловский был мастером композиции, ему не составило бы труда при помощи трех блюд создать впечатление стола, ломящегося от яств. Но здесь среди многочисленных тарелок зияют пустоты, как и во внутреннем мире героя портрета. Вся еда производит впечатление второй свежести. Художник пощадил только окорок, так как он умел и любил коптить свинину, и всегда делал это собственноручно. Убогость сервировки при внешней пышности указывает на мизерность таланта Толстого, его фальшивость. И вправду, ну какой это Толстой? Ни к одной из двух основных ветвей родового древа Толстых он не относится. Писатель – самозванец, и выглядит за столом совсем не по-дворянски. Посмотрите – внизу штофа различим год: 1799. Художник, конечно же, намекает на Пушкина, и от такого сопоставления сразу ясно, как ничтожен «красный граф» перед лицом вечности.

Группа, покивав, уходит, ее сменяет другая. Пожилая экскурсоводша в круглых очечках изрекает, встав у картины:

– Взгляните на этот замечательный портрет. На нем изображен Алексей Толстой, один из самых талантливых советских прозаиков. Он сидит за роскошным столом, намекающим на общеизвестную приближенность писателя к власти. Но стоит увидеть его глаза, как все сразу становится на свои места. Это глаза мудреца, взирающего поверх суетных угощений. Не еда приковывает к себе его внимание, не она по-настоящему волнует творца. Он смотрит вперед, с проницательной грустью и благородной прямотой, и видно, что занимают его важные и вечные темы.

Билет до Владикавказа

В ночь на 28 октября 1910 года из Ясной Поляны ушел Лев Толстой. Старый писатель последним усилием превратил саму свою жизнь в огромный роман с достойным и неоднозначным финалом, который волнует и по сей день. Он толком не знал, куда направляется: «Куда-нибудь за границу… например, в Болгарию… Или в Новочеркасск и дальше – куда-нибудь на Кавказ…» Метался по монастырям, путешествовал в вагоне третьего класса и нигде не задерживался, поскольку, конечно, понимал: если вся Россия, словно жена, гонится за тобой, то крича, то пытаясь себя искалечить, скрыться можно лишь в одном убежище. Том самом, в котором позже Маяковский спасся от превращения в чиновника, а Пастернак – от травли после «Доктора Живаго». Не успело короткое путешествие окончиться на станции Астапово, как она догнала его и принялась, уже не сопротивляющегося, рвать на части. Марксисты превозносили писателя как «зеркало русской революции», священники пускали слухи, что он ехал в Оптину Пустынь каяться, да так и не успел, Бунин и вовсе находил в учении Толстого сходство с индуизмом. Кто-то проклинал его и объявлял графоманом, а Илья Репин изобразил друга по ту сторону жизни в цветущем саду – созерцающего с удивленно открытым ртом то ли солнце, то ли вечную тайну. Каждый старался прилепить свой символ на простую могилу, усыпанную жухлыми листьями поздней осени. Так велики были жизнь и смерть писателя, что эти споры еще не затихли. О нем созданы сотни книг, но одна крошечная фраза, написанная рукой журналиста, повлекла, пожалуй, самые неожиданные последствия.

«Мы ведь были первыми иностранцами, спевшими в русской тюрьме?»

«Раскопки проводятся либо для решения большой научной проблемы, либо, как здесь, если намечается строительство, и мы, раскапывая памятник, его спасаем. Это так и называется – спасательный раскоп»

Гранитный камень на могиле жеребца Ворона

Лошади Рязанщины

«Старики говорят, что эрзянские песни предназначены для общения с высшими силами»

«Самогонка на мертвых пчелах. Это – настоящая мордовская виагра»

К котам нагайбаки исстари относятся уважительно, считая их приятелями домового

Нам плевать на вождей, мы хотим отделить себя от самой толпы

Митинг на Болотной площади

Смех – удел победителей, а то, что мы ненавидим, всегда возвращается

Бакшевская Масленица

Много фестивалей – это много людей, которые тусуются, не уезжают, тратят деньги и создают новые творческие центры

«Гагарин учился в саратовском индустриальном техникуме, впервые поднял самолет в воздух в нашем авиакружке, у нас же и приземлился после полета в космос – благодатная почва для мифологии»

«У археолога нет цели раскопать все и сейчас. Это как охота на зверей, занесенных в Красную книгу»

В 1934 году, незадолго до смерти, Владимир Гиляровский выпустил книгу воспоминаний «Друзья и встречи». В ней много историй о Толстом, в дом которого дядя Гиляй был вхож, и, среди прочего, сказано: «Недаром ведь, когда через шестьдесят лет после того, как он жил в этих местах, Толстой ушел из Ясной Поляны, покинул роскошь, славу и почет, железнодорожный билет, найденный в его кармане, был до Владикавказа: он стремился в казачьи станицы!» Откуда Гиляровский это взял, мне неведомо. В толстовских архивах сведений о таком билете нет, а если судить по воспоминаниям свидетелей, его и быть не могло. Скорее всего, старый журналист что-то напутал. Но история с билетом до Владикавказа пустила глубокие корни на юге России, в тех местах, где будущий писатель был одинок и несчастлив, но, по собственным словам, изведал высочайший взлет мысли, впоследствии сделавший его автором «Войны и мира» и «Анны Карениной».

Весь Кавказ ныне считает Льва Толстого своим. Казаки думают, что он ехал в их станицы. Дагестанцы уверены, что он, отрекшись от православной церкви, собирался принять ислам, и даже используют имя классика для обращения в свою веру. Чеченцы убеждены, что он направлялся к ним, надеясь снова увидеться со своим кунаком Садо. Благо, станица Старогладовская, где когда-то жил писатель, находится в Чечне, о музее Толстого заботятся чеченцы, и даже сам гранитный Толстой возле музея отчетливо похож на горца. Билету посвящают целые сборники стихов:

Старик уходил от дряни,

Бежал от чужого глаза.

Лежал у него в кармане

Билет до Владикавказа…

Они во многом правы. Лев Толстой действительно вернулся на Кавказ – через два года после смерти, когда увидела свет его последняя повесть «Хаджи-Мурат». Только сделал он это не для того, чтобы обратиться в ислам или примкнуть к какому-либо другому лагерю, ведь истинная любовь не различает лагерей и не нуждается в них. Эта повесть – лекарство без срока годности, исцеляющее от враждебности по отношению к кавказцам. Она помогает понять их, а ненависть возможна лишь в непонимании. Кажется, что «Хаджи-Мурат» написан вчера, и автор иронизирует над недавними чеченскими кампаниями. Но Толстой уже был выше иронии. Он спокойно и обстоятельно показал, что при всех внешних различиях предводитель бунтующих горцев мало чем отличается от российского самодержца, а заложник царской власти – от кавказского пленника. Пугающая злободневность этой повести – лучшее доказательство того, что с тех пор почти ничто не изменилось. Иначе и быть не могло, ведь «каждая власть основана на насилии и каждая власть поэтому дурна». Просто не надо пускать ее в свою жизнь ни как источник незаслуженных благ, ни как козла отпущения, на которого можно свалить свои неудачи. А потому я завершу эту историю другой нестареющей цитатой из Льва Николаевича: «Чтобы положение людей стало лучше, надо, чтобы сами люди стали лучше. <…> Внешняя же общественная деятельность, в особенности общественная борьба, всегда отвлекает внимание людей от внутренней жизни и потому, всегда неизбежно развращая людей, понижает уровень общественной нравственности, как это происходило везде и как мы это в поразительной степени видим теперь в России».

Часть третья

Юг

Начинается Юг на равнинах Ростовской и Астраханской областей, по духу мало отличающихся от российского Запада. В степях цветут тюльпаны, а в пойме Волги распускаются лотосы и летают стаи пеликанов, но люди почти те же. Порой они кажутся даже более русскими, чем жители Средней полосы. Между этими областями – Калмыкия, осколок далекой буддистской Азии, чудом перенесенный в Европу. Еще южнее начинается Кавказ – узкая гористая местность между Черным и Каспийским морями. Чем дальше, тем больше удивительных традиций и живого фольклора. Лучше всего они сохранились на самом краю – в Дагестане. Но и соседям есть что показать – суфийские обряды чеченцев, изобилие средневековых башен в Горной Ингушетии, народная вера осетин, музыка и современное искусство Кабардино-Балкарии, огромные табуны Карачаево-Черкесии… Со стороны Кавказ кажется монолитным, но разница между здешними республиками не меньше, чем между государствами Западной Европы. Кому-то изобилие культур покажется избыточным. Оно действительно порождает конфликты – но и подпитывает страну жизненными силами, позволяет выживать в меняющихся условиях. Под оболочкой растущей религиозности проглядывают корни, общие для всей России. Как в Бурятии, Якутии или в рощах Средней полосы, на священных местах тут развеваются многоцветные ленточки. Дагестанский праздник первой борозды похож на одноименный обряд в Удмуртии. Даже нередкая присказка «у вас, в России» роднит Юг с Востоком. Соседствующие культуры неизбежно смешиваются. Завоевание Кавказа в XIX веке сделалось возможным лишь когда русские войска восприняли местные обычаи и, по сути, стали еще одним кавказским народом. Однажды на рынке у крепости Грозной солдаты повздорили с чеченцами. Прибежавшие на шум пехотинцы из другого полка ввязались в потасовку – на стороне горцев. Один из них так объяснил этот странный поступок: «Чеченцы – наши братья. Мы с ними уже двадцать лет деремся!» Сами кавказцы тоже менялись под влиянием русских. Посиделки на кухне в махачкалинских квартирах неотличимы от излюбленного досуга советской интеллигенции, а самовары встречаются чаще, чем в любой другой части страны. Только все официозное здесь не приживается, упрямо превращаясь в самопародию. Поэтому новости с Юга отвращают от него многих, кто там не бывал. Но стоит приехать – и понимаешь: у этого региона большая душа.

Если для северян божественное растворено в природе, на Юге бог – это сосед. Седой аксакал с кривой клюкой, могущественный, щедрый и обидчивый. Кем бы ты ни был, с ним надо считаться. Ошибка обойдется дорого, ведь тут, как нигде в России, соседствуют радость и боль, дружба и предательство. Теплая, залитая солнцем земля дарит и хорошее, и дурное. Ветви деревьев сгибаются под тяжестью плодов, народы, говорящие на разных языках, рассыпаны в таком изобилии, словно Вавилонская башня рухнула именно здесь, и ее кирпичики тут же растащили по сотням других, не менее хаотичных строек. Люди легко рождаются и так же легко умирают. За десять лет Юг может измениться больше, чем Север за столетие. Удивительные истории прорастают всюду, как цветы. Надо лишь собрать из них букет.

Москва – Беслан

– Ты че такой бледный? Боишься, что тебя убьют? Не бойся, нас всех убьют.

Солдатик с острым живым лицом осклабился, увидев, как скривился лопоухий товарищ, уже час монотонно драивший ременную бляху с советским серпом и молотом на фоне звезды. Командир ушел в другой вагон, и теперь он явно считал себя главным.

Под мусорным баком возле тамбура – шеренга одинаковых ботинок. Половина вагона – призывники, после пяти месяцев учебы гордо именующие себя группой «Антитеррор». Поезд идет до Владикавказа, а они и сами не знают, на какой станции им выходить.

– Эх, как мы на учениях бесились! – начинает остролицый, обращаясь к ближайшем попутчику. – Однажды захватили офицерскую общагу. Стоим в масках, как полагается. Сержант нам кричит: «Вы что, там же дети!» А детишки только радовались. Скакали вокруг и просили: «Дяденька, дай подержать автомат!»

Постепенно вокруг него сбивается кучка сослуживцев, уставших слушать ветерана Чечни, травящего за стенкой бородатые анекдоты. Но еще большим успехом пользуется другой балагур, который в подробностях рассказывает, чем знаменита Саша Грей.

Свисающие с верхних полок ступни солдат кажутся неестественно большими, мультяшными. Над загорелыми лицами, у самой кромки стриженых волос – бледные полоски.

– Решил сержант проверить, чисто ли я вымыл под кроватью. Говорит, ползи под ней! Я, не будь дурак, аккуратненько пробираюсь на пальцах, чтобы не запачкаться. Вылез, а он кричит: «Почему колени грязные?»

Остролицый продолжает травить байки, и я вспоминаю услышанную недавно фразу, что в армии все врут. А вернувшиеся с войны, либо отмалчиваются, либо врут вдвойне. Защитная реакция, так уж устроен человек.

На долгой остановке юные осетинки покупают солдатам мороженое.

– Я бы тоже хотела служить, – говорит черноволосая красавица лопоухому. – Берут ли сейчас девушек?

– Не надо, – смущенно улыбается тот. – Не нравится мне здесь.

– Что, дедовщина?

– Нет у нас никакой дедовщины. С этим сейчас строго. Стоит споткнуться, синяк набить, сразу требуют объяснительную, не ударил ли кто. Замучили совсем. Просто в армии скучно, и все время придираются. Единственное удовольствие – это покурить.

Солдаты сходят с поезда рано утром, я еду дальше, всматриваясь в проступающие из тумана белые зубцы гор. В Беслане изуродованный взрывами школьный спортзал накрыт высоким куполом. На стене – фотографии погибших спецназовцев и заложников. Я перекатываю в мозгу, словно камешки, безликие цифры – 334 погибших, из них 186 детей, и ничего не чувствую. Некоторые вещи сложно осознать. А потом бросаю взгляд на одну из табличек, и внезапно все становится ясно. До боли. С фотографий глядят молодая красивая женщина и четверо ее детей. Мужа нет.

Он, должно быть, выжил.

Автостопом по Чечне

1

На развилке у Назрани мы простояли недолго. Не успела моя подруга Вика взмахнуть рукой, как рядом притормозила черная иномарка с заветным регионом 95 на номере. Высокий молодой чеченец гостеприимно распахнул багажник:

– Полезайте!

Потом улыбнулся:

– Да шучу я, шучу. Давайте ваши рюкзаки.

– Не бойтесь, ребята! – отозвался его приятель с переднего сиденья, когда мы удобно разместились, сдвинув вешалки с дорогими костюмами. – Сезон сбора черемши окончен, рабы нынче не нужны, так что никто вас здесь не тронет.

Так, с шутками и прибаутками, мы отправились в Чечню.

– Только имейте в виду, – предупредила Вика, – нам на посту сказали, что сегодня в Ингушетии была перестрелка.

– Тоже мне проблема! – усмехнулся водитель. – Женился, наверное, кто-то. Из пистолетов пару раз стрельнули, вот федералы и набежали.

Однако далеко уехать не удалось. Дорога на Чечню оказалась блокирована, навстречу нам потянулась вереница БТРов и грузовиков с солдатами.

– Н-да, это не свадьба, – задумчиво сказал водитель. – Похоже, кто-то уже никогда не женится.

Он крутанул баранку и резко свернул в ближайший проулок.

Вскоре, петляя между домами, мы объехали пост и выбрались на перекрытую трассу.

– Это не опасно? – спросила Вика.

– Ну вы даете, ребята. В Чечню едете и жить хотите! Конечно, опасно! Но мы любим рисковать.

Вскоре машина притормозила у небольшого здания. На черной доске мелом были написаны номера угнанных машин.

– Пост «Кавказ-1», – пояснил друг водителя, пока тот отдавал солдату документы на проверку. – Во время войны страшное было место. Очень здесь любили издеваться и унижать. Заставляли идти на четвереньках, а можно было и просто исчезнуть.

Всю оставшуюся дорогу они рассказывали про местные обычаи:

– Для чеченца неприемлем мат. Даже если не на меня, просто в общественном месте, в присутствии моей сестры кто-то выругается – я его поставлю на место.

Но и сама сестра могла получить пулю, если бы вышла замуж за иноверца.

Говорили ребята на русском почти без акцента, это была речь хорошо образованных людей. Вскоре мы привыкли к их своеобразному чувству юмора, да и наш интерес к местной культуре не оставил спутников равнодушными. Хотя им было не по пути, они нас довезли до нужного города и, выйдя из машины, пожали на прощание руки. Граница осталась далеко позади. Мы были в центре республики, и уже понимали, что путешествие будет интересным.

2

Грозный похож на гигантскую поздравительную открытку -

красивый, глянцевый, с витиеватыми изъявлениями благодарности. В центре ночами горят огненные письмена: «Рамзан, спасибо за Грозный!» Всюду портреты троицы: Кадыров-отец, Кадыров-сын и президент России. На проспекте Путина целый квартал занимают жмущиеся одна к другой аптеки, которых там, наверное, несколько десятков. Называть улицы в честь живых правителей или их отцов здесь любят не только в городах, но и в малых деревеньках – кавказцы уверены, что такие дороги приводят в порядок первыми. Ведь даже мысль об ухабах на улице, названной в честь президента, попахивает крамолой. Проспект Путина сходится с проспектом Кадырова в центре, возле мечети «Сердце Чечни», похожей на Голубую мечеть в Стамбуле. Такие же мечети, только поменьше, построены во многих селениях. Неподалеку – светящаяся реклама. Усатый боец в буденовке, сжимающий винтовку, сурово наставляет на прохожих палец: «А ты купил квартиру в Грозном?»

Таксист привычно превышает скорость, его тормозит гаишник. Они долго беседуют и расстаются как лучшие друзья.

– Заплатил? – спрашиваю я.

– Ты что! Оказалось, мой дядя – его начальник!

На рынке бурлит жизнь. В огромных деревянных барабанах парятся манты. Слоями, как блины на масленицу, лежат тонкие чеченские лепешки с творогом и тыквой. Шкворчат галушки, медленно вытекает из наклоненной банки густая сметана, вкуснее которой, кажется, нет на свете.

– Подходи, красавица, – завлекает Вику продавец-азербайджанец. – Тебе грушу за двадцать рублей продам. А тебе, парень, только за тридцать!

Зато женщины в платочках по соседству щедро угощают огурцами и квашеной капустой – просто так.

Вечер. Когда бродишь по ярко освещенным улицам, любуясь высотными зданиями, кажется, что находишься в благополучной европейской стране, и даже вооруженные до зубов полицейские лишь слегка подтачивают иллюзию. Тепло, ветви колышет легкий ветерок. Румяный повар проводит нас через кухню отеля «Грозный-Сити», и мы выходим сквозь окно на крышу. Внизу вспыхивают огни, переливаются многоцветьем фонтаны, на вершинах минаретов «Сердца Чечни» мигают красные лампочки.

В крохотном парке возле мечети степенно гуляют супружеские пары. Уже одиннадцать вечера, но вокруг резвятся дети. Поддавшись всеобщему настроению, мы бродим по ночному городу, а когда устаем, обращаемся в мечеть, и ученики медресе провожают нас в дом бабушки, которая сдает двухместную комнату за двести рублей. На тумбочке нас ждет подарок – полное блюдо маленьких эклеров. Такую же порцию она приносит нам утром к завтраку.

3

В охотничьем магазине Урус-Мартана – набор оружия, которым остался бы доволен даже герой голливудского боевика. Посередине – загадочная табличка «Пистолеты на масаж не просить пожалуйста». «Билайн» вместо всероссийского длинноволосого хипаря с голой грудью рекламирует кавказец в балахоне. Неподалеку – социальная реклама со строгой блондинкой и надписью: «Налоги – это цена, которую мы платим за возможность жить в цивилизованном обществе». На вывеске магазина исламской одежды – женщины в хиджабах со смазанными до неузнаваемости лицами и броский слоган: «Европейский стиль, европейское качество!» А совсем рядом молодая чеченка в короткой юбке и без платка командует рабочими, укрепляющими на здании вывеску студии красоты «Эгоистка». Если у тебя есть подходящие знакомства, можно и здесь одеваться, как на курорте где-нибудь во Франции. Я пытаюсь ее сфотографировать, и Вика испуганно шепчет мне на ухо: «Смотри, кто сзади. Только не очень резко». Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядами с двумя спортивными ребятами, у каждого из которых на поясе аж по два пистолета. Киваю им, они улыбаются в ответ, и мы с Викой уходим. Через минуту я выхожу из ступора и с воплем: «Какой кадр упустил!» бегу обратно разыскивать живописных братков, но их уже и след простыл. Через несколько месяцев так же внезапно кончится и обилие оружия на улицах.

4

Очередной попутчик везет нас из города в город.

– Я вообще не понимаю этих разговоров – кто хуже, кто лучше. Все нации равны. В войну, еще ребенком, я в Грозном по трупам ходил. Потом лет десять в себя прийти не мог. Как мог народ на народ пойти? Будь ты русский, чечен или папуас – всех Аллах создал. Вот если бы мы вылупились от обезьян, тогда другое дело. Но вы ведь в эту чушь не верите? У вас,

в России, я знаю, безбожников полно. Говоришь, здесь тоже Россия? Ты это постовым объясни. Почему они меня останавливают на границе республики, словно я в другую страну еду? Да, говорят, ты россиянин. Но ты еще и чеченец…

5

До озера Кезеной-Ам мы добираемся с молодым парнем на белоснежной «Ауди кватро». Роскошная машина недовольно ворчит на рассохшемся серпантине, словно принцесса, которую заставили идти за плугом. Через пару лет здесь будет идеальный асфальт, но пока камни скребут по днищу, вырывая с корнем мелкие детали, полусорванный бампер жалобно болтается, мы в один голос убеждаем водителя, что доберемся сами, но джигит непреклонен:

– Ребята, что вы! Это не ради вас. Я сам хочу на озеро посмотреть.

Возле Кезеной-Ам он высаживает нас перед опешившим пастухом, перегоняющим отару, и тут же уезжает. Он опаздывает на поминки – восемнадцатилетний двоюродный брат сбежал из дома и отправился воевать в Сирию на стороне повстанцев, где почти сразу был убит. Все семейство в горе и ярости. Сами они – сторонники президента Асада.

– Можно у вас купить сыр? – спрашиваем пастуха.

– Какой купить? – обижается он, с трудом подбирая русские слова. – Только подарок! Вы же гости!

В хижине, пока мы запиваем сыр горячим чаем, бородатый крестьянин неожиданно извлекает из-под кровати балалайку и, ловко перебирая струны, затягивает печальную песню, тон которой отчаянно контрастирует с его лукавым прищуром.

– Скучно здесь, вот и выучился играть, – поясняет он после импровизированного концерта.

Обратно нас везет на раздолбанном «КамАЗе» просветленный водитель, недавно беседовавший с главой республики.

– Отправил я эсэмэску на телефон в его «Инстаграме», чтобы нам детский сад и дороги сделали, – рассказывает он под гул мотора, то и дело хлопая дверцей со сломанным замком. – Не прошло и получаса, как Кадыров мне сам позвонил. Сколько, мол, у вас жителей? Я отвечаю: «Самое меньшее – две тысячи». А он: «Из всех этих людей ты один со мной связался.

Тебе и отвечу. Детский сад, дороги – все сделаем. Подождите, до вас очередь еще не дошла». И добавил напоследок: «Обращайся, если что. А хочешь – приезжай сюда, поговорим с глазу на глаз». Я ему: «Не могу, мне работать надо». Он только рассмеялся. «Красавчик, – говорит. – Уважаю тех, кто работает».

И снова – добрая бабушка и чай, и телевизор, вещающий об опасностях, грозящих российским детям в Соединенных Штатах. Звонит водитель потрепанной «Ауди» – убедиться, что мы благополучно добрались до ночлега.

6

Давно отзвучали в бывшей казачьей станице призывы

к вечернему намазу. Череду просторных домов из одинакового красного кирпича медленно затягивает полумрак. В соседней комнате подтянутый дед в очках с тонкой оправой тетешкает внука, что-то приговаривая на древнем гортанном наречии. Я сижу со своим чеченским другом за накрытым столом и беседую о войне. Прихлебывая густой вкусный чай, он рассказывает, что особых боев возле станицы не было, а до Первомайской, где случилось настоящее сражение, отсюда далеко.

– Как вели себя наши с местными? – спрашиваю я. – Не зверствовали?

Опрометчивое «наши» повисло в воздухе, как фальшивая нота, но мой собеседник лишь улыбается:

– Да какое там! Только еду постоянно клянчили. Худые, голодные… За горбушку могли через всю станицу на танке прокатить. Когда они в первый раз приехали, я еще маленьким был. Остановился один танк у дома, с него соскочил солдат и попросил хлеба. Я достал на кухне свежий чурек, разрезал и засыпал внутрь насвая. Тот взял и дальше поехал. Уж и не знаю, отравился или нет…

Внезапно я чувствую себя, словно человек, который барахтается в толще воды, не в силах понять, плывет ли он вверх или погружается в пучину. С кем я? С неизвестным танкистом, обезумевшим от голода, или с другом, накормившим его известью, пометом и махоркой? Кто для меня теперь «наши»? Смогу ли я когда-либо произнести это слово так, чтобы оно не резало слух?

– Еще чаю? – спрашивает друг, заметив, что я задумчиво смотрю вглубь опустевшей чашки.

И, не дожидаясь ответа, тянется за чайником. В соседней комнате смолкла песня на странном, ускользающем от меня языке, и дед, помолчав немного, затягивает над засыпающим младенцем, сыном моего друга:

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Придет серенький волчок и ухватит за бочок…

Чисто, без малейшего акцента – так, как пели когда-то в русских селах и почти не поют в Москве.

7

Блестящая иномарка, слегка подрагивая, обгоняет «Лады»

простых жителей республики. Кажется, на Северный Кавказ уходит чуть ли не вся продукция отечественного автопрома. На роскошном хайвее скорость почти не чувствуется, и Вика, поглядев на спидометр, не сразу верит глазам:

– Сто девяносто километров в час?

– Нет, – успокаивает ее коротко стриженый водитель,

с трудом ворочая сломанной челюстью. – Не сто девяносто, а двести десять! – заканчивает он, вжимая в пол педаль газа. Вскоре мы тормозим на посту. Полицейский берет под козырек:

– Нарушаете?

– Разумеется! – водитель улыбается так широко, насколько позволяет перелом.

– Ваши права!

– Подожди, друг. Они у меня под задницей, лень доставать. Мы же дома. Зачем злишься? Я только подвезу ребят и сразу вернусь. Хорошо?

Полицейский отходит, и мы летим дальше.

8

Аргунское ущелье – наверное, самое прекрасное в республике. Вступаешь на крохотный мостик с низкими перилами, будто бы перекинутый через небольшую ямку, и видишь внизу полускрытый листьями головокружительный провал в пару сотен метров. Неподалеку из скалы выступают две древние родовые башни. Говорят, одну из них расстреляли российские танкисты. Теперь она восстановлена.

– Мы на срочников не в обиде, – говорит водитель, начальник местной охраны. – Солдатики, что с них взять. Сами были не рады сюда угодить. А вот среди контрактников попадались разные…

Внучка льнет к деду с курчавой седой бородой. Мы сидим за столом, и семья угощает нас скромной, но вкусной деревенской едой. Я тыкаю вилкой в желток, похожий на крохотное живое солнце, а дед степенно рассказывает о своей жизни, пчелах, хозяйстве, и лишь вскользь сетует, что до войны они жили куда богаче. Потом пришлые люди сожгли и дом, и живую скотину прямо в хлеву.

– Кто это сделал? – спрашиваю я.

Но он не отвечает, переводя разговор на другую тему.

– Знай, – говорит дед на прощание, – в наших горах можешь смело приходить в любой дом. Везде будут и ночлег, и чай.

А где у нас чай, там и голодным не останешься. Мы рады каждому гостю.

Он провожает нас до трассы и помогает остановить машину. Жужжат ленивые пчелы, кони жуют траву, облака набухают дождем над цветущими склонами, и невозможно представить здесь войну – ни будущую, ни прошлую.

9

А еще были девушки в хиджабах, певшие хором русские песни о любви. И была новая огромная библиотека, и лезгинка на окраине Грозного, которую я танцевал с местной красавицей под выстрелы проезжающих водителей. Чечня, словно радушная хозяйка, стремилась показать себя гостям с лучшей стороны, спрятав грязное белье и поломанные вещи по дальним чуланам. В конце концов, была весна, и мало где она чувствуется так щемяще-остро, как на Кавказе. Но настала пора возвращаться.

Обратно нас вез бритоголовый задумчивый рыбак с длинной черной бородой.

– Люди – как пять пальцев, – говорил он. – С виду похожие, на самом деле разные. Исчезнем без следа, только запомнит кто-то и скажет потом: хороший человек был. Или плохой. Мне ничего не надо, только бы детей вырастить, чтоб говорили про них: «Хорошие люди. Должно быть, и отец их таким же был».

Зачем так много людей с автоматами? Полиция есть, ОМОН для чрезвычайных случаев. Боевиков почти не осталось.

Так, бегают по лесам три инвалида. Я бы, чем все эти гвардии создавать, накупил на те же деньги комбайнов, тракторов и – сеять, сеять, сеять… Тут такая земля! Такие сады были! Раньше наши фрукты по всей России продавали. Мы тогда, в Южной Осетии, думали, что, если выживем, все хорошо будет. Батальон «Восток». Может, слышал?

Слышал, конечно. Детище опального клана братьев Ямадаевых, командира которого, Сулима Ямадаева, убили в Арабских Эмиратах.

Водитель тем временем продолжал:

– За неделю до войны нам оставили по четыре рожка с патронами. Наши позиции обстреливали грузинские танки, а приказа все не было. Так и держались три дня, пока войска не подошли. А на боевые меня потом кинули. Российские ребята уже давно получили свои полтора миллиона. У них Москва, Путин. Достойный мужик. Американцы везде шпионов понатыкали, даже среди депутатов, но он все видит. Может одернуть, может и пальцем под ребро. Мы с товарищами денег так и не дождались, подали в суд. Потом приходит отец, говорит: во дворе тебя спрашивают. А там две черные «Приоры». Я сразу все понял. Дети, говорят, у тебя есть? Вот и расти их, сиди на заднице и не выпендривайся. Так и сижу с тех пор. Я бы на эти деньги бычков купил, землю. Яблони бы посадил, а что осталось – братьям раздал. Зачем эти небоскребы? На них наживается лишь кучка людей. Надо сажать сады, и все у нас будет хорошо…

Мы давно миновали его деревню, но рыбак довез нас до самого поста «Кавказ».

– Так мне спокойней, – коротко пояснил он.

Я предложил ему заходить в гости, когда будет в Москве, но он со смехом отказался:

– Никогда я не попаду в вашу Москву…

И уехал.

Мы уже привычно предъявили документы на границе Северной Осетии и Ингушетии, так похожей на государственную, пересекли ее и уселись в траве ждать попутки. Вечерело. Вскоре от поста отделилась дюжая фигура и приблизилась к нам. В свете заходящего солнца она казалась почти черной. – Ребята, вы, наверное, голодные, – смущенно произнес солдат. – Вот, держите. Я вам пирожки принес. Со сгущенкой…

Швейцарский пейзаж

В Астраханском краеведческом музее есть странная картина, которая сразу приковывает взгляд. Справа от нее – портрет Сталина в натуральную величину. Под ней – гипсовые чабан и телятница. Слева – цикл картин, изображающих товарища Кирова среди бойцов 11-й армии. Вокруг революционера зияют раны или ярится метель, что только подчеркивает покой и умиротворение, которыми дышит странная картина по соседству. На ней густыми темными мазками нарисован швейцарский пейзаж. Горы с ледниками высятся над широким озером, в котором отражается чистое небо с редкими облачками. Мужчина в тирольской шляпе, стоя в лодке, протягивает руку женщинам в роскошных, несколько старомодных платьях. Из трубы на крыше небольшого шале вьется дымок. Безмятежность картины, даже неброскость ее создают кричащий диссонанс с прочими экспонатами зала истории тревожного XX века. Но стоит приглядеться внимательнее, как замечаешь еще одну странность: картина написана на холсте, сшитом из нескольких кусков неправильной формы. Дело в том, что художник Эдуард Годлевский создал ее в сороковые годы в Темниковском исправительно-трудовом лагере. В мордовских лесах в драгоценные часы отдыха он сшил из портянок и обрывков ткани холст и нарисовал на нем не злую карикатуру на обидчиков, не ужасы войны и не прославление подвигов вождей, а спокойный пейзаж далекой Швейцарии.

Земля обетованная

Адыгея похожа на кавказский вариант Земли обетованной. Здесь постепенно собираются осколки большого и славного народа, раскиданные великими потрясениями прошлого по всему миру, от Австралии до Судана. В маленькой республике, со всех сторон окруженной Краснодарским краем, аулы стоят вперемешку с русскими станицами – следы царской политики укрощения воинственных горцев. В двух других республиках, где живут адыги, – тоже чересполосица: решением Сталина в Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии

их объединили с тюркскими народами. Хотя, казалось бы, логичнее дать одну республику адыгам – кабардинцам и черкесам, а другую – тюркам балкарцам и карачаевцам, которые вдобавок говорят на одном языке.

Как и евреев, одни войны изгнали адыгов с родины, а другие заставили вернуться. Недалеко от Майкопа на красивом холме стоит аул Мафэхабль, что означает «счастливый». Там в одинаковых добротных двухэтажках живут адыги, вернувшиеся на родину после распада Югославии, – красивые, с миндалевидными темными глазами и действительно похожие на балканцев. Многие из них воевали на стороне сербов. До сих пор они вспоминают Милошевича с огромной симпатией и клянутся, что убили бы Клинтона и Олбрайт своими руками, представься им такая возможность. Следом за югославами вернулись их сирийские собратья – они жалуются, что оказались меж двух огней и не хотят воевать ни за президента Асада, ни против него.

Где бы ни жили адыги, они селятся обособленными группами, говорят между собой на родном языке и, разумеется, делают чудесный адыгейский сыр, который стоит один раз попробовать – и все, что продается в столичных магазинах под таким названием, будет восприниматься как пародия. А ведь рецепт его прост – нужно лишь хорошее молоко да сыворотка. Сыр пластами снимают из казана, солят и кладут в особые плетеные корзинки, из-за чего на нем отпечатывается характерная сеточка.

Эмигрант из Сербии рассказывал, как однажды в их селение привезли круг сыра, сделанный в Адыгее. Собрались все жители. Они аккуратно резали его ниткой, чтобы каждому досталось по кусочку, и плакали, вспоминая далекую родину, на которой и дышится легче, и сыр вкуснее.

Нынешние адыги – простые гостеприимные люди, которым легко прощаешь даже склонность пускать пыль в глаза – многие, не моргнув глазом, расскажут вам, что раньше здесь жили великаны и карлики, причем последние селились в дольменах. А сами дольмены адыги якобы переносят по камням подальше в дебри, чтобы уберечь от археологов. Даже ислам в республике не столь строгий, как у южных собратьев. Последний танец на вечеринках парни и девушки танцуют рука об руку – вольность, немыслимая где-нибудь в Ингушетии.

До сих пор сохранился обряд первого шага, на который старшие женщины семьи приглашают всех соседей. Ребенка впервые ставят на ноги и раскладывают перед ним всевозможные инструменты. Считается, что его выбор определит будущую профессию, а без обряда человек всю жизнь будет спотыкаться – как в прямом, так и в переносном смысле. Помимо традиционных предметов вроде молотка, пилы, книги и кошелька нынешние младенцы могут выбрать ключи от машины и даже компьютерную мышку.

В прошлом у адыгов были и более брутальные забавы. Например, они подвешивали на нитке каравай из плотного пресного теста, раскачивали его и пытались отгрызть на лету кусочек. Порой кто-то кровянил себе губу, а то и лишался зубов, зато было весело. Но истинной вершиной адыгейских традиций была потеха, обозначаемая коротким словом «кlапщ». Ее определение в словаре настолько прекрасно, что даже комментировать не хочется: «Кlапщ – вечеринка, устраиваемая друзьями и знакомыми для раненого. Раненому или больному с переломом не дают спать, дабы он не вздрогнул во сне и не повредил склеенную и перевязанную кость. Друзья и родственники поочередно привозят все необходимое и устраивают вечеринку с танцами, играми. На этих вечеринках, в отличие от других, много остроумных веселых шуток».

Мама, мы все сошли с ума

Драматургия

Четверо британцев склонились над картой Северного Кавказа, испещренной стрелками и кружочками. Главный – рыжий, с короткой шкиперской бородкой – тыкал пальцем:

– Разделавшись с казаками, мы попадаем во Владикавказ. Оттуда через Горную Ингушетию движемся на Грозный. Границу Чечни будем брать здесь. Снимаем военных, обыски, проверки, потом едем дальше.

И он жирно обвел место, где трассу Кавказ пересекала тонкая пунктирная линия.

– Возражений нет?

– Все хорошо, только у нас небольшая проблема, – сказал я, – Между Ингушетией и Чечней нет укрепленной границы. Даже мало-мальски заметного блокпоста.

Четыре пары глаз уставились на меня.

– Как это нет? – возмутился бородач. – Информаторы рассказывали… Да и в газетах писали…

– А вот так, – пожал я плечами. – Нету. Только кирпичное здание с портретами вождей, и все. Хотите – выйдите из машины и прогуляйтесь пешком. Но там уже несколько лет почти никого не останавливают. Или снимите блокпост между Ингушетией и Северной Осетией.

Рыжий посмотрел на меня, как на маленького ребенка:

– Ты не понимаешь. Нам нужна только чеченская граница. С автоматчиками и блокпостами.

– Вы же собирались ломать стереотипы. Показывать, что теперь сюда безопасно ездить.

– И мы сломаем, не сомневайся! Все сломаем! Но нам нужны драма и конфликт. Чтобы заинтересовать зрителей безопасностью, надо сперва нагнать жути. Это называется дра-ма-тур-гия! Понял?

Я вздохнул. Как не понять. Уже три дня мы работаем со съемочной группой английского телеканала Channel 4. Британцы снимают шоу о приключениях знаменитого путешественника Левисона Вуда на Кавказе. В каждой стране он берет спутника, обычно из местных. Когда Лев в начале карьеры брел пешком от устья до истоков Нила, телеведущему улыбнулась невероятная удача – партнер погиб от солнечного удара. Рейтинги взлетели до небес, но сохранять их было непросто. Порой мне казалось, что рыжий режиссер уж слишком выжидательно поглядывает на нынешнего напарника Лева – карачаевца Рашида.

Если бы палата мер и весов искала эталон кавказца, у Рашида были бы отличные шансы. Крепкий, носатый, с курчавой бородой, он был словно создан для бурки и папахи. Еще недавно Рашид играл рок и путешествовал по Америке, теперь же стал истовым мусульманином, облачил жену в хиджаб и оставил гитару, не одобряемую религией. Но приключения еще звали его, а потому Рашид охотно втянулся в нашу авантюру. Левисон Вуд красиво прибыл из Сочи на вертолете, и путешествие началось. Шотландская газета The National так живописала этот исторический момент: «С первых шагов он наткнулся на классическую советскую враждебность: поначалу вертолет не мог приземлиться, поскольку рядом была дача Путина. Пришлось устремиться вперед, через зазубренные горы Кавказа, чтобы в итоге высадить Левисона посреди бесцветной пыльной дороги далекого юга России». Жаль, что в статье не было ни слова о фиксерах, которые прибыли на место «вынужденной» посадки еще до того, как вертолет поднялся в воздух.

Левисон Вуд красиво прибыл из Сочи на вертолете, и путешествие началось. Шотландская газета The National так живописала этот исторический момент: «С первых шагов он наткнулся на классическую советскую враждебность: поначалу вертолет не мог приземлиться, поскольку рядом была дача Путина. Пришлось устремиться вперед, через зазубренные горы Кавказа, чтобы в итоге высадить Левисона посреди бесцветной пыльной дороги далекого юга России». Жаль, что в статье не было ни слова о фиксерах, которые прибыли на место «вынужденной» посадки еще до того, как вертолет поднялся в воздух.

Ленин-трансформер и бдительные ногайцы

Облака проносятся со страшной быстротой, но внизу – спокойствие и тишь, лишь увлеченно кудахчут куры, ковыряясь между рельсами заброшенной узкоколейки. Она уходит в лесистые горы, кольцом обступающие поселок Мезмай. Совещание закончено, пора ехать, но садиться в машину неохота. Водитель, о ужас, оказался из казаков. Когда-то встреча с ними едва не закончилась для меня фатально, и с тех пор я этих ребят недолюбливаю. Вот и оттягиваю встречу, знакомясь с достопримечательностями поселка.

– Где тут скала Ленина? – спрашиваю у деловитой бабки с ведрами.

– Встань здесь и взгляни наверх, – командует она. – Видишь профиль Ильича? Лоб, нос, бородка…

– Вижу, – киваю я, всматриваясь в гранитную глыбу.

– А теперь отойди, и Ленин превратится сперва в таксу, а потом в крокодила.

В кармане вибрирует телефон.

– Это съемочная группа? Извините, в районе вас не примут. Человек, у которого вы могли бы переночевать, сегодня занят.

– Ничего страшного, – отвечаю я, уже предчувствуя следующую реплику собеседницы. – Люди на Кавказе гостеприимные, без крыши над головой не останемся. Найдем музыкантов, мастеров. Вместе приготовим еду. Мы хотим рассказать миру о вашей культуре…

– Никто вас не примет, – голос отливает холодным металлом, словно ружейный ствол. – Даже не пытайтесь. Впоследствии мне сказали, что иностранцев в Ногайский район Карачаево-Черкесии не пустила ФСБ. Но тогда у меня хватало других забот – Лев и Рашид, вооружившись небольшими камерами, готовились путешествовать автостопом. Фиксерам во главе с продюсером проекта – бодрой девушкой по имени Даяна – предстояло мчаться впереди и искать приключения на задницы героев нашего шоу.

Монашка и ветеран

На лице Даяны – круглые черные очки, на руке – татуировка: «Мама, мы все сошли с ума». Кажется, это девиз всех фиксеров и продюсеров документального кино. Наша работа похожа на планирование туристических маршрутов в той же степени, в какой музыкант-импровизатор похож на композитора. Ноты те же, но по мановению руки режиссера минор надо мгновенно сменять мажором, марш – вальсом, иногда человек в штатском закрывает ладонями пару октав, а в итоге должно получиться произведение уровня хотя бы Гайдна. А потому сутками висишь на телефоне, споришь с людьми, гонишь машину вперед и привозишь то мусульманского винодела, то кавказскую свадьбу со стрельбой, то эпическую сцену кастрации баранов, за которую впоследствии артхаусный режиссер неделями бьется с телекомпанией: «Это не мошонка, тупицы! Это символ жизни и смерти!»

Знания в нашем деле важны, но куда важнее везение. Однако Левисон Вуд прославился не просто так. Удачи у него хоть отбавляй. Сперва он встретил подпоясанного вервием бородатого старовера со свободным английским. Затем – 94-летнего ветерана Великой Отечественной, который лелеял несбыточную мечту – переспать с монашкой, поскольку любой свершитель сего подвига попадает в рай. Затем – одинокую монашку, живущую возле Архыза… Даже когда казаки едва не отказались вслед за ногайцами принимать иностранцев, наш водитель внезапно оказался не простым станичником, а цельным есаулом. И звенели стаканы, и водка лилась рекой, а притворявшиеся сельчанами хмурые фээсбэшники только добавляли пряности телевизионной картинке.

Лев бунтует

– Раньше сын был рокером. Играл на гитаре, фанател от Курта Кобейна, курил вот это, – мать Рашида многозначительно помахивает веточкой укропа.

Стол ломится от яств. Операторы сидят рядом с путешественниками, остальные приютились чуть поодаль. Орудуем вилками тихо – зрителям должно казаться, что обедают только двое. Женщины вносят все новые блюда. Удивительно, что у матери нашего эталонного горца тонкое лицо советской интеллигентки. Ее и в платке сложно представить, не то что в хиджабе.

– Я сама атеистка, – тихо говорит она, ставя на стол тушеную баранью ногу. – Поначалу мы боялись его увлечения религией, но, может, оно и к лучшему. Хотя бы пить и курить бросил…

В коридоре жена Рашида вручает нам на дорогу увесистые пакеты с мясом в фольге. Раньше она работала журналистом, теперь держит контору переводов на дому.

– Удачи вам! – и добавляет: – В лучшем мире я была бы путешественником…

Скоро закат, а нам еще надо найти заброшенный сарай для ночевки – Лев требует больше трудностей. Съезжаем с трассы, бредем вдоль деревни. Сельчане наперебой приглашают в гости, британцы в ужасе отказываются:

– Нас снова будут кормить!

Наконец убежище найдено. Ведущие и операторы остаются зябнуть в спальниках, а фиксеры с облегчением едут в отель. На следующий день нам предстоит разбираться со спецслужбами – глава селения доложил о подозрительных иностранцах, которые отказались от ночлега в доме и окопались где-то в овраге. Переговоры с людьми в погонах тоже входят в обязанность фиксеров. Непростое испытание, но еще сложнее договориться с самим Левом. Окрыленный успехами, ведущий заявил, что отныне будет искать приключения сам, без нашей помощи – как много лет назад, когда он впервые приехал в Россию безденежным юнцом и ночевал в темном сочинском переулке.

– Ну и пусть, – не унывает Даяна. – Станем действовать скрытно. Пусть считает себя великим путешественником, а мы устроим ему случайные встречи.

Мама, мы все сошли с ума, сошли с ума, сошли с ума…

Маленькое чудо

Вечер во Владикавказе. Тихонько проскальзываем в ворота с ярким солнечным символом. Еще недавно здесь был сквот неформалов – художников, певцов, ремесленников… Теперь всюду серый строительный мусор. Днем рабочие разрушают нелегальные постройки и возводят стены. Скоро тут будет музей, а пока бывшие сквоттеры тайком пробираются сюда вечерами и поют песни у костра.

Лестница без перил уходит вверх, в непроглядную темноту. Лучи фонариков высвечивают то черного горца со звездами в бурке и галактикой в голове, то Платона с Аристотелем.

В широком зале, границы которого тают во мраке, притаился старый дрезденский рояль. Ладонь смахивает с крышки густую пыль, и тут же, словно по волшебству, три девушки необычайной красоты начинают петь.

– Unbelievable! – восклицает Левисон, не забыв навести на себя камеру.

– О чем песня? – спрашивает Рашид.

– О войне. У нас много песен про сражения. Тогда их героями восторгались, а живи они в наше время – сочли бы серийными убийцами…

Девушки смолкают. Новую песню затягивают мужчины.

Мусор хрустит под ногами операторов. Совсем близко перезваниваются трамваи ничего не подозревающего города. Прячусь за стеной, чтобы не попасть в кадр. Этот визит запланирован и утвержден, у операторов похмелье, Лев повторяет дежурные слова восхищения, которые он расточал с равной горячностью и тибетским, и перуанским ламам.

Отчего же эта минута кажется такой поразительно, до дрожи, настоящей? Сегодня наша команда не слишком приятных, постоянно ссорящихся людей совершила маленькое кинематографическое чудо. Мы поймали кусочек подлинной жизни, который теперь, множась, разлетится по всему миру.

Искусство фиксера

– Девушки в хиджабах – на рок-концерте? На сцене? Ты не должен вести туда британцев! Почему? Да потому, что не должен!

Рашид почти кричит, возбужденно шагая из угла в угол.

Я тоже на взводе – ответственный за безопасность забыл все деньги группы во Владикавказе. Надо срочно слать за ними водителя. Вдобавок я четыре часа провисел на телефоне, договариваясь с чеченскими бойцами без правил, а съемку внезапно перенесли с вечера на утро.

– Не беспокойтесь, завтра на спарринге накажем вашего ведущего за нерешительность, – ободряет меня по WhatsApp некий «Зелимхан ММА».

– Ничего заранее не готовить! – ревет Лев.

– Мне нужен детальный план на ближайшие три дня! – грохочет режиссер. А безопасник участливо спрашивает:

– Скажи, Влад, если мы будем критиковать Кадырова, тебя за это не убьют?

По его лицу видно – гибель фиксеров, в отличие от гибели напарников, не способствует высоким рейтингам.

Выходим с Даяной из гостиницы. Она звонит на стадион – купить билеты на футбол. Швейцар в малиновой фуражке взволнованно машет руками:

– Не верьте им, все бесплатно! Подождите пять минут!

Он ныряет в дверь, и вскоре действительно возвращается с бесплатными билетами для всей съемочной группы.

– Okay, sure, sure… – бормочет в трубку Даяна. И, обращаясь ко мне:

– Отменяй бойцов без правил.

– Совсем?

– Совсем. Ребята устали, и завтра будут отдыхать до полудня.

– Но ведь я договорился. Дважды!

– Ты так и не понял? – холодный взгляд из-под очков. – Искусство фиксера в том и заключается, чтобы всех кидать. Срывать сроки, переносить встречи, а потом на них вовсе не являться, если того потребует режиссер. Но сохранять со всеми хорошие отношения, чтобы повторить то же самое со следующей телегруппой.

Я плюхнулся в машину и в бессильной ярости ударил кулаком по приборной панели.

– Что, и тебя достали англичане? – спросил есаул и понимающе потянулся за бутылкой.

Стуча зубами о граненый край, я залпом выпил стакан – впервые за много лет.

Вокруг сгущалась тьма. Англичане давно спали – кроме одного оператора, который бродил по холлу и, должно быть, пытался вспомнить, кто ему вчера поставил фингал под глазом. А русская часть экспедиции пила водку. Я горланил казачьи песни, есаул достал флешку с «Металликой», и все мы ощущали себя братьями и единым народом.

Рок-концерт в Грозном

– Мы и не представляли, что такое бывает в Чечне! Разве рок у вас не запрещен?

Молодой чеченец пристально смотрит на удивленного Левисона и изрекает с невозмутимостью британского лорда:

– Как говорил Ахмат-хаджи Кадыров, и невозможное возможно!

Лев с хвостом из операторов движется дальше. Рашид опасливо оглядывает клуб в поисках девушек в хиджабах с электрогитарами и, не найдя их, облегченно идет следом.

– Но ведь, кажется, это слова Димы Билана? – спрашивает кто-то из зрителей. Но остряка нелегко сбить с толку:

– Если даже какой-то Билан это пел, неужели сам Ахмат-хаджи не мог так сказать?

На сцену тем временем поднимается старая гвардия, еще в СССР лабавшая запрещенный «Пинк Флойд». Начищенные ботинки отбивают ритм. Седой солист поет негромко, с хрипотцой, но каждое слово разносится по всему залу:

We don’t need no education

We don’t need no thought control

No dark sarcasm in the classroom Teacher,

leave them kids alone…

И пестрые ряды грозненцев подхватывают:

Неу! Teacher! Leave them kids alone!

All in all, it’s just another brick in the wall.

– Прекрасная сцена! – шепчет режиссер. – Жаль, что не пойдет.

– Но почему?

– Ты хоть представляешь, какие роялти надо уплатить, чтобы в передаче была эта песня?

Старых рокеров сменяет фолк-группа. Фолк-группу – маленький щуплый металлист, рычащий в микрофон, как бешеный медведь. Рашид, давно порвавший с музыкой истовый мусульманин Рашид смотрел на сцену, не мигая. Губы его шевелились, беззвучно повторяя слова, пальцы перебирали невидимые струны. Наконец он не выдержал. Рванулся вперед, чуть ли не силком выхватил гитару и запел. О далекой Америке, родных карачаевских горах и, конечно, молодой любви, о которой так и надо петь – громко, искренне, под одобрительные хлопки девочек в хиджабах и девочек без хиджабов, и, кажется, не было в тот миг на всем Кавказе более счастливого человека.

Гостеприимство с автоматом

Приехали. Блокпост на границе Чечни и Дагестана за поворотом, – сообщил я по рации. – Все как вы хотели – и автоматы, и укрепления.

Машины остановились на узкой горной грунтовке. Сеялся мелкий снег. Операторы перетряхивали сумки в поисках теплых вещей. Один отложил в сторону белый халат с монограммой отеля «Грозный-Сити», у другого из багажа, словно пучок укропа, высунулись кисти молитвенного коврика. Лев и Рашид переминались на морозце, сжимая привычные камеры.

– Лучше сперва мне пойти, – предложил я. – Кто знает, как они отреагируют на иностранцев, да еще с камерами. А меня там знают. Я быстро объясню, что к чему.

– Ну уж нет, – отрезал режиссер. – Нужна опасность. Пусть на них кричат, пусть наставят пушку. Ты, главное, гарантируй, что они не застрелят Лева.

Я обещал, и путешественник с верным напарником отправились вперед – прочь от фиксеров и продюсеров, крикливого режиссера и шеренги сопровождающих машин. Лев шагал навстречу неизвестности, как в старые добрые времена. Только метель, дорога и горы, а впереди – опасности и открытия…

Через полчаса остаток группы подъехал к блокпосту.

– Как гостей встретили?

– Как надо, – полицейский показал большой палец. – Они довольные ушли.

Пять месяцев спустя выяснилось, что страж границы вместо того, чтобы хвататься за оружие, хохмил напропалую, чем едва не разрушил тонкий замысел режиссера. Как постепенно развенчивать стереотипы о Дагестане, если они предательски рухнули в самом начале пути? Лев застыл в нерешительности. Оставить все, как есть, честнее, но Его Величество Рейтинг шутить не любит. Да, ночевать в промозглых оврагах

и видеть мир таким, какой он есть, приятно. Но еще приятней сознавать, что ты в любой момент можешь из этого оврага вылезти и заселиться в пятизвездочный отель. А для этого нужны компромиссы.

Полицейский удивился странному желанию иностранца. Но недовольными гостей отпускать нельзя. А потому он пожал плечами, надел давно лежавшую без дела черную балаклаву, достал автомат и рявкнул: «Стой, стрелять буду!» Драматургия была спасена.

Премьера телефильма прошла в Британии с огромным успехом. Журналисты превозносили отвагу Девисона Вуда, обогнувшего Кавказский хребет – «эту границу между свободой и тиранией». Путешественник в интервью вовсю «разрушал шаблоны» историями о кавказском гостеприимстве, не забывая упомянуть суровых стражей с автоматами и козни KGB. Рашид вернулся в родной Кисловодск. А я сгоряча решил больше никогда не работать фиксером. Но вскоре, конечно, передумал: кино – могучий наркотик, и слезть с него непросто.

С тех пор я видел разные съемочные группы, и даже у самых честных Кавказ получался далеким от того, каким я его знаю. Как наверняка и мои истории далеки от представлений многих сведущих людей, которые, в свою очередь, противоречат друг другу. Но эти споры лишь подчеркивают нашу схожесть. Велика ли разница между циником, играющим на чужих иллюзиях, и идеалистом, распространяющим свои? Едва ли. Включать в поисках истины телекамеру так же наивно, как включать с той же целью телевизор. И все же наше дело не безнадежно. Пускай абсолютная правда недостижима. Кому она приносила счастье? Куда важнее сохранить если не на картах памяти, так хоть в собственном мозгу оживающий рояль под слоем пыли, невозможный рок-концерт, минуты душевной близости с теми, от кого их меньше всего ждешь, – все эти крохотные драгоценные вспышки красоты, которые и придают смысл жизни.

Разговоры в пути

Вечно ты говоришь: «Есть дурное, но можно увидеть и хорошее». Но многие люди неспособны воспринимать даже самое лучшее, когда знают, что плохое существует. На хрен не нужна мне кавказская дружелюбность. Пусть лучше все будет некрасиво и недружелюбно, но чтобы над людьми не издевались! Если там кто-то и счастлив, то либо от незнания, что бывает по-другому, либо на контрасте после войны, либо из-за стокгольмского синдрома. Но, слава богу, не все там счастливы.

• • •

Я думаю, что террористы сами не знают, когда их будут взрывать. Иначе бы у них ничего не вышло. Не верю, что человек может так запросто убить десятки других. Говорят, в Домодедово перед взрывом смертник кричал. Наверное, осознал, что сейчас все погибнут, и орал: «Бегите!» Да только никто не понял…

• • •

Был у меня снайпер знакомый. Более сотни человек положил на войне. Он говорил: «Чеченцы – отличный народ, только молодежи голову задурили. Стрелял я их, как медведей. Попал в яблочко, и аж на сердце приятно». Мне встречалось много убийц. Самых разных. Кто в бою, кто из ревности, а кто просто по пьянке.

И вот что странно – никто из них не жалеет о том, что совершил.

• • •

Первыми сдохли попугайчики и кролики. Сердце у них слабое. У людей-то многих не выдерживало во время бомбежек, а у них и подавно. Собаки сбивались в стаи, все подряд – дворняги, овчарки, маленькие йорки, и организованно так бежали из деревни в деревню. Их убивали все – и боевики, и федералы. Родственник рассказывал, что однажды селение Зебир-Юрт атаковали волки. Волк никогда не нападает на человека, а тут, казалось, вся стая сошла с ума. Они даже не пытались убить, только искалечить, словно просто не хотели, чтобы люди были способны продолжать эту войну. Рванул, перекусил кость – и побежал дальше. Их бы пристрелить, да только оружия ни у кого не было – в те времена за одну гильзу, найденную во дворе, убить могли. Не только животные, но и люди вели себя странно – помню, один старик все бегал по городу, не обращая внимания на бомбежки и снайперов, и собирал в развалинах уцелевшие книги. А главное – очень хотелось жить. Я тогда думал: взять бы всех московских самоубийц, погрузить в автобус да привезти сюда. Здесь бы они мигом вылечились…

• • •

В семьдесят с лишним лет остался наш дедушка без бабушки. Хотел сперва обзавестись подругой лет шестидесяти, да кто ж из них готов новый дом на себе нести. Хватит, пора уже отдыхать да внучек воспитывать. Долго мы искали и смогли ему найти только тридцатипятилетнюю разведенку с сыном. Дедушка этого не ожидал, но раз уж так все сложилось, пришлось соответствовать. За восемь лет жена родила ему троих детей. Он души в них не чает и, кажется, молодеет с каждым годом.

• • •

В семьдесят с лишним лет остался наш дедушка без бабушки. Хотел сперва обзавестись подругой лет шестидесяти, да кто ж из них готов новый дом на себе нести. Хватит, пора уже отдыхать да внучек воспитывать. Долго мы искали и смогли ему найти только тридцатипятилетнюю разведенку с сыном. Дедушка этого не ожидал, но раз уж так все сложилось, пришлось соответствовать. За восемь лет жена родила ему троих детей. Он души в них не чает и, кажется, молодеет с каждым годом.

• • •

Сейчас молодые норовят жениться самостоятельно, как в какой-нибудь Европе. Забывают законы предков. Но сам посуди: кто скорей ошибется – двадцатилетний сопляк или его папаша? У кого жизненный опыт больше? Вот и получается, что отец не только может, но и обязан подбирать детям пару. Иначе он просто боящийся ответственности трус и слабак.

Меня женили родители. Мать издали показала девушку. Спросила, понравилась ли. Я кивнул. Во второй раз увидел невесту в ЗАГСе, в третий – на супружеском ложе. Подобные браки гораздо крепче, чем по любви. Предки наши всегда так поступали. В старину люди чище были, порядочней. Бабушку в 12 лет замуж выдали, она еще в куколки играла. Это сейчас молодежь порченая, телевизор смотрит. Сам знаешь, какие там сцены. Потому дети и не знают, чего хотят. Родителей не слушают. А тем виднее, кто сыновьям лучше подойдет. Потому и жили предки вместе до самой смерти. Не разводились. Каждый знал свои обязанности. Жена заботится о детях и занимается стряпней, муж приносит продукты. И не важно, чтс тебя с работы выперли или украли кошелек. Из шкуры выпрыгни, а семью обеспечь. Я мог неделями дома не ночевать, но запасы еды приносил. Брак – это прежде всего долг! А любовь – так, ерунда. Хотя и мне случалось влюбляться, как без этого. Бешено. И взаимно. Но родители выбрали другую. И правильно сделали.

Та и так 25 лет была моей. Мужу изменяла – значит, и мне бы рога наставила, окажись я на его месте.

А жених дурак был, даром что мой приятель. Узнал, что невеста – не девочка. Прибежал ко мне, вопил: «Люблю ее!» А я ему: «Что орешь? У меня через два дня своя свадьба. Хочешь расстроить – не получится. Предупреждали же – не суй нос туда, куда другой хрен сунул». Он заплакал и ушел. Духу не хватило от нее отказаться. Она потом больше со мной жила, чем с ним. Моей жене подарки носила, чтобы та не злилась. И супруга их принимала – знала, что пока я обязанности по дому выполняю, мне и слова поперек сказать нельзя. Этим хороши наши законы. Если жена взболтнет лишнего, можно дать по еб… у, и ее же братья меня поддержат. Так и прожили душа в душу. Сына вырастили. Я ему тоже невесту подыскал. Тихую, скромную. Надеюсь, и он дочерей правильно воспитает.

• • •

Гостил у нас как-то семнадцатилетний столичный паренек, и влюбился он в местную красавицу. Пристал, как банный лист. Она к нему потом даже в Москву ездила – объяснять, что ничего у них не выйдет. Уж думали, не вернется, но обошлось. Правда, донимать он стал пуще прежнего. К следующему его визиту мы разработали особый план. Парень-то очень приличный был. Накрасили мы эту девушку пострашнее. Как он к дому подошел, дали ей в одну руку стопку водки, а в другую – сигаре-[ту. Хотели еще научить материться, но она не справилась. Впрочем, все равно сработало отлично. Увидел парнишка чудо, которое мы сотворили, и с первого взгляда исцелился.

• • •

Самым дешевым подарком, что я когда-либо покупал, было золотое солнышко на цепочке из скифского кургана на севере Астраханской области. Неровное такое. Выменял его у черного археолога на пару бутылок водки. Вернулся в город и пригласил одну девушку в ресторан. Думал надеть на нее то, что, может, древняя принцесса носила. А она, сука, не пришла, и я его официантке отдал, вместо чаевых.

• • •

Долгие годы одно селение страдало без моста через реку. Жители ездили за многие километры в объезд, строчили жалобы да костерили равнодушное государство. Наконец правительство наняло итальянских специалистов, и те воздвигли мост. Все немедленно возмутились – как же так? Мы тут живем, а строить позвали каких-то макаронников, словно у нас руки кривые и голова не варит. Собрались всем миром, чуть ли не год бесплатно вкалывали и сделали свой мост рядом с итальянским – да так, чтобы пролет был самым большим в республике. Теперь они своим пролетом страшно гордятся.

• • •

Когда после войны все в Америку уезжали, калмыков не хотели пускать. У американцев в то время проблемы с китайцами были, и нас они тоже за китайцев принимали. Но опытные калмыцкие юристы в Страсбургском суде доказали, что калмыки не китайцы, а европейцы…

Злые шахматные Амуры

Покровителем калмыцкого народа считается Белый Старец – веселый бородач, умеющий сразиться с грозным врагом и любящий приложиться к бутылке. В традиционных буддистских танцах он шутками преодолевает излишнюю серьезность окружающих его гневных божеств. И калмыки достойно следуют своему покровителю. В Краеведческом музее Элисты вам с гордостью поведают, что к этому народу принадлежали главные азиатские полководцы от Чингисхана до Сухэ-Батора. Затем расскажут, что степные буддисты всегда предпочитали смерть рабству. Поэтому у них издревле не было не только крепостного права, но даже тюремного заключения, и худшее, что можно было сделать с мужчиной – опозорить его, обрядив в женское платье. Но звездный час калмыков настал, когда их отряды, преследуя Бонапарта, дошли до самого Парижа. Видя, что французы намерены держаться до последнего, русские генералы выпустили против них калмыцких богатырей в традиционном боевом облачении – в шапке и набедренной повязке, с луками в руках. Этот скромный костюм украшали притороченные к седлу отрубленные головы, а сами воины обмазывались кровью и особыми благовониями, из-за которых впадали в боевой транс.

Злые Амуры, как их немедленно окрестили французы, так перепугали гвардейцев Наполеона, что те почитали за удачу, если удавалось побыстрее сдаться в плен первому попавшемуся солдату, на котором были хотя бы штаны. А когда французам тонко намекнули, что Амуры войдут в столицу первыми и пробудут там неделю, после чего Париж превратится в голую steppe, пригодную лишь для того, чтобы дикари пасли там своих низкорослых лошадок, император Александр немедленно получил из трясущихся рук мэра ключи от города. Зато когда на Францию сто с лишним лет спустя напал Третий рейх и сопротивление французов было быстро сломлено, последним героически отстреливался калмык, громко напевавший на родном языке эпос «Джангр». И пусть официальные историки твердят свои унылые версии, этот рассказ лучше любого их документа показывает и бесшабашность калмыков, и живость их воображения, и, конечно же, умение красиво приврать. Недаром здесь так почитаем Остап Бендер, чьим именем в Элисте назван целый проспект, ведущий к Городу шахмат, который тоже появился здесь не случайно.

Жизнь кочевников способствовала изобретению всевозможных головоломок, скрашивавших долгие вечера в юртах. Калмыки с удовольствием резались в карты. Считалось, что это занятие развивает память. А шахматы и вовсе были всеобщим культом, да таким, что родитель, не обучавший детей этому искусству, считался нерадивым. Все фигуры на доске были одинакового цвета. Только с одной стороны были обычные кони, верблюды с вислыми горбами и старый хан, с другой – вздыбленные кони, верблюды с прямыми горбами и молодой правитель. Это увлечение калмыки пронесли через века, и даже в сибирской ссылке мастерили шахматы из подручных предметов. Отец знакомой калмычки вырезал их из картошки, за что вечно получал нагоняй – и так голодно, а он еще драгоценную еду изводит! Теперь, в XXI веке, в киосках Элисты продаются детские журналы про Гарри Поттера-шахматиста.

Излюбленное занятие упоминается во многих калмыцких сказках. В одной из них муж-неумеха проиграл заезжему князю все состояние и поставил на кон собственную жену. Бедняжка, видя, что дело плохо, стала прохаживаться рядом с доской, время от времени бросая вскользь на калмыцком:

– Наши мальчики уже подросли, им больше не нужны кровати. Передвинь-ка их налево.

Или:

– Поставь лошадь гостя справа, на почетную сторону.

И так, ход за ходом, подсказками помогла ему выиграть партию. Хотя лично я не уверен, что у князя ей жилось бы хуже, чем у такого бестолкового мужа. Но сердце женщины – потемки.

Кавказские пленницы

На улице Путина в большом горном селении был праздник. Гости, стекавшиеся со всей Ингушетии, желали счастья бессловесной невесте, благодарившей их коротким кивком, вручали подарки и крупные купюры. За двумя длинными столами сидели женщины, в комнате поменьше угощали мужчин – быстро, поскольку она не вмещала и десятой доли гостей. Снаружи грелись на солнышке старейшины в папахах, глядели ласково на башни, высившиеся с противоположной стороны ущелья. Башня – это сердце рода. К ней приезжают даже с севера, из самой Назрани, хотя южане пришельцев не очень-то жалуют за мусор и лишнюю суету.

Поговаривали, что жених где-то рядом. Хотя на празднике его, конечно, быть не должно, но нынешняя молодежь – не та, что раньше. Некоторые даже тайком пробираются на собственную свадьбу, подглядывают из-под низко нахлобученной шапки, пока остальные старательно делают вид, что не замечают нарушителя традиций.

Я попросился на минутку – сфотографировать гостей, но не успел сделать и дюжины снимков, как очутился за столом, макал хлеб в бирх – бульон с картофельным пюре, мешал с медом ярко-желтое крупитчатое масло и резал ножом сочную баранину, в которой жира было больше, чем мяса.

– Кушай как следует! – приговаривал хозяин дома, подкладывая очередной кусок, которого в иных условиях и на целый обед бы хватило. – Бараны у нас повсюду, словно куры.

И добавил таинственным шепотом:

– Красивая невеста, да?

Я кивнул.

– Мы украли!

До тех пор я знал о традиции похищения невест в основном из комедии «Кавказская пленница», а потому немедленно захотел подробностей. Долго уговаривать не пришлось.

– Сперва девушку себе выбираешь, спутницу жизни, – со знанием дела начал мой собеседник. – Смотришь родителей, как она живет, а потом, если ее отец против свадьбы, ты невесту крадешь. Затем старейшины села договариваются. Если девушка все равно не хочет за тебя замуж, она отправляется домой.

– Получается, что, когда ее крадут, она не согласна?

– Бывает, процентов на десять-двадцать только согласна.

– Но в случае отказа у нее будут проблемы?

– Тогда по согласованию со старейшинами ее возвращают.

А если у нее после этого будет ребенок, его оставляют у отца. Ни в коем случае не с матерью.

– Как воруют невесту?

– Ты узнаешь, где она учится или работает, договариваешься с ней. В половине случаев она согласна и сама знает о будущем похищении. А если нет, двое-трое парней ее подкарауливают и внезапно запихивают в машину. Тут есть хитрость. Если жених откажется, на невесте должен жениться тот, кто первым дотронулся. Поэтому бывалые люди пихают вперед юнцов, которые этого еще не знают. Девушку сразу везут к родственникам, а родителям сообщают: мы украли вашу дочь. Оповещают стариков, что похищена ингушка из такого-то села и тейпа. Сейчас невеста с Сунженского района. Украдена неделю назад. Все это время гуляем. Но без водки – сухой закон.

Жертвоприношение на Курбан-байрам

Лошади в Приэльбрусье

Репетиция канатоходцев в заброшенном здании махачкалинской филармонии

Невест воруют по всему Кавказу – и в мусульманских республиках, и в Северной Осетии. Зачастую это происходит добровольно – например, когда семья девушки слишком бедная, чтобы устроить у себя, как велит обычай, пышную свадьбу для всех родственников

«Отправил я эсэмэску на телефон в его инстаграме, чтобы нам детский сад и дороги сделали. Не прошло и получаса, как Кадыров мне сам позвонил»

«Заработал торговлей неплохое состояние и по зову души вложил его в сельское хозяйство… Потянула его земля родная»

Чеченская невеста

Проспект Путина сходится с проспектом Кадырова в центре, возле мечети «Сердце Чечни», похожей на Голубую мечеть в Стамбуле

На Юге бог – это сосед. Седой аксакал с кривой клюкой, могущественный, щедрый и обидчивый

Рашид опасливо оглядывает клуб в поисках девушек в хиджабах с электрогитарами Окрашенная рыбья кожа

Окрашенная рыбья кожа

Обувь перед входом в мечеть во время пятничного намаза

Станица Старогладовская, где когда-то жил писатель, находится в Чечне, о музее Толстого заботятся чеченцы, и даже сам гранитный Толстой возле музея отчетливо похож на горца

Выделка рыбьей кожи в Назрани

«Взглянув на группу лошадей, сразу понимаешь, участвует ли человек в их жизни»

Пиршественную комнату уже заполняла очередная смена гостей. Я вышел на свежий воздух, к скопищу машин, и кто-то мне шепнул, что если ну очень хочется выпить, внизу разливают водку из чайника. Совсем как на советских безалкогольных свадьбах.

– Я плохой человек, – хихикнул водитель, протягивая руку к пакету с выпивкой.

В Джейрахском районе продажа алкоголя и табака запрещена, и он вместе с другом возвращался из соседней Осетии с опохмелкой. Хлестал дождь, мы мчались по горному серпантину на раздолбанной «Ладе», и «плохой человек» одной рукой крутил баранку, а другой жестом горниста приставлял ко рту бутылку.

– Что, у вас тут совсем гаишников нет? – спросил я, но он только махнул рукой:

– Для всех и гаишники, и порядок есть. Для меня – нет. Я тут знаешь кем работал…

Каким-то чудом мы все же добрались до дома. Пока жена ставила на стол угощения, разговор вновь перетек на похищенных невест.

– Сейчас их уже редко крадут. Нехорошо это, неуважительно. За кого девушка выйдет замуж, должен решать только отец. К нему присылают стариков, они и договариваются. Мало ли в кого она влюблена. Старшим виднее.

Постепенно, шаг за шагом, выявлялась общая картина. Невест воруют по всему Кавказу – и в мусульманских республиках, и в Северной Осетии. Зачастую это происходит добровольно – например, когда семья девушки слишком бедная, чтобы устроить у себя, как велит обычай, пышную свадьбу для всех родственников. Тогда невесту понарошку крадут, ее родители охают и ахают, скрывая довольные усмешки, и празднование идет только в доме жениха, который, в свою очередь, экономит на калыме. Бывает, похищение инсценируют современные Ромео и Джульетты, чтобы пожениться вопреки воле родителей. Другой распространенный случай – младшая сестра собирается выйти замуж раньше, чем старшая, что на Кавказе очень не одобряется. Тогда инсценируется похищение. После свадьбы молодые приходят к отцу невесты с покаянием. Поначалу тот их может даже «проклясть», но после рождения первенца «прощает».

– Без согласия у нас воруют нечасто, – говорит сельский учитель Беслан. – Этим занимаются в основном преступники, кровники, люди с плохой репутацией, чтобы обманным путем взять девушку из хорошей семьи.

Вот только прямое согласие невесты получить сложно, да к этому и не стремятся. Добровольно садятся в машину немногие девушки. Такой поступок считается аморальным и дает повод для будущих придирок со стороны родственников, особенно свекрови. Но как же тогда определить, что невеста не против?

– Понятие «любовь» – относительное! – восклицает Беслан. – У нас говорят: «Девушка не того, кто любил, а того, кто взял!» Я могу разглагольствовать о чем угодно, но избраннице нужна ясность. Она, по ингушским понятиям, не может сказать: «На, возьми меня!» Но, если не будет действий с моей стороны, она подумает, что я ее не люблю и

не хочу забрать, а на самом деле просто болтун. Вот и уйдет к тому, кто сильней и решительней.

Свою жену Беслан тоже украл:

– Мы были знакомы с университета, затем вместе работали. В каком-то смысле это служебный роман, хотя в классическом понимании мы не встречались – общение с девушкой считается приличным лишь во время Рамадана. Конечно, сейчас XXI век. Некоторые беседуют по скайпу. Просто ингушские парни всегда ищут девушку сув (благородную

и чистую). Такие обычно сидят дома и редко появляются на людях. Они скромны и неприметны. Их можно увидеть, только «ударив глазом» – когда парень приходит к девушке, а потом посылает сватов. Но я не сватался. Это долгий процесс. Нужно собирать стариков, готовить их. Все требует времени и денег. Первый рейс обычно «пустой», так как даже если сторона невесты согласна, обычай велит ответить, что они подумают. Кроме того, уже нарисовались другие люди. К счастью, она не была засватана, иначе я бы ничего не мог поделать. Укради я чужую невесту, сегодня бы с вами не общался. Мне бы этого не простили… После похищения я быстро отвез ее к моим родичам со стороны матери – чтобы обезопаситься от вторжения родственников-мужчин девушки ко мне и в дома моих родственников по отцовской линии. На это они имеют право, в отличие от дома родственников по матери. Кроме того, мне нельзя было с ней общаться. За меня все делали родичи. Так положено. Старший брат заслал гонца в ее семью с вестью о том, что их девушка украдена. Затем к ним пришли наши старики и, объединившись с их стариками, в тот же день поехали к похищенной. Наступил «момент истины», когда старейшины заходят к девушке и становятся чуть поодаль. Женщина из ее семьи приближается к ней и громко спрашивает, согласна ли она остаться и выйти замуж. Если в ответ звучит «да», никто уже ничего поделать не может. Бывает так, что невеста соглашается вопреки воле отца. Тогда он долго не пускает ослушницу на порог. Если она говорит «нет», ее увозят обратно. Мне повезло, что любимая не испугалась и ответила согласием. С этого момента она уже фактически была моей супругой. На следующий день пришел имам и официально объявил нас мужем и женой.

К сожалению, порой на крайние меры решаются отвергнутые кавалеры. Расчет прост – даже тот факт, что девушку схватили чужие мужчины, уже бросает пятно на ее репутацию. А после ночи, проведенной у похитителя, она в глазах ревнителей традиций считается опозоренной. Отчасти ситуацию смягчает клятва вора и его подельников в присутствии старейшин, что девушка не была подвергнута насилию. Иначе их ждет месть. Но в любом случае украденная невеста, по выражению одного из моих собеседников, «теряет в весе». На рассвете она понимает, что, если даже не выйдет замуж за похитителя, ее шансы найти хорошего жениха гораздо меньше, чем вчера. Кроме того, отказ чреват кровной местью, и порой девушка приносит себя в жертву, чтобы избежать гибели родных.

Отличить подобное похищение от инсценировки непросто. Сын Адама Сатуева, создателя частного музея в Урус-Мартане, однажды увидел, как среди бела дня парни схватили девушку и запихивают ее в машину. Он застыл в нерешительности, пытаясь понять, по согласию это или нет. Лишь, когда туфли жертвы разлетелись в разные стороны, а платье с хрустом порвалось, он понял, что все по-настоящему, бросился на помощь, но было поздно – машина рванула с места и умчалась. Из незакрытой двери торчали дергающиеся девичьи ноги. Она еще пыталась спастись.

Этот древний обычай процветал и в советское время. Женщина, украденная в начале восьмидесятых, угрюмо говорит о муже-похитителе: «Двадцать лет он меня насиловал». Она родила ему четырех детей.

Народное собрание Ингушетии долго и тщетно пытается провести федеральный закон об уголовной ответственности за такой способ обзавестись супругой, ведь под статью 126 УК РФ «Похищение человека» жених и его друзья не подпадают благодаря примечанию о том, что лицо, добровольно освободившее похищенного, не несет уголовной ответственности. По мнению депутатов Госдумы, иначе у преступников не будет стимула освобождать жертв. Муллы твердят, что похищения невест противоречат шариату, а муфтият республики их официально запретил. Но традиции изменить непросто. Первой успеха добилась Чечня, где «неформальные» законы оказались куда эффективнее российской Конституции и Уголовного кодекса. С 2010 года жених-вор обязан заплатить миллион рублей. По официальным заявлениям – родителям невесты, по рассказам чеченцев – в Общественный фонд имени Ахмата Кадырова. В 2013 году руководство Ингушетии успешно переняло этот опыт, введя крупные штрафы для жениха и его пособников. Но главный рычаг воздействия в обеих республиках не деньги, а то, что освятивший такой брак мулла рискует лишиться сана. Сослаться на незнание он не может – по традиции священнослужитель должен ехать вместе с процессией забирать невесту у ее семьи. Если же его приглашают только в дом жениха, значит, что-то нечисто.

Несмотря на несомненную пользу таких мер, и здесь не обходится без перегибов. Однажды житель селения Ведено решил «сделать красиво» и украл невесту по ее согласию. В итоге ему тоже пришлось уплатить миллион. Свадьба расстроилась – теперь юноша по уши в долгах, откуда взять деньги на праздник?

Бывают и более экзотические случаи. Один кавказец ухаживал за девушкой, однако со временем понял, что избранница хочет быть с другим, и оставил притязания. На беду вскоре у отверженного романтика был день рождения. Друзья украли красавицу и преподнесли ее ему в подарок. Тот, шокированный не меньше плачущей девушки, немедленно вернул бедняжку родителям. Но было поздно. Пришлось заплатить огромный «штраф».

Иногда жертвой похищения становится сам жених. Молодой чеченец Магомед учился в Москве, снимал квартиру и жил там со своей подругой-армянкой. Однажды его без предупреждения навестила мать. Увидела, что сын не один, но не подала виду и спокойно уехала. Через пару недель родичи вызвали Магомеда под надуманным предлогом в Чечню. Там дядя, работавший в полиции, немедленно отобрал у племянника паспорт, после чего ему предложили на выбор трех девушек и дали месяц на раздумье.

– Сбежать я, конечно, мог и без паспорта, – рассуждает Магомед. Рослый, с окладистой бородой, он менее всего похож на смирного ягненка. – Вот только из-за такого непослушания отец мог отречься от меня в мечети на глазах у всего народа. А чеченец без родни – пустое место. С ним каждый встречный может сделать все, что пожелает. Поэтому я оставался в республике и тянул до последнего. Как-то раз, почти через месяц, я общался с одной из этих девушек. Она мне нравилась даже меньше, чем остальные. Тут дядя позвонил и сказал, что моим родичам надоело ждать, и они прямо сейчас отправляют сватов к девице, которую я и в глаза не видел. Тогда я, не сходя с места, сделал собеседнице предложение, и она согласилась. Сыграли свадьбу, прожили вместе несколько месяцев и разбежались. Но дружим до сих пор…

По прямому, как стрела, проспекту Идриса Зязикова в Магасе проносятся современные автомобили. Вокруг стоят высокие, красивые здания, по тротуарам ходят стайки черноволосых девушек. О патриархальном юге в молодой столице республики напоминают разве что демонстративно безалкогольные кафе и вайнахская башня – единственная, зато выше любого здания в Ингушетии. На стеклянной остановке стоит седая вдова в черном хиджабе. Ее голос дрожит от недавних переживаний:

– Дочку мою украли, как ни берегла ее. Старейшины приходят. Говорят, ваша девочка у нашего парня, пора свадьбу играть. А она у меня одна осталась. Как я ее им отдам?

Старики толпятся, а грозить им нельзя. Если на стариков полицию натравить, беда будет. Достала я тогда у них телефон этого пацана. Хоть и запрещено теще с женихом общаться, позвонила ему и говорю: «Если не вернешь дочку немедленно, обращусь в ФСБ». Он и так, и эдак вертелся, но все же отдал ее. В четыре часа утра привезли, перед самым рассветом. Старикам-то угрожать нельзя, а парню можно. До сих пор он старейшин каждый день засылает. Она дома сидит, на работу не выходит. Другой парень по мобильнику звонит, нравится он ей. Скоро свадьбу сыграют. Хорошая у меня дочка, настоящая мусульманка. Одевается скромно, все правила соблюдает. Потому и охотятся за нею. Видишь, какие сейчас в Магасе девушки: голоногие, без платков. Кто их украдет таких, в мини-юбках?

Канатоходцы

На склонах еще зеленела последняя трава осени, а вершины окрестных гор уже покрыл слепящий снег. Пастух гнал по тропе коров и телят, издали похожих на знаки азбуки Морзе. Высокий дед в барашковой шапке пахал крохотное поле на двух ослах, а его жена подбирала вывернутые плугом редкие картофелины, оставшиеся с прошлого урожая, и складывала их в погреб, черной ямой зияющий прямо среди борозд. Стайка детей, высыпавших из школы на переменку, играла в подобие тенниса, используя вместо ракеток учебники. А совсем рядом, за углом, по высоко натянутому тросу шла в фиолетовых шароварах и кожаных башмачках, натертых канифолью, худенькая девушка по имени Зумруд. Одна, без балансира и страховки. Горские старухи, не отрываясь, глядели, как она ловит тонкими руками равновесие, изгибается, пытаясь удержаться, но все же двигается дальше. Эхо шумело в ущелье, словно аплодисменты невидимых зрителей. Ведь крохотное селение, затерянное среди дагестанских гор, – знаменитая Цовкра-1, аул канатоходцев.

Дагестан – удивительное место, где в тесном соседстве уживаются десятки национальностей. Жители ближних аулов зачастую не понимают языков друг друга и вынуждены общаться на русском. У каждого народа – своя кухня, традиции, ремесла. Недалеко от Цовкры на холме гордо высится аул Балхар, где живут мастера керамики. Перевалишь через горный хребет – и попадешь в Кубани, селение ювелиров. Цовкра же издавна славилась музыкантами и канатоходцами, которых местные зовут пехлеванами, что в переводе с фарси означает «борец» или «богатырь». Никто не знает, когда тут зародилось это искусство. Краеведы полагают, что это произошло в XVI веке, когда на Великом шелковом пути появились бродячие труппы канатоходцев – узбеков, азербайджанцев и армян. Вместе с ними отправлялись в далекие гастроли, именуемые отходничеством, и цовкринцы, порой добираясь даже до Китая.

Чтобы устроить представление, приходилось основательно потрудиться – найти длинные бревна для стоек, выкопать полуметровые ямы, натянуть канат… Под аккомпанемент зурнача и барабанщика пехлеван показывал трюки, а на земле почтеннейшую публику развлекал шут в козлиной маске с бубенцами. Смертельные кульбиты сменялись прибаутками и лезгинкой, а под конец «козел» ловко хватал деревянным ртом плату за представление. Волнение зрителей было вполне оправданным – порой канатоходцы падали и разбивались. Любая ошибка могла стать роковой, но даже при идеальном выступлении старенький канат иногда не выдерживал и рвался. Опасность остается спутником пехлевана до сих пор – редкий канатоходец обходится без переломов. Ведь ходят цовкринцы, как и сотни лет назад, без страховки. Разве что стальной трос, хоть и ржавый, подводит реже, чем конопляный канат.

На старых видеозаписях Зумруд, тогда еще третьеклассница, отрабатывает первые трюки.

– Я дочь против ее воли научил, – хвалится репортерам Рамазан Гаджиев, руководитель школы канатоходцев. – Сыновья давно мастерами стали, а она все не хотела. Тогда я был вынужден сам ее поднять и насильно сделал канатоходкой.

– Боялась, а такая довольная пришла домой! – вторит ему жена.

– У нас, когда ребенок самостоятельно проходит по канату, считается, что это его второй день рождения, – подытоживает Рамазан.

А сама маленькая Зумруд, смущаясь, говорит, что мечтает стать циркачкой…

Добраться до Цовкры непросто, зато уже сама дорога настраивает на волшебный лад. Подъезжаешь к самому длинному в республике Гимринскому тоннелю со стороны Буйнакска – небо обложено серыми тучами, накрапывает мелкий дождик. Четыре с лишним километра под горой – и выныриваешь в ясную летнюю синь, словно перенесся неведомо куда то ли в пространстве, то ли во времени. Но вот наконец и лакские горные районы, где водители попуток могут сделать часовой крюк, чтобы подвезти незнакомого человека, не забыв до отвала его накормить. Какие бы потрясения ни случались внизу, сюда доходят лишь отголоски.

– Что такое ваххабизм? Наши сельчане даже не знают, – пожимает плечами носатый лакец. – Кто хочет, молится для чистоты души, а другим мы не навязываем. Где, в какой религии сказано, что нужно убивать людей? Правда, порой бывает – кто-нибудь нарушил закон, подрался с полицейским, испугался тюрьмы и убежал. Его сразу называют ваххабитом. А он и намаз-то делать толком не умеет.

Горы, средневековые ограды в селениях, каменные арки – все это больше напоминает не Кавказ, а Гималаи. Убери надписи на русском и вездесущие «Лады» – и покажется, что не Россия это, а север Индии или Непал. Здесь еще сильны традиции древнего язычества, и весной лакцы, несмотря на осуждающее перешептывание соседей, широко отмечают праздник первой борозды и Новруз, корни которого уходят еще в эпоху огнепоклонников. Недаром само название Цовкра переводится как «знающие огонь». А порядковый номер ей присвоили потому, что неподалеку находится Цовкра-2, расположенная на таком крутом холме, что кажется – скромные жилища громоздятся друг на друга, сливаясь в один многоэтажный дом.

Раздолбанная попутка с паром, валящим из-под капота, бойцовым петухом в багажнике и крышей, обильно посыпанной сахаром – чтобы лучше продавалась, домчала меня до цели и остановилась, как загнанная лошадь, посреди села, возле мемориальной таблички с долгим перечнем отважных пехлеванов, прославивших советский цирк. Рассказывают, что в 1935 году четверых молодых цовкринцев, выступавших по Кавказу с любительскими представлениями, заметил директор киевского цирка Давид Семенович Вольский. Пораженный мастерством канатоходцев, он пригласил их учиться в цирковой школе, причем общаться приходилось через переводчика – русским языком колхозники почти не владели. Так лакские пехлеваны сменили рыночные площади на круглые манежи.

Первая труппа называлась «4-Цовкра-4». Что они только не вытворяли! И танцевали на канате лезгинку, и вставали в шпагат с партнером на голове, а вершиной мастерства были прыжки на плечи друг другу с установленной прямо на канате подкидной доски – так, что получалась живая вертикальная колонна. В сорок первом артисты собрались добровольцами на фронт, но двоих из четырех в армию не взяли по состоянию здоровья – переломы, трещины в позвонках… Даже гибель одного циркача на войне не остановила победное шествие пехлеванов. Подрастало новое поколение – на всю страну прогремел номер, в котором вместе с отцом участвовали сразу семь дочерей!

– Знаменитый Гаджикурбанов выбирал здесь для цирка молодых ребят. Если боялись, мог и кнутом поучить, – вспоминают в ауле. – И сделал хороших артистов, знаменитых канатоходцев.

На гастролях советского цирка Париж покорил цовкринец Магомед Магомедов, который нес вверх по наклонному тросу свою жену – оперную певицу, исполнявшую во время восхождения классические арии. Поклонники труппы подсчитали, что артисты за каждое выступление проходят по канату не менее километра, а ветераны цирка давно преодолели планку в сорок тысяч километров, обогнув весь земной шар…

В доме Рамазана Гаджиева меня встретил накрытый стол, за которым сидели, закусывая водку вареными стручками гороха, трое кавказцев, удивительно похожих на персонажей «Кавказской пленницы». Несколько часов назад здесь принимали известную телеведущую из Москвы. Вот только спортсменки и комсомолки нынче уже не те.

– Представляешь, она у нас тут курила! – изумленно вытаращив глаза, поведал огромный лакец по имени Марсель.

Для любого кавказца курящая женщина – это дикость. Он может не подать вида, но потом еще долго будет обсуждать, сокрушенно цокая языком, невоспитанность понаехавших на Кавказ москвичей, которые не знают местных обычаев и ведут себя порой, как дикари.

– Ты меня что, записывать будешь? – Марсель недоверчиво уставился в диктофон. – Тогда подожди.

Он зачем-то пригладил волосы и воротник, сказал: «Поехали!» – и принялся вдохновенно травить байки про то, как в стародавние времена влюбленные юноши и девушки из села ходили на свидания через горное ущелье по туго натянутому канату. Неумелые пехлеваны срывались и гибли в пропасти. Так благодаря естественному отбору в ауле остались лишь профессионалы каната и балансира. Марсель все больше увлекался, перескакивая через столетия от доисторических романтиков к хитрецам, улепетывавшим по воздуху в неприступные ущелья от войск Чингисхана, а от них – к циркачам, искусству которых рукоплескал сам Поддубный.

Во время особо драматической паузы в разговор робко вклинился другой собутыльник.

– Когда я был акробатом в цирке… – тоненько начал он.

– Да не заливай ты, брат! – богатырски хлопнул его по плечу Марсель. – Никогда ты в цирке не работал…

– Совсем Иван спьяну заврался, – добавила смеющаяся хозяйка.

– Иван? – удивился я.

– Это они, когда трезвые, – Марсель и Магомед. А как выпьют, я их зову Иваном и Володей.

– Я поднимаю тост за Иосифа Джугашвили! – новоявленный Володя хлопнул по столу веснушчатым кулаком, глянув на портретик генералиссимуса, прилепленный к оконному стеклу. – Это был человек! Россиянин! Но случился развод, и он остался в Грузии.

– За Россию! – добавил «Иван». – Мы – за единую страну, и благодарны русскому народу, который нас обучил! Для нас все равны – что ингуши, что Чебоксары. Автомат есть, но мы люди сдержанные. Хочешь постреляем, пока темно?

Выходить на ночной холод с нетрезвым стрелком не хотелось. Я вежливо отказывался, а Магомед настаивал, топорща седые усы, пока приятель не прервал его.

– Не спорь с гостем, – сказал он неожиданно грустным и торжественным голосом. – Он россиянин, наш старший брат.

А мы… – На мгновение Марсель замялся, подыскивая нужное слово. – Мы – субъект…

И застольная беседа, круто вильнув, потекла дальше – в детство, когда мои собеседники на спор, без шеста, лишь набрав пригоршни камней для балласта, шли на взрослый, опасно высокий канат. Так я и не узнал, в самом ли деле Магомед прятал автомат или это всего лишь пьяная похвальба.

Только хозяин дома не встревал в разговор – как это часто бывает с теми, кому есть что сказать. Лишь на следующий день, скупо цедя слова, он поведал историю своей жизни:

– Раньше у нас все по канату ходили. Односельчане в цирке работали, и каждому хотелось быть таким, как они. Отец протянул во дворе канат и сказал детям: «Чем по улицам шастать, лучше здесь занимайтесь». Учился я сам. Взял балансир, упал, поднялся, снова пошел. Вот и весь секрет.

В середине семидесятых в Дагестане снимали фильм «Горянка» по Расулу Гамзатову. Юный Рамазан вместе со взрослым циркачом изображал в нем пехлеванов на горской свадьбе. Только при монтаже эту сцену вырезали – эксперты сказали, что аварцы, в отличие от лакцев, по канату не ходят. Разные народы – разные обычаи.

Пока несостоявшийся киноактер учился, Советский Союз приказал долго жить. Ремесло пехлеванов пришло в упадок, дальние гастроли закончились. Последнее представление в Средней Азии состоялось 15 апреля 1982 года в городе Термез, на торжественном открытии дороги в Афганистан. Три дня канатоходцы выступали перед афганским генсеком Б абраком Кармалем и другими зрителями, а потом уехали домой. Как оказалось – навсегда.

– Я выучился на ветеринара, – продолжает Рамазан. – В милиции успел поработать. А потом район возглавил человек, сам увлекавшийся хождением по канату. Он и открыл в Цовкре школу пехлеванов. Чтобы искусство сберечь.

Со стороны гор налетает порыв ветра. Девочка в фиолетовых шароварах крепко держит кончик балансира, страхуя с земли нового ученика. Тот идет сгорбившись, то и дело оступается. Но вот четыре четверти пути – такого короткого и такого долгого – остаются позади. Тогда она легко поднимается по куцым железным ступенькам и снова становится на трос – теперь с завязанными глазами. Рамазан спокойно наблюдает за дочерью. Сам он уже не ходит по канату – с возрастом равновесие теряется. Сейчас она – его лучшая ученица и главная надежда. Трое сыновей давно живут в Махачкале, на родине бывают лишь по праздникам. Работы здесь мало, вот и уезжают молодые. Кому охота оставаться в глуши, где, чтобы отправить эсэмэс, надо класть телефон в строго, до сантиметра, определенное место у окна? Из четырехсот хозяйств осталось лишь сорок. По-настоящему оживает Цовкра лишь во время фестивалей канатоходцев, когда они съезжаются сюда со всего Кавказа. Порой солидный бизнесмен оставляет дела на помощников и отправляется в родной аул, чтобы снова рискнуть жизнью на потеху почтеннейшей публики. Зачем? Да просто искусство пехлеванов само висит над пропастью на тоненьком канате. Как и немало других старинных ремесел – казалось бы, совсем бесполезных в современной жизни, но именно поэтому придающих ей особое очарование. Не поддержишь сейчас – потом будет поздно.

– На нынешних свадьбах музыка неживая, – качает головой Рамазан. – Танцуют под синтезатор, а зурначи и барабанщики никому не нужны. Только старики остались. Устанавливать шесты с канатом сложно, никто за это платить не хочет. Приглашают редко – из Махачкалы, из Грозного, на день района… Я хождению по канату обучаю всех, бесплатно. Если не для заработка, так для мужества это всегда пригодится. Да только в ауле всего двадцать четыре школьника. Многие боятся.

Из нынешних воспитанников канат освоили только трое, и все – девочки. Они смелее.

Детский трос высотой метра два да каменный домик с решетками на окнах – вот и вся сельская школа канатоходцев. Внутри на несгораемом шкафу лежит барабан. Голая лампочка освещает фотографии праздников и дипломы, львиная доля которых принадлежат Зумруд – уже повзрослевшей, превратившейся в красавицу.

– Кем ты собираешься стать? – спрашиваю я ее.

– Бухгалтером… – отвечает она, аккуратно складывая нарядное облачение пехлевана.

Настало время прощаться. Но впереди ждет еще одна, последняя встреча.

– Хочешь послушать зурну? – не доверчиво-лукавый взгляд из-под насупленных седых бровей. – Подожди. Подожди… Зурнач сдвигает на затылок кепку-аэродром, долго роется по углам хижины и наконец извлекает широкую дудку. Бережно стряхивает с нее пыль, дует пару раз в свистульку, прикрепленную к ней цепочкой, и, взойдя на небольшой холм, начинает играть, смешно раздувая щеки, простую монотонную музыку. Я ловлю себя на неловкой мысли, что, может, и хорошо, когда современные мелодии вытесняют старинные мотивы. Слишком уж они безыскусные. Но тут вдруг маленький кучерявый осленок подходит к старику, качая мордой в такт движениям дудки. Следом подбегает собака, вьется вокруг, преданно заглядывая музыканту в глаза, словно седой зурнач – это постаревший Орфей, которому дана власть укрощать животных силой искусства. Однообразные трели зурны летят над умирающим селением, и я знаю: где-то там к ним прислушивается девочка, еще недавно ступавшая в небесах по канату. Пускай она сменила костюм пехлевана на крестьянскую одежду и в компании других юных канатоходцев на корточках выискивает в бороздах грязные картофелины, пускай она вскоре уедет отсюда, все равно ее смелому открытому взгляду может позавидовать иная королева. Хотя язык не поворачивается назвать эту хрупкую красавицу борцом или богатырем, у слова пехлеван есть и третье значение – «герой». И все, кто, рискуя собой, не дает погибнуть старинному промыслу, имеют на него полное право.

Бисмиллях

– Ну что ты заладил – Дарвин, Дарвин… Современная наука давно от его теории отказалась. Да и сам он был верующим человеком и придумал ее так, на досуге. Теперь всем разумным людям понятно, что не человек произошел от обезьяны, а обезьяна – от человека. И свинья тоже.

Мы сидим за длинным столом, уставленным тарелками с пирогами, и ведем неспешный разговор о всякой всячине. Так, должно быть, трапезничали древние греки – среди вьющихся виноградных лоз и без женщин (прислуживающие рабыни не в счет). Даже темы у них наверняка были схожие – те тоже могли часами обсуждать, холоднее ли мясо, на которое дует ветер, и если да, то почему. Так, шаг за шагом, за сотни лет неприметно зародилась наука. Описав полный круг, мы вернулись к истокам. Жужжат насекомые, веет слабый ветерок, и нет науки, лишь ее далекое предчувствие.

Я думаю, что даже среди моих знакомых в Кембридже много религиозных людей, и это не мешает им воспринимать дарвиновскую теорию, но вслух ничего не говорю. Религия здесь – такая же молодая, как наука. Имамы лишь недавно стали важнее, чем председатели сельсовета, а неофит всегда рвется в бой за веру и норовит обращать заблудшие души. Вместо ответа я встаю из-за стола и иду к умывальнику. Вода здесь чистая и звонкая – она течет в дом прямо из горного родника. Уже несколько дней я гощу в большом дагестанском селении. Я приехал в него на сезон свадеб – конец августа. Братья, когда-то выросшие в этом доме, вновь съехались сюда на праздники со своими детьми, и странно мне было видеть мою московскую знакомую, облаченную в платочек и избегающую всякого общения. Сельские нравы строгие – из мужчин с девушкой имеют право общаться только родственники или ее жених, да и тот изредка.

На свадьбах расхождение кавказских и шариатских традиций было особенно заметно. Первая, умеренно мусульманская, ознаменовалась танцами до глубокой ночи, на которые собралась чуть ли не вся деревня – от младенцев до старух.

Жених лихо отплясывал с куриной тушкой, а его брат – с бутылкой водки. Такие подарки традиционно дарит теща, и я подивился мудрости этого старого обычая. Кто знает – может, если бы тещи повсюду дарили зятьям еду и выпивку, о них бы не шла такая дурная слава. Но всех заткнули за пояс малые пацаны. Сперва они танцевали со взрослыми родственницами, а затем как-то сами собой сбились в кучку, так что их долго не могли увести с площадки, чтобы освободить место другим. Девушки кружились, сжимая в руках купюры – правила хорошего тона требуют от мужчины дать партнерше не менее пятидесяти рублей. Почти все купюры позже перекочевывают в мешок с подарками молодой паре.

Одна девушка танцует в футболке с надписью «I love ту boyfriend», но, к счастью для нее, английский здесь мало кто понимает. Дембеля вполголоса делят десятиклассниц – кто к какой первым посылает сватов.

На шариатской свадьбе танцев нет, вместо них – длинный молебен. Им руководит седобородый деревенский имам. Напевая суры, он не забывает строгими быстрыми жестами поправлять щеголеватого внука, который молится у противоположной стены. На середине молитвы всем разливают шербет, и я успеваю поймать любопытные взгляды из-за двери – там молятся женщины.

– Представь, журналисты, которые были здесь до тебя, написали, что наш имам похож на Хоттабыча! – возмущается один из гостей.

Я едва не рассмеялся – что может быть обидного в сравнении с таким обаятельным персонажем? Тем более – действительно похож…

Заметив улыбку, гость неодобрительно качает головой:

– Запомни: если ты о нашем селе плохо напишешь, мы тебя где угодно найдем. Не спрячешься.

Лишь на следующий день, когда сваты уже выкупили невесту, ее подружки все же сорвались в безудержный пляс, отбивая ритм на сундуке с приданым, и был этот танец еще более радостным и жгучим оттого, что все осознавали его быстротечность. Несколько минут – и невесту выводят из родительского дома, машины кортежа обливают водой из ведер, а мальчишки, перегородившие дорогу бревном, требуют выкуп водкой, но получают только газировку. Зато все гости после молитвы уходят с пакетами сладостей. И на свадьбах, и на кладбищах – всюду раздают конфеты.

В дагестанских селах нет ничего выразительнее окон.

На улице может бушевать народное гулянье, но взглянешь выше – и поневоле засмотришься. Все поколения собираются там, в глубокой тени за ставнями. Матери семейств с тяжелыми серьгами и морщинистыми лицами глядят вниз со смесью снисходительности и ностальгии, молодые женщины показывают младенцам широкий мир за окном и, конечно же, дети, подперев кулачками лицо, смотрят завороженно на странных взрослых и их непонятные игры…

Мальчишки сидят на диване, уставившись в телевизор, который днем, кажется, вовсе не выключается. В углу примостилась сестренка. Поджав тонкие коленки, она тихо наблюдает то ли за действом на экране, то ли за братьями. В комнату заходит еще один брат, совсем маленький. Он говорит писклявым важным голосом:

– Уступи место мужчине, женщина!

– А ты мужчина? – ехидно отвечает сестра. – Очень сомневаюсь.

Но место уступает.

Ближе к вечеру у телевизора собираются мужчины. Всеобщие рукопожатия – кажется, четвертые за день. Смотрят видео из Мекки – каждый год миллиардер Сулейман Керимов за свой счет отправляет двух селян, вытащивших счастливый жребий, на хадж.

Выпуск новостей. В республике убит один из самых влиятельных шейхов. Террористка – русская, вышедшая замуж за ваххабита. Уже потом я узнал, что она была актрисой, окончила институт с красным дипломом, а затем играла главную роль в спектакле Русского театра – Олесю, дочку ведьмы, с позором изгнанную из церкви и наславшую селянам напоследок жуткий град.

Один из братьев – бизнесмен, владелец необъятных виноградников на юге России.

– Узнал я недавно, что мой виноград воруют. Знакомые сообщили, что кто-то на рынке торгует по двадцать рублей – в два раза дешевле, чем мои точки. Стало быть, украли. А у кого тут красть, как не у меня? Я и попросил пастухов, чтобы ночью подежурили. В три часа утра звонят – поймали. Приехали двое на пятерке «Жигулей», четверть тонны в багажник набили. А в салоне у них задние кресла сняты, туда еще двести кило бы влезло. Я сказал милицию вызывать, и сам туда поехал. Смотрю – а это даргинцы. Наши, стало быть, из Дагестана. «Не губи, брат!» – просят. Как воровали, значит, чужой был, а сейчас – брат… Я им в ответ: «Дурни, что вы делаете? Зачем воруете? Нужен виноград – попросите по-человечески». Сюда же все за ним ездят, мне не жалко. Министры, начальники… Даже батюшка. Молодой такой. Этот больше всех берет. Только из друзей, кому я и рад был бы по-настоящему, пока ни один не приехал…

Наконец добрались милиционеры. Я говорю: всем даю по барану – и пастухам, и вам; извините, что побеспокоил. А те отвечают: не все так просто. Вызов зарегистрирован, отчитаться надо. Вот и пришлось моим ребятам в самую горячую пору в райцентр мотаться в рабочее время, объяснения писать. Чтоб еще раз я с милицией связался, да ни в жизнь! А воров отпустил. И виноград срезанный разрешил забрать, не пропадать же ему…

– Эй, брат, держи стакан. Водку пить будем! Кто тебе сказал, что мусульманам нельзя? Всё ваши дарвинисты, пудрят мозги людям. Пророк запретил пить вино, вот мы его и не пьем.

А про водку он ничего не говорил.

И вновь – древнегреческая трапеза, смены блюд, и прислужницы, и вода журчит, и так же свободно льются речи.

– Когда я был маленький, то думал, что светское искусство – это советское. Потом подрос и понял, что светское – это самое что ни есть антисоветское!

Мать семейства торжественно ставит на стол поднос с пышущими жаром лепешками чуду. Взять их невозможно – обжигают пальцы, и мы по очереди приоткрываем у верхних кусков наружный слой теста, не снимая их с блюда.

От начинки из мяса и мяты валит пар. Кажется, он пьянит сильнее водки, и темы становятся все причудливей.

– Знаешь, сколько будет «много»? Так вот, я открыл, что «много» – это пять или больше. Послушай: «один ишак», «два ишака», «три ишака», «четыре ишака» и, наконец, «пять ишаков»! Дальше так и будет – «ишаков», хоть их сотня, хоть целый миллион. Стало быть, «пять» – это уже много. Потому Аллах и разрешил иметь не более четырех жен.

Когда желудок уже наполнен до отказа, приходит очередь чая, конфет, арбузов и всеобщего умиротворения.

– Фараоны вымерли, когда из Египта ушли евреи. Некому стало работать. Не повезло беднягам – не было тогда таджиков.

И все хорошо, пока речь не заходит о вере. Братья охотно бы смирились с присутствием с ними за одним столом христианина или иудея, но я, не разделяющий ни одной из религий Книги, кажусь им кем-то странным, вроде дарвиновской обезьяны, и они упорно пытаются сделать из меня человека.

Утомившись от постоянных пиров, иду по дороге – вверх, в горы. Почти сразу рядом тормозит машина с четырьмя джигитами. Горохом сыплются вопросы: кто, откуда, где живешь? Словно пароль, называю фамилию приютившей меня семьи. Джигиты моментально превращаются в воплощенное дружелюбие, расцветают улыбками и предлагают подвезти. А на горы уже опускается быстрый закат, и манящие тропки расходятся, словно ветви диких яблонь. Девочка покормила барашка в загоне и бежит вниз, к селению. Тоненькое платье развевается на ветру, в руке – ненужный посох, в ослепительно черных волосах трепещет синяя лента. И недалеко она совсем, и догнать ее так же невозможно, как собственную юность…

Светлые выцветшие глаза в сетке морщин. Бабушка смотрит на меня участливо и чуть настороженно.

– Иностранные языки знаешь? – спрашивает один из братьев. Я киваю.

– Вот и отлично. Тогда повторяй за мной: «Бисмилляхи р-рахмани р-рахим…»

Я послушно произношу слова молитвы, и все вокруг улыбаются, словно я только что сдал сложный экзамен. Я радуюсь, что долгие разговоры о религии наконец-то позади, ведь мне не хочется никого разубеждать и никому ничего доказывать, даже если бы это и было возможно. Все довольны – и ладно. Я улыбаюсь им в ответ, и старая женщина, протянув руки, благословляет меня на арабском языке.

Четвертая стадия

Посреди города Нефтекумска стоит памятник границе. До ближайшей заставы не одна сотня километров, но это смущает разве что приезжих. Границы тут всюду. На развязке шоссе две статуи буравят друг друга взглядами. Одна называется «Азия», другая – «Европа». Автомобили бесконечно перемещаются между континентами. В европейской части – улицы Интернациональная и Западная, а еще трасса, по которой за четыре часа можно добраться до Ставрополя. Азия куда полнокровней. Она встречает храмом и рынком, казачьей станицей и конторой филиала «Роснефти» – «Ставропольнефтегаза», парком Победы и домом культуры с единственным кинотеатром, а если увлечься и проехать чуть дальше, попадешь на самый край Ставропольского края, за которым начинается Дагестан. Так что все нефтекумцы – отчасти пограничники. Их многое разделяет. Но город не распался на куски, а значит, общего больше. Начнем же поиски загадочного единого знаменателя с того, благодаря чему это место возникло на карте, – с нефти.

В кабинете начальника цеха подготовки и перекачки нефти висят портрет Путина, икона и деревянная палица.

– Почему? Да просто аз есмь царь на заводе!

У входа в гудящий лабиринт нефтяных труб кто-то посадил цветы. Пустынный ветер колышет их, но не убивает. Весь город – воплощенная нефть. Не только дома, светофоры, памятник бьющему черному фонтану, но и жизнь горожан – вера, увлечения, чудачества. В храме емкость со святой водой подозрительно напоминает нефтяную цистерну. Молодежь гуляет по «Бродвею» – проспекту Нефтяников. Менеджеры Роснефти сколотили рок-группу под названием Shale pristine – в честь нефтеносных сланцев. Другая культовая местная группа называлась «Арбузная мастерская», благо здешние арбузы славятся далеко за пределами района. Но она завяла. «Пророк говорил: учиться и учиться!» – наставляет имам нерадивых студентов единственного местного колледжа – политехнического, кузницы будущих нефтяников, и священник вторит ему примерно теми же словами. В колледже есть команда КВН, но и у нее шутки – сплошь про черное золото, солярку да газ. Рослый, бородатый оператор добычи нефти Андрей Ковалев объезжает скважины в степи, возвращается домой и весь вечер вяжет спицами – шали, свитера, мягкие игрушки… Снимает стресс. Шали дарит родственницам и монашкам, кукол – кому придется. Даже свою стандартную хрущевку – обычное жилье нефтекумцев – он преобразил: расписал стены подъезда и устроил детскую площадку.

На стене квартиры Андрея и его родителей висят иконы, Винни-Пух и Страшилище.

– Старенькое оно уже, – смущается Андрей. – Скелет сломался. Надо шею чинить.

– Эту куклу даже папа боится, – воркует мама Андрея, кудрявая и сама похожая на вязаную игрушку. – Уберите, говорит, она на меня смотрит! А наши бабки-ежки разлетелись по всей России!

К вязанию Андрей пристрастился еще в Грозном, откуда родом его семья – потомственные нефтяники. Потом началась Первая чеченская, пришлось уехать в Нефтекумск. Вставали на ноги долго и тяжело, а потому Андрей так и не женился. Сидит вечерами и вяжет – кукол для родственников и шали для женских монастырей.

Колышутся цветы. Бродят рабочие по лабиринту. Мечется в трубах нефть – черная кровь маленького города. Говорят, ее запасы подходят к концу. Кончится – и этот крохотный оазис исчезнет. Вернется все на круги своя – только степь да редкие селения татар, туркменов и ногайцев.

Именно так и выглядели эти места в 1953 году, когда здесь пробурили первую нефтяную скважину. А уже в марте 1955-го грузовик высадил возле аула Озек-Суат первого директора объединения «Ставропольнефтегаз» Дмитрия Маркарова. С ним же выгрузили бухгалтера и сейф для документов. Бухгалтер поглядела на дождь и слякоть, уселась верхом на сейф и заплакала: «Хочу к маме».

Поселили первых сотрудников будущего предприятия в сарае. Дмитрий Захарович смотрел сквозь дыру в камышовой крыше на звезды и думал: с чего начинать? Да с того, чтобы люди, выходя на работу, знали: дома их ждет уют. Чтобы не отвлекались на мысли о дровах и грязи, а на выходных отводили душу в огороде. И все первые дома, построенные при Маркарове, делались с таким расчетом – двухэтажка и маленькие садовые участки.

Над столом нынешнего начальника «Ставропольнефтегаза» Игоря Тавлуя – портрет Путина, икона и карта России.

– Сначала город создавался для предприятия, теперь предприятие существует для Нефтекумска. Здесь нет ни одного здания, к которому «Ставропольнефтегаз» не приложил руку – от церкви до больницы. В Нефтекумске вся зелень посажена искусственно. Чтобы вырастить одно дерево, надо затратить огромные ресурсы! – взмахивает руками Игорь Владимирович. – Нефтекумцы – народ занятный. Не оставят обиды за душой, не будут скрытно пакостить, но мнение свое выразят. Здесь нет затаенности, как в центральных регионах, где люди годами хранят обиды. Но нет и северной прямоты. Там тебе сразу все скажут. Или на машине напишут. В городе спокойно дружит куча национальностей. Когда я сюда приехал, тут был бильярдный клуб и даже казино в бывшем здании кафе «Нефтекумские зори» – рулетки, покерные столы, коньяк, лимон… Без окон, как положено, чтобы игроки рассвет не чувствовали. Где еще в провинции такое встретишь! Если предприятие остановится, этот город умрет. Так в России часто случалось. Различают несколько стадий разработки месторождения нефти – освоение, постоянная добыча, снижение добычи и завершающая. Наше месторождение – на четвертой, последней стадии. Но эта стадия бесконечна. По законам физики. Останавливаются заводы, пустеют полигоны, а нефть не заканчивается.

Рабочий поселок Нефтекумск возник в 1965 году, а спустя три года получил статус города. Одни старожилы говорят, что его строили зэки. Другие уверяют, что – подневольным трудом многого не добьешься, а потому основную работу делали добровольцы, ребята от 16 до 19 лет. Рассказывают, что однажды на стройке прошел слух, что едет новая бригада. Молодежь обрадовалась – людей не хватало, приходилось впахивать в несколько смен. Подъехал автобус, открыл двери. На подножке стояла совсем юная девушка Люба Голубева в модном платьице. Ей замахали:

– Не прыгай!

Но она не поняла. Шагнула – и провалилась в грязь по колено. Остальных восемьнадцать девушек бережно перенесли на руках.

Не все остались жить в местном Бомбее – так назывался городок из строительных вагончиков, возле которых паслись ленивые верблюды. Кто-то не выдерживал шестидневного рабочего дня. Хулиганам и халтурщикам покупали билет обратно – и скатертью дорога. Но остальные не унывали и даже строили по воскресеньям танцплощадку. Сейчас на ее месте – будка то ли водоканала, то ли теплосети.

– Гильотина у нас есть, веревки нет, – сокрушаются Нефтекумские казаки.

Возле входа в казачий культурный центр бродят неизбежные коты и стоит железный конь с удивленной мордой. Под хвостом значится: Юлий. Его собственноручно сделал атаман Александр Нечаев – чтобы подростки упражнялись в вольтижировке. Во дворике за конем ребята «занимаются казачеством» – метают ножи, собирают автомат Калашникова, бросают друг друга через плечо. Девочка машет двумя плетками сразу, напротив нее паренек орудует двумя шашками, аж свист стоит. Удар – и наполненная водой пластиковая бутылка с брызгами распадается пополам. Не работает лишь гильотина – похожий на виселицу тренажер для рубки лозы. Закончилась веревка, а новую купить не на что – бюджета не хватает.

– Денег у нас не дюже густо. Больше на энтузиазмах, на общественных началах, – ворчит наставник. – Что мы с детьми бесплатно занимаемся, власти устраивает, а как финансировать, сомневаются: не пробухают ли казаки?

В кабинете атамана висят фотография Путина, икона и портрет генерала Ермолова, командовавшего русскими войсками во время кавказской войны XIX века.

– Сам генерал не был казаком, но он вечный шеф казачества. Кавказцы на нас за это не обижаются. Он же не сам от себя. Были задачи. Что теперь на этом зацикливаться? Не такой уж он и кровожадный был. Не Гитлер же висит!

Александр – бывший десантник, ныне работник «Россетей». Говорит с сильным южным акцентом – да так, что в искренности не сомневаешься ни на минуту.

– Казачество – дух таинственный и непонятный. Вчера были обычные дети, сегодня – носят казачью форму. А родовые казаки в восьмом поколении перестали участвовать в нашей жизни. Часто спрашивают: вы только казачьей национальности берете? Нет такой, отвечаю. Приводите любых. Стараемся больше православных, но в ансамбле поют и мусульмане. Нравятся им наши песни, не выгоним же. На праздники приглашаем руководителей диаспор, имама. Стараемся политес соблюдать. У кавказцев – старейшины, у нас – совет стариков. Живем в тех же краях, едим тот же шулюм. Разве что в блюдах меньше баранины и больше свинины.

С появлением казаков русские реже уезжают из Нефтекумска – есть куда отдать детей. Сам Александр гордится, что его дочка стреляет лучше всех девочек:

– Здесь Рэмб не готовят, но чем-то надо удаль занять. Эти дети – будущие руководители. Они более патриотичны. Более активны. Более приспособлены к жизни.

Об участии в войнах казаков атаман рассказывает не столь охотно. Особенно – про Ермоловский полк времен Первой чеченской:

– Мы не оцениваем, кто прав. Но гибли дети. Казаки поехали, подменили молодых ребят, и показали себя неплохо. Есть у нас ветеран – простой дядька, работал учителем. Когда бойцы попали в беду, ездил по минному полю и собирал раненых. Пока сам не подорвался. Жив остался потому, что выбросило из машины. Мы и теперь помогаем, где требуется, – и в Крыму, и в Донбассе. Кто считает нужным, тот едет. Я в боях не участвовал, но сопровождал гуманитарный груз в Горловку. Думал, мы их духом поддержим, а ни фига. У них дух повыше нашего. Дети в бомбежках ориентируются. Летит снаряд, все попадали, а ребенок: «Папа, это ж минусовка!» Из подвала девочка выбегает, три картошины, две луковицы протягивает: «Нате, дяденька, только не бросайте нас». У казачества много проектов. Отмечаем 9 Мая, день вывода войск из Афганистана. Дружина охраняет порядок – на это и грант получили. На праздник арбузы раздавали, наварили кашу – солдатскую, ну пусть будет казачья. Ведь кто, в сущности, казаки? Обычные русские люди с активной позицией.

Среди монументов нефти и нефтяникам, границе и ее защитникам в городе выделялись два особенных – памятник Дзержинскому и памятник бульдозеру, вырывшему котлован для первого дома. Долговязый поляк и теперь высится у местного отдела МВД. А вот бульдозер пропал – никто толком не знает куда. Остался лишь постамент, по-буддистски несущий на себе пустоту. Памятник пустоте в городе тоже не прижился, и его взорвали. Теперь там дыра в асфальте с неясным, но определенно глубоким символизмом.

Принимать первый дом собралось все высокое начальство. Но на беду подул ветер. Это внезапное природное явление в Нефтекумске случается всего два раза в год и длится по шесть месяцев – сперва в одну сторону, затем в другую. Налетел особо яростный порыв – и стены сложились, как карточный домик. Слишком сэкономили на цементе. Пришлось строить заново. Благо во второй раз стены для верности сделали толщиной больше полуметра. Дом до сих пор стоит неподалеку от выезда в сторону Дагестана.

– Столовая тут была, зубопротезный кабинет. Теперь – мой магазин, – рассказывает Александр Иванов, нынешний хозяин исторического здания. – Работаю пока, хоть и непросто. Нефть качают – жизнь идет. А закончится или нет – кому это известно. Была б она народная, мы бы знали, сколько ее осталось. Вот я в курсе, что у меня в магазине есть. Потому что я предприниматель. А большинство не знает даже, что с ними завтра будет.

Над столом у Александра – икона, китайский иероглиф и большая деревянная дуля – оберег от сглаза.

– Всю жизнь у нас какой-то идеал, какая-то вера была. Кто-то верил в Ленина, кто-то – в Бога. А сейчас какая вера осталась? Нет у нас веры! Не скажу даже, что в Господа верю. Так, обращаюсь иногда…

Стоит город Нефтекумск посреди Великой степи. Дикого поля, скупого и безграничного. Пространства кочевников и переселенцев, где русские старожилы твердят, как заклинание: «Мы здесь – варяги. Одна из диаспор». Куда ни пойдешь – нет конца, сплошная середина. По числу жителей Нефтекумск – почти в центре списка российских городов. И эти двадцать пять тысяч человек тоже крайностей избегают – население не вымирает, но и не растет, зарплаты для нефтяников невысокие, а для юга России – вполне пристойные. Памятник границе Европы и Азии символизирует вдобавок пересечение 45-го меридиана и 45-й широты – идеальная симметрия, середина расстояния между Северным полюсом и экватором. А сама граница то ли есть, то ли нет – одни картографы чертят ее по равнине, другие – по Главному Кавказскому хребту, и нет у них единого мнения. В этом загадочном пространстве иначе и быть не может. Вроде Европа, а в то же время Азия. Разная и одинаковая, ограниченная и просторная. И последняя, четвертая стадия, кажется, вот-вот оборвется, но не заканчивается никогда.

Остров свободных коней

Рыжий жеребенок подошел и осторожно меня обнюхал. Особенно его заинтересовала камера – он даже попробовал на зубок объектив. Я потрепал сорванца по холке, и он доверчиво прислонил ко мне исцарапанную морду – видно, не раз расплачивался за любопытство. Следом приблизилась мамаша – проверить, не грозит ли отпрыску беда. Да так и застыла, блаженно жмурясь, – понравилось, что ее чешут. Последним явился кряжистый отец семейства. Поморщил нос и встал в сторонке – негоже серьезному жеребцу фамильярничать. В обычном табуне такое бывает редко – лошади близко людей не подпускают. Если надо, их приходится ловить. Я же стоял в центре большой группы степных мустангов. Десятки лет предки рыжего жеребенка не знали седла, да и людей видели нечасто.

Единственные российские мустанги живут на острове Водный в соленом озере Маныч-Гудило, на границе Ростовской области и Калмыкии. Строго говоря, мустангами называют только американских одичалых лошадей, но, думаю, ученые меня простят. Благо они на острове – частые гости. На каждого коня у них заведено подробное досье. У одного характер нордический, другой добряк. В одних возобладали гены рыжих дончаков, у других бурая масть и горбатый горский нос выдают предков-карачаевцев. Одних называют по номеру, другие удостаиваются имени – доверчивая Морозко, дурашливая Твигги или пузатый золотистый Самоварчик. В стороне пасется коренастый толстяк Депардье с коротким хвостом и скверным нравом. Год назад четвероногий мизантроп завел новый гарем, и молодые кобылки вскоре превзошли в презрении к обществу даже своего мужа. Кони ученых тоже хорошо изучили и относятся к ним как к своим. С одним задиристым трехлеткой никто из собратьев не играл, и он привязался к девушке-аспирантке. Вот только от этой дружбы у нее были одни проблемы. Стоило ревнивцу увидеть, что она наблюдает за другими лошадьми – и он живо гнал их прочь.

Казалось, лошади здесь были всегда. Инспекторы заповедника и окрестные казаки наперебой рассказывают, как колхозные кони сбегали на остров подобно крепостным, пробиравшимся на соседний Дон, как их бросили здесь отступающие белогвардейцы или даже татары разбитого хана Мамая. Один человек клятвенно уверял, что его отцу еще в 30-е годы прошлого века рассказывали легенды об островных мустангах. Вот только в то время не было даже самого острова Водный. Он появился в 1948 году, когда после открытия Невинномысского канала поднялся уровень соленого озера Маныч-Гудило.

Чтобы разобраться в этой детективной истории, я обратился к специалисту по диким лошадям – кандидату биологических наук Наталье Николаевне Спасской.

– В 1960-80-е годы на острове было отделение совхоза. Для пастухов завезли рабочих лошадей. Их отпускали свободно гулять, на рождавшихся жеребят никто не обращал внимания. За несколько поколений «беспризорники» одичали. Начали их исследовать в 1985 году, к великому удивлению местных жителей. Они не понимали, зачем нужны такие дикари. Человек – потребитель по натуре, он во всем ищет резон, а от мустанга в хозяйстве прок небольшой. Когда к концу 1980-х коней на острове стало около сотни, их попытались отловить. Цена свободы оказалась высока – три четверти табуна погибло. Одних загнали насмерть, другие разбились, третьи отказались есть и умерли от голода. Но выживших оставили в покое. В 1995 году остров включили в заповедник «Ростовский». Произошел уникальный случай в истории России: лошади оказались под охраной на правах диких копытных. На свободе они удивительно быстро вернулись к природному образу жизни, словно и не было тысячелетий общения с человеком. Табун разбился на гаремы. Самые малые похожи на обычные человеческие семьи, в крупных жеребец чувствует себя настоящим султаном. У кобыл следы наказаний за непослушание видны на крупе. У самцов шрамами от разборок располосованы морды. Молодые жеребчики в сражениях понарошку обиженно визжат: «Больно же!» Взрослые дерутся молча и всерьез.

Две семьи пасутся рядом. Молодой жеребец, хозяин гарема поменьше, призывно ржет, выкликая соседскую кобылу. Та прибегает к нему, он ее кроет, и она уходит обратно. Рогоносец видит шашни подруги, но не обращает внимания. Однажды американские иппологи взяли кровь у лошадей дикого табуна и выяснили, что треть жеребят – не от «официальных» папаш.

Где есть огромные гаремы, встречаются и обделенные. Верный признак того, что лошади живут не по человеческим, а по природным законам, – табунчик холостяков. В нем вместе бродят юнцы и великовозрастные неудачники. Кто-то не отстоял гарем, кому-то не удается пока отбить кобылу. Кого-то прогнал отец, кто-то сам постоянно сбегал на час-другой поиграть с ровесниками, пока не остался с ними окончательно. Бывают инфантильные мальчики, которые, невзирая на папины укусы и пинки, до пяти лет живут с мамой. Но даже они в конце концов оказываются в мужском братстве. Порой приятели-холостяки продолжают общаться, даже став солидными отцами семейств.

– В островном табуне уникально дружеские отношения между жеребцами, – улыбается Наталья, перебирая личные дела мустангов в своем кабинете на третьем этаже Зоологического музея МГУ. – Главы гаремов встречаются, играют – конечно, не в период размножения. Я такого больше нигде не видела. В Канаде одичавшие лошади вообще стали территориальными животными. Метят свои участки, дерутся на границах. Ни намека на дружеское общение. А наши создают «мужские клубы» и отлично проводят там время. Бывает, что два гарема держатся вместе, но чтобы десять человек… извините, жеребцов, собрались пообщаться – такое случается только здесь.

Под надежной защитой от браконьеров лошади быстро размножились, и к 2005 году их стало более трехсот. Но свободная жизнь опасна даже в заповеднике.

Зимой засушливого 2007 года не хватало ни снега, ни травы. В декабре лошади умирали от жажды, в феврале – уже от голода. Так погибла треть табуна. За два года он почти восстановился. Казалось, все беды позади – летом 2009-го шли дожди, трава выросла выше колена. Еще в начале ноября на острове было все спокойно. А потом разразилась катастрофа. Лошадей погубили крохотные безобидные грызуны. В тот злополучный год расплодились общественные полевки. Они уничтожили запасы корма, и в январе начался падеж. Сочетание ветра и голода оказалось роковым.

Около пятидесяти доведенных до отчаяния коней впервые за историю наблюдений пересекли замерзший пролив и ушли в степь. Никто не выжил – тех, кто не погиб от голода, убили охотники. Оставшиеся на острове сбились в кучки и грели друг друга, пока работники заповедника добивались от Министерства природных ресурсов разрешения их спасти. Чиновники стояли на своем: нельзя вмешиваться в естественные природные процессы. Лишь когда запахло публичным скандалом, они пошли на попятный. Подкормку привезли, но слишком поздно. Уцелели только восемьдесят три лошади.

Жеребец номер пятнадцать благополучно перенес обе ужасные зимы. Но злоключения бедняги только начинались – он завел подругу слишком свободных нравов.

– Успешные жеребцы знают подход к кобылам, – уверена Наталья Николаевна. – Просто схватить дамочку и затащить в гарем недостаточно.

С нашей первой встречи прошло три года. Теперь мы сидим ночью посреди конского острова, в заброшенной пастушьей сторожке. На деревянном столе коптит керосинка, под потолком висят пакеты с едой – грызуны покушаются не только на лошадиную пищу. На голове известного зоолога – шапка-петушок, во лбу – фонарик, по бокам – две улыбающиеся аспирантки. Одна вспоминает, другая подхватывает – так и рождается история, которую вряд ли услышишь в московском кабинете.

– Обычно кобылы любят своих жеребцов. Малолетки сами выбирают партнеров – заигрывают с соседями, отводят хвостик. Иногда сестры вдвоем уходят в один гарем. А случается, что родители против. Недавно мама увидела, что дочки нет. Подняла панику, и муж пошел отбивать чадо у соседнего жеребца. Но если девушка серьезно настроена, она всегда настоит на своем.

Увы, счастливой свадьбой заканчиваются только сказки. На острове, как и повсюду, трудности после нее только начинаются.

– Кобылы очень ревнивые. У жеребца бывает любимая подруга – чаще всего доминантная. Она выручает в трудную минуту. Недавно в гареме из шести кобыл жеребята заигрались, и две мамаши побежали за отпрысками. Жеребец пустился в погоню. Оставшиеся запаниковали, заметались, а доминантная кобыла собрала их и успокаивала, пока не вернулся супруг. Но порой глава гарема все равно предпочитает низкоранговую кобылу. Если доминантная – стерва, она гнобит соперницу. А если уверена в себе, то спокойно дожидается, когда увлечение пройдет и муж вернется к ней. Но даже среди славных своей верностью кобыл всегда найдется паршивая овца. Ученые до сих пор следят за вертихвосткой, меняющей один гарем за другим. Вокруг нее бурлили такие страсти, что будь среди непарнокопытных свой Шекспир, он бы наверняка сделал ее героиней драмы и прославил в веках. Покинув родителей, роковая красотка стала единственной женой жеребца номер пятнадцать. Опытный мужчина умел выживать как никто другой, но юную проказницу это впечатляло недолго. Родив ветерану двух сыновей, она ушла к молодому жеребцу номер шесть. Они друг другу нравились, и кобыла быстро продвигалась наверх в большом веселом гареме. Но счастье на лошадином острове недолговечно, как хорошая погода. Только что светило солнце, и вдруг просыпается ледяной ветер. Тогда вся степь наполняется плачем и ревом, которому озеро Маныч-Гудило обязано второй частью названия.

Через год у нашей героини родился слабый жеребенок. Он не мог бежать за ней на хлипких, разъезжающихся ножках. Жеребец пытался увести кобылу, уговаривал, потом заставлял силой, но та не покидала больного сына. Гарем ушел, она осталась одна.

Тут же к измученной кобыле приблизился Пятнадцатый. Он ждал вместе с нею, утешал ее, отгонял других жеребцов и даже близко не подпускал Шестого. После смерти жеребенка они вдвоем удалились на дальний конец острова.

На следующий год у них родился здоровый сын. И все же, завидев прежний гарем, она ходила за ним и просилась обратно, не обращая внимания на Пятнадцатого, покорно семенящего следом. Но Шестой всякий раз ее отгонял.

В конце концов, она все равно ушла вместе с сыном – сразу к двум молодым жеребцам. Да-да, такое среди лошадей тоже бывает. До сих пор ученые гадают, как ухитряются ладить два хозяина одного гарема – то ли они родственники, то ли подружились в группе холостяков и решили, что кобыл отбивать проще вдвоем. Ясно лишь, что «шведские семьи» встречаются нередко. Вот только рождаемость у них невысокая, и жеребята часто не доживают до года. Променяв одного дедушку на двух парней, вертихвостка успокоилась. А Пятнадцатый тоже внакладе не остался. Он гуляет с новой молодой кобылой – такой светлой, что ученые прозвали ее Блондинкой. Сама его выбрала, сама пришла, рожает жеребят и уходить, похоже, не собирается. Почему? Никто не знает. Сердце женщины – потемки.

В начале февраля, в разгар свирепых морозов и ветров, на острове родился жеребенок. Обычно его собратья появляются на свет весной и в начале лета, но малышу с кривой, похожей на отцовскую, белой проточиной на рыжей морде не повезло. Вскоре после него на свет в соседнем гареме появился еще один малыш. Раскидывая копытами снег, матери щипали засохшую траву и поили детей теплым молоком. Глядя, как длинноногий жеребенок бодро переносит все тяготы зимы, инспекторы решили сделать из него звезду. Будущую знаменитость назвали Морозко, на сайте заповедника опубликовали первую главу летописи его жизни.

Пришла весна. Морозко выжил, подрос и оказался девочкой

– так же, как и второе дитя февраля. Правда, бурой кобылке повезло меньше – она отморозила кончики ушей. Но испытания жеребят еще только начинались. У лошадей обнаружился новый противник, не менее опасный, чем грызуны, – ученые-геоботаники.

– Изучение внутренних закономерностей существования табуна – одна из попутных, но ни в коем случае не приоритетная научная тема заповедника, – утверждает Александр Липкович, заместитель директора заповедника «Ростовский». – Совпадение интересов заповедника и специалистов по изучению поведения и демографии лошадей возможно

до тех пор, пока не ставится под угрозу выполнение заповедником тех задач, ради которых он был создан. В случае конфликта интересов приоритет должен быть отдан стратегическим задачам заповедного дела.

Главная цель заповедника – сохранение редких видов растений. Большой табун их вытаптывает. Стало быть, рассуждают геоботаники, «лишних» лошадей надо устранять. Да и самим копытным это будет на пользу, ведь стоило им раньше расплодиться сверх меры, вмешивалась сама природа. Горькая ирония в том, что степи существуют благодаря копытным. Когда животные исчезают, их роль порой невольно берет на себя человек. Перелетные птицы, отдыхавшие на вытоптанных бизонами полянах, впоследствии облюбовали пашни. А когда в девяностые годы колхозы развалились и поля заросли, пернатым пришлось нелегко – лисе в траве проще подкрадываться к добыче.

– Крупные копытные не дают степи зарастать кустарником и вытаптывают ветошь, – рассказывает Наталья Николаевна. – Если их убрать, начинаются пожары. Часто слышишь: «Степь – это так красиво! Едешь – и кругом поля, поля, поля…» Но поля и степь – это разные вещи. Настоящих степей осталось мало. Как и диких степных копытных. На острове нет полночленных природных сообществ. Сами по себе они не восстанавливаются. Значит, надо вмешиваться. Но как? Наши знания ограничены, мы не понимаем долгосрочных последствий и ведем себя, как слон в посудной лавке. Бросаемся за одной тарелочкой, а остальные падают.

После долгих споров ученые договорились удерживать численность мустангов в промежутке от ста до двухсот голов. От массовой гибели их спасут, но и огромным, как в середине двухтысячных, табуну уже не быть. Иппологи борются за то, чтобы лошадей отлавливали гуманно и избирательно. Дело не только в эмоциях – под угрозой исследования.

– Лошади Маныча – единственная в России устойчивая популяция, которой более тридцати лет, – подытоживает Наталья Спасская. – У нее естественная структура. Похожие группы есть в Северной Америке и Аргентине, больше всего их в Новой Зеландии и Австралии. Там они превратились в национальную проблему. В других местах, даже на Шетлендских островах и в знаменитом Камарге, жизнь лошадей регулирует человек. Это – табунное коневодство. Люди отбирают жеребцов, формируют косяки, ведут селекцию. Холостяков там практически нет. У каждого коня есть хозяин. Взглянув на группу лошадей, сразу понимаешь, участвует ли человек в их жизни. На Водном структура табуна абсолютно натуральная. Отсутствие страха перед человеком тоже естественно, когда лошади к нему привыкли и не видят угрозы. Но инициатива должна исходить от них. Если будете навязчивым, они уйдут. А если лошадей постреливают, они и на сотню метров не подпустят.

Коней на острове «регулируют» уже несколько лет. Они больше не подходят к гостям сразу, не трогают незнакомцев копытами – доверие надо заслужить. На это уходят часы, а порой и дни. Но даже самые беспечные лошади ведут себя с опаской на водопое возле артезианской скважины, давшей название острову. Там их «избыточных» собратьев раз в один-два года ловят егеря. Хватают всех, бессистемно, не разбирая возраста и пола. Поймали и маленького жеребенка Морозко, несостоявшуюся звезду интернета. Судьбу плененных лошадей в заповеднике деликатно обходят молчанием, но догадаться о ней несложно. Когда спохватились, девочку с белой кривой проточиной на носу было уже не вернуть. Исполняющей обязанности Морозко назначили вторую кобылу, родившуюся той зимой. Мохнатая, с округлыми ушами без острых кончиков, она похожа на медвежонка. Журналисты, которых изредка возят на остров, пишут о ней трогательные истории. Кобыла Морозко привыкла к людям и спокойно позволяет общаться со своим жеребенком. Гладить этого малыша по длинной изящной ножке – большое счастье, но к нему подмешивается крохотная, почти неразличимая нотка предательства. Вдруг из-за меня он будет доверять двуногим немного больше, чем следует, и заплатит за это жизнью?

Полдень. Над островом колышется марево. Из травы высовывает морду крохотная гадюка. Жеребята дремлют, а родители стоят вокруг, как часовые.

– Куда прешь? Куда, сука старая?

На другом берегу пастух подгоняет кобылу. Крики и звук ударов легко перелетают через узкую полоску воды.

Лебеди

Рюкзак с теплой одеждой оттягивал плечи. Бахилы и шапка с трудом помещались в карманах ветровки. Помахивая лыжными палками, я шел по раскаленной дороге, дрожащей от марева. Кругом расстилалась степь – сухая земля, покрытая пучками травы. Изнемогая от жары, я приближался к цели – знаменитому на весь мир конезаводу N.

Дорога проходила через поселок. Крепкие казацкие дома белели на солнце. Громко кричали подростки, гоняющиеся за мячом. На них молча смотрел кряжистый дед с окладистой седой бородой. Словно сошедший со старинных черно-белых снимков, он неподвижно сидел на завалинке. Застывший, спокойный – будто провел здесь не одну сотню лет, и ни революции, ни войны не могли поколебать его.

Но вот и ворота в лошадиное царство – об этом красноречиво говорит вплавленный в решетку металлический силуэт коня. Кирпичные казенные здания, а за ними, в тени деревьев, первые левады. В ближайшей резвится соловый конь. Кося на меня умным глазом, он грациозно пробегает рысью вдоль ограды. Красавец высоко поднимает ноги, копыта еле касаются земли. Кажется, жеребец не бежит, а неторопливо летит, любуясь собственным изяществом. Впоследствии я узнал, что он был пробником. Едва ли найдутся лошади, чья участь более печальна и унизительна. Пробников используют, чтобы проверить, готова ли кобыла в течке принять жеребца. Как только он разгорячит ее и лошадь отведет хвост, готовясь быть покрытой, беднягу отгоняют прочь, и его место занимает породистый конь, жирный и могучий, которому некогда тратить время на глупые ухаживания.

У здания правления, совмещенного с заброшенным манежем, величественный начкон давал интервью молоденькой журналистке. Вокруг суетился оператор. Заметив меня, они удивленно замолчали. Воспользовавшись паузой, я представился и сказал, что хочу пожить немного на конезаводе, знакомясь с его жизнью и упражняясь в верховой езде.

– А почему вы так странно… – наконец, выдавила из себя журналистка.

Пришлось объяснить, что я лишь сегодня вернулся с Эльбруса.

– И что, взошел? До самой вершины? – недоверчиво спросил начкон.

Я кивнул.

– Петр Саввич! Возьмите его, пожалуйста! – радостно запрыгала девушка.

Жесткие губы начкона тронула улыбка:

– Взошедшему на Эльбрус я просто не могу отказать. Часто ездишь на лошадях?

– Два раза в неделю.

– Мало, нужно заниматься каждый день. Ну ничего, завтра дашь расписку, что мы не несем за тебя ответственности, и садись на лошадь. А сегодня я занят…

И он покосился на журналистку с оператором.

Выделенная мне квартирка была просторной, но заброшенной и пустой. Прежние хозяева вынесли все, кроме сотни-другой мушиных трупиков. Что ж, крыша над головой есть, а остальное приложится. Я расстелил на полу флисовую куртку и штаны – получился неплохой матрасик. Осталось положить на него спальник, и роскошная постель была готова. До ночи было далеко, и я пошел знакомиться с обитателями конезавода.

– Ты верхом ездить умеешь? – говорит мне высокий чернявый конюх вместо приветствия. Его зовут Вадька, он один из самых молодых работников.

– Умею.

– А слабо отличить чистокровку от ахалтекинца?

– Не слабо.

– Тогда пошли.

Он подводит меня к обширной леваде, в которой пасутся кобылы с жеребятами. Золотисто-рыжие, гнедые, соловые, с элегантными длинными ногами и чуткими ушами.

– Попробуй определить, кто она, – Вадька тычет пальцем в ближайшую кобылу.

Я судорожно вспоминаю особенности ахалтекинцев и их отличия от чистокровок. Это одна из древнейших пород, не похожая на других ни статью, ни характером. Чуткие, нервные, они способны на настоящую привязанность к человеку, тогда как большинству лошадей все равно, кто на них ездит – важно лишь мастерство всадника. Тщетно хозяева надеются, что лошадь приветствует их ржанием по большой любви. Да, любовь есть, но не к человеку, а к морковке у него в руках.

Был на юге и более действенный способ добиться преданности лошади. Молодое животное сажали в яму, и каждый прохожий кидал в него камнем или палкой. Лишь хозяин приносил вкусную еду. Такая верность питалась не любовью, а ненавистью лошади ко всем людям за исключением хозяина. Многие всадники хотят, чтобы лошадь их искренне любила, но это ей не свойственно. Некоторые обманывают себя, покупая видимость любви за морковку. Но именно это качество я полагаю наиболее достойным уважения. Кони чужды слепой привязанности, они судят по делам. Можно скрыть от человека трусость, жестокость, слабость. Впечатлить его богатством, властью и умением жонглировать словами. Но лошадь оценивает тебя строго и беспристрастно, и горе тебе, если не сдашь экзамен этому гордому и мудрому учителю.

– Ну что застыл? – смеется Вадька. Ему лень ждать, пока я определюсь, и он отвечает за меня:

– Смотри: у чистокровок грива длиннее, а у текинцев вся холка – лысая. И шея выгибается прямо вверх. Ни у кого больше нет такой шеи. Разве что у лебедя.

Здесь еще сильны традиции древнего язычества, и весной лакцы, несмотря на осуждающее перешептывание соседей, широко отмечают праздник первой борозды

Башня – это сердце рода. К ней приезжают даже с севера, из самой Назрани, хотя южане пришельцев не очень-то жалуют за мусор и лишнюю суету

Народы, говорящие на разных языках, рассыпаны в таком изобилии, словно Вавилонская башня рухнула именно здесь

Люди легко рождаются и так же легко умирают

На земле почтеннейшую публику развлекал шут в козлиной маске с бубенцами

«В наших горах можешь смело приходить в любой дом. Везде будут и ночлег, и чай. А где у нас чай, там и голодным не останешься»

Опасность остается спутником пехлевана до сих пор – редкий канатоходец обходится без переломов. Ведь ходят, как и сотни лет назад, без страховки

«На нынешних свадьбах музыка неживая. Танцуют под синтезатор, а зурначи и барабанщики никому не нужны»

«Что мы с детьми бесплатно занимаемся, власти устраивает, а как финансировать, сомневаются: не пробухают ли казаки?»

Лучше всего традиции сохранились в Дагестане. Но и соседям есть что показать – суфийские обряды чеченцев, изобилие средневековых башен в Горной Ингушетии, народная вера осетин, музыка и современное искусство Кабардино-Балкарии…

Свадьба ознаменовалась танцами до глубокой ночи, на которые собралась чуть ли не вся деревня – от младенцев до старух

На склонах еще зеленела последняя трава осени, а вершины окрестных гор уже покрыл слепящий снег

«Мне ничего не надо, только бы детей вырастить, чтоб говорили про них:

“Хорошие люди. Должно быть, и отец их таким же был”»

Была весна, и мало где она чувствуется так щемяще-остро, как на Кавказе

Мы продолжаем разговор на завалинке у конюшни. Вскоре к нам присоединяются еще двое: худой Ваня с жиденькими усами цвета спелой пшеницы и Павел – молчаливый кряжистый мужик с туповатым, печальным взглядом пьяницы. Павлу лет сорок, а возраст Вани определить невозможно. Такие люди десятилетиями почти не меняются, и потом в один момент становятся стариками.

Казаки достают дешевые сигареты, и начинается извечный философский спор, верный спутник ночных пьянок и длительных перекуров. Разница лишь в том, что о чем ни ведется речь – о космосе, человеческой цивилизации или о женщинах – в ней то и дело проскальзывают кони.

– Женщины – словно лошади, – мечтательно говорит Вадька. – Самые лучшие не покоряются тебе сразу. Они сопротивляются – гордые, независимые. С ними поначалу тяжело. Но зато потом, когда твоя воля пересилит, такая отдаст тебе все, и будет несравнимо щедрее, чем скучная деревенская кляча, которую может заездить любой трус и дурак.

Вечереет. С поля приходит табун. Десятки лошадей толпятся у моста через речку, отделяющую конезавод от степи. Наконец ворота распахиваются, и лошадиный поток устремляется внутрь. Поднятая сотнями копыт, клубится пыль, и дрожит земля от конского топота. Слышны крики людей и звонкое ржанье. Конюхи запруживают лошадиную реку, разбивают на ручейки, которые послушно втекают в разверстые ворота конюшен. Все застывает до утра. Лошади отдыхают в денниках. Даже во сне они разные: боязливые дремлют стоя, как их осторожные дикие предки или косячные жеребцы, которые не высыпаются годами, дабы не прозевать попытку бунта. Другие лежат, беспечно разметав ноги на всю ширь денника. Кто-то тихонько посапывает, кто-то зычно храпит, издавая невероятные звуки. Если такого разбудить, вид у него будет смешной и нелепый: глупая спросонья физиономия, взлохмаченная грива, нижняя губа, болтающаяся, как тряпка. Но сегодня никто не потревожит лошадиный покой. На конезавод опускается душная южная ночь.

На следующее утро в правлении значительно меньше народу

– многие отправились в Пятигорск смотреть «Большой приз». Раньше работников забирал специальный автобус, но на этот раз пришлось добираться своим ходом.

До города меня подбросил Георгий – веселый кавказец, у которого в соседней деревне нехитрый строительный бизнес. Он ехал на вокзал искать среди бомжей новых работников.

– Я им все устроил – и ночлег, и еду. Даже телевизор поставил! Что еще нужно? И все равно беда. Иной не успеет деньги получить, глядишь – пьяный валяется. Молодые, здоровые, а работать не хотят. Бездельники, вах! Приходится часто за новыми ездить…

Высаживая меня у вокзала в Минеральных Водах, он дружески хлопнул по плечу и сказал:

– Попадешь к нам, в Воскресэнское, заходи – гостем будешь! Постучи в любой дом в деревне и спроси, где живет грузын. Грузына все знают!

Пятигорский ипподром недалеко от города, у подножья горы Бештау. Сотни зрителей растекаются по деревянным трибунам, построенным по распоряжению маршала Буденного. Некоторые вплотную подходят к дорожке. Оттуда удобно фотографировать лошадей. К тому же толстый кавказец бойко торгует шашлыком в паре метров от ограждения. Совсем иная публика на втором этаже. Чиновники в летних шляпах советского образца и взлохмаченные старики оставляют на программке карандашом только им понятные пометки. У тотализатора – суматоха. Но самые опытные не спешат в кассы. Они выжидают. Наконец мимо трибун проносятся к стартовым боксам лошади. Кто-то мчится ровным галопом, кто-то летит стремглав, кто-то мотает головой и упирается, смущая болельщиков.

– Да, да! – шепчет старик с полным ртом металлических зубов. – Ровно идет, бестия! Красив, черти б его драли, сукина сына!

И только увидев собственными глазами пробежку, он несет в кассу замусоленный червонец.

Одна за другой выходят лошади на дорожки ипподрома. С именами пышными – Кимберлейн, Сакраменто; нелепыми – Абонемент, Вариант, Стилистика; и даже «деловыми» – Икея и Банкомат. Надменные чистокровки – продукт столетий труда английских селекционеров. Грациозные ахалтекинцы, у которых форма ушей и холки важнее спортивных качеств. Миниатюрные красавцы арабы – их хвосты воинственно подняты и колышутся на ветру, словно стяги. Большинство скачек начинается далеко за поворотом. Издали кажется, что всадники в ярких камзолах плывут по воздуху. Но вот они ближе, ближе – и все заслоняют лошади. Глаза горят, ноздри раздуваются, копыта гремят, как африканские барабаны. Что они чувствуют: азарт? Животный ужас, заставляющий трепетать огромное сердце и рваться сухожилия? Или, быть может, человек окончательно превратил их в живые механизмы, сотни килограммов мяса, имеющие лишь одну цель – бежать, бежать, бежать…

Когда я возвратился, конезавод молнией облетела радостная весть – одна из кобыл заняла второе место. Такой успех здесь выпадает нечасто. И дело не в лошадях – многие из них блестяще выступают в Москве и даже за рубежом. Но лишь после того, как переходят из конезавода к частникам. Только они правильно готовят их к соревнованиям и нанимают дорогих жокеев.

– Хочешь купаться? – спрашивает Ваня поздним вечером. Еще бы!

Он выкатывает мотоцикл – ржавую таратайку полувековой давности. Мотор не заводится. Конюх долго шаманит с металлическим брюхом. Наконец раздается хлопок, и двигатель выплевывает сгусток огня. Ваня удовлетворенно смеется. И точно – старинная колымага оживает. Мы лихо подъезжаем к конюшне. Внутри Павел пересыпает овес в большой мешок. Его руки дрожат от напряжения.

– Помочь? – спрашиваю я, еще не понимая, что происходит.

Он отрицательно мотает головой. Наконец туго набитый мешок перевязан бечевкой и водружен в коляску мотоцикла. Павел плюхается поверх него. Я усаживаюсь на заднее сиденье, и мы рывком трогаемся с места.

Вместо прямой асфальтовой дороги Ваня мчит на заболоченный берег. Мотор истерически всхлипывает. Свет фары нервно мечется по колдобинам и мелким всхолмьям. Мотоцикл скачет по ямам, козля, будто норовистый жеребец.

– Пригнись! – кричит Ваня, и тут же над головой из тьмы возникает огромная ветка.

Увернуться удалось с трудом.

Мы проезжаем засыпающий поселок, мотоцикл пересекает автомагистраль и, заложив крутой вираж, замирает у прямой полоски воды, поблескивающей в лунном свете.

– Канал, – коротко поясняет Ваня. – Вода – прямо из Кубани. Чистая, не бойся. Только за проволоку держись, когда выходить будешь, а то бетон скользкий, весь в водорослях.

Мы раздеваемся и прыгаем в воду. Неглубоко. Косые бетонные плиты сходятся внизу почти под прямым углом. Тела фосфоресцируют в свете звезд.

Когда я выбрался из канала, Ваня и Павел уже прикладывались по очереди к горлышку бутылки.

– Хлебни-ка, – Ваня щедрым жестом протянул ее мне.

Я понюхал и отшатнулся. От мощной волны сивухи зарябило в глазах. Павел и Ваня быстро допили остатки, и мы пустились в обратный путь.

Мотоцикл остановился, фырча и отдуваясь, рядом с домом Вани. Хозяин при помощи Павла выволок мешок из коляски и оттащил во двор. Стол на веранде, словно скатерть-самобранка, мигом наполнился угощениями. Огромная кастрюля супа с домашней лапшой источала вкусный пар, рядом примостилась сковорода с шипящей яичницей. Почетное место в центре занимала, естественно, бутылка водки.

– Знакомься: моя супружница, – радушно произнес Ваня, указав на стоявшую в дверях хозяйку дома. Вокруг деловито сновали трое сыновей, серьезных и молчаливых. Самому старшему не было и десяти. В руке он сжимал топор.

– Сам-то ты женат?

Я отрицательно покачал головой.

– Зря! – осуждающе сказал Ваня. – Обязательно скорее женись. Я как из десантуры пришел, много тут дел натворил. Ничто не сдерживало, понимаешь? Здесь нравы строгие. Участковый прошлый хотел порядок навести, так очередь

в спину получил. Новый – наш человек, дружу с ним пока, да придет и его черед… Сволочь ментовская… У нас ведь тут у многих оружие припрятано. И тоска смертная… Так я и понял: либо женюсь, либо загремлю в тюрьму ко всем чертям.

– Это точно, – буркнул Павел, пережевывая кусок яичницы.

– Жениться – первое дело…

– И вот, живу помаленьку, – продолжил Ваня. – Свой дом, свои дети. Мои ведь дети, Глаша?

– Твои, твои, – без улыбки ответила жена.

– То-то же! – погрозил Ваня пальцем, отчего-то сразу повеселев.

– На следующей неделе немцы приезжают, будут лошадей покупать. Обязательно сходи посмотри! Петр Саввич им всех показывать будет, и чистокровок, и ахалтекинцев. Красота! Наливай, Паша! За лошадей!

– Ваня! Может, хватит? – спросила жена.

– Наливай, кому сказал!

Я едва пригубил водку, а мои новые приятели уже осушили стаканы.

– Нам вообще-то пить нельзя, – Ваня доверительно дыхнул в лицо перегаром. Его светлые наивные глаза поблескивали.

– Почему?

– Мы – молокане. Религия такая. У нас тут и церковь есть. Красивая! Обязательно тебе покажу. Мы пришли сюда из Турции.

– Мусульмане, что ли?

– Нет же, христиане. Разве я похож на турка?

Глядя на его русые волосы и прокуренные усы щеткой, понимаю: не похож.

– В общем, мы – особенные христиане, – расплывчато пояснил Ваня. – Ближе к мусульманам. Нам пить нельзя, как прочим православным. И курить – тоже.

– Почему же ты тогда и пьешь, и куришь?

– Нельзя мне иначе, – тихо ответил Ваня. – И рад бы, да нельзя. Те из нас, кто не пил, давно уже в сумасшедшем доме. Или в гробу. Проклятое место, Володя. Проклятое… И никакого выхода нет…

– Да, дурное место… – эхом отозвался Павел.

Кусок яичницы чуть не застрял у меня в горле.

– Не может быть, чтобы не существовало выхода! – воскликнул я.

Ваня ухмыльнулся:

– А ты знаешь, сколько я зарабатываю? На какие деньги должен кормить жену и детей?

Он назвал сумму, и в мозгу тенью пронеслась мысль – я обычно вдвое больше оставляю, коротая с подругой вечер в московском ресторане средней руки.

– Но это же невероятно!

– А что делать? Желающих и на такую зарплату пруд пруди. Чуть что не так, мигом выгонят и возьмут другого. Нет здесь иной работы! Во всем поселке – только один конезавод, и больше ничего!

– Так уезжай в Москву! Ты молодой, здоровый. Легко заработаешь в несколько раз больше!

Лицо Вани вплотную приблизилось к моему. Запах сивухи ударил в ноздри.

– Володя, друг мой, – сказал он пустым, выцветшим голосом. – Я и рад бы уехать. Пусть Глаша меня забудет, я готов.

– Ваня! – укоряюще воскликнула жена.

– Не спорь, забудешь! – Он стукнул по столу кулаком. -

Мигом нового мужичка найдешь. Мне виднее! Но я согласен, это нормально. Другое меня тревожит. Вот вернусь я через три года, постучу в дверь, а мой сын выйдет на порог и спросит: «Что за дядька к нам пожаловал?» Этого я не хочу, Володя. Этого не будет. Лучше умереть.

Тарахтящий мотоцикл медленно ехал по ночной улице. Мы проезжали мимо стаек подростков. Алели огоньки сигарет. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то просто слонялся без видимого смысла.

– Будут приставать – скажи им, что ты мой друг, – бросил на ходу Ваня. – Если не уберутся, обращайся ко мне. Мигом урою.

На этот раз мы въехали в конезавод через главные ворота. Драндулет, чихнув напоследок, остановился у моего скромного обиталища.

– Можно, мы на минутку зайдем? – спросил Ваня.

Едва переступив порог, Павел присвистнул.

– Вот это да… А мы думали, ты друг Петра Саввича, он тебя по знакомству поселил…

– Я же тебе говорил, что увидел его вчера впервые в жизни! Павел не ответил, только прошел дальше, в комнату. Ваня

с бутылкой последовал за ним.

– Зачем ты тогда приехал? Неужели только на лошадей посмотреть?

– Разве этого мало?

– И какие тебе больше всех понравились? – улыбнулся Ваня.

– Конечно же, ахалтекинцы! – воскликнул я. – Они такие красивые! Разве их можно не любить?

– Да, красивые, – вздохнул Ваня, помрачнев.

– И к человеку они совсем по-другому относятся. Говорят, из всех лошадей только ахалтекинцы могут по-настоящему любить хозяина.

– Была у меня когда-то кобыла-ахалтекинка, – раздумчиво произнес Ваня. – Я на ней на работу ездил. Шустрая, хорошая. Но уж очень прилипчивая. Изводится, нервничает без хозяина. Иногда сорвется с привязи и разыскивает меня всюду, мордой тычется. Дура…

Помолчал и прибавил:

– Нет ее больше.

Уже несколько раз Павел с Ваней налили и выпили. Бутылка пустела на глазах.

– Смотри, какая забавная вещица! – Ваня поднял с пола непонятный деревянный инструмент, забытый у батареи прежними хозяевами.

– Не твоя? – спросил он Павла.

– Нет, не моя.

– И не твоя?

Я помотал головой.

– Что ж, должно быть, я обронил, – и он принялся непослушными руками запихивать инструмент за пазуху.

– Положи на место, Ваня, – сказал я.

– Что? – спросил он.

– Это не твоя вещь, положи обратно.

Ваня завел глаза вверх, словно неожиданно увидел на потолке что-то интересное. Его правая рука юркнула в карман штанов и извлекла шило.

– Моя, не моя… Кто теперь разберет… – произнес он, перекатывая шило в широкой ладони.

Я растерялся. Мозг отказывался понимать: как может человек, только что делившийся последним куском, заколоть тебя из-за старой деревяшки, не нужной ни тебе, ни ему! Ситуация казалась по-театральному абсурдной, но внезапно возникшее где-то рядом с желудком скользкое ощущение пустоты напоминало: я уязвим и смертен. Ваня косо, отсутствующе улыбался, и я вновь почувствовал на себе его взгляд. Добрые, светлые глаза. Такие бывают у лошадей. У жеребца, вырвавшего зубами кусок мяса из бедра проезжавшей мимо всадницы. Глядя на добродушную морду этого травоядного – всегда такого спокойного, такого покорного тяжелой, подчас жестокой воле хозяина, я не чувствовал ни отвращения, ни страха. Только удивление и непонимание. Мое мироощущение за долгие годы так слилось для меня с реальностью, что внезапно вскрывшаяся щель между ними пугала не меньше, чем шило. И я не видел и не вижу способа ее залатать.

– Ваня, я обещал Петру Саввичу, что здесь все останется в целости и сохранности, – выдавил я из себя. – Обещал, понимаешь?

Думаю, мои слова звучали не слишком убедительно.

На мгновение Ваня замер. Потом небрежным жестом положил шило обратно в карман, а вещицу – на прежнее место. Прильнул к горлышку бутылки, высасывая остатки вонючей жидкости.

Когда он заговорил вновь, голос был совсем другим – глухим, словно померкшим.

– Леб… ди… Красивые, суки… Любимчики Петра… Ненавижу их, всех ненавижу! Что в них толку, кроме красоты? Призов не берут, быстро не скачут. То ли дело чистокровки! А он возится с ними, как с писаной торбой. Время и деньги переводит. Так бы взял нож и перерезал их всех до единого. На мясо. Красавчиков этих нежных.

– Не горячись, – утробно промычал Павел.

– Помолчи! Накипело у меня! – крикнул Ваня. – Ничего, скоро придет наше время! Лопнет терпение, польется кровушка по всему Кавказу! До всех начальничков руки дойдут, и до Петра вашего Саввича. Тогда они поймут, каково с нами так обходиться, да поздно будет. Близко это время, помяни мои слова. Близко!

Он поднялся, шатаясь. Мы с Павлом подхватили его с двух сторон и повели к выходу. В коридоре мышцы его костистых рук расслабились, и он произнес:

– Хороший ты, Володя, парень. Простодушный совсем. Нельзя такого, как ты, обидеть.

– Пора, Ваня, пора, – подталкивал его Павел, чудесным образом почти протрезвевший. Я распахнул дверь, и добрые глаза Вани вновь блеснули:

– Хочешь, поди, чтобы мы ушли?

Я пробормотал что-то неразборчивое, упершись взглядом в мусор на крыльце.

– Четко отвечай и в глаза гляди! – гаркнул Ваня, внезапно выпрямившись.

Я промолчал.

– Никогда не отводи взгляда! Те, кто отводит взгляд, здесь долго не живут, понял?

Не дожидаясь ответа, он резко повернулся и исчез во тьме.

Всю ночь я беспокойно ворочался. Громкий кашель рвал редкие лохмотья сна. Кашлять я начал еще на Эльбрусе, но приступы исчезли после восхождения. Теперь они возобновились с утроенной силой и подбрасывали мое тело, как марионетку.

Наутро я с трудом выполз из дома. По опустевшей улице проскакал Вадька на молодой неоседланной кобыле. Лошадь кричала от страха и приседала на задние ноги, но Вадькины икры крепко сжимали взмыленные бока.

За поворотом я повстречал Павла. Он сидел на груженной сеном телеге, которую бодро тащил игреневый русский тяжеловоз. В руке Павел сжимал вилы.

– Ишь, стервец! – заметил он, поздоровавшись. – Только вил и боится. Иначе с места не сдвинешь. Можно еще прут потолще взять, но тут главное – побольше им размахивать, не касаясь спины. Стоит хлестнуть случайно, он мигом сообразит, что удар такой мелочью для него незаметен, и перестанет слушаться. А вилы он завсегда уважает. Да ты аккуратнейс ним, а то мигом укусит!

На степь навалилось полуденное марево. Воздух дрожал, кашель терзал легкие. Возле реки Петр Саввич уже четыре часа позировал фотографу. Он стоял в белой рубашке на фоне конезавода, и к нему по очереди приводили лошадей. Маток с жеребятами и могучих производителей. Ахалтекинцев и английских чистокровок. Рыжих, гнедых, вороных… Затем уставший начкон сел в свою «Волгу» и уехал, так и не подписав разрешение на верховую езду. «Завтра», – буркнул он, подвозя меня до деревенской столовой.

Остаток дня я провел в компании рыжего ахалтекинского жеребенка – столь родовитого, что даже сидеть в его присутствии было неудобно. Любознательный юный принц ходил за мной по пятам, то и дело пробуя на зубок. Делал он это из чистого дружелюбия – у лошадей считается хорошим тоном покусывать друг друга за холку. Так мы и гуляли вдвоем, пока кобыл с жеребятами не загнали на ночь в конюшню.

На следующее утро я собрал рюкзак и сдал ключи от дома приветливой бухгалтерше.

– Что ж вы так, – огорчилась она. – К нам, на Ставрополье, люди едут здоровье поправлять, а вы – наоборот…

Когда я покидал конезавод, табунщик погнал лошадей в степь. Высокие, грациозные, шли вперед буланые ахалтекинские кобылы с жеребятами. Короткие темные гривы подчеркивали изящество гибких шей, блестевших на утреннем солнце. Торжественно и спокойно выступали соловые лошади, казавшиеся ожившими статуями из чистого золота. И снова, как в первый раз, дух захватило от их невероятной красоты.

– Лебеди, – прошептал я. Затем повернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь – туда, где меня ждала дорога. Пыльная асфальтовая дорога, ведущая домой.

Часть четвертая

Восток

Восток России удивительным образом совмещает в себе все остальные ее части. Здесь и огромные славянские города Запада, и субтропические леса Юга. Как и в Центре, в нем много самобытных народов, богатая мифология которых не уступает легендам Севера.

Восток можно было бы назвать Россией в миниатюре, не будь он таким огромным. На первый взгляд он кажется продолжением Сибири, однако любой, кто путешествовал по Транссибу, знает: в Центре между областными столицами меньше дня пути. Можно перемещаться ночами из одной в другую, хорошо высыпаясь и почти не теряя времени. А за Читой начинаются две тысячи километров сплошной тайги с редкими поселками и крошечными городами. Когда они наконец заканчиваются, кажется, что попал даже не в другую страну, а в иной мир. За парадоксальной Еврейской автономной областью, где евреев почти не осталось, зато из них сделали отличный бренд, лежат Хабаровский край и Приморье. Конкуренция между их столицами до странного напоминает отношения Москвы и Питера. Народы Сахалина и Камчатки почти ассимилированы, но до сих пор в их обычаях и взгляде на мир проглядывает сходство с аборигенами Полинезии – недаром их объединяет Тихий океан.

Защищенные тысячами километров от имперских экспериментов Запада, местные жители привыкли полагаться на самих себя, находить общий язык с великими странами Азии, до которых рукой подать, а к посланникам из столицы относиться как к мифическим чудищам, которых в бесчисленных байках побеждают местные Иваны. И не важно, царевичи те Иваны или дураки, – в нашем восхитительно безумном мире разница невелика.

Четверо среди ночи

Я стоял на трассе «Амур» уже пять часов. Машины либо не останавливались, либо шли не туда, либо в последний момент все срывалось по неведомым причинам. Сердобольные бабушки советовали добраться до ближайшей деревни, оттуда проехать полдня по Транссибу на местном поезде, а там до Дальнего Востока уже рукой подать. Всего-то километров пятьсот. Словом, была знакомая всякому автостопщику фатальная непруха. Я решил подождать до девяти вечера, наскоро поужинать и отправиться спать в ближайшую рощу. Без двух минут девять около меня притормозила маршрутка.

– Мы – до деревни! – важно объяснил водитель. – Садись!

– А стоянки фур по дороге есть? Или хотя бы кафе? – осторожничал я.

– Садись, потом разберемся! – махнул он рукой. Я посчитал этот взмах жестом судьбы и нырнул внутрь.

Когда меня высадили на трассе – не менее загадочно, чем посадили, – вокруг уже царила тьма.

– К шиномонтажке иди! – напутствовал всеведущий водитель. – Там мужик добрый. Иногда.

Отворив калитку с огромной табличкой «Посторонним вход воспрещен!», я устремился к избушке, над которой гордо развевался российский триколор. Два противоположных угла у нее отсутствовали, и остатки дощатого пола нависали над землей, из-за чего странное жилище походило на искусственный макет для съемок фильма. В ночи простучал невидимый поезд, и стены затрепетали, как живые. Поодаль горел костер, а за столом лысый и усатый владелец шиномонтажки пил чай с неизвестным. Без лишних слов я присоединился к странной компании.

– Паспорт предъявляй, – только и сказал хозяин. – Сегодня из колонии под Читой двое уголовников сбежали.

Я показал документы, взамен мне молча протянули кружку. Владелец домика без стен, по его словам, когда-то служил в секретной части при КГБ, располагавшейся в Москве прямо под парком Сокольники.

– Обычный с виду маленький домишко, а люди в него все заходят и заходят, – ухмыляясь, рассказывал он. – Несколько сот человек под землей служило! Мне потом предлагали остаться, в Бауманку идти, но я отказался. Что в этой Москве делать? Там люди ждут выходных, чтобы на дачу отправиться, а я теперь сам как на даче живу. Грибы, ягоды – стоит задницу от стула оторвать.

Порвав с подземным прошлым, бывший кагэбэшник открыл скромный шиномонтаж, а заодно завел свиней. Подобно Черчиллю, он ставил хрюшек выше других животных за то, что они умные и вкусные одновременно.

Все изменилось, когда по трассе решил проехать Путин. К новоявленному свиноводу пришли его бывшие коллеги и потребовали избавиться от стада. А то, дескать, промчится мимо его высокоблагородие, бросит взор на просторы российские, да и воскликнет: «Что за страна досталась мне, горемычному! Куда ни посмотрю, всюду сплошное свинство! Даже здесь от него не отдохнешь». А оставлять его без отдыха нехорошо – чего доброго, разобьет «Ладу Калину», коих в запасе всего две штуки, на всю трассу может не хватить. Вот и пришлось пожертвовать сотней свиней ради одного Путина. Заодно, на всякий случай, и сам шиномонтаж прикрыли.

– А если Путин ко мне завернет? – поинтересовался у непрошеных гостей лысоусатый. – Спросит: чем живешь, добрый молодец, на что силушку богатырскую тратишь?

– Ты ему скажи: мол, сено кошу, – рассмеялись визитеры. – У тебя как раз возле дома два стога гнилых стоят. Но не бойся, не заедет. По плану он свернет с трассы только один раз, когда ему неожиданно захочется посмотреть, как там народ российский живет в случайной деревне. В ней сейчас асфальт перекладывают да дома красят.

Так и остался бедняга ни с чем. Путин уехал, а свиней уже не вернешь.

Сидевший напротив него незнакомец был незнакомцем для всех, даже для себя самого. Месяц назад его нашли в кювете возле Сочи с разбитой головой и почти без зубов. Он ничего не помнил. Сердобольные граждане привели раненого в полицию. На беду в комнату, где его опрашивал участковый, вошел сотрудник с автоматом наперевес. Незнакомец и сам не понял, как рванул ствол на себя и в мгновение ока отобрал оружие. Так прямо из полиции он попал в психушку, где человека с амнезией и рефлексами спецназовца отыскали журналисты. Написали в газетах, показали в программе «Жди меня» – и нашли мать, у которой пропал очень похожий сын, работавший медбратом в больнице. Все бы ничего, но жила она в Ванино, что у самого Сахалина. Сняв трогательный репортаж, журналисты дали адрес и испарились. Вот и пришлось незнакомцу без памяти и денег ехать через всю Россию на Дальний Восток. Настоятель местной церкви оплатил ему из пожертвований билет до Краснодара, а дальше он переходил из фуры в фуру, став легендой среди дальнобойщиков. Они извещали друг друга по рации о том, что надо забрать с трассы молодого парня в армейских штанах, который ничего о себе не помнит, а для надежности подарили ему шайбу – бумажный диск самописца, на котором чертится график скорости фуры. Он показывал ее водителям, и те останавливались.

– Что ж тебе мать денег-то на дорогу не дала? – спросил лысоусатый. – И почему друзья не скинулись?

– Говорят, бедная она у меня, – ответил незнакомец. – А друзей, которые не собрали денег, я все равно не помню. И вспоминать не хочу.

Еще на безуглой даче обитал телепат-телепортатор. Только он пить с нами чай не вышел. Эзотерический гений покидал свою комнатушку лишь дважды в день – покушать от щедрот отставного кагэбэшника. Остальное время он лежал на кровати и спасал мир. Занятие это было нелегкое, и телепат жутко уставал. Но мир до сих пор не укатился в тартарары, стало быть, его усилия не пропадали втуне.

– Приходит обычно: «Дай есть!» Ну отчего ж не покормить человека, – рассказывал лысоусатый. – А на днях такое учудил! Спрашивает: где у тебя рукомойник? Умыться хочу. Совсем обнаглел. Я его, конечно, прогнал – речка недалеко, пусть там умывается. А так он обычно смирный. Говорит:

в трудную минуту только подумай обо мне, и я сразу появлюсь. Это когда я в тайге оголодаю, что ли? Там-то он и пригодится. Мужику уже под шестьдесят, а о детях пока и не помышляет. Я, мол, миллион лет жить буду, еще успеется. Придет срок – стелепатирую себе детишек, сколько нужно. Я сидел четвертым в этой странной компании, невесть как собравшейся вдалеке от самых крохотных очагов цивилизации, и думал, что из всех писателей наиболее реалистично обрисовать Россию удалось Гоголю. Это в уютных городах его истории кажутся болезненными фантазиями. Однако в действительности они скорее правило, чем исключение. Когда идешь среди непроглядной тьмы в самом сердце нашей страны, где есть место для миллионов, но нет почти никого, и вдруг видишь свет – тебя почти наверняка ждет прекрасное безумие, и Россия распахнется перед тобой, как огромная фантастическая книга, придуманная неизвестным гением. Послышался шорох. Я вгляделся и остолбенел. В конусе света, вырванном слабеньким фонарем из необъятной ночи, посередине странной избушки без углов стоял совершенно голый ребенок.

Секс, мухоморы, Алхалалалай

– Съешь шляпку. Не бойся. Мухомор – большой и добрый. Как медведь. Главное, с уважением к нему относиться, и он никогда тебе не навредит.

На огромной репродукции корчатся босховские чудовища. На столе – чай, варенье и белая тряпица, наполненная сушеными мухоморами. Из дальней комнаты просторной, со вкусом обставленной квартиры доносится лепетание младенца. Я отламываю ароматный кусочек гриба, жую. Алексей, седобородый хозяин дома, одобрительно кивает. Он говорит медленно, растягивая слова, будто пробуя каждое на вкус.

– Не слушай других. Только я на Камчатке ем мухоморы по-настоящему, в больших количествах. Это очень полезно. Ты же видишь – дети рождаются. Одна шляпка – и всю ночь работаешь со свежей головой. От трех грибов – легкое опьянение, веселье. От десяти – галлюцинации. Улетишь в центр Вселенной, изучать ее устройство. Потом благополучно прибудешь обратно. А повсюду их не едят потому, что боятся.

И правильно делают – нам больше достанется. Народ приучили к алкоголю. Огромный бизнес, не терпит конкуренции. Подсадили на синтетические наркотики, от которых становишься шизофреником. А от мухомора только мудреешь. Все чувства обостряются. Ты слышишь, как за пять километров капает вода. Не ощущаешь ни боли, ни комариных укусов. Секса под мухоморами тоже нет. Но работу делаешь любую. Ты заметил, что из всех грибов дети рисуют только мухоморы? Создатель недаром дал им такую окраску – подойди, возьми меня. Когда появляются мухоморы, оленеводы с ног сбиваются. Олени разбегаются по тундре, едят их, падают и балдеют. Изо рта пена идет. Мои хабаровские друзья-стоматологи мухоморы после возлияний едят. С похмелья проглотишь шляпку или столовую ложку сока – и все хорошо. Сок готовить просто. Набиваешь банку свежими мухоморами – и на метр в землю на два месяца. Для постоянной температуры. Получаются жидкость и жмых. Сок – для питья, а жмых замечательно лечит ранки и воспаления.

Мухомор – это здоровье. Все болезни от нервов, а он дает прекрасное настроение. Не обязательно много есть. По одному грибочку в день. Весь сказочный набор – в шляпках. Те бабульки, что научили меня на севере, – всем за восемьдесят, все, как пружинки, бегают. Похоронили детей, внуков, правнуков, от алкоголя сгоревших. А сами живые. Как передать потомкам знания, когда на родном языке говорить запрещали? Но самое страшное – что укрупняли села. Сгоняли в резервации, зачастую – на плохих местах, как в Ковране. Ительмены жили среди лебедей и черемухи, а их переселяли в обдуваемую ветрами холодную тундру. Старики не вынесли, сразу ушли к верхним людям. Но кто-то сохранил себя, как мои дед и бабушка. Отстроили летник, зимник и не жили в поселке. Готовили кислую рыбу – брали головки лосося, перекладывали икрой – и без соли в бочонок на неделю. Потом икру выбрасывали, а головки ели. Сейчас из Коврана всю рыбу вычерпали. Русские рыбопромышленники, сами аборигены – все насели на маленькую речку. И нет лосося. И нет этого народа веселого. Я стараюсь объяснять, в чем суть, но только единицы слушают. Кое-кто даже пить бросает, но мухоморы все равно не едят. А это же свое, родное. Сказочное.

В груди гулко стучит сердце. Человечки, похожие на насекомых, и насекомые, похожие на людей, суетятся на плоском, без перспективы, листе. Я перевожу взгляд с мухоморов на Босха и обратно. Заметив это, мой собеседник говорит:

– И Босх, и Ренуар, и Леонардо, и Ван Гог шифровали в своих работах тайны природы, человеческого бытия. Во времена Босха люди жили в природе. В Италии водились медведи, в Польше бегали зубры. Народы общались друг с другом даже в самые древние времена. Люди путешествовали через океаны. Полинезийские суда и алеутские каяки – верх совершенства. Могут плыть сколько угодно. Закончилась вода – поймал треску, съел глаза, утолил жажду и двигаешься дальше. Я верю, что ительмены пришли сюда с островов. И пусть ученые утверждают, что у нас с полинезийцами разные языки. Если ты живешь на острове, где одни птицы – конечно, будешь говорить сплошными гласными. А среди вулканов, медведей и росомах без согласных не обойдешься.

О старинных обычаях и манерах ительменов известно до обидного мало – уже в XVIII веке камчатские племена обратили в христианство. К началу XX века окончательно исчезли удивительные полуподземные дома, похожие на огромную печь, – такие же, как у многих североамериканских индейцев. В советское время по культуре древнего народа был нанесен последний удар – детей сгоняли в интернаты, где под страхом наказаний запрещалось говорить на родном языке. Тогдашние школьницы, перебивая друг друга, делятся страшными воспоминаниями: одной за разговоры на ительменском отрезали косы и выбросили на помойку, другую воспитательница заперла на ночь в темном коридоре, сказав: «Даже Луна услышит, если ты будешь говорить не по-русски!» Сейчас ительменский почти полностью ушел из их памяти. Им приходится узнавать о традициях своего народа из трудов этнографов и заново учить слова, чтобы петь на языке предков. Благо есть ради чего стараться. Как свидетельствовал еще Георг Стеллер: «Поистине можно сказать, что этот веселый народ перед прочими племенами особо одарен музыкальными способностями, и невозможно в достаточной мере надивиться только на их песнопения, не содержащие в себе ничего дикого; напротив, их песни так мелодичны и настолько стройны по соблюдению правил музыки, ритму и каденциям, что этого никак нельзя было бы предположить у такого народа. Если сопоставить с этим кантаты великого Орландо Лассо, которыми он развлекал короля Франции после кровавой парижской Варфоломеевской ночи, то они, помимо, конечно, искусности в смысле приятности производимого впечатления, значительно уступают ариям ительменов, которые умеют не только петь в унисон, но и подпевать друг другу на два-три средних голоса».

Столь же необычным было отношение ительменов к главному божеству – хитрому и проказливому ворону Кутху, создателю Земли. Здесь развеселые аборигены тоже были верны себе. За непочтительное обращение с идолами их величали безбожниками даже те, кто сам должен был бороться с язычеством, – священники не без оснований предполагали, что так аборигены будут относиться к любому божеству. По словам Степана Крашенинникова, они «никого глупее не представляют, как своего Кутху, чего ради и не воздают ему никакого почтения, ничего у него не просят, и ничем так, как именем его, не забавляются, рассказывая про него такие непристойности, о которых и писать гнусно. Между прочим, и то в порок ему ставят, что он столько гор и стремнин сделал, и столько мелких и быстрых рек, что столько дождей и бурь производит и беспокоит их. И для того, всходя зимою на высокие горы или спускаясь, ругают его всякою бранью».

– Корякам достаточно куска сырого мяса, чтобы целый день бегать за стадом, а нам, ительменам, нужны яства. – Алексей широко улыбается, обнажая белые острые зубы. – Коряки довольствуются малым, нам же нужен целый мир. Ительмены – очень любвеобильное племя. Как писал Стеллер, «большие поклонники богини Венеры». Они жили в огромных жилищах, человек по сто – сто пятьдесят. Когда рыба уходила, занимались только любовью. Когда надоедала любовь обычная, женщины с собаками развлекались. Когда и это приедалось, на сцену выходили мужчины, переодетые в женское платье, и устраивали свой сексуальный праздник. Мы недалеко ушли от полинезийцев. Но пришло христианство, и все поменялось. Все утратили – одежду, веру, культуру. Даже внешность бледнолицые у меня отняли.

У Алексея светло-розовое русское лицо, необычайно притягивающее взгляд, словно на нем нет чего-то важного или, наоборот присутствует нечто избыточное. Чудится, что вглядишься внимательней – и заметишь два хрусталика в одном зрачке или иную странность. Он бы наверняка сказал: сказочность. Потом понимаешь: дело не в чертах лица, а в улыбке, в которой мерещится что-то хищное и в то же время лукавое. В резком смехе на одной ноте, похожем на воронье карканье.

– От крови никуда не денешься. По повадкам, по ужимкам я ительмен, хотя наполовину – русский, сибиряк. Веселость, изобретательность, ловкость, отсутствие жадности – все это ительменская натура. Видишь, как я просто живу. А у меня здесь, в Петропавловске-Камчатском, частная клиника стоматологическая. Я в Германии учился, все их технологии знаю. Могу в каждом углу по мешку с деньгами поставить.

Скоро, через одно поколение, мир станет серым и неинтересным. Молодежь язык не знает, жить по традициям не хочет. Пугаются комаров, медведей. Выход один – ассимиляция и хорошее образование для аборигенов. Мы очень творческие люди. Мастера пения, танцев, рукоделия. В той же стоматологии бледнолицые и рядом не стояли. Для меня богатство Камчатки – это не рыба или золото, а лишь культура народов. Остальное – так, желудочные дела.

Когда я бросил пить, то почувствовал, что мне надо заполнить жизнь чем-то красивым. И стал ежегодно делать детские лагеря. Правда, без мухоморов. Каждый такой лагерь – минимум полмиллиона рублей. Здесь путешествовать гораздо затратней, чем по Европе. Билеты дорогие. А для детей все бесплатно. Для любых. Русские, коряки, ительмены – какая разница? Каяки делаю, байдары. Песни с ними пою. После лагеря все спальники, палатки оставляю старикам и возвращаюсь налегке.

Я не могу по-другому. Я из рода шаманов. Кто-то же должен продолжать ительменские традиции. Но будущего у нас нет. Русские сохранят и язык, и культуру. А малые народы исчезнут. Здесь, на Камчатке, – безумие красок и природы. Нерпы, киты, рыбы, медведи, орлы… Изобилие. А потому коряки, чукчи, ительмены – сказочные народы с невероятными танцами и песнями. Но пройдет поколение – и все пропадет. Оставшиеся просто не смогут это осмыслить – без стариковских жилищ, рыбалок – того, что видел я. Чтобы сохраниться, нужны резервации, в которых нет места белому человеку с его киосками и магазинчиками. Совет старейшин решает водку запретить – и все. Кто-то пойдет так жить, большинство откажется. Нынешние молодые ительмены полностью компьютеризированы, а я не могу даже эсэмэску послать. Все это пустое. У ительменов сейчас только один шаман – ваш покорный слуга. Ни у кого не учился, просто голос крови и мухоморы. Иногда даже без мухоморов.

Нынешняя подруга шамана-стоматолога – мастерица вокальных импровизаций, он подыгрывает ей на бубне и варгане. Отсутствие варгана в традициях ительменов Алексея не смущает: культурные богатства народов – одни на всех. Познакомились они на ительменском празднике Алхалалалай, известном на всю Камчатку конкурсе смешных гримас и танцевальном марафоне, который, по словам Алексея, всегда выигрывают только те, с кем он делится мухоморовым допингом. Нынешний рекорд – более шестнадцати часов непрерывных танцев.

Нянча на руках младенца, белокурая красавица вспоминает:

– Он подошел ко мне перед идолопоклонением. «Будешь мухомор?» А я отвечаю: «С утра уже съела». Дал он мне его, и положила я гриб идолу в первое попавшееся отверстие. Оказалось – прямо в глаз.

– И так действенно получилось! – смеется Алексей. – Сразу сделали маленького мухоморчика, будущего шаманчика…

– А вас уже угощали мухоморами? – спрашивает меня его подруга. – Попробуйте обязательно. Отщипните для начала небольшой кусочек. А то от целой шляпки иногда можно

в другое состояние выйти…

Я вопросительно смотрю на Алексея, припоминая его недавние объяснения, и тот разражается каркающим ительменским смехом.

Еврейское нееврейство

– Помидоры с коноплей! Покупайте помидоры с коноплей!

– Отличные помидорчики, молодой человек! Я у нее вчера пробовала, так полдня проспала. Уж больно конопля ядреная. Знакомство с Биробиджаном, столицей Еврейской автономной области, лучше всего начинать с рынка. Здесь и без слова «шолом» над входом понятно: приобретя повышенную морозоустойчивость, дети Сиона не растеряли своих славных традиций.

– Одну помидорку покупать нельзя – примета плохая. Две? Ну что вы, столько цветов покойнику кладут. Вот три – другое дело!

В конце 1920-х годов Советское правительство, опасаясь Японии и Китая, пыталось укрепить границ страны на Дальнем Востоке. К тому же предоставление евреям собственной земли улучшало имидж СССР на Западе, а международные еврейские организации могли выделить под эту цель немало денег. Некоторые советские евреи даже рассматривали биробиджанский проект как замену сионизму. 7 мая 1934 года была создана Еврейская автономная область.

Переселение евреев в Биробиджан началось еще в 1928 году. Поначалу колонистов было много. Некоторые ехали даже из Палестины и Соединенных Штатов. Однако большинство вскоре вернулось обратно, не выдержав сурового климата. Всего за первые шесть лет прибыло 19 635 евреев, а уехало 11 450. Но оставшиеся приспособились и пустили корни, как бывало у народа-изгнанника и на менее приветливых землях. Идиш стал в области одним из официальных языков, наравне с русским, повсюду появились вывески с загадочными еврейскими письменами.

К сожалению, тех, кто притерпелся к морозам, добили репрессиями. Так, из двенадцати членов президиума Второго областного съезда, состоявшегося в 1936 году, были расстреляны одиннадцать. К концу тридцатых приток поселенцев практически иссяк. Некоторое оживление возникло после войны, когда число евреев в области достигло максимума – около тридцати тысяч человек. Однако на смену политическим репрессиям пришли религиозные гонения. В 1949 году в Биробиджане были арестованы все евреи, собравшиеся в синагоге на празднование Рош-а-Шана, а раввина приговорили к расстрелу. В 1958 году Хрущев официально признал провал эксперимента, заявив газете «Ле Фигаро», что это произошло из-за нелюбви евреев к коллективному труду и групповой дисциплине. Почему эти губительные качества не спешили проявляться в молодом государстве Израиль, он не объяснил. – Остались ли здесь евреи? Как минимум я! – говорит с характерным акцентом рыжий бородач. – Моих предков сюда когда-то с Украины выселили. Давно это было, мы уже успели приспособиться. Ни в какой Израиль переезжать не хочу. Я тут раньше в пекарне, где еврейские лепешки делают, кошерность контролировал. Там ведь каждое яйцо надо разбивать отдельно – проверять, чтобы без крови. Окажется с зародышем – выбрасываешь и всю тарелку моешь. Печку включаешь – молитву нужно прочесть, чтобы все по кашруту было. Поработал я так на общественных началах, а потом говорю: деньги пора бы платить. Но эти гои, знаешь, такие скупые! Нашли себе какого-то сомнительного еврея, чтобы все дешево да по-быстрому, а с ним лепешки совсем испортились. Даже по вкусу уже не то. На евреях и на муке с яйцами экономить нельзя!

Теперь евреев в области мало – около одного процента, в Биробиджане – около четырех процентов. Большинство эмигрировало после падения железного занавеса. Некоторые бросали квартиры с имуществом и уезжали налегке, подобно героям скульптуры у вокзала – бородачу в характерной кепке и его усталой жене, везущим в телеге одинокий самовар. Только вместо ледащей лошаденки у них был знаменитый жидовоз, уносивший евреев через Вену в Страну обетованную. Благо жилье там предоставляла новая родина, а к израильскому климату биробиджанцам не привыкать – летом здесь жара под сорок градусов. Правда, зимой – примерно такой же холод. Вдобавок город был построен на болоте возле реки Биры, о чем не дает забыть назойливое комарье. Сегодня Биробиджан – удивительное место еврейского нееврейства. Дальнобойщики именуют евреями всех поголовно обитателей области, включая дюжих белобрысых потомков забайкальских казаков. И не без оснований: многие из официально русских родились от смешанных браков. Уже на вокзале гостей встречают название города на идише и огромная менора, параллельно улице Ленина идет еще более оживленная улица Шолом-Алейхема с памятником этому певцу местечкового еврейства. Повсюду магазинчики с названиями «Цимес» и «Бридер». Однако еврейскую кухню здесь можно попробовать только в одном ресторане и лишь по предварительному заказу, в отличие от арабской шаурмы и свинины по-китайски. К тому же евреев в соседнем Хабаровске больше, чем во всей автономии с ее милой, но довольно провинциальной столицей. А само название города и вовсе эвенкийское, в переводе – «Стойбище у Биры».

Даже городская синагога сейчас без раввина – предыдущий, когда дети подросли, переселился в город, где им проще получить образование, а новый пока не выучился. Вот и получается, что служба раввина в Биробиджане коротка – промежуток между тем, как он сделает тут первых детей, и временем, когда они подрастут для школы.

К сожалению, еврейский культурный центр с двусмысленным названием «Фрейд» унаследовал со времен сталинских гонений такую привычку к скрытности, что проникнуть в него мне так и не удалось. Меня провели старым, как мир, трюком – на дверях (вероятно, для настырных гоев и потенциальных террористов) висело объявление, что экскурсия по музею синагоги начинается в 14:00, тогда как в действительности хитрые иудеи отпирали ее ненадолго в десять часов утра, для молитвы. После этого проникнуть туда было не проще, чем в Форт-Нокс, а беседовать со мной местная руководительница отказалась наотрез – дескать, подлые журналюги потом все переврут, поэтому лучше молчать, как Мальчиш-Кибальчиш на допросе. Немногие сведения о местных евреях удалось почерпнуть только у охранника, оказавшегося куда более гостеприимным. Так что, если окажетесь в Биробиджане, не удивляйтесь этим фрейдистским штучкам. Ведь все мы знаем, что подлинный еврейский культурный центр – это городской рынок. Идите лучше туда, там весело. Особенно после помидоров с коноплей.

Второй приход отца Владислава

Раньше в поселке Эссо, что в самом центре Камчатки, церковь стояла на улице Ленина. Теперь построили новую, на Советской улице. Ремонт еще не закончен, внутри уютно пахнет свежей стружкой. Лампочка качается на голом проводе, живые блики танцуют на иконах и на расшитом бисером малахае, венчающем стопку книг. Отец Владислав, восседая на табуретке, увлеченно рассказывает про ездовой спорт. О нем он знает не понаслышке. Дебютировав в 2008 году, три года спустя сельский батюшка занял второе место в «Берингии» – крупнейшей в России гонке на собачьих упряжках, и победил в первенстве Камчатки «Быстринский спринт». Несмотря на седую бороду, в его манерах нет ни следа нарочитой важности или напыщенности. Он простой человек и не скрывает этого. Но улыбка, не сходящая с его губ, мне знакома. Она свойственна лишь тем людям, которые занимаются любимым делом и потому счастливы.

– Я живу в Эссо с 1999 года. Каждый год благословлял стартующую здесь «Берингию», провожал каюров и сам порой задумывался, получилось бы у меня пройти тысячу километров. Потом мне предложили четырех ездовых собачек. Я и подумал: сперва здесь немного поезжу, с детьми покатаюсь, а потом как Бог даст. Все-таки четверо – это не полная упряжка, а так, баловство. Но как люди прослышали, сразу мне знакомый коряк еще трех щенков подарил, потом с севера двух привезли. Через год упряжка из восьми собак получилась. Как раз для «Берингии» – там по правилам нужно от восьми до четырнадцати. Епископ Игнатий меня благословил. «Ладно, – говорит. – Ты все равно по северам мотаешься. Будешь теперь путешествовать, как первые камчатские миссионеры, Иннокентий-святитель и митрополит Нестор, и просвещать, подражая им, местные народы». Правда, обычно их возили другие, упряжкой управлял только протоиерей Прокопий Громов. Показывал класс своему епископу. Я расспрашивал каюров, книги читал. Фильмы смотрел каждый вечер. Сперва у других брал собак, теперь они у меня берут.

Если погода плохая, я надеваю для гонки национальную одежду – лучше для Камчатки ничего нет. Камлейку эвенскую, торбаса, корякский малахай. Когда шили его, попросил, чтобы мне, как священнику, крестик сделали. Не то сразу уволят – скажут, в шаманской шапке езжу. Все равно многие попрекают языческими кисточками на нем. А зимний и вовсе вроде как с рожками, его так и называют – «рогатый малахай». Но я же понимаю – это не дьявольщина, а вентиляция, в такой одежде каждая мелочь продумана. И всем говорю: вы не на кисточки смотрите, а на крестики. Малахай я освятил, теперь это скуфейка. Если ничего другого не найдется, могу в ней службы проводить. А камлейка у меня вместо подрясника. Камчатские аборигены ценят, когда уважают их традиции. К тому же прилетишь на самолете – никто не увидит, а на встречу «Берингии» все село собирается. Сразу после финиша подходят – детей крестить, дом освятить, а то и просто за иконкой. Иногда щенков передаю для упряжек – им нравится, что именно священник дал щенка. Тяжело, конечно – собаки же не мотоцикл. За ними ухаживать надо – лапы смазывать, если повредили, носки защитные надевать, жидкую пищу варить… Ведь заболевших собак снимают с гонки. Даже если потом поправятся, в нарты их ставить нельзя. Хорошо, когда этап короткий. Но если девяносто километров и пурга – остальные каюры давно отдыхают перед ранней побудкой, а я работаю. К счастью, люди помогают. Да и усталость эта приятная – знаешь, что ты кому-то нужен и тебя всюду ждут. Скажешь: «Господи, благослови!» – и вперед.

Батюшка садится на снегоход – подарок епископа Артемия, и мы, прихватив котел с собачьим супом, отправляемся к питомнику. Мотор ревет, машина скачет через сугробы и закладывает крутые виражи – отец Владислав любит быструю езду не только на упряжке. Звери встречают хозяина радостным лаем. А он перед тем, как наполнить плошки, подходит к нартам и с мальчишеским задором показывает мне в лицах свои лучшие маневры и самые смешные падения. – В первой гонке у меня не было хорошего передовика – умной и надежной собаки, которая идет первой, и я заблудился. Где небо, где горы, где тундра – непонятно, все серо-белое. К счастью, меня чудом заметил снегоход сопровождения. Теперь уже много лет в моей упряжке Шурупчик – надежный передовик, про которого я точно знаю, что он и в пургу не собьется.

Другой раз заказал я на материке, в Тверской области, индейские нарты – тобоган называются. Но тормоза там сделали слабенькие, для равнины, а переделать я не успел. «Берингия» в тому году тоже, как назло, была экспериментальная. Шли мы через Дранкинский перевал, спуск там крутой. Тормоза не держат, а собачки-то шебутные. Обычно это только на пользу, но тогда они поняли: ага, хозяин не справляется, и летят, разгоняются все сильнее. Я взял ручной тормоз – железный крюк на веревке. Он бах – и вылетел. Ловлю его, а впереди – обрыв, и надо резко вправо повернуть. Там водитель снегохода стоит. Кричит мне: «Тормози!», а я не могу. С трудом изловил крюк, цепляю наст, но все равно остановиться не успеваю. К счастью, у самого обрыва снегоходчик поймал моих собак и развернул в нужном направлении.

Как-то раз я врезался в столб. Собаки были неопытные. Одни стали справа обходить, другие – слева. Привязал упряжку в кедраче, чиню нарту. В том году участвовала женщина со злыми псами – помесь лаек с овчарками. Так и смотрят, кого бы сожрать. Когда кто-то обгонял, ей приходилось в кустах отсиживаться. Мчится она, не ожидая беды, даже плетку не приготовила. Тут я понял: будет битва титанов. У меня олимпийский костюм был призовой, губернаторский. Не успел оглянуться, уже обрывки штанов у собак во рту. Понимаю, что еще чуть-чуть – и там же будут куски моих ног. Вот это сражение было! Собаки наседают, я от них остолом, каюрской палкой, отбиваюсь. Мог и убить, но я ведь добрый батюшка. Наконец та женщина плетку нашла, и мы разошлись. Потом, после гонки, сама мне костюм штопала.

Однажды на въезде в поселок собаки испугались лошадей и понесли. Нарты на кочке перевернулись. Упал, чудом зацепился и волочусь. Ведь если отпустить упряжку – труба. Минут пять точно пахал землю. У финиша ждут – где же батюшка? А он через поселок на пузе гоняет. Потом все же разжал руки. Пришел в себя, встал – замученный, грязный, оборванный, и отправился искать своих собак по помойкам. Теперь уж научился, редко их упускаю.

Шурупчик, заслуженный передовик лохматой бригады, оказывается простым серым псом, которого сторонний наблюдатель вряд ли бы выделил среди изящных синеглазых хасок. Но сам он прекрасно знает себе цену и, завидев незнакомца, деловито метит территорию, показывая, кто тут самый главный, вплотную приближенный к создателю небольшого собачьего мирка. Отец Владислав с сыном разносят миски, не забывая ни захлебывающихся собственным лаем восторженных щенков, ни молчаливого чукотского пса, взирающего на суетливых собратьев с не свойственным собакам высокомерием.

– Собаки-это мой второй приход. Лучше воспитать немногих, но идеально. Бывает, что на восьми выигрывают гонку, а на четырнадцати – плетутся в хвосте. Всех надо тщательно готовить. Летом – велосипед и тележка. Осенью запрягаю в квадроцикл. Они лучше идут парами, кобель и сука. Коренные, которые ближе всех к тебе, – самые выносливые, им сложнее работать. Нарты ведь постоянно швыряет, их нелегко удерживать на шахме. Иногда поближе и штрафников ставишь, которые подраться любят.

Кормишь всех одинаково, гладишь, но все равно, если в детстве щенок болел, ты с ним долго возился, потом по-особому относишься. Передовика некоторые каюры и вовсе в дом пускают. А бывают красивые, голубоглазые, но такие тупые! Тащат упряжку куда не надо.

Мне говорят, ты – священник. Что же тогда соревнуешься? Но если не буду соревноваться, меня и на гонку не возьмут.

К тому же просто экспедиция – это скучно. Начинаешь думать, как бы кого-нибудь догнать, засекаешь время и… Конечно, азарт есть. Главное – не делать из него культа. Первым делом я священник, потом уже каюр и спортсмен. Бывает, азарт пересиливает. А потом думаешь: ну и что? Наору я на собак, выдохнусь, сорву голос. Приеду в село – молебен петь не смогу. Придут ко мне: батюшка, поговорите с сыном, чтобы не пил. А я уже никакой. Тогда понимаешь, что это – лишнее. Выиграешь – хорошо. А не идут собаки – смиряешься и спокойно едешь.

Местные – люди гостеприимные. Им ничего не жалко. Правда, у них и нет ничего. Однажды меня в Палану пригласили. Приехали по зимнику – конечно, с продуктами, но они об этом не знали. И говорят с гордостью, что ждали нас и подготовились как следует. В доме прибрались, запарили чай и даже хлеб достали. Для них чай – это пустяки. Сахар – уже хорошо. А хлеб сами не ели, для священников оставили. Как тортик у нас для гостей. Очень христианское отношение – и к людям, и к природе. В селе Аянка, почти на границе с Чукоткой, охотники поехали как-то на остров за яйцами чаек. Добирались чуть не полдня, бензину потратили море, взяли яйца, привезли в лагерь, стали жарить – а они горькие. Другой бы выкинул, а они отправились возвращать их обратно в гнезда. Вот и получается – не только я их учу христианству, но и они – меня.

В наших северных селах, кроме Паланы, до сих пор нет постоянных священников. Раз в год батюшка посетит, и то по-быстрому. Я раньше часто ездил, но теперь детей много. Седьмой, Бог даст, скоро родится. Мало кому Господь внушает желание в такую даль отправляться. Почти все отказываются. Сейчас в «Берингию» со мной отец Василий на снегоходе ездит, помогает. И все. Каждый хочет поближе к городу, где приходы богаче. Что в селе? Горстка бабушек. То ли дело большой храм. А я не представляю, что бы делал в городе, в соборе. Не смогу, буду духовно уставать. Я бы вообще на Север уехал. Просто у меня дети маленькие. И матушка холод не шибко любит. Хоть в город не рвется – и то хорошо.

Посчитал как-то, во сколько мне собаки обходятся, и подумал: скоро меня супруга точно из дома выгонит. Но терпит пока. Приехал как-то с «Берингии», говорю: не пойду на следующий год, собак раздам. А она: «Ты что?» Поняла, что нужно это. Благодаря нашей гонке Север хоть как-то барахтается. Не будь ее, не было бы и столько каюров по селам.

Если забросят люди собак, снова будут пьянствовать. Да и остальные – готовятся к встрече гостей, танцы разучивают. А где гонки нет, нечем жить людям. Пьют и режут друг друга.

Рядом с загончиком для «спортсменов» – полянка других четвероногих прихожан. Здесь и больные, и старые. В городе таких давно бы усыпили, но батюшка говорит просто: «Я не могу убирать собак». Рядом со слепым псом, которого отец Владислав иногда берет в упряжку, подкидыш со сломанной лапой и мясная собака, украденная сердобольными моряками в Корее из-под носа у поваров. Для каждого у священника находятся и вкусная похлебка, и доброе слово.

– Я знаю, как бы ни сложилась жизнь, все равно бы животными занимался. Еще пацаном собак и кошек в дом тащил. Мама рассказывала, что дед был каюром. Тоже не из местных, с Астрахани, но у него была одна из лучших упряжек. На самые сложные задания выезжал. Больного мог в Петропавловск отвезти за четыреста километров. А священников в роду никогда не было. Из армии я вернулся, и Господь призвал. Многих он призывает через скорби. Мама первая в храм пошла, потом уже мне подсказала. Сначала просто ходил, затем нашел для себя многие ответы, жизнь пересмотрел.

В море тогда работал, но моряком и христианином быть очень тяжело. Потом батюшка напутствовал, я поехал к старцу Николаю Гурьянову в Псковскую область, и тот благословил на священничество. Не то что я какой-то крутой миссионер. Нет, конечно. Каждый год смотрю – многое не сделал.

Но я хотя бы пытаюсь…

Наконец все собаки накормлены и обласканы. Звонит мобильник – отца Владислава ждут в селении. Снегоход, рыча, мчит нас обратно, и тот, кто не дает сбиться с пути даже в самую страшную пургу, провожает священника любящим взглядом.

Боливийские староверы

– Молельный дом вам нужен? Он за лесинами. Идите в свороток у рощи. Наставник там живет, увидите.

Тракторист с по-индейски высокими скулами и светло-синими сибирскими глазами лихо надвинул кепку на лоб и, взмахнув рукой на прощанье, исчез в клубах пыли. Наше долгое путешествие в деревню староверов, затерянную на востоке Боливии, подходило к концу. Позади остались битком набитые легковушки, одна из которых привезла нас из Санта-Крус в районный центр, а вторая – в совсем крохотный городок. Сложнее всего дались последние километры по пыльной дороге, на которую ленивые местные таксисты наотрез отказывались выезжать. И вот – мы стояли посреди Колонии Тобороче – крупной деревни, на вид мало чем отличающейся от тех, где живут аборигены. Разве что под апельсиновыми деревьями резвилась стайка русоволосых дошколят – мальчики в косоворотках, девочки в сарафанах.

Молельный дом, на котором снаружи не было ни единого креста, оказался закрыт – наставник уехал по делам в город. Службы здесь проводятся только по воскресеньям и праздникам. К счастью, одиноких путников заприметила Ксения – высокая красивая женщина в кичке, сарафане и модных боливийских шлепанцах.

– Ночевать будете али как? – тут же осведомилась она, словно гости здесь были привычными, как комары. – Погодите, я только к маманьке загляну – и сразу к вам.

У крыльца на бельевой проволоке примостился крупный зеленый попугай. Я подставил ему руку. Он не улетел, но всем видом выразил удивление от подобной фамильярности.

– Он что, дикий? – спросил я у вернувшейся Ксении.

– Здесь только куры – домашние, – засмеялась она.

Едва мы вошли в дом, как на столе появились папайя, апельсины, нарезанный широкими кусками арбуз и привычное блюдо южноамериканских крестьян – рис с темной фасолью. Мяса нет – Великий пост. Даже молоко в такие дни пьют только соевое – сладкое и вкусное. Обстановка в доме скромная, но уютная. На кухне – плита, хлебопечка и микроволновка. На стенах, в нарядных рамках, фотографии, среди которых много свадебных – не только хозяина и хозяйки, но и родственников.

В Колонию Тобороче староверы попали недавно, на рубеже 1970-х и 1980-х. До того превратности судьбы столетиями носили их с места на место – сперва внутри Российской империи, пока Екатерина II не отправила строптивцев осваивать Сибирь, а затем и по всему миру.

В воспоминаниях эмигрантов родное Приамурье похоже на рай – рыба сама выпрыгивает из воды, а травы налиты таким животворящим соком, что после первого же лета на выпасе кожа телят чуть не лопается от избытка мяса. Деревни староверов были зажиточными, а потому при советской власти первыми попадали под раскулачивание. Выход был один – снова, как много веков назад, срываться с обжитых мест и отправляться в неизвестность – через границу, в Китай. В семье Ксении из поколения в поколение передается легенда о деде Даниле. Чекисты схватили его у границы и повезли в город, на дознание. Путь был неблизким, и на опушке леса они решили устроить привал. Даниле приказали колоть дрова для костра, а сами напились водки, да и закемарили. Пленник сперва думал их во сне потихоньку зарезать, но потом вспомнил заповедь: кто ножик поднимет, тот от него и погибнет. Решил просто бежать. Проснувшись, коммунисты быстро подняли тревогу, гнались за ним с овчарками, но так и не поймали.

Китайцы староверов приняли хорошо. Правда, на первых порах женщин из домов просили не выпускать – кички и сарафаны легко заметить с самолета, так что мужчинам приходилось самим и работать, и рис в больших котлах варить. Потом стало спокойней. Обжились они на новом месте и снова стали процветать. Но тут в Китае тоже грянула революция. Тщетно соседи уговаривали их остаться – дескать, не волнуйтесь, мы – не русские, коммунистов быстро скинем. Дожидаться выдачи в Советский Союз никто не хотел, и когда далекая Бразилия согласилась принять беглецов, они, не колеблясь, отправились туда на кораблях, снаряженных на средства Красного Креста. А из Бразилии уже разъехались по обеим Америкам, от Патагонии до Аляски. Главное, чтоб были поля, на которых можно трудиться, и государство, которое мешает как можно меньше. На помощь власть имущих они не рассчитывали никогда.

После обеда из школы вернулась Инна, дочь хозяйки, – бойкая и худенькая, с длинной золотистой косой. В школу здесь ходят с пяти лет, вот только после восьмого класса учиться продолжают немногие – пора работать. Преподают на испанском, поэтому в русский язык образца позапрошлого века удивительно вкрапляются иностранные слова, обозначающие современные бытовые приборы вроде холодильника. Увидела Инна гостей, засмущалась и убежала в комнату, где ее ждала младшая сестра Кирьякия. Староверы называют детей по старинным святцам, вот и бегают по селу малолетние Агафоны да Прасковьи. В дом иногда заходили соседки – обсудить последние новости. Мужчин в деревне днем почти нет, большинство работает на полях или в городе. Вскоре свекровь Ксении, не отрываясь от рукоделия, завела речь о современных технологиях – интернете, мобильной связи, реактивных самолетах. Она и дивилась им, и в то же время ехидно спрашивала:

– А что будет, если лишитесь всего этого? Выживете ли? В ее глазах была твердая уверенность: сами они – выживут. Как и во времена других, куда более тяжких испытаний. Помыв посуду, Ксения села за швейную машинку – каждый день она делает не меньше двух расшитых рубашек и нарядных сарафанов, непохожих один на другой. Она знает: стоит дочке в школе появиться несколько раз в одном и том же платьице, подруги засмеют. Вот и приходится выкидывать почти неношеные сарафанчики, делая взамен новую одежку на всю свою пока еще небольшую семью.

Встала Ксения в три часа утра – испечь хлеб и приготовить мужу завтрак, а впереди еще непочатый край работы по дому. Свекровь по-доброму усмехалась, глядя на ее хлопоты – она-то уже вырастила пять сыновей и пять дочерей. О контрацепции здесь не может быть и речи – сколько детей Бог пошлет, столько и родится. Родственные связи крепкие, семьи большие, а потому на каждую свадьбу приезжают сотни гостей из многих стран. На таких гуляниях зачастую образуются новые парочки, причем новобрачная всегда переезжает в дом супруга. Родители выбор детей обычно уважают. Даже когда недавно один родич решил жениться на индианке, никто особо не удивился. Смуглая невеста уже перешла в православие и даже научилась носить сарафан, вот только русский язык ей пока дается плохо. Ну ничего, была бы добрая да работящая, а остальное приложится.

В последние годы несколько семей староверов по приглашению России вернулись в Приморский край – даже одна бабушка, которая, как оказалось, так и не обзавелась боливийским паспортом и с точки зрения государства просто не существовала. Остальные пока выжидают – как-то примет переменчивая родина своих упрямых детей? Не обманет ли? Не предаст? Сотни лет выживания научили их бережно хранить традиции, не спешить и быть всегда осторожными – совсем как другой вечно гонимый народ. Хочется верить, что и они тоже после долгого изгнания наконец вернутся домой, и вновь телята будут упитанными, земли – плодородными, а государство позволит людям мирно трудиться, спокойно жить и заботиться о своей душе так, как они считают нужным.

Крохотная старушка в национальной одежде и огромных солнечных очках режет оленьи сердца. Рядом бродят живые олени

«Бубен взял – и все узнал: почему страдаем и отчего болезни разные. Бывает, что твой организм понимает, кто сколько проживет. На Касани таких делают шаманами»

Стоит дочке в школе появиться несколько раз в одном и том же платьице, подруги засмеют. Вот и приходится выкидывать почти неношеные сарафанчики, делая взамен новую одежку на всю семью

Строительство моста во Владивостоке

Юколу готовить непросто. Предыдущая партия попала под дождь и сгнила

Машины либо не останавливались, либо шли не туда, либо в последний момент все срывалось по неведомым причинам

«Собаки – это мой второй приход. Лучше воспитать немногих, но идеально. Бывает, что на восьми выигрывают гонку, а на четырнадцати – плетутся в хвосте»

«Как дорога в заросли упрется, направо поверни. Там медведей остерегайся. Дойдешь до моря – иди налево. Только палку не забудь»

Идиш стал в Еврейской автономной области одним из официальных языков, наравне с русским, повсюду появились вывески с загадочными еврейскими письменами

За парадоксальной Еврейской автономной областью лежат Хабаровский край и Приморье. Конкуренция между их столицами напоминает отношения Москвы и Питера

«Для меня богатство Камчатки – это не рыба или золото, а лишь культура народов. Остальное – так, желудочные дела»

«Я не представляю, что бы делал в городе, в соборе. Не смогу, буду духовно уставать»

«Ты заметил, что из всех грибов дети рисуют только мухоморы? Создатель недаром дал им такую окраску – подойди, возьми меня»

Местные жители привыкли полагаться на самих себя, а к посланникам из столицы относиться как к мифическим чудищам, которых в бесчисленных байках побеждают местные Иваны. И не важно, царевичи те Иваны или дураки, – в нашем восхитительно безумном мире разница невелика

К медведю у нивхов отношение было почтительное, что, впрочем, косолапых едва ли могло порадовать

Всадники взгромождаются на самую холку оленя. Стоит откинуться назад – у бедняги подгибаются задние ножки, и ездок скатывается на траву. Но и так зверям невыносимо тяжело

Нанайцы и федерал

После долгих странствий я обнаружил любопытную закономерность: у большинства сибирских народов есть свой верховный шаман, у большинства дальневосточных – свой главный литератор. Нанайский народный писатель Михаил Бе льды был настроен решительно:

– Из Москвы, говоришь? Ну так запомни: федерал для меня ругательное слово. Пришли на нашу землю, и теперь она для нас как чужая. Собственную рыбу выпрашивать должны, за квотами бегать. Заповедников понаставили – в лес нельзя пойти за грибами и травами…

Так и не захотел встречаться с распроклятым федералом, прибравшим к рукам все богатства нанайцев. А так хотелось поближе познакомиться с этим загадочным народом! Ведь что мы о нем знаем? Разве что пресловутую борьбу нанайских мальчиков. Люди постарше вспомнят охотника Дереу Узала и Максима Пассара, одного из лучших снайперов Великой Отечественной. Даже слава певца Кола Бе льды сделала культовыми персонажами не родных нанайцев, а чукчей. Сами же они считают себя наследниками разрушенного Чингисханом могущественного государства чжурчжэней и готовы подолгу описывать, как выглядела нанайская столица в районе теперешнего Хабаровска, словно видели ее своими глазами.

Поскольку интеллигенция ушла в политику и не вернулась, я отправился к простым рыбакам. Почти у всех было общим одно: фамилия Бельды. В переводе – княжьи люди. Таких в России всегда хватало, и не только у нанайцев. Только теперь их называют бюджетниками. Как утверждает старая поговорка, «бросишь в толпу ком грязи – непременно в Бельды попадешь». Всего у нанайцев двадцать семь родов и фамилий. Самар – шаманы, Узала – люди с озера или следопыты (недаром Дереу принадлежал именно к этому роду), а самое романтичное описание, безусловно, у рода Килэн. Это зеленоглазые тунгусы со стороны моря. К счастью, старый Бельды-рыбак оказался куда дружелюбнее Бельды-писателя, а возможно, и щедрее на выдумку. Рассказ он начал с детства, когда его деревушки коснулась Великая Отечественная.

– Как война началась, мужчин на фронт отправили. Чтобы армию кормить, крайком распорядился все заливы закрыть железной сеткой. Рыба перед ней как в кастрюле кипит, елки зеленые. Подыхает, всплывает наверх толстым слоем. Лисы через нее ходят, колонки. Как по земле. Правда, у нас на участке рыба не пропадала. Деды в решетках дырки делали, выпускали ее.

Пацанам двенадцатилетним, как я, приказ: все на рыбалку! Днем и ночью рыбу возили. Девочки воду из лодок вычерпывали да улов сортировали. На Имаруне деревня маленькая была, пять-семь домиков. И вдруг за одно лето там стало большое село. Магазин открыли, клуб, библиотеку. Базу построили для обработки рыбы. Круглые сутки чистили и солили.

Что выловили, на больших лодках отправляли. Женские бригады, мужские. Да какие мужские! Мальчишки одни. Долго грести не можем, только реку переплыть. Там песчаная коса, и мы веревкой тянем. В сорок четвертом решетки убрали и спрятали. Это ж нарушение было…

В четырнадцать лет мы считали себя совсем взрослыми. Носилки с рыбой килограммов по сто пятьдесят таскали. У кого отцы были бронированные, те работали нормально, а остальные порой голодали, особенно на прополке картофельных полей. Рыбы нету, мамы нету, отец на рыбалке, бабушка старая – девяносто лет… Мачеха говорит: идите в лес, там желудей покушаете. Нечем ей было нас кормить. Рабочие лошади накакают, а мы оттуда овес собирали и ели. У нас с приятелем все нормально, сытые. А остальных пацанов рвало. Но все равно на другой день приходят и собирают. Капустные листья ели, сырую картошку жевали… А на рыбалке никогда не голодали, но все время только рыбу кушали. Ни сахара, ни хлеба нам не давали. В сорок пятом, после победы, мы поварихе сказали, что рыбу больше не хотим. Она говорит: я вам так приготовлю, что понравится. Порезала ее и сделала суп. Несколько дней поели – снова неохота. Тогда она нам в деревянные тарелки положила больших карасей – с кишками, чешуей, жабрами, совсем нечищеных. Только хорошо помыла и сварила. И до самого сенокоса мы их ели. Так вкусно! Я сейчас семье говорю: давайте попробуем. А они: нет…

Слушая эту историю, я вспоминал старую нанайскую сказку – простую, мудрую и жестокую, как и все подлинно народные легенды.

Жил в одном стойбище рыбак. Так он был умел и удачлив, что завел сразу двух жен. В старину это у нанайцев считалось не только возможным, но и почетным: немногим было по силам прокормить большую семью. Старшая жена была умелая да работящая, зато молодая славилась редкой красотой. Увы, никакая удача не длится вечно. Пришел черный год, когда рыба почти исчезла, а грибы и ягоды не уродились. Не мог больше рыбак содержать жен. Посадил он их на нарты и увез из стойбища, чтобы выживали сами по себе. Красавицу он пожалел и оставил в тайге, где было много лакомых кедровых орешков. А нелюбимую жену бросил на лугах, где росли разве что редкие дубы.

Долго ли, коротко ли, но голодное время миновало. Отправился рыбак за женами. Смотрит – младшая зачахла и умерла. Хотя кедровые орешки вкусны, они полны масла, и когда их слишком много, желудок не справляется. Приехал муж на луга, уже ни на что не надеясь, глядит – а старшая жена только раздобрела да разрумянилась. Недаром она упросила его отдать ей в дорогу все ее платья из рыбьей кожи. Нарезала она их, сварила с желудями, заправила черемшой – и получилось простое блюдо, вкусное и полезное. Понял охотник, как повезло ему со второй половинкой (или четвертинкой – это уж как посмотреть) и что ум для женщины не менее важен, чем красота. Привез ее обратно на стойбище, и жили они вместе долго и счастливо, со всеми прочими женами, которых удалой рыбак взял впоследствии.

И вот в XX веке нанайцы снова выживали с помощью сказочного рецепта похлебки из желудей. Возможно, в ход шла и рыбья кожа – водонепроницаемые кетовые рукавицы здесь надевали поверх обычных до семидесятых годов. Сейчас сапоги и нарядные рубахи из этого материала увидишь разве что в музеях – кому охота возиться с неподатливой кожей, когда есть дешевая синтетика. Повседневную одежду нанайцы делали из кеты и сома, а праздничную – из сазана, щуки и ленка. Разницу заметить легко – сазанья кожа почти белая, в крупную красивую клетку от следов чешуи. Поверх нашивали особые орнаменты, которые знающие люди могли читать, как книгу. На одежде невесты всегда изображали родовое древо. У его корней сидел зверь – основатель рода, а на ветвях – птицы, число которых соответствовало количеству детей, которых желали молодоженам дарящие. Было оно обязательно нечетным. Делали эти рисунки, а порой и целые одеяния, из крапивы и конопли. Зная это, меньше удивляешься нанайским скороговоркам. Вот, к примеру, перевод одной из них: «Собирающий грибы Моло упал на грибы, когда кричал, залезши на дерево». – Когда в армию шел, записали, что окончил семь классов. А я в четвертом классе два года учился, да так ничего и не понял. Русская учительница по-нанайски не умеет, мы – по-русски. В армии видят, что образованный – и забрали в школу санитарных инструкторов. Самый хороший взвод в Северную Корею отправили, на войну с НАТО. Я бы тоже поехал, но в госпиталь попал с язвой желудка.

Как только меня выписали, направили в Китай, в танковую часть у Порт-Артура. В СССР лозунг был: «Готов ли ты жить при коммунизме?» А в Китае тогда больше, чем коммунизм, устроили. Мао Цзэдун приказал магазины не запирать. Но ни один русский солдат за три года моей службы ничего не украл. После демобилизации мы вернулись в Россию. Смотрим – рынок. Тут же крики – кого-то изнасиловали. А в Китае ни один солдат таким делом не занимался. Если хочешь девчонок трахать – это свободно. За воинскую часть выходишь – там их штук двенадцать, и двое-трое парней. Я двадцать пять тысяч дал, выбрал одну, она обнимает, кричит: «Ура!» Все девчонки прибежали, и не к русским пацанам, хотя те тоже заплатили, а ко мне. Думали, что я китаец. Но сутенер прикрикнул, и они разошлись. Только самая первая осталась. А что молодому человеку единственная китаянка? Пришлось снова деньги давать.

Деды продают пирожки, молоко, а парни кушают и не платят. Старики трясутся, женщины убегают. Я старшина был, и так не поступал. Некоторым вдвое, втрое, вдесятеро платил. Денег много было – шестьсот тысяч китайскими и шестьсот русскими. Я был молодым и любил молоко. А вот которые воевали, не дожили до сорока пяти лет. Спились. И внуки мои тоже любят бухать…

Пьянство – это короткая жизнь. А вот с куревом все иначе. Кто курить у нас бросил, от рака мрет. Я с медиками говорил – бред, отвечают. А как бред? У меня в десять лет на поясе висели трубка и кисет. И у всех пацанов тоже. В то время все курили – и мужчины, и женщины. Дети поголовно заражены никотином. Если не получают его, умирают. Сулим Брым на берегу живет. Когда ему пять лет было, он долго болел, даже с постели не вставал. Бабушки его мыли, тряпочкой мокрой протирали. Я смотрю: ноги – одни косточки да кожа, мяса вообще нет. Шаманку позвали. У нее бубна не было, потому как при Советском Союзе многих шаманов в тюрьму посадили. Так она взяла от дюралюминиевой кастрюли крышку. Сидит, бубнит. Потом замолчала. Тишина. А полный дом людей, потому что мальчик вот-вот умрет.

Самая старшая женщина спрашивает: «Что скажешь?» «Этот мальчик, – отвечает, – будет жить. А как именно – дедушку Тараку спросите. Он все знает». Дед говорит пацану: «Что ты хочешь? Я все найду». Тот молчит-молчит, а потом заплакал и сказал: «Курить». Пятилетний пацан. Дед побежал, принес папиросы «Красная звезда», в то время в Хабаровске делали, так он пять штук скурил. И уснул. На второй день две пачки купили, потом – три. Чуть-чуть кушает, чуть-чуть пьет – и курит. А через неделю его потеряли. Встал, на берег пошел играть. Еле нашли там. Закурил – и все нормально.

Так и сейчас. Родился ребенок, год прошел – заболел, ничего не кушает. Это потому, что от матери заразился куревом. Как дед Тарака сказал: «У этого пацана организм кушать хочет. Никотина хочет». А парень тот до сих пор живет. Уже под восемьдесят ему.

В нанайском культурном центре деревни Джари веселая бабка вырезает старинные узоры. Увы, не из конопли, а из обычной бумаги. Рядом две девчушки со смехом раскачивают колыбельку и щебечут про усатую лялю. И действительно, у младенца в люльке густые черные усы. Иногда в селе устраивают представления для иностранцев. Младенца в суматохе потеряли, и теперь его роль мужественно исполняет нанайский воин из музея. Герою, угодившему в цепкие руки двух проказниц, можно только посочувствовать.

Фольклорные шоу нынче в цене, и богатым гостям нет дела до того, что реальные традиции почти утрачены. Когда нанаец Васька, изображающий в Хабаровске шамана, задевал куда-то ритуальную маску с перьями, ему вместо нее нахлобучили войлочную шапку с рогами из ближайшей сауны. Говорят, иностранцы остались очень довольны банным камланием. А вот настоящие шаманы перевелись. Сохранились только пояс, увешанный тяжелыми веригами, овальный бубен из кожи косули и совсем еще свежие воспоминания.

Бельды-рыбак продолжал:

– Когда я в пятьдесят пятом году из армии пришел, мне родственник сказал: «Поехали на Имарун. Праздник будет, только никому не говори. Касань называется». На него со всего района люди раз в год собирались. Правда, почти без молодых. Погрузили мы поросенка, сели в лодку и поплыли. Там начинающие шаманы были, которые ими год-два назад стали. Шаманом сделаться непросто, елки зеленые. Вот все сидят, и тут кто-то скажет: «О, неправду говорит!» А другой: «Неправильно лечат!» Давай бубен делай, шаманить будешь!

Бубен взял – и все узнал: почему страдаем и отчего болезни разные. Бывает, что твой организм понимает, кто сколько проживет. На Касани таких делают шаманами. А тех, кто уже шаман, – великими шаманами.

Гляжу я – там словно русская пляска. Один бубен берет – и несколько кругов бубнит, прыгает. А круг большой… К другому подходит, дает бубен, и этот прыгать начинает. Ну, как у русских. Кого пнули, тот и выходит. И мой родственник тоже. А я-то думал, откуда он все понимает – и на рыбалке, и на охоте. Так красиво стучат! Все чушек режут, все кушают празднично, ужас один. Вечером везде костры горят. Знают коммунисты, знают комсомольцы, председатель колхоза знает – и ни один человек никогда никому не разболтал!

Осваивая Приамурье, русские ставили свои деревни рядом с нанайскими. Понимали, что без помощи местных тяжело. Нанайцы, в свою очередь, переселялись в удобные русские избы и приобщались к новым знаниям. Ведь до прихода чужаков даже число прожитых лет мало кто знал. В стойбищах выбирали известного всем человека и по нему, как по своеобразной шкале, определяли относительный возраст остальных. Так что общение, несмотря на неизбежные конфликты, было взаимовыгодным. Даже между верованиями двух народов немало общего. У нанайцев есть свой первый человек Адо, сотворенный из глины, и даже свой всемирный потоп. Местные рассказывают, что на сопке в верховьях Анюя видели корпус огромного корабля из окаменелого дерева с окнами в четыре-пять ярусов, оставленного дальневосточным Ноем. Но после царизма пришла новая власть, а с ней и новые истории.

– Когда строили Комсомольск, оттуда убежал один русский. У нас в домике жил. Олочи шил, всякую кожаную обувь, ружья и капканы ремонтировал. Такой мастер! Ему дали кличку Куняваня. Спрашивали о беглых, но про Кунюваню никто не говорил. Он прожил у нас пять лет, и вдруг – потеряли. В начале мая мы с пацанами пошли охотиться на бурундуков, и видим – скелет лежит, в кожаных ботинках. Я палку взял, череп насадил, через плечо – и побежал. Потом на сучок надел, палкой разбил и челюсть сломал. Ребенком был, хулиганил. А мою среднюю дочку, Валюшку, мужик потом убил точно так же. Каждый человек сам делает свою линию жизни.

Еще недавно у пристани села Троицкого, столицы Нанайского района, швартовались «Метеоры», снующие между Хабаровском и Комсомольском-на-Амуре. Сейчас на причале громоздятся горы бревен и древесного угля да клюют носами портовые краны, похожие на скелеты ящеров. Амур в этих местах необыкновенно широк. Говорят, что в глубоких ямах на его дне сбиваются в кучи огромные калуги, и чуткие люди способны услышать скрежет их грубых шкур.

Летними вечерами над рекой порхают мириады нежных белых мотыльков. Рыбы десятками выпрыгивают из воды, чтобы полакомиться ими. Несмотря на железные сетки военных времен и недавние выбросы фенола, жизнь в реке продолжается, а вместе с ней и жизнь маленького амурского народа рыбаков и следопытов. Не бурлит, изумляя путешественников, как пару сотен лет назад, но пока еще бьется, подобно сердцу, и посреди густой синевы лениво шевелит багряными плавниками закат, словно большая небесная рыба.

Разговоры в пути

Все готовы? Никто не вскипел? Тогда пошагали. Трасса здесь хорошая, но сейчас разгонимся – и пойдет. Вверх – вниз… Как в вальсе «Амурские волны».

У нас на фурах ребята – как на подбор. Андрей еще в Афгане служил, в десантуре. Добровольцем? Как же! Сигнал тревоги, самолет, и здравствуй, Кандагар. Я вот как раз хотел идти в ВДВ, просился. Две комиссии прошел, на третьей завернули. Обидно! Кто-то косил вовсю – и попал. А меня – дескать, с плоскостопием не берем. Потом с тем же плоскостопием в пехоту определили, смех один. Правда, затем в разведку перевели, перед тем как в Чечню отправить. Еще в первую кампанию это было. Там-то особо повоевать не пришлось. А на дороге всякое бывало, особенно в девяностые. И стреляли, и фуру грозили поджечь… Теперь спокойнее стало. Но менты достают, конечно. Зато у нас свой адвокат появился. Платишь две тысячи в месяц, если случится что – сразу трубку ему передаешь, и те живо отстают. Знают, что с ним ничего не выйдет. Недавно он придумал своим клиентам специальные красные ромбы раздавать. С этими ромбами машины и вовсе не останавливают. Только не говори здесь никому, что ты москвич, а то всякое случиться может…

• • •

Я как сюда зимой в первый раз попала, снегу намело – просто жуть! Захотелось по нужде, а мне показывают через окно – там, мол, сортир! Только расчистить надо маленько. Я выхожу, смотрю – у самого забора будка еле виднеется, до нее метров тридцать, а снегу – по пояс. Что поделать, хватаю лопату и начинаю копать. Минут через пятнадцать выходит свекровь, и давай смеяться. Это, говорит, ты к коптильне тропинку делаешь, а туалет – совсем в другом месте. Пришлось еще потерпеть.

• • •

Нас, семейских, в Сибирь Екатерина заслала. Умная баба была. Хоть рукой крестись, хоть ногой, ей все едино. Был бы прок. Мы поначалу в Польшу бежали, к Сигизмунду. Тот, хоть и католик, нас поддерживал. Книги печатал. Никон-то чуть не половину священных книг изменил! Как папа Римский хотел стать. У нас литургия пять часов утром и столько же вечером, у них – только один час. Думали поблажку себе сделать перед Богом. А уж из Польши нас, злых таких, в Сибирь отправили. Новые земли осваивать. Не крепостные, все свободные люди были, грамотные. Лес корчуешь – потом, почитай, всю жизнь налог с этих делянок можно не платить. Обжились здесь с тех пор, хотя зимы тут свирепые. Мир, конечно, проникает. Раньше без кички женщина и корову не подоит, а теперь…

Но живем! Тихо так, себя не выпячивая, хоть много нас – и здесь, и в Москве, и повсюду. Лишь бы власти не мешали. Говоришь, за веру теперь не притесняют? Подожди. Сейчас-то они заняты, нефть-газ делят. А как покончат с этим, за души возьмутся. Тоже делить будут. Так всегда бывало. И будет всегда.

• • •

Да, я шаманил. Я православный, и крест на груди имеется. Когда на исповедь иду, всегда перед батюшкой в шаманстве каюсь. Но мне надо пасти оленей, и чтобы волки меня не съели, медведи не поломали. Вот и приходится грешить, куда деваться.

• • •

Нет у нас в городе демократии. Была, да вышла вся. Вот раньше, как положено, жили при двухпартийной системе. Либо воровской общак, либо милиция. Свободные выборы! Сам решаешь, кому платить. А нынче менты все под себя загребли и корежат людей как хотят. Вертикаль власти! Всех воров перебили. Некоторых – при задержании, а у кого и разрыв сердца в камере случился. Причем до того мужик ни разу на здоровье не жаловался. Рыболовецкий флот весь арестовали да отобрали в пользу московских. Конечно, по закону. За браконьерство. А кто тут не браконьерит! Но от местных хотя бы людям что-то перепадало, а нынешние тем же самым занимаются, только все в Москву уходит. Выжимают наш край до капли, и ничего взамен.

У меня приятель был, золотодобытчик. Предлагал работать на него оценщиком изумрудов в Колумбии. Я было согласился, но потом узнал, что в среднем там с этой специальностью живут месяца полтора – пока кому-нибудь дорогу не перейдешь. Скольким школам и детдомам он тут помог! А передовиков производства на Гавайи отправлял за свой счет. Вместо переходящего вымпела. Построил коммунизм в одной отдельно взятой артели. Никто ни в чем не нуждался. Теперь в розыске – и в России, и Америке.

К нему еще лет десять назад подкатывали. Приехали москвичи из какого-то министерства – передавай, дескать, нам артель. А тот, не будь дурак, сразу ментам позвонил. Богатый был, мог себе позволить и ворам, и легавым платить. Те министерских живо закрыли. Они в Москву звонят, жалуются, но так совпало, что в тот момент их министерство тоже расформировали. И оказались бедолаги никому не нужны. До сих пор сидят, наверное. Не знаю, все про них давно забыли. Раньше здесь и черных не было. Как думаешь, почему? Даже в газетах писали: «Сегодня представители спортивно-деловых кругов посетили городской рынок и раздали торговцам рекомендуемые

Экологическая притча

Со времен своего основания Владивосток сбрасывал сточные воды прямо в море. Город ширился, и зловонные потоки – тоже. Экологи не уставали бить тревогу. И они были услышаны! К саммиту АТЭС построили современные канализационные системы. Мы стояли на набережной и смотрели на мутные волны, зная, что больше нечистоты сливаться в океан не будут. Экологический кошмар закончится… но только после того, как большинство обитателей прибрежных вод возле канализационных стоков погибнет. Даже самые крохотные, безмятежно греющиеся на солнышке возле пирса. За много десятилетий рыбы привыкли жить в дерьме. Когда акваторию очистят, они будут страдать, а многие даже умрут. И только потом, после долгих бедствий, появятся новые поколения, которые не испытывают ностальгии по «старым добрым временам» и умеют выживать в чистой воде, как и большинство обитателей мирового океана.

Бегущие краем моря

Сказка с хорошим концом

Если внимательно и долго прислушиваться, то, боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая разговорами, во всем чувствуется что-то свое собственное, не русское.

– А.П.Чехов. «Остров Сахалин»

Железнодорожный паром скользнул боком по обшитому резиной пирсу и заплакал, как ребенок. Сквозь узкую дверь почти у самой ватерлинии пестрая компания пассажиров выходит в сахалинскую ночь. Цыганки в цветастых платках и молчаливые нефтяники, бывшие зэки в татуировках и вечно курящие аборигены. Кто-то громко жалуется – в темноте у него срезали кошелек. В воздухе висят светящиеся буквы «Холмск». Двенадцатичасовое плавание окончено.

Впрочем, мое путешествие только начинается – надо попасть на самый север острова, где в раскиданных по берегу Татарского пролива деревеньках живут древнейшие обитатели Сахалина – нивхи.

«Настоящие люди. Никогда не предадут», – коротко сказал о них нефтяник, с которым я делил каюту.

Куда более детальное описание оставил Чехов в книге о Сахалине: «Гиляки принадлежат не к монгольскому и не к тунгусскому, а к какому-то неизвестному племени, которое, быть может, когда-то было могущественно и владело всей Азиею, теперь же доживает свои последние века на небольшом клочке земли в виде немногочисленного, но все еще прекрасного и бодрого народа. <…> Лицо у гиляка круглое, плоское, лунообразное, желтоватого цвета, скуластое, немытое, с косым разрезом глаз и с жидкою, иногда едва заметною бородкой; волосы гладкие, черные, жесткие, собранные на затылке в косичку. Выражение лица не выдает в нем дикаря; оно у него всегда осмысленное, кроткое, наивно-внимательное; оно или широко, блаженно улыбается, или же задумчиво-скорбно, как у вдовы. <…> О характере гиляков авторы толкуют различно, но все сходятся в одном, что это народ не воинственный, не любящий ссор и драк и мирно уживающийся со своими соседями. <…> Всякая ложь и хвастовство в обычной, не деловой сфере им противны. Принятые на себя поручения гиляки исполняют аккуратно, и не было еще случая, чтобы гиляк бросил на полдороге почту или растратил чужую вещь. <…> Они бойки, смышлены, веселы, развязны и не чувствуют никакого стеснения в обществе сильных и богатых. <…> Начальник острова пользуется на Сахалине огромною и даже страшною властью, но однажды, когда я ехал с ним из Верхнего Армудана в Арково, встретившийся гиляк не постеснялся крикнуть нам повелительно: «Стой!» – и потом спрашивать, не встречалась ли нам по дороге его белая собака».

Собаки для нивхов и вправду всегда были важнее, чем государи. Псы знали множество команд, ходили в упряжке, охраняли дом и, в конце концов, снабжали людей мясом, шерстью и кожей для шаманских бубнов. Младенцу наматывали на пальчики собачьи шерстинки, а впоследствии скармливали собаке его молочные зубы. Такой пес делался верным спутником малыша и служил ему всю жизнь.

Собачатиной достижения нивхской кулинарии не ограничиваются. По праздникам они употребляют мос – желе из ягод, сахара, рыбьей кожи и тюленьего жира. По будням нередок вызг алс – те же ягоды вперемешку с лососиной, сбрызнутые топленым салом нерпы. А несчастные гости, которых бросает в дрожь от одного запаха рыбьего жира, вынуждены довольствоваться осетровыми, соленой кетой и красной икрой.

Признаюсь в невероятном. Ехал я сюда не ради икры (свеженькой, лишь слегка посоленной и присыпанной лучком). Не ради рыбы (только что из моря – и на шампур) и даже не из-за голубики, которой обильно угощают хлебосольные (точнее, икросольные) нивхские бабушки. Все дело в том, что несколько лет назад на вечеринке в руки мне попала старая книжка с легендами нивхов. Я ее открыл – и отложил в сторону только ночью, прочитав от корки до корки. Каждая третья сказка в клочья рвала устоявшиеся шаблоны, каждая пятая удивила бы даже старика Проппа. Это был особый мир – жестокий, непредсказуемый и прекрасный. Здесь герой, как ему и положено, отправляется за тридевять земель, побеждает злодея, освобождает красавицу-шаманку и женится на ней. А затем – «По дороге домой взял следующую жену, еще одну и четвертую». Дочь старейшины выходит замуж без его разрешения. Разгневанный отец гонится за ней с копьем, бьет несколько раз, но убить не может. Тогда он говорит: «Быть посему», и с поцелуем благословляет дочку. Горный человек и нивх перекидываются медведем, словно в теннис играют. Вместо трех богатырей на подвиги отправляется чудесная компания – шило, моча, дерьмо, собачий череп и точильный камень. Но более всего душу трогает жизненной мудростью финал другой сказки. Героиня, сбежав от злой ведьмы, голодная, видит охотника с едой. «Делать нечего, поела с ним. И поженились».

Южно-Сахалинск, столица острова, напоминает Москву времен бешеного капитализма. Здесь все дорого, даже бензин, хотя на материк отсюда непрерывным потоком идет дешевая нефть. В кафе столики у окон вечно забронированы на случай приезда хозяев или важных гостей, а людям с азиатской внешностью в полупустом ресторане могут сказать, что мест нет. За пышным зданием арбитражного суда прячется театр кукол-марионеток. По загадочным причинам он соединен с судом надземным коридором, так что обитатели могут незаметно переходить из одного строения в другое. Вечером

браконьеры едут на озера, отделенные от моря узким перешейком. Им надо торопиться – скоро близкие к государству структуры перегородят сетями проливы, по которым кета поднимается из океана, и ее совсем не будет. Вода бурлит, из нее целиком вылетают метровые рыбины, делают пару прыжков и плюхаются обратно. Здесь едят сырыми морских ежей, выковыривают трубачей из раковин и охотятся на крабов. Хитрые нерпы атакуют сети, выставленные в океане. Рыбы много, поэтому они ее целиком не едят, а откусывают самое лакомое – головы. Неподалеку главная, по мнению местных, достопримечательность острова – гигантский завод по сжижению газа. На него приходят любоваться по ночам. Содержимого одной цистерны достаточно, чтобы на год обеспечить газом весь Сахалин.

Рассказывают, что когда-то зимой волчья стая решила перебежать с материка на остров. Солдаты военной части возле мыса Погиби открыли по зверям огонь, но те назад не повернули. Вся стая осталась лежать на льду Татарского пролива, за исключением одного волка, который все-таки добежал. Его убили уже здесь, на Сахалине, и чучело отважного зверя теперь стоит в областном музее. Свой музей есть и у Охи, маленького городка на севере острова. Большая часть экспозиции, конечно, посвящена добыче нефти – от современных платформ до старинной японской установки Кацу за, в которой нефть качали при помощи человеческого привода – рабочий бежал, как белка, в огромном колесе. Но есть и зал, посвященный нивхам с их странными божествами – Тол Ызом и Пал Ызом. Тол Ыз, морской бог, изображался в виде гигантской касатки, живущей в человечьем доме. А как выглядел горный бог Пал Ыз, не знают даже сотрудники музея. Зато у них сохранились фотографии медвежьего праздника.

К медведю у нивхов отношение было почтительное, что, впрочем, косолапых едва ли могло порадовать. Каждый год охотники отлавливали медвежонка. Он жил в стойбище, окруженный заботой и почетом. Женщины его кормили, дети с ним играли, мужчины наперебой старались отличиться перед мохнатым гостем. Когда медвежонок был совсем мал, он бегал вместе с мальчишками и собаками. Затем его селили в специальном срубе. Наконец, через три года в честь дорогого гостя устраивали медвежий праздник. Вся деревня с песнями и плясками приносила в жертву несколько собак, после чего медведя отправляли к горному духу. А проще говоря – убивали тремя ритуальными ударами. Считалось, что медвежья душа, сбросив шерстяные оковы, воспаряла прямиком к Пал Ызу и красочно расписывала ему, какие в стойбище хорошие люди, как они благочестиво живут и замечательно заботятся о медведях, которые у них гостят. И справедливый Пал Ыз, расчувствовавшись, одарял селение своей милостью. Угодить привередливому зверю было непросто, о чем повествует печальная нивхская сказка с хорошим концом.

Одна незамужняя нивха жила в доме женатых братьев и грустила. Как-то раз она увидела во сне, будто ее зовут Люди тайги. Тогда она объявила, что уйдет в лес и станет Таежным человеком.

– Знайте же, братья, – предупредила она. – Когда мы встретимся вновь, я буду в облике медведицы с двумя детенышами, у одного из которых на шее будет белая полоса. Убейте меня, но медвежат поймайте живыми и не обижайте их.

Сказала – и ушла. На первой же сопке она нашла берлогу и там осталась жить с медведями. Берлога превратилась в человеческий дом, а три медведя – в мужчину и его родителей – старика со старухой. Вскоре женщина родила близнецов-медвежат, у одного из которых была белая шея.

Осенью старик сказал нивхе, что скоро придут люди и ей надо к ним выйти. Когда братья нашли берлогу, она перекинулась через спину, обернулась медведицей и пошла навстречу. Те ее убили копьем. Медвежонка с белой шеей взял старший брат, а второго – младший. Старший брат и его жена обращались со зверенышем плохо: однажды хозяин сделал из тальника веревку для рыбной ловли и после, не вымыв рук, накормил его. Тот тяжко переживал. Затем ночью женщина вздумала покормить беднягу сразу после секса. Медвежонок был так оскорблен, что в знак протеста умер.

Где же счастливый конец, спросите вы?

После смерти медвежонок досрочно попал к Пал Ызу, который отправил его обратно к людям. Только тогда замученный медведь наконец-то объяснил благодарному человечеству законы лесных людей и элементарные правила гигиены.

Диета для суки

По совету старика нивх срубил лиственницу, наколол дрова и разложил костер. Забурлила в котле вода, подобрал старик нивха железной лопатой и положил в котел. Когда вся вода выкипела, на дне даже костей не осталось. Старик, соскребя следы, завернул их в белый шелк и стал бросать. После третьего броска возник железный человек.

– Из нивхской сказки

Деревня Некрасовка притулилась на берегу бухты Помрь у самого полуострова Шмидта. Это в прямом смысле медвежий угол. Косолапые шастают по улицам, а в часе езды от деревни уже несколько месяцев побираются у дороги два медвежонка. Медведицу убили, и несмышленыши выживают за счет подачек сердобольных водителей.

Здесь и в соседних селениях живет большинство российских нивхов. Вдоль центральной улицы Некрасовки костяшками домино стоят одинаковые дома-коробки, куда в добровольнопринудительном порядке переселяли из землянок. В одном находится Центр по сохранению и развитию традиционной культуры «Кыхкых» («Лебедь»). Весь он умещается в единственной квартире. Одна комната – музей, другая – редакция газеты на нивхском языке. Все просто, уютно и как-то по-домашнему. О делах напоминают разве что стоящие в ряд компьютеры. Теперь к празднику вместо жертвенных собак готовится электронная презентация.

Федор Мыгун, руководитель Центра, с благодарностью вспоминает армию. Именно она помогла ему, интернатскому ребенку с далекого Сахалина, вписаться в современное российское общество. После двух лет службы школа искусств в Абрамцево была уже не такой сложной. Теперь Федора проще представить в штаб-квартире иностранной компании, нежели в традиционной землянке.

Стенная газета рапортует, что местные дети за успехи в изучении нивхского отправляются в Японию. Награда вполне заслуженная, если учесть, насколько сложен этот язык. К примеру, в нем нет абстрактных числительных. При переводе на нивхский выражений «два человека», «два дома», «две связки юколы» двойка будет обозначаться тремя разными словами. И всего таких вариантов – двадцать шесть.

С нивхскими промыслами на Сахалине негусто. Даже нарты для музея в Охе сделал не нивх, а русский – загадочный Илларионыч, любитель быстрой езды на собачьих упряжках.

– Хозяина нет, но он звонил и распорядился, чтобы к приезду журналиста подготовились, – встретил меня на делянке Илларионыча длинноволосый мужик, жарящий сковороду лука на печке-буржуйке. – Сказал, чтобы собак привязали и ничего ему фотографировать не давали.

Крупный пес хрипло гавкнул, словно подтверждая его слова. К счастью, охранитель собачьих секретов оказался настоящим кладезем народной мудрости. Он знал все – и о том, как пару лет назад на берег выбросило касатку, которую за несколько часов сожрали расторопные бомжи, и как вконец обнаглевшая лиса повадилась ходить в деревню, где ребята прикармливали ее семечками. Затем луковый человек рассказал байку о шаманке, которая всю жизнь глотала камни, и в лицах изобразил, как любопытный медвежонок чуть не взобрался на притормозившую легковушку, да только мать в последний момент спровадила его смачным подзатыльником. И вообще, медведей нынче расплодилось столько, что бабули ходят по грибы не только с репеллентом от комаров, но и с детскими хлопушками, чтобы отпугивать косолапых. Однако больше всего меня потряс метод одомашнивания бурундуков, изобретенный сорванцами из Охи. Несчастного зверька сажают в носок и со всей дури раскручивают над головой, как космонавта в центрифуге, после чего он начисто забывает о лесной жизни, становясь смирным и домашним.

Вглядываясь в портреты выдающихся нивхов под самым потолком музея, невозможно пропустить худощавого старика с прямым, пронизывающим взглядом. Это Владимир Санги, первый нивхский писатель и создатель нивхского алфавита. Именно ему Чингиз Айтматов посвятил «Пегого пса, бегущего краем моря» – повесть о нивхах, из которых он видел только самого Владимира, причем в Москве.

В конце прошлого века Санги стало тесно в литературе, и он поставил себе более высокую цель – возродить собственный народ, а вместе с ним и другие малые народы во всем мире. Сущность своей идеи он выразил как истинный писатель: подобно тому, как лосось из морей и океанов возвращается в истоки рек, чтобы оставить икру и продолжить род, нивхи тоже должны вернуться к истокам – традиционному образу жизни. По его замыслу, надо было создать изолированные резервации, в каждой из которых жило бы не больше сотни человек. Во главе родовых очагов должны были стоять патриархи – последние из тех, кто еще владеет нивхским языком. Таких всего осталось около двадцати. Предполагалось, что за три-четыре года они ликвидируют разрыв в преемственности поколений. Затем их место займут люди из группы «добытчиков» и «хозяек домашних очагов» – от сорока пяти лет и старше. Им уготовано стать наставниками для дюжины молодых семей, которые продолжат нивхский род.

По словам самого Санги, в то время он был силен почти как бог – его разработки ложились в основу указов Ельцина, писателя приглашали на международные конференции. Дело оставалось за малым – убедить самих нивхов бросить комфортные дома и переселиться в традиционные землянки. Чтобы ободрить соотечественников личным примером, в 1996 году Владимир Санги, советский писатель и вождь племени Кетнивгун, вернулся из Москвы на Сахалин и основал стойбище Улво. Двенадцать лет спустя он повелел соплеменникам возрождать языческие праздники и сооружать идолов. Тогда же, весной 2008-го, Санги объявил о начале первого года нового летоисчисления нивхов.

– Эй, Вован, хватит над книжками сидеть! – прерывает меня веселый нивх. – Я тут кое-что принес, тебе понравится!

На кухонном столе – здоровенные дымящиеся куски шашлыка из свежепойманной калуги.

Уписывая за обе щеки, замечаю внимательный взгляд собаки рыбака.

– Бедняжка, – говорю я. – Ей такого роскошества не видать.

– За нее не волнуйся, – рассмеялся нивх. – Она на калужатину уже и смотреть не может. Я ей теперь икру в кашу добавляю, чтобы щенки крепче были. У кормящих сук своя диета.

Сердцееды

Взлетела ворона над долиной и поспешила в свой край. Прилетела она и крикнула, чтобы все слышали:

– Кар-р-р, я ела юколу! Я ела юколу!

Услышали жители того края неслыханную весть, окружили ворону и потребовали показать юколу. Победно оглядела ворона присутствующих, нагнула голову, поднатужилась и изрыгнула какую-то массу. Потом на кончике клюва дала отведать каждому сородичу. Заахали сородичи, стали благодарить ворону, расхваливать ее на все лады и подняли такой шум, что он дошел и до Ых-мифа. Жители Ых-мифа поймали ветер с вороньего края, уловили запах того, что изрыгнула ворона, и сказали:

– Нет, это не юкола.

– В. Санги. «Легенды Ых-мифа»

Когда-то праздник Курей праздновался народом Уильта после подсчета оленей. Теперь – после подсчета финансирования от спонсоров. Самих оленей осталось всего полторы сотни – колхозы давно развалились, а остатки копытных добили, развлекаясь, начальники с вертолетов и нефтяники прямо с вышек.

Крохотная старушка в национальной одежде и огромных солнечных очках режет оленьи сердца. Рядом бродят живые олени, шарахаясь от излишне дружелюбных детей. Олененок с прямыми рожками-палочками обиженным ревом зовет маму. Вокруг много людей, и та стесняется подойти.

Ораторы в клубах дыма от ритуального костра. Улыбающиеся дети. Танец с пластиковыми елочными ветвями в руках. И, резким контрастом, невероятное соло на варгане. Гипнотизирующее, мощное. Из губ вместе со звоном металлической пластины вылетают то отдельные слова, то отрывистые фразы на нивхском языке, и сразу понимаешь, что нечем заменить этот прекрасный, странный, исчезающий говор.

– Я нивхским пока владею плохо. Что не могу сказать, выражаю музыкой. Для того варган и нужен. Еще на медвежьей дудке могу играть, единственная на Сахалине. Это такое растение, похожее на борщевик. «Подмосковные вечера» на ней исполняю. Я из богатого рода происхожу, из шаманского. Когда нивхов раскулачивали, их на Урал отправили. Семь машин ушло, а вернулась через десять лет только одна. Отец мой был шаман, в войну разведчиком служил, дошел до Будапешта. Я тоже многое вижу. Взгляну на человека – и знаю, что в последний раз. Ненатуральный он уже, отличается. Случалось ли ошибаться? Ну конечно, я же только учусь! – Анастасия заливисто смеется, на руке подрагивает браслет с христианскими иконками. – Я вообще многое умею. Даже посуду делать, хотя это мужское ремесло. Каждый может найти себе занятие. Помню, у нас слепая бабушка была, так она наловчилась зубами на чашках орнаменты делать. Только два клыка осталось, зато как она ими ловко орудовала! Я из рода лиственницы происхожу, как и писатель наш, Санги. Он-то знает, как народ возродить, мудрый человек! Многие говорят: он себя любит. А я говорю: любвеобильный мужчина, он очень многих женщин любит! У него на Руси, да в мире штук двадцать детей. Внуки и правнуки.

К столу выносят огромный котел с вареной олениной. Быстрее всего со скатерти исчезают юкола и оленьи язычки. Красную икру не едят даже журналисты. Удивительное дело – в магазинах она гораздо дороже, чем в Москве, однако есть почти на каждом сахалинском столе, и особо не ценится. После короткого пиршества начинается своеобразная северная олимпиада. Борьба – такая же, как у монголов. Выигрывают в основном рослые, большеглазые нивхи и уильты – живой результат дружбы народов. Стрельба из лука, перетягивание каната. Девчонки с собаками бегают наперегонки, добровольцы из публики соревнуются в прыжках через нарты. Нужного количества нарт теперь не найдешь во всем Сахалине, и вместо них используют деревянные ящики, но прыгнуть больше пятидесяти раз все равно весьма непросто. Помощники раскачивают длинные плоские качели, в то время как стоящий на них спортсмен пытается попасть копьем в мешок, символизирующий нерпу.

Игры завершают оленьи скачки. Всадники взгромождаются на самую холку оленя. Стоит откинуться назад – у бедняги подгибаются задние ножки, и ездок скатывается на траву. Но и так зверям невыносимо тяжело. Испуганные глаза, длинные языки, безвольно свешивающиеся из угла рта. Здесь уже рост всадников-акселератов превращается в страшную помеху. Надо пробежать лишь сотню метров, но олешки сбиваются с пути и падают, а на очереди все новые всадники с палками в руках. В воздухе плывет запах перегара.

Седой фотограф, распластавшись на пузе, целится и щелкает очередями, словно из пулемета. Он знает про местные племена почти все.

– Вначале было Великое переселение народов. Это когда коммунисты наших друзей выдернули из стойбищ и запихнули в многоэтажки. Видел я, что они там поначалу устраивали. Квартира на третьем этаже – а он ее в землянку превращает. Жили они веками в своих норах – и отлично жили! Водки пили мало, зато каждое племя в год забивало по сотне нерп. А нерпа – это тебе сорок кило сытной пищи, завернутых в отличную шкуру! Так нет, свезли их в деревни, вот и началось вырождение. Детишек в интернаты насильно отдавали. А женщины-то, понятно, бл… дищи, падкие до иностранцев. Как, впрочем, и наши. Посмотри на этих гиляков и орочей! Белокурые, голубоглазые. Как из Рязани. Зато теперь язык принялись возрождать. Спрашивал я местных, как главный олень в стаде по-нивхски называется, – не знают, зато как водка – знают все. Им от государства рыбные квоты дают. По ним поработать пару лет – и можно на «лексусе» ездить, а такой попугай только выйдет из управы, тут же свои квоты русским продает, а деньги пропивает. Потом осенью приходит – давайте, мол, пособие, а не то открою газ. Сам взорвусь, и вас всех заодно порешу… Сейчас пришли иностранные нефтяники, аборигенам деньги дают, в итоге всех только поссорили. Выиграет одно племя грант на меховые тапочки, тут же прибегает другое. Говорят, если им дали, мы тоже хотим! Давайте нам грант на трусы из рыбьей кожи! Видел их национальный танец с палочками и елочками? По всему миру с ним ездят. В Японию, Америку… Его им придумал хормейстер Горошко. Толковый мужик. Вот и все возрождение. Хочешь легенды нивхские услышать? Можешь не искать. Их только я знаю да Володька Санги. Двое нас старых брехунов осталось. Еще Илларионыч, который один умеет нарты делать на всем Сахалине. Видел его?

– Нет, только друга застал, – вспомнил я лукового человека.

– Это не друг, – коротко ответил фотограф. – Это раб. Илларионыч его у себя держит, а тот деваться никуда не может. Ни денег, ни жилья, ни документов…

Праздник закончился, мы ехали прочь на новеньком черном внедорожнике, который, казалось, вышел из нефти, как Афродита из пены морской. Рядом сидели двое корреспондентов помоложе и внимали фотоаксакалу. Тот не замолкал ни на минуту.

– Помню, изобрел как-то Володька нивхский алфавит. Решили, что он придет в школу в национальном халате, объяснит его детям, а я снимать буду. Народу собралось – море! Все ждут. Двадцать минут, тридцать… Что делать? Выбегаю на улицу, ловлю первого же попугая на «Буране», стряхиваю его и мчусь домой к Санги. Захожу, а тот эдак галантно по квартире дефилирует, щеголяя семейными трусами в цветочек – они тогда большой редкостью были. Я на него ору, а он разводит руками – забыл, дескать. Запихал его по-быстрому в национальную одежу, и помчались мы – впереди я, красный от праведного гнева, сзади – Вован в развевающемся халате. Приехали, снял я его, как положено, и эта фотография потом все страны мира обошла!

Дорогу внезапно перегораживают два джипа, из которых выпрыгивают крепкие ребята. Один из них, в черных очках, майке и тренировочных штанах с пузырями на коленях, подходит к нам и дает знак выйти из машины: надо поговорить. Мы подчиняемся. Незнакомец оказывается лейтенантом полиции при исполнении. Он ищет в этих краях угнанный автомобиль и после кратких расспросов отпускает нас с миром.

Вождь и учитель

Среди многих божеств, которым поклонялись нивхи, был особый дух красноречия, обитавший на языке сказочника.

Поэтому ни в коем случае нельзя было прерывать поэта, иначе дух рассердится, а от его гнева можно даже умереть.

– Знаю я вас, журналистов. Сплошные занимательные байки о водорослях, о морских ежах, ради отвлечения россиян от политических проблем. А все туда же – решили с серьезным человеком побеседовать!

Владимир Санги говорит медленно и веско – сказывается многолетняя привычка к конференциям. Он долго повествует о том, что его доклад был центральным на международном саммите в Рио-де-Жанейро в 1992 году, после чего Жан Кретьен пригласил его в Канаду, решать проблему инуитов. Как индейские вожди с почетом встречали в американских резервациях вождя нивхского народа. О том, что европейские формы самоуправления для малых народов непригодны и даже вредны, так как допускают манипуляции со стороны, и начинать нужно с малого, с рода, затем заново создавать племена, межплеменные отношения, и лишь потом подниматься на федеральный уровень.

– Принес я эту концепцию в правительство, люди почитали незрячие – и положили в долгий ящик. А ведь народность можно реанимировать всего лишь за двадцать два года. Японцы и вовсе хотят за десять лет управиться. Но в России только два человека хотят возрождения коренных народов – Путин и Санги. Вернее, Санги и Путин. Остальные лишь воруют. Чем больше Санги старается, тем больше радуются чиновники.

Его голос делается жестким, в словах чувствуется горечь – разочарование человека, «за которым стоит народ, но нет ни сподвижников, ни учеников», одного из последних носителей культуры замечательного племени, которое вот-вот окончательно перейдет незримую грань полной ассимиляции. Он оживляется лишь, когда вспоминает об Айтматове, как тот по-детски радовался, получив в подарок сюжет «Пегого пса»:

– Обнял меня. Серьезным человеком был, а обнял. И для героев имена потом из другой моей повести взял.

Видавший виды автобус остановился на обочине. Нивхи давали мне последние наставления, как добраться до стойбища Улво:

– Пойдешь по тропинке, мимо вышки, прямо в лес, пока не увидишь скелеты. Будешь проходить мимо них – никуда не сворачивай!

– Какие такие скелеты?

– Машин всяких, тракторов, вагончиков. Как дорога в заросли упрется, направо поверни. Там медведей остерегайся. Дойдешь до моря – иди налево. Только палку не забудь.

– А палка-то зачем?

– Пригодится.

Автобус уехал, и я потопал в лес. Вспомнилось некстати описание пути в нивхское царство мертвых. Туда ведут две дороги – плохая и хорошая. На плохой многие души гибнут, так и не добравшись до цели, а ведь получить пропуск на хорошую тропинку легко – достаточно проколоть себе ухо. Видимо, потусторонний мир населяют в основном выносливые туристы и женщины с сережками.

До стойбища оставалось совсем немного, когда я понял, зачем нужна палка – послышался оглушительный лай, и на меня из леса помчалась огромная свора собак всех мастей и размеров. По-видимому, это и была восстановленная Владимиром Санги знаменитая нивхская порода. Я встал на краю берега спиной к заливу и выставил палку вперед. Псы выстроились полукругом, отрезав пути к отступлению. Вдруг послышался крик:

– Назад!

Собаки замерли, недобро поглядывая на меня. К месту несостоявшейся битвы подъехал на велосипеде мальчик. Он проводил меня к стойбищу, и только тогда представился:

– Руслан.

Это был младший сын Санги, которого писатель в честь своего деда переименовал в Ходина, чтобы славный предок освятил очаг дома.

Стойбище оказалось скопищем почерневших от времени русских изб, разбросанных на холме над заливом. Сам писатель уехал в поселок Ноглики, где у него есть квартира.

– Здесь когда-то землянка была, – рассказывал Руслан-Ходин, кивнув на неглубокую яму у дороги.

– Тут, говорят, сильный шаман жил, – другая ямка, чуть подальше.

– А это – тоже остатки землянки? – спросил я, глядя на прямоугольную яму глубже и определенней всех прочих.

– Нет, здесь наши собаки порылись.

Бабка с потемневшим одутловатым лицом режет кету. Юколу готовить непросто. Предыдущая партия попала под дождь и сгнила, сейчас на веревках сушится лишь пара десятков рыбин. Собаки уже не лают, некоторые дают потрепать их по густой шерсти. У горизонта факелом горит газ.

Но вот наконец и центральная избушка. Сердце стойбища, с которого должно начаться великое возрождение.

Отворяю скрипучую дверь и вхожу.

Полумрак. Ржавчина. Сильный запах рыбы. На столе в косых лучах солнца поблескивают засохшие икринки. В шкафу – детские книжки-билингвы на русском и нивхском. К облупившейся стене напротив приклеены плакаты из журналов. Гарри Поттер, Бритни Спирс, Нойз МС. Ощупью, как слепой, я ищу дорогу к выходу.

Руслан ушел рыбачить, старушка продолжала резать юколу, а я все стоял и смотрел, как наливались сочной чернотой дома и деревья, а небо слой за слоем заполняли все оттенки красного и золотого. Стойбище Улво тонуло в закате, одном из самых странных и прекрасных, что я когда-либо видел. Близилась ночь.

Часть пятая

Север

Север входит в сердце мгновенно и необратимо, как трехгранный хантыйский нож. Бесконечные холмы и озера тундры, ее скрученные деревца и нерешительно петляющие реки, оленьи стада и скупые на улыбку люди впечатываются в память сразу и навсегда – так, что даже становится больно. Здесь все непомерное, нарисованное размашистыми штрихами – самая крупная российская река Лена, самая крупная российская республика Якутия, которая вдвое больше Западной Европы. Даже северное небо кажется особенно широким – и совсем близким. Особенно поражает воображение многолетняя мерзлота – она не ограничивается приполярными районами и занимает около 60 % территории страны.

Регионы Севера так овеяны фольклором, что в сознании большинства россиян находятся где-то между Тридевятым царством и страной Снежной Королевы. К реальности эти представления не ближе, чем шансонный хит «Поезд на Магадан», воспевающий несуществующую железную дорогу. Впрочем, северяне едва ли лучше представляют особенности жизни «на материке». Да им это и не нужно.

Север вытянут вдоль всей страны, его границы с примыкающими регионами размыты. Парадоксальным образом больше всего северяне схожи с обитателями Юга – в гостеприимстве, отношении к оружию, силе традиционного уклада. Но если на Юге многие обычаи живы потому, что «так заведено предками», на Севере еще целы их корни и видны первопричины. Наблюдая за тяжелой жизнью ненцев, понимаешь, что патриархальный уклад, да и семья как таковая появились потому, что иначе было не выжить. А нынешняя эмансипация и рост количества разводов объясняются тем, что одиночка больше не обречен на скорую гибель.

Север – это последний рубеж. Край земли и одновременно – российский Дикий Запад, где мужчины носят ножи, а обычаи сильнее законов. Здесь тяжело жить, зато легче жить по-настоящему. Здесь нельзя не трудиться – замерзнешь. Отсюда хочется бежать и сюда тянет вернуться. Здесь язычество не носит маски других религий, а предстает в исконном обличии. Могут ли избежать ассимиляции малые народы? Реально ли сохранить способность мыслить не как все и при этом быть современным? Все ответы сокрыты здесь, в необъятных болотистых просторах, где земля, вода и небо сливаются в единое целое.

Мария

Мария лежала на мягком ковре из мхов и пушистых стебельков водяники и смотрела в небо. Белое море было необычайно тихим, подступающий лес молчал, и только яркие цветы иван-чая подрагивали над нами от почти неощутимого ветерка, такого медленного, словно само время здесь уже не текло с прежней неумолимостью. Бесконечный северный день растворялся в вечерней прохладе, и солнце готовилось ненадолго нырнуть за лес, словно ясный зрачок моргающего глаза, – чтобы засиять через миг над островами с обновленной силой. Приподнявшись на локте, я рассматривал свою спутницу – выпуклый лоб под пестрым самодельным тюрбаном, приоткрытые пухлые губы, маленькие, почти детские руки с крепкими пальчиками и широкие округлые бедра взрослой женщины. Она была красива – не как изысканная картина художника-декадента, а как добротная работа деревенского мастера, который сызмальства занимался простым, но любимым делом и творил с улыбкой. Казалось, под ее кожей бурлит избыток жизни – такое чувствуешь только при взгляде на молодую девушку, готовую родить и вскормить здоровых детей.

– Мы, христиане, самые радостные люди, – тихонько сказала она. – Смерть уже побеждена, зачем горевать?

Ее глаза были цвета северного неба – светлые, почти прозрачные. Еще на кораблике, везущем меня на Соловки, я был поражен изобилием таких глаз. Сперва я решил, что это свойственно поморам, но потом оказалось, что светлоглазые ехали на острова отовсюду, даже из Москвы. Хотелось верить, что среди таких людей нет тех, кто шикает на девушек, входящих в церковь с непокрытой головой, и с воплями необъяснимой ненависти прогоняет из храма туристов, посмевших не перекрестить лба. Я готов был поклясться, что другие глаза были у пожухшей дамы, которая во время вечерни обозвала неловко толкнувшую ее девчонку ведьмой. Я понимал, что это глупо, но оттого моя уверенность не слабела.

Семь лет назад Мария приехала сюда как туристка – и с тех пор постоянно возвращалась на острова, водить группы паломников. Ее не пугали ни общажная комната с пятнадцатью кроватями, ни манка с комками, похожими на соловецкие валуны, ни жидкий чай, прозванный ее коллегами «Белые ночи». В первый мой северный вечер я отправился бродить по окрестностям монастыря, промахнулся мимо крупной дороги, долго петлял наугад по лесным тропинкам, упорно выталкивавшим меня к берегу, и несказанно обрадовался, увидев знакомое по экскурсии лицо. Дети с криками бегали по лабиринту, выложенному у моря приезжими эзотериками. Его стенки едва доходили им до щиколоток, и все же они упорно семенили по узким дорожкам, то и дело сталкиваясь, но не переступая каменных границ. Терпко пахли водоросли, одинокая чайка стояла, картинно поджав ногу, на валуне посреди залива, а мы, уютно пристроившись на тесном бревнышке, вытягивали из банки крошечные сочные помидоры и обменивались ничего не значащими фразами, каждая из которых была как пароль, и невидимые часовые, заслышав правильный отзыв, удовлетворенно кивали и пропускали нас чуть дальше, навстречу друг другу. Она провела всю юность в странствиях, а теперь собиралась искать постоянную работу, я безвылазно отсидел в офисах срок, который обычно дают за особо тяжкие преступления, но вырвался на свободу и путешествовал по всей стране. Мы направлялись в противоположные стороны и встретились на полпути, и это было хорошо.

С тех пор почти каждый вечер мы гуляли вместе, а днем я присоединялся к ее группе паломников, и мы плавали по островам архипелага на кораблике, управляемом жилистым низкорослым капитаном с курчавой шевелюрой. Мария рассказала, что у него шестеро детей – и своих, и приемных, про которых он говорил: «Я их не воспитываю. Просто они видят, что я каждый день тружусь, а все свободное время провожу с ними».

– Интересного человека на Соловках найти просто, – делилась она секретами. – Достаточно встать у магазина и наблюдать. Если у прохожего морщины в палец глубиной, это наверняка старый рыбак. Стоит такого разговорить – заслушаешься.

Я кивал и отправлялся ловить рыбаков, а потом, набравшись опыта, и других удивительных существ – таких, как люди, тайком чинящие купола умирающих храмов, доблестно охраняемых государством от реставраторов, но не от разрушения, или старушка, уже много лет строившая в архангельской глубинке музей. Завидев туристов, она бросала любимую козу, внуков и не довязанный носок, выбегала навстречу автобусу, а потом истово пекла гостям блины, приговаривая: «Мне нельзя умирать. Кто ж тогда в моем музее бесплатно работать будет!»

А паломники послушно следовали за Марией дальше, мимо братских могил узников ГУЛАГа, старинных скитов и древних языческих капищ. Только один бородач, едва завидев колокола, тут же бежал к ним, и руки его тряслись от предвкушения. Он мечтал быть звонарем. Однажды бедняга не удержался, дернул веревку – и колокол заговорил, но тут подошел батюшка с фотоаппаратом на боку, сделал замечание. Потом неудавшийся звонарь только бродил между колоколов, жадно прислушиваясь к их молчанию. Лишь иногда, не в силах противиться искусу, он легонько касался бронзового бока ногтем и впитывал не слышные больше никому звуки, озираясь, как вор, и краснея от стыда и вожделения. Когда усталые паломники разбредались по гостиницам, мы с Марией уходили в лес. Он обступал со всех сторон, и я почти физически ощущал теплый сок, струившийся внутри его стволов подобно крови. Как и моя спутница, он был полон жизни. Гибнущие деревья окрашивали озера в вишневый цвет, а беспокойная вода отражалась в нависающих над ней ветвях, и блики перекатывались по коре, словно мускулы. Когда монахи прорезали в его плоти дорогу к храму, лес терпел и не обижался. Он был здесь до зарождения религий и знал, что все человеческие творения – и монастырь, и горделивая церковь с маяком на куполе, высящаяся на Секирной горе, хотят вновь слиться с ним, и лишь постоянные усилия людей не дают этому сбыться. Но все мы, топчущие его хвою и заросли голубики, обречены либо уехать отсюда, либо самим превратиться в деревья, быть выпитыми до остатка их корнями. Нескончаемый день угасал, мы с Марией лежали на узкой границе между лесом и морем, и назавтра мне надо было возвращаться. Девушка улыбалась в полусне, на соседнем пригорке стоял обрубленный ствол, и я считал, что здесь было одинокое дерево, а она – что поверженный крест, но мы оба были уверены, что им суждено возродиться.

Скажи, почему самые благородные и несуетные лица из всех, что я видел, были у женщин из самых патриархальных обществ – иранских шииток и многодетных матерей из далеких старообрядческих деревень? Не означает ли это их правоту, ведь что толку в истине, которая не добавляет радости? Мы выкашляли ядовитый плод с древа познания, для нас больше нет ни чистого добра, ни абсолютного зла, и незачем стыдиться наготы, но почему же счастье мимолетно, как северное тепло, и из каждого земного рая неизбежно изгнание? Всякая вера наивна, во всех религиях полно грязи от немытых сандалий циничных властителей и жрецов, но то же можно сказать и о любом чувстве, превращенном в слова, и о моих мыслях, Мария, ведь они в дороге натирают, как слишком большие башмаки, да и твое имя тебе пока не по росту, просто заезжий путешественник встретил девушку Машу, но так и не избавился от дурной привычки много думать в самый неподходящий момент.

Она посмотрела на меня, лукаво прищурившись, и сказала грудным глубоким голосом:

– Тут один батюшка сделал себе адрес электронной почты, начинающийся так: «прораЬу1а@». Потом, правда, в епархии узнали и попросили сменить…

На большую землю я возвращался с церковным хором из Йошкар-Олы. Мария провожала меня на пристани. Она быстро нашла мой корабль и договорилась с седобородым капитаном в модных черных очках. Все ее знали, все улыбались ей в ответ, и я понял: точно так же она прощалась и до меня, а через неделю будет провожать другого незнакомца, ставшего здесь немного более счастливым. И эта мысль меня не опечалила.

Теплоход с иконой на мачте выруливал из гавани Благополучия, вокруг форштевня вскипали кружевные струи. Широкоскулые марийки слаженно пропели последние такты псалма. Хормейстер подмигнул им и сказал:

– А давайте теперь что-нибудь народное?

И, не дожидаясь ответа, затянул по-итальянски старинную неаполитанскую песню. Мы прошли мимо черного кораблика с надписью «Голгофа» на борту. Стоявший на его палубе монах задорно улыбнулся и, по-военному вытянувшись, отдал нам честь, приложив ладонь к потрепанной скуфейке.

Яранга дяди Вани

Сперва был только свет. Земля и небо сияли, как чистый лист бумаги на солнце. В этой всепоглощающей белизне терялось чувство расстояния. Черные иероглифы на снегу могли оказаться кустами в пятидесяти метрах от «Бурана» или домиком на соседней, еще невидимой сопке. Водитель Борис привычно вел снегоход, стоя на коленях, но иногда привставал, оглядывался и по одному ему ведомым ориентирам находил дорогу. Путешествие к оленеводам в тундру воистину было переходом между мирами в бескрайней пустоте.

В канадские утепленные сапоги на ветру закрадывался предательский холод, и я невольно вспоминал напутствие Тагирыча, главы оленеводческого хозяйства.

– Мехотура есть? – коротко спросил он, почесывая темную бритую башку.

Внимательно выслушав мои объяснения про современные пуховки, флисовки и термобелье, большой начальник изрек:

– Какого ты года рождения? Хочу знать, что на памятнике выбить.

В ближайшие недели мне предстояло неоднократно убедиться, что спорить с северянами о зимней одежде так же бесполезно, как с итальянцами – о пицце, а с французами – об искусстве любви. Но в бригаду, тем не менее, Тагирыч меня отправил, проворчав одобрительно:

– Ты хотя бы высокий, не будешь за сугробы яйцами цепляться. Поедешь во вторую. Там опытные наставники. Деды! Молодежь-то больная, беззубая. Потому что квашеную кровь не пьют. Раньше ее собирали в пыхпых – мешок из нерпичьей шкуры. Крошили туда прожаренные губы, копыта, и оставляли подольше. В этой крови вся таблица Менделеева! Я понадеялся, что в «ароматном» чукотском лакомстве нет хотя бы урана из ближайших рудников, но вслух ничего не сказал.

С Тагирычем меня познакомила в Певеке Наталья, большой знаток чукчей.

– Хотите увидеть быт коренных народов? – щебетала она в трубку. – Мы их так и зовем – корешками. Люди простые, добродушные. На таких вся Россия держится…

Борис в очередной раз приподнялся и остановил «Буран» среди белой пустыни:

– Приехали!

В ответ на недоуменный взгляд он показал куда-то вбок, на чуть заметную серую полосу: «Олени!» Затем ткнул вперед: «Палатки!» Помочился, чтобы не пачкать стойбище, выкурил сигаретку и завел мотор. Через пять минут две крошечные черные запятые и вправду превратились в странные сооружения из шкур, откуда доносился собачий лай. Из левого вышел пожилой чукча в кухлянке, покрытой фиолетовыми леопардовыми пятнами, и коротко представился:

– Дядя Ваня.

– Белых медведей мы видим редко, в миграцию.

Здесь тяжело жить, зато легче жить по-настоящему. Здесь нельзя не трудиться – замерзнешь. Отсюда хочется бежать и сюда тянет вернуться

«Зимой дороги у нас прекрасные. А зима здесь длится долго. И ремонтировать просто – засыпал в яму песок, залил водой»

Наутро мы провожаем в поселок Веру. У нее плеврит, надо показаться врачу

Семь лет назад Мария приехала сюда как туристка – и с тех пор постоянно возвращалась на острова, водить группы паломников

Нарты, прицепленные к снегоходу, подскакивают на ухабах.

Чтобы не слететь, я хватаюсь за веревки

Регионы Севера так овеяны фольклором, что в сознании большинства россиян находятся где-то между Тридевятым царством и страной Снежной Королевы

Человек берет у воды рыбу, вода взамен требует человеческие жертвы

Среди озер и мягких трав тундры церковь казалась миражом. Вокруг сосредоточенно колесили на велосипедах крохотные ребятишки в ненецких малицах

Приживутся ли на вечной мерзлоте семена цивилизации? Не превратятся ли в сорняки, заглушающие местную культуру?

Есть у ненцев легенда, что до них на Севере жил народ сихиртя. Когда с юга пришли воинственные кочевники, те не сумели адаптироваться и ушли под землю, взяв с собой мамонтов, от которых на поверхности остались только рога

До сих пор неподалеку от трассы стоят потрепанные временем лагеря. Еще держатся ветхие заборы… Глазницами выбитых окон таращатся на дорогу мертвые поселки – память о совсем недавней истории

Сама идея строительства постоянного жилья в условиях вечной мерзлоты была ошибкой

Порой олениха не может выкормить детеныша, его выхаживают люди, и он становится авкой – домашним оленем

Косые солнечные лучи сливались на поверхности бубна с отблесками пламени и озаряли серьезное, застывшее лицо хозяина багровым светом. Наконец, хант остался доволен звучанием

Снаружи минус сорок, а в палатке дяди Вани потрескивает печка

Зимой, когда морозы зашкаливают за минус шестьдесят, Оймякон похож на планету из другой галактики

Дыхание вылетает изо рта с тихим шелестом… Громко лопается земля. Даже надежное железо становится хрупким и ломается. Выдерживают только живые существа

Идут они мимо нас, идут, идут… Снег и лед на лапы намерзли, а они все идут…

Далеко на горизонте ползут светящиеся точки – колонна грузовиков движется на месторождение золота «Купол». Белый медведь по-чукотски – «умкы», как медвежонок из мультфильма. Вот только молодые чукчи этого не знают. Десятки лет ассимиляции почти уничтожили их родной язык, а заодно и старый образ жизни. Из поколения в поколение детей оленеводов свозили на вертолетах в интернат, чтобы дать обязательное среднее образование. Некоторых насильно отнимали от семьи. Как говорил северный сказитель, «нас, словно оленей, загнали в один общий кораль». Передача опыта от старших к молодежи нарушалась, и многие чукчи оседали в поселках и городах, с их непыльной работой и доступной водкой.

– По-русски они вверх ногами говорят, криво. Инглиш знают, а чукотский – ни черта. Со стариками только и побеседуешь…

Снаружи минус сорок, а в палатке дяди Вани потрескивает печка. Возле нее лежат сборник сканвордов, книга и старый, еще советский ручной электрогенератор для радиостанции. Есть современный, но он давно сломался. На кожаной стене палатки – десятки крошечных заплат в местах, где шкуру оленя прогрызли личинки оводов. К потолку примотана настольная лампа. Она не работает – дизель включают редко, экономят топливо. Вместо нее дядя Ваня жжет свечи. В тепле он снял шкуру искусственного леопарда (дети прислали, не пропадать же добру) и оборотился крепким дедом в нижней кухлянке из отороченной мехом оленьей кожи, с ножом на поясе и в торбасах из камусов с подошвой из шкуры лахтака. Так мог выглядеть его предок сто лет назад.

Дядей хозяина палатки прозвали в юности, когда он был бригадиром комсомольской молодежной бригады. Старший – значит, дядя. Позже он оправдал прозвище, обзаведясь многочисленными племянниками. Бригада дяди Вани ставила рекорды. Чукчи уважительно повторяют, что к моменту распада СССР ему оставалось получить последний орден, и он стал бы полным кавалером. Что за орден и кавалером чего, никто не упомнит, да это и неважно. Какой прок от наград исчезнувшего государства! Дядя Ваня давно не бригадир и должен «отдыхать в деревне, на Канарах», но приехал в тундру на неделю, да так и остался – подменять нынешнего начальника Игоря: главный оленевод ушел в декретный отпуск. Летом проще: в тундру возвращаются на каникулы дети, нанимаются бомжи – из своих, чукотских, а зимой скакать через сугробы охота разве что косолапым всех видов и расцветок.

– Бурых медведей куда больше, чем белых. Но если их не тронуть, и они не тронут. Правда, года два назад появились злые, не наши. С длинными лапами. Нападали на людей. Игорек такого в стаде подранил. Утром пошел по следам, а медведь хитрый, крюк сделал и затаился. Хорошо, собака заметила. Еле успел его карабином свалить…

Палатка дрожит от ветра, из прорезей врываются снег и клубы пара.

– Радио говорит, по Европе пурги прошлись. Италия и Греция крепко пострадали.

Обстановка у дяди Вани – суровая, мужская. Из еды – только оленьи ребрышки. Ужинать мы идем к соседям, в семейство Юры и Веры. Там картошка с мясом, конфеты и, конечно, застольные разговоры. Вера – оленевод третьего разряда, как и все женщины в тундре. Молодым пастухам-мужчинам сразу присваивают четвертый разряд, опытным – повышают до пятого. Зато женщинам дополнительно платят за выделку шкур и шитье мехотуры.

– Чай изо льда вкуснее, но не успели набрать, – извиняется дядя Ваня, ставя на печку бидон, набитый снегом. Оленеводы разливают в чашки заварку из латунного чайника, мне же, как дорогому гостю, кидают дефицитный пакетик «Липтона» – такая же удивительная манера встречается у китайцев.

– Зимой здесь нелегко, да и летом не проще. Материковый комар – культурный, а наш – как истребитель. Не ощупывает, а с лету втыкается.

От старого быта у оленеводов остались, пожалуй, лишь нижняя одежда, торбаса да сами олени. Животных не режут, а стреляют из допотопного ружьишка, потому как арканов нет, да и мастера их кидать почти перевелись. Ярангу ставят только летом, для зимы лучше теплая палатка. Даже кочуют чукчи на вездеходе или на «Буранах»:

– Одного ездового оленя убили, другого волки затравили, не осталось ни правого, ни левого, ездим на металлоломе, – нараспев говорит Вера. – Сын Игорь пробовал в прошлом году упряжку собрать, так олени чуть ему руки не сломали. Перевернули нарты и убежали.

Пока мы беседуем, полуторатысячное стадо сторожит Сергей

– самый младший из дежурных. Он сидит в крохотной передвижной будке на полозьях и наблюдает, чтобы олени не разбрелись. Опасностей всегда хватает – вороны, выклевывающие глаза детенышам, хищные звери и даже дикие олени. «Дикари» способны увлечь с собой целые стада. Многие чукчи убеждены в расчетливости рогатых – у домашних оленей ноги короче, и они первыми попадают в зубы волка и медведя, помогая остальным выжить. Порой бывает и наоборот – дикие олени прибиваются к стаду, переживают в нем голодное время, а потом убегают. Оленеводы к таким халявщикам относятся спокойно. К тому же после них остается красивое потомство. Для метисов и оленей с четвертью дикой крови в чукотском языке есть отдельные слова – рытакав и светейкын.

По-старому кочуют только в двух бригадах – третьей и девятой. Последней командует знаменитый Вуквукай – хранитель традиций, к которому возят иностранных туристов и этнографов. Про него сняли уже несколько фильмов.

– У Вуквукая в палатке каменные амулеты, куклы и икона, – рассказывает Вера. – На Кильвей, праздник рождения теленка, оленью ногу вычищаешь от жилы и кормишь кукол костным мозгом. Прямо в ротик. Больше такого нигде нет. Наш дядя Ваня – коммунист, а в остальных бригадах – либо неверующие, либо баптисты…

Ночью над палатками мерцает северное сияние – нежные бесцветные лепестки, совсем непохожие на красивые фотографии этого явления. Печка догорает. Дядя Ваня убирает палку, держащую открытым вход в палатку, и привязывает в тамбуре собак. Взлохмачивает ножом стружку на полене для утреннего розжига, вынимает распорки из прорезей в крыше и залезает в кукуль, оставляя гореть единственную свечу. Со светом теплее.

Вскоре дыхание превращается в пар. В колеблющихся тенях подвешенные на притолоке кожаные чижи и ремешки кажутся Вуквукаевыми «куклами» – спутанными связками дырявых камней и раздвоенных веток, напоминающих человечков, по одной на каждого члена рода. Если идолов двух кланов повесить рядом, жди беды, а если их понюхает собака, на стадо нападут волки…

Среди ночи я просыпаюсь от стука в полог. Псы заливаются лаем. Когда он смолкает, снаружи явственно доносятся массивные, человечьи шаги по хрусткому снегу. Когда лежишь на земле, кажется, что они отдаются прямо в животе.

– Черный пес отвязался, – поясняет прожженный материалист дядя Ваня и засыпает снова.

Наутро мы провожаем в поселок Веру. У нее плеврит, надо показаться врачу. Круглолицый, черный от снежного загара чукча подъезжает на «Буране» к стаду и тормозит с залихватским разворотом:

– Кто заказывал такси на Дубровку?

Дядя Ваня грузит освежеванную оленью тушу. Кровь сливают в желудок, чтобы отдать собакам – пыхпых больше не в ходу, да и кровяную кашу давно не варили, картошка вкуснее. Вера сидит на нартах грузно, похожая на древнего божка. Она пытается докурить сигарету, но ей мешает кашель. Щуплый Юра часто моргает и, стоя на коленях перед женой, застегивает ей пуговицы на старенькой спецовке поверх кухлянки.

Чукотский поселок Рыткучи – череда двухэтажных домов, в подъездах которых порой ютятся собаки. Рядом – маленький, но живой музей, электрическая котельная и современная школа с роскошным спортзалом. По улицам даже в лютый мороз колесят дети на велосипедах и шляются пьяные. В кранах – только горячая вода, в единственном магазине – часовая очередь. На горизонте по кромке моря величественно проплывают фуры, но в поселок заезжают разве что скупщики рыбы. Я живу в Рыткучи у молодого ветеринара. На крохотной полке над столом – пиала с баурсаками для духов предков, на плите – обрядовый шулюм. Все потому, что он – калмык. Поселковые чукчи традиции своего народа почти забыли. С каждым годом калмыков здесь все больше. Они работают и мало пьют.

С алкоголизмом у чукчей пытались бороться многие. Получилось только у Красного Креста, собравшего небольшую группу завязавших пьяниц, да у баптистов, съезжающихся на Север отовсюду, от Брянска до Аляски. Поэтому даже многие неверующие относятся к ним хорошо. Ответственность за спаивание чукчей большинство перекладывает на американцев. Те уже сотни лет назад обменивали драгоценную пушнину на огненную воду. Торговля шла бойко. Но приживутся ли на вечной мерзлоте более полезные семена цивилизации? Не превратятся ли в сорняки, заглушающие местную культуру?

– Дети оленеводов русскую литературу понимают легко. И современное общество, и дворянское. Сложнее всего объяснить им, что такое лес. Или черемуха.

Директор школы Алевтина Беляева приехала в Рыткучи из Йошкар-Олы. Собираясь, бросила на дно сумки спички – готовилась к худшему. Реальность оказалась не такой уж суровой. Пускай приходится трудиться разом за учителя, юриста и бухгалтера, вставать рано и уходить с работы в 10 вечера. Зато здесь несуетно и привычно:

– Дочь адаптировалась трудно, но теперь учится на материке и скучает по Рыткучи. Надоела слякоть, говорит. Мама, я хочу в мороз, домой. Чукчи тоже уезжают за высшим образованием, но не приживаются. Там жизнь быстрая, бурлит. Я сама это замечаю, хотя материковая. Мой дом – здесь. Поначалу на нас ворчали, что мы понаехавшие, а я отвечала: «Чукотка – тоже моя родина, я – в России».

Между наукой тундры и обязательным образованием ищут хоть и болезненный, но компромисс. Говорят, даже суровый Вуквукай больше не ругает школу: в начале осени, когда у оленеводов горячие деньки, детей не забирают из бригады. Вертолет прилетает в конце сентября, а программу наверстывают за счет индивидуальной работы. Вот только сами школьники, привыкшие к интернатскому житью, горячей воде и интернету, в тундру не рвутся. Дочь самого Вуквукая, Наталья, живет в Певеке – это она познакомила меня с «корешками». Чукотский язык преподают чукчам как второй иностранный, после английского. Хороших учебников нет.

– Иногда родители мне говорят, что их детям чукотский не нужен, – вздыхает Алевтина. – Стало быть, отвечаю, вы и от льгот коренным малочисленным народам должны отказаться. Ни квот, ни лекарств бесплатных. Тогда они задумываются. После революции молодая советская власть давала чукчам вторые, русские имена. Чаще всего они становились Иванами. Сейчас мало у кого есть традиционное имя. Реликвии предков или в музеях, или сожжены последними хранителями, чтобы уберечь от осмеяния потомками. Ассимиляция – не однозначно плохое явление, русская культура ничем не хуже чукотской. Но для таких новоиспеченных русских, отвыкших от тундры и не освоившихся на «материке», велика опасность стать уже не дядей Ваней, а Иванами, родства не помнящими. Тогда через пару десятков лет оленеводы забудутся так же, как легендарные чукотские воины, которые побеждали хорошо вооруженных русских и «сражались чем угодно – луком, копьем, годовалой важенкой, а зимой и мерзлой тушей оленя». Останутся лишь герои анекдотов да наивный чукча в ожидании рассвета, которого изображал нанайский певец Кола Бельды.

На улице поселка меня схватила за локоть чукчанка неопределенного возраста – то ли пьяная, то ли трезвая, облаченная в немыслимую мешанину советских, современных и чукотских вещей.

– Помоги! – крикнула она.

Я едва не отдернул руку, но сдержался, и она обрушила на меня долгий перечень бед – безденежье, болезни, пьющие дети…

– Чем тебе помочь? – спросил я в постыдной тоске, неизбежной при разговоре с нищими.

Она серьезно посмотрела мне в глаза. Прошептала:

– Молись за меня…

И больше – ни слова.

Разговоры в пути

Сталина я не застал, а вот всех остальных застал. И каждый говори одно и то же: «Мы живек в тяжелое время». А когда оно бывает другим? Сейчас Ямал кормит всю Россию, и все равно время тяжелое. Зато Чечню накачивают деньгами, чтобы не стреляли. Мы с друзьями подумываем – может, взять нам ружьишки, да и податься в партизаны. Авось хоть тогда деньги Ямала ему же и оставят.

• • •

Говорят, в одну деревню прислали в тридцать вось мом коммуниста – найти кулака. Собралось руководство колхоза. Вроде бы все работают, излишков ни у кого нет. Кого же кулаком записать? Наконец выискали мужика, у которого были четыре незамужние дочери. Пашут на поле не хуже лошадей, достаток приносят лучше любых батраков. Чем не кулак? А во время войны боялись, что немец здесь десант высадит. Бабка наша Клавдия Григорьевна с внучкой Октябриной ездили сено косить на речку. Там щука или ондатра в воду бултыхнулась. Они в поселок прибежали и доложили в штаб: обнаружена немецкая подводная лодка. Начальником штаба был учитель. Схватил он патроны от трехлинейки, все побежали к берегу, и мы, ребята восьмилетние, за ними – интересно же, как подводную лодку расстреливать будут.

А река такая, что не только подводная, но и обычная лодка еле проплывет. Ну мы-то ладно, а как учитель поверил, до сих пор не понимаю.

• • •

Жил тут немец один. Как война закончилась, проникся он идеями коммунизма, решил стать настоящим советским человеком и перебежал из американской зоны в Восточный Берлин. Там его, как водится, взяли и послали строить социализм к нам, в Республику Коми. После отсидки остался здесь. Дали ему серпасто-молоткастый паспорт, и даже фамилию он сменил на русскую. Действительно стал советским, не отличишь.

Когда пошли волны эмиграции и отсюда потянулись все, у кого была хоть капля несоветской крови, первую он пропустил. Боялся. Ко второй все же призадумался. Явился бывший немец в посольство Германии. А как уехать-то? Паспорт – советский, манеры – советские, немецкий язык он забыл. Но тут впервые за десятилетия услышал родную речь и сам начал говорить. Сперва запинаясь, потом все лучше и лучше, словно невидимая оболочка прорвалась. Так что из посольства вышел какой-никакой, а немец. Получил гражданство и укатил в ФРГ. Только мы его и видели…

• • •

Пошли мы как-то с норвежцами в горы, а один остался в Паное с местной – бабушкой Шурой. Село уже пустое, только она осталась. Идем обрат но, слышим – ха-ха-ха, бу-бу-бу. Подходим – стоят норвежец и бабушка, оба смеются, разговаривают. Она не знает ни слова по-норвежски, он – по-русски.

• • •

Я была городская цаца, а замуж вышла за лесника. Поначалу чуть ли не каждый день концерты ему закатывала. Только в лесу мы никогда не ссорились. Однажды я попыталась, а он сразу хвать меня за шкварник и говорит: «Умолкни. Здесь нельзя». Потому как лес все слышит. Не понравишься ему – может и наказать.

• • •

Видишь, на склоне из снега дерево торчит. Давно умерло, а еще цепляет ся. Не хочет падать. Кедровка на ветке примостилась. Как люди отсюда ушли, птицы сразу возвратились. Тут, возле поселка, сразу несколько звериных дорог сходятся. Снежные бараны идут, олени… Медведи появляются в шесть утра, хоть часы сверяй. Они здесь хозяева. Трое и вовсе с постоянной пропиской. Еще немного – и будет их больше, чем жителей.

Когда дамбу прорвало и на поселок сель сошел, – многие хитрили, оставались. Уезжать не хотели. Одни мародерствовали. До сих пор с котельной металл обрезают.

А котельная на севере – это сердце поселка. Когда останавливается, ему конец. Сейчас-то от нее только скелет остался, и дым из угольной кучи валит. Горит где-то в глубине. Другие думали, им взамен дадут квартиры в городе. С ними было сложнее всего. Сплошные суды. В итоге хозяева деревянных домов компенсацию получили, а жителей пятиэтажек мы одолели. Доказали, что те не в аварийном состоянии. Вроде как можно жить, хотя, конечно, нельзя. Из-за них поселок официально не закрывают, чтобы не платить. Так я и остаюсь мэром покинутых домов и разбитых теплиц.

Здесь тысячи людей жили. Горы изнутри выскабливали, золото добывали. Теперь видишь – серая муть повсюду. Тот самый сель с золотом и реагентами, прощальный подарок комбината. От одиночества я уже сам с собой разговариваю. Но в целом привык. Главное – вверх не смотреть. Куда ни глянь – одни сопки. Горизонта вовсе нет. А человеку нужно видеть дальше, чем на пару сотен метров. Зато хоть кедровки вернулись…

• • •

Первопроходцы наших мест были романтиками, а потому в Магаданской области много удивительных названий – озеро Мечты, пик Челленджер и, конечно же, знаменитое озеро Танцующих Хариусов. Там они тысячами выпрыгивали из воды, кувыркались в воздухе что твои акробаты. Даже само это озеро с высоты напоминало рыбину.

Многие горожане приезжали сюда отдыхать. Была лишь одна загвоздка – комары здесь просто кишели, так что детишки возвращались из познавательных поездок с распухшими лицами и глазами-щелочками, как у азиатов. А поскольку слухов о нелегальных китайцах на Дальнем Востоке и так хватало, приняли решение – комаров истребить! Несколько дней самолеты опыляли озеро инсектицидами, и коварные насекомые исчезли.

А следом исчезли и хариусы, у которых комары и их личинки были основой рациона. Да и танец их знаменитый был охотой на разную крылатую мелочь.

Прошло время. Комары на озере быстро расплодились до прежних масштабов. А вот хариусы не танцевали еще многие годы.

• • •

На Карском море рыбы полно. Закинул сеть и знай дрочи хвост за хвостом. Я тогда на колхоз работал, и для себя на берегу восемнадцать мешков муксуна зарыл. А песец, сволочь, прокопал ход под землей и до них добрался. Я, как увидел, озверел совсем. Бегаю, стреляю песцов. Он уже мертвый лежит, а я все равно – шарах в голову! Сильно злой был. Шестнадцать мешков песец испортил. Он только брюхо рыбе выедает, да на что она потом годна. Мне на «Сайгу» бы хватило, а пришлось все выбросить. «Сайгу»-то я потом все равно купил…

• • •

Прибился к стаду нашей соседки Варвары дикий олень. Борется она с ним, борется, и все мужу кричит: «Неси нож скорее!». Тот из-за двери поглядывает, но выйти боится. Наконец Варвара изловчилась, схватила оленя за рога, перевернула и воткнула в землю. Пока тот пытался их выдернуть, сама сбегала за ножом, зарезала его. И мужа потом поколотила.

• • •

Мой дед был большой шаман. Как-то раз одной женщине мертвого ребенка оживил. Говорит, за это твоя дочь выйдет за моего внука. Подросла старшая дочка, назначили свадьбу, а она и сбежала из-под венца с другим парнем. Думали, плохо будет, душа шамана накажет. А потом младшая дочь той женщины сама полюбила этого внука, без взрослых обошлись. Живут хорошо.

Мне бабка, дедова жена, все говорила: «Выйдешь ты замуж за русского, сильно старше тебя». Я, конечно, не соглашалась, а она мне: «Не беспокойся. У меня самой муж на тридцать лет старше. Сперва тяжело было, плакала. А потом, как детки пошли, наработаюсь, прижмусь к ребеночку, и больше уже ничего не хочется». Видишь, все получилось так, как она говорила.

• • •

Сейчас в тундре полно миссионеров. Пользуются хантыйским гостеприимством. Приезжают на «Буранах», входят в дом и давай про Христа рассказывать. Мол, вы, конечно, идолопоклонники, и это плохо, зато живете по-христиански. Стоит креститься – и рай обеспечен. Роли у них грамотно распределены. Один – эдакий рубаха-парень, второй – тонкий интеллигент, третий – крутой. Кому сподручнее, тот и речь ведет.

Обычно женщины первыми веру меняют. Муж к священному лабазу идет, а жена – в молельню. Семьи распадаются. Недавно один парень собственную мать пытался из-за этого застрелить, но отец не дал – ружье задрал, и пуля в небо ушла. Уехал сын прочь. По деревням шляется, спился совсем…

• • •

Жила тут бабка Сима. Самогон делала такой мягкий, что не замечаешь, как бутылка пустеет. Рассказывала, что ее сюда в сталинские времена этапом перегнали от самого Магадана. Восемьсот с гаком километров пешком за десять дней. Зятя своего, дальнобойщика, лопатой била. Ты, говорит, две недели ехал тот путь, что я быстрее ногами протопала. Стало быть, бухал и дочке моей изменял.

• • •

Был у нас гусь. Солидный такой, авторитетный. Иван Иванычем звали. Дом охранял не хуже иной собаки. Только имел одну слабость – очень выпить любил за компанию. Не успеют сыновья бутылку открыть – а он уж рядом. Шипит, за ноги щиплет. Не успокаивался, пока не получал смоченного в пиве хлебного мякиша. Что делать? Решили его Ваське-пастуху отдать. Тот мужик одинокий, выпить ему не с кем, так что Иван Иваныч ко двору пришелся. Совсем споил пастух бедного гуся. Теперь он пиво не хлещет, только водку. Напьются – и лежат рядом, мужик и гусь.

Потом похмеляются. Так и живут вдвоем. И оба счастливы.

• • •

Наш Семен – большой мастер. Сам инструменты делает, сам на них и играет. «Журавлиная шея», ее еще хантыйской скрипкой кличут. Пригласили его как-то в Сургут выступать. Запряг он оленей и поехал в город. А дорога долгая. К тому же подтаяло. Когда возвращался, упал один пристяжной и не поднялся. Взял Семен топор и перерубил инструменту шею. Из-за тебя, сказал, мой олень издох.

• • •

Однажды я гостил у оленеводов, и мне понадобилось добраться до соседнего стойбища. Глава семьи, уже седой старик, вызвался помочь.

Он запряг оленей, и мы поехали.

Путь был неблизкий. Когда упряжка остановилась у нужного дома, устали и олени, и возница. Я предложил старику зайти, но тот покачал головой и сказал:

– Не могу. Сердце неспокойно.

Позже я узнал, что в том доме жила женщина, к которой старик, будучи молодым юношей, сватался, и получил отказ.

Прошло полвека. Целая эпоха. У каждого из них счастливые семьи, внуки и правнуки. Про европейский сентиментализм ни он, ни она не слышали. Простая долгая жизнь, простой тяжелый труд. Все страсти давно угасли. И все же – сердце неспокойно.

Истории бабушки Марьи Волдиной

Я в детстве совсем плохая была. Бабушку обманывала.

Только в школу стала ходить, и уже говорю ей, что русскому языку выучилась. Она просит сказать что-то по-русски, а я, конечно, на нем еще не разговаривала, только таблицы наизусть зубрила. И говорю прямо по таблицам: «Чашка-ложка-миска…» А бабушка-то русский совсем не знает и восторгается способной внучкой.

Потом сказала ей, что писать умею. Подсмотрела, как русские пишут, все крючками, и сама тоже закорючки рисую. А бабушка хвалит. Перестала ходить в сельсовет, стала мне диктовать письма сыну на фронт. Тот, конечно, так ничего и не получил. Всю войну прошел, в госпитале раненый лежал без единого письма от матери. А в четвертом классе я уже лучше всех русский знала. Мне за это в школе тетрадку подарили. Родители ее в чуме повесили на видном месте.

– Чья это тетрадка? – нарочно спрашивают.

А я гордо отвечаю:

– Моя!

Очень плохая была тогда, вредная. Хулиганка, да и только.

Когда я сюда приехала, наткнулась на одну женщину. Она рассказала, что во время войны сидела вместе с нашим дедушкой – его как шамана взяли. Обрадовался он встреченной хантыйке. Показал ей вещички, которые с собой возил как документы: черно-белые кисы с украшениями, малицу с рукавицами из выдры и такой же шапочкой. Шкурка выдры долго носится. Остальной мех уже весь ушел, одна кожа осталась. Рассказал, что жена ему их сшила. Вскоре дедушка умер, похоронила она его.

Когда я это узнала, бабушка еще живая была. Слепая, старенькая. Я ей не сразу рассказала, а сначала спрашиваю: во что был одет дедушка?

Бабушка удивилась:

– Как это тебе, ребенок, в голову пришло?

А я уже не ребенок давно. Взрослый человек, журналист. Вижу – приятно ей, что я про него думаю. Пытается вспомнить – и не может. А выдровые рукавицы – большая редкость. Обычно их из лап оленьих шьют.

Тогда говорю:

– Выдровая шапка у него была?

– А как же! – отвечает бабушка. – Он ведь нашего духа возил. Как могли, так и наряжали его.

– Из выдры, – говорю, – только шапку ему сделала?

Тут и вспомнила бабушка про рукавички. И начала я ей рассказывать. Она молча встала – маленькая такая бабулечка, худенькая. Выпрямилась, как солдат.

– Я, – говорит, – так и знала, что никогда он про нас не забывал.

А когда услышала, что та женщина похоронила рядом с ним кисы и малицу, вовсе обрадовалась:

– Как только приеду к мужу, сразу узнаю по одежде. Я уж приготовилась, подарки от всех детей собрала.

У нее было много мешков. Что мы купим, она складывает. Говорила, там покажу ему, что мне дети да внуки дарят.

Всю жизнь она чтила его.

Magical Mystery Tour

Хипстер Леха из правительства Якутии воткнул iPad в снег и прочертил носком ботинка отметку:

– Когда тень передвинется сюда, солнце осветит горы.

Я и москвичка Даша глядим то на солнечные часы от Apple, то на тонкие ботиночки Лехи, который, как истинный джентльмен, отдал теплые унты даме. Леха тем временем продолжает распахивать перед нами сокровищницу знаний о Якутии:

– Здесь говорят: идешь в лес на полчаса – бери еду и одежду на три дня. Приятель служил в Тикси и угодил однажды в передрягу. Шел в караул сквозь буран и веревку потерял. Вокруг ничего не видно. Ни назад вернуться, ни вперед дорогу найти. Но он не растерялся. Растопырил плащ-палатку и подождал, пока его завалит. Когда снег сверху обледенел, он спокойно провертел дырочку для дыхания и сел варить кашу на примусе. Там его командир через два дня и нашел, здоровехонького.

Сияющие льдины громоздятся над замерзшей рекой. Пальцы на ногах постепенно немеют, но Леха неисчерпаем:

– Зимой дороги у нас прекрасные. А зима здесь длится долго. И ремонтировать просто – засыпал в яму песок, залил водой. Через пять минут готово!

Затем приходит черед охотничьих баек:

– Спящего медведя нельзя стрелять. Во-первых, потому, что у него мозг спит, и когда уже думаешь, что убил его, зверь может неожиданно проснуться и всех порешить. А во-вторых, это великое якутское западло – убивать спящего. Поэтому иногда в берлоге бурят отверстие и спускают туда на веревке ребенка, чтобы тыкал палкой и будил медведя. А когда тот проснется, быстро вытаскивают парня наружу. Если справился – значит, настоящий охотник растет.

Он рассказывает одну историю за другой, день тянется без конца, но проклятая тень от планшета, кажется, застыла на месте. Такого не может быть, но, похоже, у этого мира свои законы.

Наконец мы сдаемся и возвращаемся к машине, где Леха быстро поджаривает на работающем двигателе пирожки. Лишь когда мы собираемся уезжать, солнце, словно нехотя, сдвигается, и скалы вспыхивают таким ярким живым светом, который не в состоянии удержать даже самая лучшая камера и может сохранить только человеческая память.

Зимой, когда морозы зашкаливают за минус шестьдесят, Оймякон похож на планету из другой галактики. Дыхание вылетает изо рта с тихим шелестом. Распахнешь дверь – и дом мигом затапливает густой туман. А если в снег вылить бутылку водки, можно не только получить по шее от рассерженных оленеводов, но и увидеть, как она дымится. Громко лопается земля. Даже надежное железо становится хрупким и ломается. Выдерживают только живые существа.

– Мы первых детей в тайге вырастили, – рассказывает Ирина Христофоровна, жительница поселка Оймякон. – Там хорошо даже в морозы, а в поселке я сразу заболевала. Приезжала только рожать, и тут же обратно, с ребенком. Сын с четырех лет скакал верхом, с пяти ходил на сенокос для своих лошадей. Мы едим мясо и потроха, отрезая куски ножом на тонких дощечках, как принято у эвенов. Запиваем их непременным чаем с молоком. Возле печи в огромной бочке тает лед. Здесь все по-простому, в отличие от самого крупного поселка Оймяконской котловины – Томтора, где есть даже водопровод. Правда, вода в нем – только горячая, ведь холодная мигом замерзнет и разорвет трубы.

– Каждая женщина должна иметь минимум пять пар зимней обуви, – говорит хозяйка дома, демонстрируя собственноручно расшитые унты, торбаса и предмет особой гордости – теплые варежки, снаружи сделанные из собачьих лапок, а внутри – из заячьей шкурки.

Вокруг резвятся дети – в этой семье их восемь, что немало даже по местным меркам. Пятеро выросли, но оставшиеся трое шумят, словно добрый десяток. Когда приходит пора свирепых морозов, у них – самое веселое время: в школу идти не надо, а потому можно вволю играть на улице с друзьями, пока мать осваивает аркады на планшете. Все селение Ючюгей покрыто сетью Wi-Fi.

– Достань черепашку, – просит меня одна из дочек, протягивая киндер-сюрприз с игрушкой. Я мучаюсь, пытаясь зацепить пластикового монстра пальцами, а затем и ножом. Девчушка с любопытством наблюдает за мной и, когда ей надоедает, легко вытягивает зверюгу, схватив ее зубами за тонкий хвостик.

– Оймякон – место вечного недосера, – смеется оленевод Володя. – Зимой задница мерзнет, летом гнус заедает. Так и живем.

В Якутии пастухи объезжают стада верхом на оленях. Делают они это так ловко, что сложно поверить глазам. Кажется, что попал не только в другую галактику, но и в мир фэнтези, похожий на толкиновское Средиземье. Вот только верхом на рогатых зверях здесь скачут не эльфы, а якуты и эвены, которые, впрочем, кажутся не менее загадочными народами. Верховых оленей называют учахами. Зимой, в свободное время, пастух выбирает их среди трехлеток и начинает учить. Жизнь учаха коротка и полна опасностей, в десять лет он стареет, а потому тренировать новых надо каждый год. Это элитные олени, годные только к верховой езде. В нарты их не запрягают.

– Учатся все по-разному, – объясняет Володя. – Бывают учахи грубые, бывают хорошие. Пассивные и бойкие. Все как у людей. Что человек, что олень – разницы нету.

Сперва учахов приучают к седлу, которое делается из оленьих рогов, шерсти и двух досок. Крепится оно высоко, на самой холке. Стремян нет. Если неопытный всадник сползет, он может сломать хребет животному.

Управляются олени при помощи ног, палки и накинутой на морду веревки. Хочешь повернуть влево – работаешь ногой и веревкой, направо – ногой и палкой, которой оленевод к тому же иногда упирается в землю, чтобы помочь оленю. На соревнованиях у каждого всадника есть помощник, который разгоняет учаха в нужном направлении.

За день кочевки такой олень-трудяга проходит под седлом десять и более километров. Впереди идут нарты или вьючные олени, за ними – стадо, которое сзади гонят собаки и пастух на учахе.

– Верхом на олене хорошо, – говорит Володя. – Человек пешком не догонит, а «Буран» в гору не поедет.

Нарты, прицепленные к снегоходу, подскакивают на ухабах. Чтобы не слететь, я хватаюсь за веревки. Оленевод Кирилл, везущий меня в стойбище отца, то и дело оглядывается – проверить, не надо ли спешно разворачиваться и искать упавшего пассажира среди сугробов. Накануне, критически оглядев мою пуховку и заморские ботинки для низких температур, он молча бросил на скамейку кондовый советский комбинезон и валенки – мол, надевай.

Перед самым стойбищем останавливаемся у замерзшего ручья – нарубить топором воды к чаю. Пес, всю дорогу бежавший рядом, елозит мордой по земле, соскребая иней, а мы закрепляем веревками прозрачные льдины.

– В прошлом году я шесть медведей убил, – говорит Кирилл, закуривая сигаретку. – Они весной голодные, на оленей бросаются. Ехал я со стадом, вдруг олени встревожились и головы повернули. Смотрю – а там медведь. И мчится прямо на меня. Еле успел ружье достать и выстрелить…

У стойбища бродит пара сотен северных оленей. Большинство шарахается от людей, и только ручной олешек с колокольчиком на шее смотрит выжидающе – может, угостит человек, а еще лучше – сходит по малой нужде. Моча для оленя – изысканное лакомство.

– Громовы мы. Нас тут таких много. Язычники были, грому поклонялись, так нас и назвали, – говорит Федор, отец Кирилла. Он сидит в палатке у печки-буржуйки и, угощая меня свежим костным мозгом, вспоминает былые времена, когда из самой Усть-Неры в тайгу приезжали комсомольские вожаки, чтобы лично наблюдать за отелом важенок. Федор видел здесь многих – и партийных работников, и путешественников, и начальство. Власть сменялась, страна шла своим загадочным путем, а оленевод продолжал, как и прежде, пасти оленей, вне времени и истории.

Однажды к нему приехал известный итало-польский путешественник Яцек Палкевич и попросил показать Оймякон, да чтоб непременно с приключениями. Сказано – сделано. Вел его Федор таежными тропками, но, как назло, все получалось по плану, да и погода стояла хорошая, неприключенческая. Спасла оленевода смекалка – по ночам он вылезал из палатки, якобы почуяв недоброе, и выл волком. Так громко и натурально, что отважный путешественник трясся от страха, а потом написал, на радость поклонникам, захватывающую историю о том, как его преследовали серые хищники.

Но вот друг комсомольцев и гроза путешественников садится верхом на оленя – и мгновенно превращается в древнее величественное божество, повелителя тайги, объезжающего свои владения верхом на диком животном. Его лицо, покрытое резкими морщинами, непроницаемо и сурово, в одной руке – палка, похожая на жезл, в другой – веревка. Сделав широкий круг по заснеженному лесу, северный бог спешивается и говорит:

– Пузыриком проставься, ладно?

В избушке коневодов жарко натоплено, так что приходится открывать окно, впуская дыхание сорокаградусного мороза. В керосинке бьется розовый язычок огня, работники отрезают крупные куски конины и мажут масло прямо на мясо.

– Вкуснее всего, конечно, жеребятина, – со знанием дела говорит один. – Но кобылье мясо тоже хорошее. А вот мерины жестковаты.

Над входом висит оберег из конского хвоста, на полке старого шкафчика стоят бальзам для суставов «Лошадиная сила» и бутылочка с пеплом от окурков – отпугивать медведей. Царапанье в дверь, умоляющее поскуливание, и сердобольный хозяин впускает в дом щенков. Сука сама выбрала из шести родившихся щенят трех, чтобы отнести в тепло. Остальные замерзли. Взрослые собаки снаружи при виде чужака заходятся хриплым лаем.

Лошади, лохматые, точно морские свинки, пасутся в тайге небольшими группами. Копытят снег, разыскивая остатки чахлой травы. Благо осадков здесь выпадает не больше, чем в пустыне, и копать неглубоко. Жажду кони утоляют снегом. В загонах держат только больных, жеребят, кобыл-первород-ков и выбранных на убой. Их подкармливают комбикормом и смерзшимся соленым ячменем, который приходится вырубать кусками.

Всех своих лошадей Семен Львович, муж Ирины Христофоровны, знает в лицо. Вот рыже-пегая, с большими пятнами кобылка по имени Корова. Рядом – Обезьяна с белыми кругами на морде. Сильный копытит землю сам, слабый – доедает там, где копал товарищ.

Сейчас коневоду непросто – в прошлом году погиб его напарник, придавленный деревом в тайге. Зато вырос сын, сызмальства помогавший отцу на каникулах. Как и у прочих детей Семена Львовича, у него в табуне есть собственные лошади, с каждым годом все больше.

– Когда поедем в селение?

– Утром, – обещают коневоды.

Они неспешно пьют чай с молоком, затем двое уезжают на тракторе за кормом, прихватив ружье – без этого в тайге никак. Я выхожу из дома. Поначалу мороз не чувствуется. Холод обволакивает незаметно, да так, что потом приходится долго отогреваться у печки. Хватаю топор, принимаюсь колоть дрова. Не сразу замечаю, что собаки наконец перестали лаять. Кто работает – тот здесь свой.

– Скоро отправимся?

– Скоро, – кивает Семен Львович.

Его сын выгребает из печки горящие угли и ставит ведро с ними под картер «УАЗика», как и все местные автомобили, оснащенного намордником и двойными стеклами. Это вселяет в меня надежду. Однако проходит еще пара часов, а коневоды и не думают выходить из гаража, где расхворался другой автомобиль. Шансы попасть до заката в Томтор тают с каждой минутой. Наконец мое терпение лопается. Я уже готов идти на трассу пешком, но решаю сперва сказать об этом коневодам.

Дверь гаража обшита войлоком и шкурами, внутри потрескивает печка. Из-под «УАЗика» торчат унты – трое коневодов, кряхтя, пытаются закрепить непонятный тяжелый агрегат. Я врываюсь внутрь, и мне в руки тут же всовывают веревку:

– Держи!

Я спрашиваю:

– Когда поедем?

– Да теперь все равно никуда не успеть, поздно вечером домой отправимся, – говорит коневод.

Заметив, что я вот-вот брошу веревку, он вскрикивает:

– Держи, кому говорят! Людей раздавишь!

Я ругаюсь сквозь зубы, но держу, физически ощущая, как превращаются в пар, подобно дыханию, все мои планы.

И уйти нельзя, и обижаться глупо. Здесь и звери, и люди воспринимают время иначе. В Оймяконе даже оно замерзает. Часы рассеиваются подобно туману, тихо звенят дни, и лишь изредка с грохотом возникает новая трещина между годами. Наконец мне позволяют выпустить веревку. Не попрощавшись, я хватаю рюкзак и бегу прочь отсюда, из безвременья. В лесу серый вожак табуна смотрит на меня с недоумением сквозь падающую на лоб густую гриву. Куда торопится это странное существо? Зачем спешит в мире, которому чуждо само понятие спешки? Он медленно жует и провожает меня долгим взглядом.

Когда я вышел на трассу и обосновался на небольшом пригорке, солнце уже клонилось к вершинам сопок. Подкрадывался терпеливый ночной холод. Через полчаса мимо проехал автомобиль. Когда он скрылся за поворотом, я сел на рюкзак и достал плеер.

The Magical Mystery Tour is dying to take you away,

Dying to take you away, take you today…

Последние аккорды песни затихли. Начался Fool on the Hill. Мне пришло в голову, что скоро прозвучит I am the Walrus, и я неожиданно для самого себя расхохотался. Надвигались сумерки, я был один на полюсе холода, и это было чертовски, невероятно смешно. Злость, страх и обиды бесследно ушли, и я внезапно ощутил себя свободным и счастливым.

Неволя

Они были моими соседями по вагону – седой мужчина, из-под майки которого выглядывало множество татуировок, и двое молодых парней, говоривших вполголоса на странном языке, где знакомые слова имели свой, особый смысл. Ребята почтительно внимали старшему, а он, улыбаясь и блестя металлическими коронками, щедро сыпал афоризмами. Им любопытно было пообщаться со мной, столь непохожим ни на одного из их компании, мне, по той же причине, – с ними, так что сам собой завязался разговор. Я объяснил, что путешествую по России и собираю истории, на что один парень повернул ко мне абсолютно безволосое лицо, на котором не было даже ресниц, и спросил:

– Местные администрации помогают?

Я ответил утвердительно, но седой тут же возразил:

– Ты сказал неправду. Он тебя сейчас подловил, а ты и не понял.

Я принялся объяснять, что порой для меня находят свободное место в вездеходе или пускают переночевать в музей, но собеседник был неумолим:

– На самом деле он спросил, дают ли тебе деньги. Или, там, девочек. А ты согласился. Но я же вижу – едешь в плацкарте, ешь «Доширак», стало быть – за идею стараешься. Так и надо говорить.

После этого разговор оживился. Вчерашние зэки стали словоохотливее и даже разрешили записывать их на диктофон. Вскоре седой нас покинул, и большую часть историй я услышал от третьего собеседника – парня с худощавым лицом и темными, почти черными глазами. Он говорил про неволю и ее странные правила, которые оказались сильнее даже опального олигарха Ходорковского.

– В первый раз я сидел в Пензе. За разбой, – собеседник говорил медленно, с нажимом на каждом слове и паузами между ними. – Со смотрящими в лагере я частенько кусался. Их называли просуки – это которые и нашим, и вашим. Они тебе улыбаются, и тут же администрации все рассказывают. У меня был семейник Коля, у которого общий стаж насиженного – тридцать два года. Обвинили его, что он – красноперый и в восьмидесятых слил информацию оперативникам. Итог выходил такой: если они правы, я – инвалид, а Коля – труп.

Мы два месяца кружились, делали свою двигу в оправдание, как перед прокурором, и умудрились выпулить с зоны маляву вору Кривуле. Тот вместе с Хохленком, другим вором в законе, приехал в лагерь, они позвали – по громкой, официально, – на короткое свидание Колю и всех этих смотряг. Им было сказано, что за Колей нет никаких грехов, и ему можно с того, кто это запулил, спросить по мокрой – то есть убить, а того, кто продвинул, сделать инвалидом. Смотрящим заявили, что пока они сидят, на их место нет никаких претензий, но из их рук утекло многое, за что они уже пострадают, так что пусть лучше набирают плюсы, чем минусы. После той сходки смотрящие стали нам дарить улыбочки и чуть ли не жопы целовать. Некоторые думали, что у них действительно все нормально. Освобождались, выходили за забор. А там, если ты в какой-нибудь дуб вперся, тебя встречали – да так, что можно было оказаться в шести досках или в инвалидном кресле.

Были смотрящие, которые мужикам много крови попили. Я выхожу на волю и не стремлюсь искать его. Но если попадется на глаза… Был случай. Зэк по кликухе Рыбак вышел, день бухнул, два, пошел к ларьку похмелиться. Пенза – городок скудный, продавщице ларька до туалета далеко, а работа не ждет. Вот она и ходит в ведро. Тут появились ребята, одному из которых Рыбак свернул кровь в лагере. Этот парнишка понял, что перед ним та же сука, только в другом обличье, и попросил продавщицу открыть дверь. Ты нехотя послушалась, понимая – если этого не сделает, товар потом украдут, и она будет отвечать. А он взял ведро и Рыбака облил. Теперь если тот попадет за решетку, он просто петух. Многие думают, что петухами называют тех, кого поимели, но это не всегда верно.

Заезжает, к примеру, жулик в тюрьму. Если он сидел под крышей, страдал за людей, ему мусора готовят жрать. Где-то он станет гордиться, что унижал мусоров. А в другом месте, где будут, скажем, питерские маргарины, хотя они сами все красные, как пожарная машина, его вобьют в пол. Просто обоссут. После этого ему остается только швабру с тряпкой взять и полы тереть.

Некоторых жуликов оперативники ломают. Особенно в Питере: поставят раком перед камерой, намылят дубинку вазелином, подведут к жопе – ну как, будешь сотрудничать? Что ему делать? Если дубинку засунут, он – петух, ниже моей подошвы. Вот и приходится карабкаться. Бывает, что воров приковывают к шконке. Сидишь – больной, голодный, дней пять не жрал. Открывается дверь, ты видишь баланду, но ее приносит петух. Само собой, откажешься. Сколько ты протянешь? Готов жизнь отдать? Не у каждого кишка выдержит. А если поел – всё. Закон такой. Не знаю, кто его придумал, но он держится даже в красных лагерях. Во всех учреждениях есть отдельные столы для петухов. Кого-то обоссали, кого-то отъебали. Всё, они сидят там.

Актив – это завхоз, дневальный хозобслуги, который контролирует зэков, и его помощники – такие, как я. Официально его давно нет, но у нас он есть. Я был вторым лицом после завхоза. Серый кардинал. Что будет в отряде без меня, не знаю. Там остались одни маргарины.

Звонит мне старший: «Сколько у тебя на проверке?» Я должен сказать число, плюс сколько зэков на работе, в санчасти, в ПТУ или в школе. Все осужденные до тридцати лет без образования должны посещать школу. Если ты отказался, то попадешь в изолятор, где тебя растянут, как Анастасию Волочкову, на шпагат. Ты согласишься на все, даже что Пушкина убил, и все равно пойдешь учиться. По собственному желанию. Потому что преподаватель за каждого ученика получает сумму. Если обнаружат, что я ошибся на проверке, будут проблемы вплоть до выговора и нарушения. Где-то напакостили, насвинячили, чайник забыли выключить – отвечать буду я. В лучшем случае доложат завхозу, тот подойдет и скажет: «Ты в дуб въехал». Мне дадут большую метлу, и я пойду мести линейку, как Ходорковский, хотя я активист. Но я единственный из красных часто ходил подметать, потому как – у меня от отца такая хрень – я хочу, чтобы все жили. Если, не дай бог, я приеду в другую командировку и где-нибудь в централе скажут, что я красный, мне могут разбить башку в хлопья, не спросив, что я делал и как. Но если там окажутся люди, которые будут знать за мои поступки, они мне руку пожмут. А на рога им насрать.

У меня на зоне никто из мужиков не скажет, что я гандон, не говоря уже о петухах. За петухов я всегда впрягался, ведь они вкалывают по отряду намного больше остальных – убирают, наводят чистоту. Я его подзову, попрошу что-нибудь протереть, и он все сделает.

Завхоз для администрации старается – срока до хрена, хочется УДО. Сейчас кабинет начальника ремонтируют, а он и до того был лучше, чем у хозяина. Старалась сувенирка, там все резное, выжжено отменно – в натуре, на воле такого не видел. Делали по красоте. Если работаешь для отряда – бабло вбиваешь, красочка там, цементик, то базара нет, это отразится на твоем освобождении. Но с бюджета ведь тоже идут денежки. В первый месяц, как я приехал на облегченные условия содержания, с зэков ушло более ста косарей личных денег на администрацию. Сами забашляли. Отстегнул пару косых – тебе подписали поощрюху, на следующий день – то же самое. Для каждого ремонта нужны не только люди, но и кошельки. Так называют живые деньги – обеспеченных зэков, которых нехреново греют с воли. Подхожу я к такому, говорю: «Хочешь двигаться нормально, чтобы нарушений не было?» Тот гривой кивнет. Потом завхоз доложит начальнику участка – этот на цемент дает, тот – на шпаклевку, другой – на плазму… Он все это у себя откубаторит, понимая: там добрая сотня, которую ему подпишут в бюджете, а он ее опа! – и в карман, просто за какой-то сраный коридор метров в пятнадцать. Я – красный, он со мной – как со своим, и потому я знаю, что реально даже из зэковских денег потратят меньше половины. Остальное – тоже в карман.

– У нас есть кран, пятидесятых годов еще, – быстро, захлебываясь словами, заговорил безволосый. – Не числится нигде, но он есть. С его помощью станки грузят в машины и уводят. Я сам участвовал, прятал двигатели. Не по своей воле – иначе бы убили. Потом опера запалили телефон, начались допросы. Тогда двигатель от коммерсов вернули и все на зэков списали. Кто нас содержит? Сами воры содержат. Воспитывают нас те…

– Погоди, я скажу, – перебил активист. – Воспитывают нас те, кого сперва поставили на высокую должность типа завхоза, затем за какое-то нарушение понизили чуть не до шнырей, заставляли мыть туалеты у всех на глазах, а потом дали должность обратно, чтобы они поняли: малина – она несладкая, и гноили народ. Зубы оскалишь – все, кирдык.

Я был на Медгоре. Вичовым противопоказан тяжелый труд, а они работают везде – шлак, камнедробилка, разгрузка… Рядом – отделение, которое в народе называют турбович – те, кто болеет и тубиком, и ВИЧом. Их в карантине дуплят как могут и говорят – ну чо, вот тебе варианты: котельная, камнеобработка, бондарка… Он, как овца, гривой помашет, хотя болезней целый букет. А я, активист, сижу на тумбочке и каждый день вижу эти рожи. Мы края конвертов с жалобами специально обклеивали скотчем – чтобы не вскрывали, и отправляли. Никакой реакции.

– Маньяки, которые милиционеров убивали, детей насиловали, так же бьют, насилуют и убивают слабых, – отрывисто частил безволосый. – Администрации это и надо – чтобы она кайфовала и жрала, а зэки приносили деньги. Меня вешали в изоляторе на наручниках – чтобы я не мог пожаловаться на избиение. Там вроде везде камеры, но если надо, можно все. Руки, ноги выворачивают, и просто висишь. Невозможно. Лучше бы били. Хотелось просто умереть. А когда я начал колотиться головой о решетку, мне оформили суицид…

– Я Ходорковского видел где-то через день возле оперотдела, когда носил видеорегистратор в дежурку, – продолжил активист, не сводя с меня черного, словно выжженного взгляда. – То он лед колотил, то линейку мел. Вроде Карелия, забытый край, а такого человека могли поджать, причем нормально. Сама по себе администрация так бы на него не рычала. Они ведь тоже очкуют. Стало быть, свыше надавили. К тому же это показуха была, чтобы все зэки видели: даже Ходор – это ни о чем, а уж тем более ты, смертный человек.

На зоне его уважали, называли по имени-отчеству. Даже Тата, который был гораздо старше. На самом деле Тату по-другому звали, но он брата убил, и его заставили взять братскую кликуху. Когда Ходор только приехал, кто-то из зэков попросил его пачушку закурить. Он дал, и Рубцов…

– Дай я скажу! – перебил безволосый. Похоже, за годы, проведенные вместе, у них появилась привычка продолжать друг за другом фразы. – Когда я пришел в отряд, Рубцов, наш начальник, сказал: «Знаешь, кто я такой? Я Ходорковскому влепил выговор!» А зэк, который попросил, ничего плохого не ожидал. У нас все друг другу дают и жрать, и курить, хоть целый блок. Это конкретно Ходорковского закрепить хотели, чтобы по УДО не выпустить. А еще, пока он там был, нам крутили только советские фильмы. Едва увезли – снова иностранные начали показывать.

– В общем режиме, где Ходор сидел, порой бывало хуже, чем в строгом, – продолжил активист. – Их надо учить, а строгач знает свое место. Одно время хозяином был Вересов – ну просто шум-голова. Главное для него – свинюшки в открытом им свинарнике. Его еще называли Дедом Морозом, который потерял новогодние подарки. Он приходит в зону – ему ничего не надо, кроме результатов, будь ты хоть пьяный. А все производство держалось за счет строгого режима, так как там – люди ответственные, не раз сидевшие и знавшие, что к чему. У общего режима, их называют албанцами, ветер в голове. С Москвы привозят – они еще на мурке, блатные пока. Потом, когда хвосты пообломают, уже начинают что-то смыслить.

По правилам ты должен убирать только свое спальное место. Но туалет и коридор – то, что по инструкции относится к дневальному хозобслуги, – тоже вешается на зэков. Ходор однажды опротестовал эту хрень. Ему сказали – молчи, убирай только свою секцию. Это единственное, чего он добился. Когда его проложили с пачкой сигарет, он замкнулся. Предпочел быть осторожным и всех отодвинуть от себя. Я смотрел на него и думал – ни фига себе! Его просто вмяли, убили.

И это печально – из человека с такой душой, тем более с евонными мышлениями, который такое на воле воротил, сделать такую куклу. Это неспроста. Значит, были голоса свыше.

Первым с поезда сошел безволосый, протянув мне на прощание пакетик семечек:

– Возьми. У нас там был один способ почувствовать себя свободным человеком – семки погрызть. Да и их порой запрещали.

Я машинально взял пригоршню свободы в зеленой упаковке. Активист выходил через час. Он дал мне, как и его приятель, для связи телефон родственницы – своего еще не было, и сказал напоследок, по-прежнему припечатывая каждое слово:

– Про наши истории многие скажут, что это не так. Хотя мне нет резона лгать. Я освободился после шести лет – и я устал. Не физически, морально. Я уже как зомби почти. Сижу здесь, а до сих пор еще там. Программа ездит в голове – и все. Сейчас мы шли курить в тамбур – друган выглянул и по инерции говорит: «Я в туалет». А у меня в голове щелк: «Этот в сортире». Потому что в зоне, если куда-то отправился, надо сказать. Я вышел – и все равно мой мозг ограничен. Постараюсь, конечно, больше сюда не попадать. Я карабкался со всех сил, чтобы выйти на волю, потому что знаю: с первым сроком я отца потерял, с этим бабушка умерла, которая меня воспитывала. Остались только мать и брат, но я его не считаю за брата. Если матушку потеряю, то даже и не знаю. Меня в этой жизни сдерживает только она. Без нее могу пуститься во все тяжкие. Была еще девушка, когда меня закрывали, на четвертом месяце беременности, но сколько я ни писал ей – тишина. Пока у меня одна цель – увидеть ее и навестить ребенка. Если он жив-здоров, я готов и дальше рвать эту жизнь зубами и когтями и двигаться вперед, несмотря на все преграды.

Золото Колымы

Мое знакомство с колымским золотом началось в грузовом отсеке полицейского уазика. Водила выжимал педаль газа на обледеневшей трассе, время от времени пропуская стаканчик для храбрости, сверху норовило упасть запасное лобовое стекло, а следователь поворачивал ко мне темное от северного загара лицо, сияющее щербатой улыбкой, и басил приветливо:

– Люди у нас, на Колыме, нормальные. Выйдешь на трассу – мигом подберут. Не то что где-нибудь в России…

Полицейские были безбашенными, зачастую плюющими на уставы, преданными работе и порядочными ребятами – обычная ситуация за пределами богатых городов.

– Отец как-то заказал магнитный пояс от ревматизма, – смеялся водитель Лешка. – Ох и трясли его в Якутске! Там же металлические пластинки вшиты. Как тамошние менты их нащупали, у них аж глаза загорелись. Здесь часто в пояс золотишко прячут. Потом чуть не плакали от досады!

Мы мчались по спрессованной щебенке трассы «Колыма», известной как Дорога Костей, и машина дробно стучала по узким пластинам льда, словно мы и вправду ехали по ребрам погибших заключенных.

– Я в детстве часто колышки с номерами тут находил, – сказал Лешка. – Могилки, значит, зэковские.

– А наш сержант как-то из ручья берцовую кость выловил, – добавил следак. – Потом бросил обратно. Не то пришлось бы дело возбуждать, висяк родом из тридцатых годов…

Историю колымского золота с самого начала писали кровью. Надвигалась война, надо было платить по ленд-лизу. Рассказывают, что когда прииски посещали американские чиновники, на их пути спиливали вышки, чтобы те думали, будто золото, за которое покупается их помощь, добывают вольнонаемные рабочие. Корабли высаживали в Нагаевской бухте зэков, которым предстояло в поисках драгоценного металла углубиться в северную тайгу на многие сотни километров, почти до самого центра Якутии. Здесь побывали великий изобретатель Лев Термен и генерал Горбатов, актер Георгий Жженов и писательница Евгения Гинзбург, а Варлам Шаламов посвятил этим местам знаменитые «Колымские рассказы».

До сих пор неподалеку от трассы стоят потрепанные временем лагеря. Еще держатся ветхие заборы, то и дело на обочине попадаются деревянные загрузочные мостки сталинских времен. Глазницами выбитых окон таращатся на дорогу мертвые поселки – память о совсем недавней истории. И, наконец, свежие земляные отвалы – следы нынешней добычи золота.

Их должны рекультивировать, но всем плевать. На смену заключенным и советским геологам пришли новые добытчики – частные артели, крупные государственные предприятия и одиночные старатели, известные как «хищники». Кто-то ставит драги высотой в многоэтажный дом или перекрывает русла рек, а кому-то достаточно избушки в лесу, как во времена Джека Лондона – недаром именем писателя названо одно из красивейших местных озер.

– Приехал к нам как-то контроль, – смеется следак. – Говорят, нужен подвиг. Нет проблем, отвечаю. Везу их на ручей, ловим хищника, берем пятьдесят грамм. Поблагодарили, уехали. Потом читаю в газете – у бомжа изъяли пятьдесят кило золота. Я эту статью начальнику на стол положил. Видишь, говорю, как работаю! Премию давай!

К выстрелам он привык еще на войне, на задержания ездит лично. Впрочем, всему есть предел. Однажды следователь почти случайно обнаружил, что содержание драгоценного металла в концентрате крупной компании систематически занижалось на три процента. Стало быть, на сторону уходили центнеры неучтенного золота. Тогда он порадовался, что такие расследования вне его компетенции и можно промолчать – здесь бесследно исчезают и за гораздо меньшие деньги.

Таинственное исчезновение и появление золота не единственные чудеса этого края, похожего на замерзшую волшебную страну. В одном местном озере щуки такие большие, что утягивают оленят, приходящих на водопой. Другое размывает крупное месторождение серебра. Поэтому вода его долго не портится, а рыба имеет особый привкус. О серебре знают все, но кому до него дело, пока в округе водится золото!

Поселок золотодобытчиков – серая клякса на тонком белом снегу. Дома на высоких сваях, будто старые сороконожки. Улицы – огромный каток, так что дети порой скользят по тротуарам на коньках. Черная пыль над дорогой. Даже лед по сторонам трассы – темный, ноздреватый. Голодная лиса роется в мусорном бачке. Что ж, по крайней мере, здесь еще теплится жизнь.

Экономисты доказывают – сама идея строительства постоянного жилья в условиях вечной мерзлоты была ошибкой. Вахтовый метод куда дешевле – достаточно содержать лишь сменяющих друг друга рабочих, не надо тратиться ни на городскую инфраструктуру, ни на дотации семьям. Здесь невыгодно строить и дорого жить, но как объяснить это сотням тысяч людей, не представляющих себя без Севера?

– Про какие случаи тебе рассказать, хлопец? У нас бывают только несчастные. Счастливый случай – это выполнение плана. Лучше угощайся.

Мой сосед по гостинице, дородный украинец лет пятидесяти, широким жестом показывает на стол, обильно уставленный привезенными с родины колбасами и паштетами. Весь день он ходит по врачам – перед отправкой в тайгу иностранцы должны подтвердить свое здоровье.

Михаил – бывший шахтер из Донбасса. Уже много лет он приезжает на полгода работать в артели. В мороз солидол рубят топором, металл становится хрупким, так что ломаются даже гаечные ключи. Некоторые артельщики не выдерживают и бегут, словно с зоны, и сходство это тем более явно, что рабочих порой одевают в робы, живо напоминающие зэковские, и за ними неусыпно наблюдают охранники. Но Михаил привык. Ему надо кормить семью. К тому же он квалифицированный работник, с такими обращение совсем другое. Пугают Михаила иные трудности.

Осенью, когда старатели возвращаются с приисков с полугодовым заработком, их уже ждут. Сперва – местные бандиты и мошенники. Некоторых вахтовиков даже не надо грабить. Распирающие карманы пачки купюр действуют как наркотик. Вдобавок – водка, которой они не видели шесть месяцев. Рассказывают, что однажды такой работяга напился в хлам и выбросил все деньги – мол, не нужен ему ни презренный металл, ни его дары.

Еще несколько лет назад самое страшное начиналось в Москве. Золотодобытчиков отлавливали прямо на вокзале – то ли милиционеры, то ли ряженые бандиты, и угрозами вымогали десятки тысяч. Украинец или узбек? Прибыл из Нерюнгри? Так, все с вами ясно. Пройдемте, поговорим.

– Расплатились с ментами, садимся в поезд. Тут же какие-то ребята заходят в купе. Говорят: мы – курский рэкет. Скидывайтесь по четыре штуки, а то всех прямо здесь порешим. Что делать, заплатили. Они говорят: молодцы, теперь до самого Курска можете ехать спокойно. Если кто полезет, скажите, что с вас уже все взяли.

Сейчас наученные злым опытом старатели пользуются денежными переводами. На заработок они содержат семью и могут позволить себе шестимесячный отдых. Вот только у жителей Дальнего Востока все иначе. Цены тут не украинские и даже не московские. Многие уезжают, а отчаявшиеся и азартные подаются в хищники. Благо с недавних пор полиция их не преследует. Казалось бы, не имеющие лицензии старатели могут вздохнуть свободно. Вот только их сделки с частниками незаконны, а скупочным организациям приобретать их золото запрещено.

Вечером в гости к Лешке приходит начальник уголовного розыска – рослый, с седыми висками и мягким округлым лицом. Он пьет, чокаясь быстрыми точными движениями, и не торопясь, рассказывает о своей жизни, предварительно попросив отключить диктофон. На золотоносный район, размерами сопоставимый с небольшой европейской страной, только три следователя. Их все знают, и они знают всех. С детских лет он хотел быть военным. Учился в Суворовском училище, затем стоял в погранчастях на границе Туркменистана – ровно до тех пор, пока не потребовали дать присягу верности Туркменбаши. В Первую чеченскую кампанию брал Грозный. А потом армия оказалась никому не нужна. Полгода без зарплаты, два года без пайковых. Глядя, как у друзей распадаются семьи, он не выдержал и вышел в отставку. Приехал на Колыму поработать полгода – да так и остался.

– Сперва был школьным учителем, – говорит он, обводя добрым взглядом остальных ментов, отчего те сразу стихают. – А в милицию взяли по пьянке. Выпил как-то с их начальником. Разговорились. «Офицер?» – спрашивает. Офицер. «Воевал?» Воевал. Так хватит прохлаждаться, иди к нам! Про одиночных золотодобытчиков он знает все.

– Хищник – это просто работяга, который добывает золото в тайге. Наколет дрова, отогреет избушку, добудет воду. Затем надо растопить и отмыть грунт, отбить, отдуть, отжечь, и на выходе получается практически чистое золото. С ним он идет к перекупщику. Тот берет свой процент и бежит к скупщику. Скупщик – к тому, кто дает деньги. Потом золото уходит с бегунками-транзитниками либо в Турцию, либо на Кавказ – как здесь шутят, на комбинат «Ингушзолото». Самое главное для них – проскочить Якутию. Дальше никто не представляет, как выглядит золото. Можешь просто сказать, что это песок для аквариумных рыбок.

В тайге хищники живут, пока не кончится еда. Некоторые работают круглый год. Труд это каторжный. Доход зависит от того, как человек разбирается в земле. Если нет образования, идут путем проб и ошибок. На хорошем ключе за три месяца хищник вручную добывает грамм триста. Если очень повезет, полкило. А так – сто грамм и меньше. Если б можно было сдавать по официальным котировкам, доход был бы неплохим, но с перекупщиками не всегда и на продукты хватает. Добычу легализовали, а что дальше? Почему золотопри-емники не сделали в банках? Куда продавать?

Государству нельзя – не покупает. Остается черный рынок. В России много золотоносных районов. Еще в Свердловской области добывают изумруды, на западе – янтарь… И там так же хищнуют, так же бегают. Возле любого месторождения драгоценных металлов и камней всегда есть хищники. Их везде так называют. Где-то – хитники, где-то – кичники, но суть одна. Малышевское изумрудное месторождение несколько лет официально не работало, при этом малышевские изумруды сбивали цены на мировом рынке. Губернатор этим занимался, московские банки – все подыхало на корню.

В хищники идут не от хорошей жизни. Кому охота в минус семьдесят сопли морозить? В артелях – люди из бывших республик, готовые работать за гроши. Узбеки везут полный комплект документов, купленных на родине, – он и водитель, и электросварщик, и бульдозерист… Потом уже во время сезона обучаются. Настоящий специалист получает сотню в месяц. Для приезжего это хорошо. Но что такое сто тысяч здесь, где хлеб стоит тридцать пять рублей, а пакет хорошего молока – сто пятьдесят? Вот и уходят в лес. И знаешь, ни разу не слышал про хищника, который бы завязал. Хоть и получают треть цены. Недаром говорят: грешный металл. Не отлипает.

– Природа у нас красивая. Один московский фотограф приехал в июне, мы его отвезли в сопки, и только в начале сентября он выплыл. Счастливый, с тысячами снимков.

Я сижу за длинным столом в кабинете генерального директора ОАО «Сусуманзолото» Сергея Николаевича Симоненко. Он с гордостью демонстрирует фотографии района. Судьба Сусумана неразрывно связана с его главной компанией. Детские сады, больницы, даже аэропорт – всюду золотые деньги. На фоне оставшихся позади поселков вдоль Колымской трассы с их веселыми стражами порядка и беспокойными артельщиками город кажется очагом цивилизации, но здесь тоже хватает заброшенных домов и выбитых стекол.

– За год мы добываем около четырех тонн золота. Для сравнения: в 1941 году – сорок одну тонну. С каждым годом сырье беднее, золотоносные пески все глубже. К счастью, стоимость металла возросла, и мы обновляем технику, чтобы держать высокий уровень добычи. Объемы промывки растут.

Наконец я задаю простой и страшный для многих северян вопрос: что перспективнее – северные города или вахтовый метод. Сергей Николаевич откидывается на спинку кресла. Он отвечает быстро, не задумываясь – наверняка не в первый раз и уж точно не в последний:

– Если приедут посторонние, будут ли они заинтересованы в развитии района? Это ведь жизнь людей, история наша. Некоторые горожане никогда не были на материке. Они просто не представляют себя вдали от Родины. Надо их поддерживать. Я однозначно против вахтового метода. Да, мы приглашаем специалистов с материка, но это от безысходности, поскольку жителей все меньше. Население Магаданской области за последнее время сократилось вдвое, причем почти все живут в самом Магадане.

Фотографии сменяют друг друга. Густые поросли иван-чая вдоль реки Берелех, блестящие гирлянды замерзшей голубики, молодой снежный барашек, подпустивший человека совсем близко…

– Знаешь, что если разорить гнездо бурундука, он находит раздвоенную ветку и вешается? – говорит Сергей Николаевич. – Он понимает, что без запасов в суровую зиму ему не выжить. Потому что честный. Воровать не умеет.

Жертвоприношение

Зачастую в путешествиях случаются такие невиданные совпадения, что, найди их читатель в романе, он наверняка бы посмеялся над фантазией автора. Как-то раз, гостя на Ямале, я рассказал паре швейцарских туристов историю путешественника по Чукотке. Иностранцы потом уехали на теплоходе вниз по Оби, а я отправился дальше на север. Месяца через полтора мне неожиданно пришло письмо от этого человека. Он недавно переехал с Чукотки на Сахалин, где случайно встретил тех же швейцарцев. Они ему и пересказали мою историю, в одном из героев которой он с изумлением узнал себя.

Но самое фантастическое совпадение случилось в Югре. По дороге я познакомился с загадочным хантыйским дедом, который отказывался назвать свое имя, зато знал наперечет все притоки Оби и живущие там народы. Ему понравились мои планы, и под конец незнакомец дал мне телефон своего приятеля в столице округа. Когда тот услышал, что меня интересуют олени, он позвонил под Сургут знакомому оленеводу и спросил, может ли приехать к нему в гости один русский. Слово «русский» по-хантыйски звучит как «рущ», а связь была плохая. Сургутский хант подумал, что к нему собирается приехать человек по фамилии Рудь, которого он давно и хорошо знал. Он согласился, а когда ошибка открылась, спроваживать меня было уже невежливо. На следующий день в стойбище я стал свидетелем редкой церемонии жертвоприношения, на которую чужих не пускают. По странному совпадению это был день моего рождения, так что случившееся я расцениваю как воистину королевский подарок судьбы.

• • •

Утром меня разбудили глухие звуки бубна. Я повернулся, удобнее устроившись на оленьей шкуре, и смахнул со лба капли пота. Несмотря на жару снаружи, сквозь трещины печки-буржуйки с ревом пробивалось пламя. Сверху на раскаленном металле лежали кусочки коры, от которых поднимался густой ароматный дым. На фоне окна, затянутого дырявой сеткой, чернел профиль хозяина стойбища. Он настраивал бубен – грел его, постоянно поворачивая, так что внутри асимметричного каркаса звенели нанизанные на проволоку монетки, затем бил в него несколько раз колотушкой и вновь возвращал к огню. Косые солнечные лучи сливались на поверхности бубна с отблесками пламени и озаряли серьезное, застывшее лицо хозяина багровым светом. Наконец хант остался доволен звучанием и передал бубен незнакомцу, приехавшему в стойбище накануне. Тот уселся на полатях под образом Николая Чудотворца, украшенным широкой белой лентой. Перед ним расстелили такую же ленту и положили на нее семь монет. Незнакомец повернул бубен изнанкой к себе и начал камлать. При каждом ударе он словно нырял в инструмент – сперва беззвучно, затем бормоча то ли слова, то ли просто мотив странной песни. Не переставая бить, он вскочил на ноги. Удары стали сильнее. Но вот он снова сел, и вскоре бубен замолчал. Шаман вытер лицо пригоршней стружки. Я по-звериному вздрагивал, сгоняя надоедливых мух. Всех трижды обнесли белой лентой, и каждый должен был ее коснуться, после чего на ней завязали узелок. Выпили водки и плеснули в огонь. Накрыли стол – жидкое масло, чтобы макать хлеб, китайская лапша, баранки. Чай пили из блюдец. Этот купеческий обычай странно перекликается со старинными церковными именами, сохранившимися у хантов дольше, чем у самих русских. Женщина вполголоса беседовала по мобильному, спрятав телефон в складках огромного платка.

– Вы считаете нас язычниками. И что с того? – говорила хантыйка в цветастом самодельном платье. – Точно так же все направления христианства называли друг друга еретиками. Языческое христианство – просто еще одна ветвь, а дерево у нас общее.

Внесли ткань – алую, белую и бело-синюю. Жертвующие крупными стежками шили одежды: светлые – Тору му, алые – богине огня, ибо засуха поразила тундру, и все ближе подбирались к стойбищам беспощадные пожары. Вспыхивали чахлые деревца, но, что страшнее всего, пламя стремительно расползалось по ягелю на пересохших болотах – бездымное, почти невидимое и оттого самое коварное. Было жарко, как в бане, но иглы не знали устали, пока не были готовы красивые облачения, повязанные разноцветными лентами.

– Это наши письма богу. Чтобы узнал о бедах народа. Не подарки, как говорят невежды, а послания. Говоришь, что христианский бог, в отличие от нашего, всеведущ? А зачем тогда ему все рассказывают в молитвах? Жертвоприношение – наша, хантыйская молитва.

Хозяин молчаливо строгал колышки с зарубками – после церемонии они разойдутся вместе с гостями по дальним стойбищам, где от них будут отламывать по зубцу, пока этот странный календарь не укажет время новой церемонии.

В дом заглянул любопытный прирученный олень и встал у порога, не решаясь войти. Его здесь часто угощают вкусной соленой рыбой. Широкие рога уперлись в дверной косяк. Местные жители, в отличие от ненцев, не продают панты, ведь стада их совсем небольшие – не ради наживы, а для богов. Каждого надо беречь.

Шаман вышел, схватил оленя за рога, и я на секунду испугался, что он принесет в жертву домашнего любимца. Но ведун лишь играючи померялся силами со зверем и отпустил его. Тем временем с ночного выпаса в кораль вернулись остальные олени. Им тоже было жарко, и они улеглись в тени Оленьего дома – не заходя внутрь, но так, чтобы вечно горящий дымокур отгонял мошку.

Поймать выбранных жертв оказалось непросто – арканы несколько раз ползли обратно к хозяевам без добычи, разочарованно щелкая костяными замками. Но выход был закрыт, и, хотя олени бешено бегали по кругу, вскоре забилась в ловушке важенка, а затем попался и мощный бык, который свалил ловца и изрядно повозил его по земле, прежде чем мужчины, навалившись, затянули петлю на его морде.

Небесная территория за домом не терпит суеты. Сюда редко заходят не только женщины, лишенные права пересекать невидимую линию между священным лабазом и жилищем, но даже мужчины. В отличие от одноногих лабазов для бытовых мелочей священный опирается на две или даже четыре ноги, заточенные посередине усеченным конусом, чтобы по ним не взобрались грызуны. Такую избушку на курьих ножках открывают нечасто. Но сейчас двери священного лабаза были распахнуты, а перед ними расстелена скатерть с едой, тканями и деньгами. Это были приношения богам – и Торуму, чье имя двоеверцы считают таким же прозвищем Бога-отца, как Яхве или Саваоф, и богине огня, и, конечно же, мрачному божеству подземного мира Кулю. Шаманы хлопотали, раскладывая пожертвования, женщины разводили огонь, переговариваясь на хантыйском – русский здесь знают плохо.

– Хочешь, Москву покажу? – вдруг услышал я рядом.

– Да ну тебя! – маленький мальчик отмахнулся, но пацан постарше уже сжал ему руками уши, приподнял:

– Гляди – Москва!

И они пошли дальше, вновь перейдя на хантыйский.

В руки мне неожиданно сунули конец аркана. А в следующий миг я почувствовал на себе чей-то взгляд и остолбенел. Жертвенный олень смотрел мне прямо в лицо. Он не пытался вырваться и был абсолютно недвижим. Лишь часто вздымающиеся бока выдавали страх. Он, несомненно, знал, что произойдет. На длинную белую ленту, привязанную к левому рогу, падали из разбитой морды капли крови. А он лишь стоял и смотрел, и веревка, сплетенная из полосок кожи других оленей, колебалась в такт его дыханию. Не знаю, как долго мы глядели друг другу в глаза. Потом аркан у меня снова забрали. Олень вдруг отчаянно рванулся и свалил своего тюремщика. Он мчался в сторону леса, забор остался на другой, земной половине стойбища, и на мгновение я подумал, что побег увенчается успехом. Но волочившуюся веревку уже схватил десяток крепких рук, он упал и больше не пытался спастись.

Оленей вывели на место жертвоприношения. Беглец шел сам. Важенка легла, ее поднимали пинками. Алая лента с левого рога волочилась по земле – олениха предназначалась богине огня. Животных окурили дымом, то же сделали с узким трехгранным ножом. Все обитатели и гости стойбища выстроились в ряд, держа в руках длинный конец аркана – женщины с краю, мужчины ближе к центру. Шаман, совершавший утреннее камлание, поднял топор. Он взмахнул им несколько раз, словно примериваясь, и вдруг движением, неотличимым от предыдущих, опустил обух на затылок, позади рогов. Олень упал. Прежде чем он поднялся, шаман вытащил нож, шевельнул им и тут же отошел. Я даже не заметил, как он вонзил его в сердце зверя, да и рана была неразличима, лишь вытекло несколько капель крови. То же самое сделали и с важенкой.

Головы жертв уложили на половинки поленьев. Вперед вышел хозяин стойбища, облаченный в высокие меховые кисы. Он бил в бубен, сложившись пополам, словно от боли, и высоко подпрыгивая на полусогнутых ногах. Люди мелко кланялись в такт, иногда совершая оборот по часовой стрелке, и, казалось, даже замирающие движения оленей были подчинены тому же ритму.

– Во-о-о-у! – кричал шаман.

– Во-о-о-о-у! – эхом отзывались Авдотьи, Макары и Ефимы, женщины в нависающих платках, скрывающих лицо надежней паранджи, и мальчишки в футболках с английскими надписями.

– Во-о-о-о-о-о-у! – поклоны, и кружение, и высунутые языки животных, и слепящее раскаленное небо.

Наконец удары оборвались. Хозяин стойбища положил бубен на круп мертвого оленя и, подняв к потному лицу бадейку с чаем, стал жадно пить, словно после долгой тяжелой работы. Его кисы тут же надел другой шаман, и все повторилось снова, только в этот раз бубен положили на важенку. Потом все шаманы воззвали к богам одновременно – когда первый был уже на середине фразы, вступал второй, затем – третий, и речи их сливались в один мощный хорал. Все коснулись алой ленты, перевязанной сверху так, что она походила на куклу. Некоторые ее поцеловали, а затем она вместе с горсткой денег и стопкой водки была предана огню. Арканы забросили на деревья. Мужчины мастерски содрали с оленей шкуру, вынули внутренности и передали их женщинам, а сами занялись мясом. Женские органы важенки закинули на крышу священного лабаза. К моему удивлению, на подстеленном целлофане было совсем мало крови. Вся она осталась в грудных клетках. Когда их вскрыли, из верхней половины ребер сделали небольшие ковшики и, зачерпнув, плеснули на стену дома.

Здесь все непомерное, нарисованное размашистыми штрихами – самая крупная российская река Лена, самая крупная российская республика Якутия

Уходили церкви как спокойные старцы – тихо и незлобиво

«Один батюшка сделал себе адрес электронной почты, начинающийся так: “upopabyla@”»

В крошечной Варзуге, где и в самые лучшие годы жило не более тысячи человек, службы проводились на семи престолах

Вдоль берегов гуськом вытянулась цепочка маленьких бань, которые здесь редко ставят возле дома

«Жил тут немец один. Как война закончилась, проникся он идеями коммунизма, решил стать настоящим советским человеком и перебежал из американской зоны в Восточный Берлин. Там его, как водится, взяли и послали строить социализм к нам, в Республику Коми»

Спорить с северянами о зимней одежде так же бесполезно, как с итальянцами – о пицце, а с французами – об искусстве любви

«Каким вы видите будущее своего города?» – спрашиваю я мэра.

«Наша задача – сделать основным источником дохода интеллект, инновации и образование!»

Второго августа – День оленевода. Каждый год его проводит новая бригада

Сейчас мало у кого есть традиционное имя. Реликвии предков или в музеях, или сожжены последними хранителями, чтобы уберечь от осмеяния потомками

За домашние хлопоты в чуме женщины получают зарплату, и ни у кого не повернется язык сказать, что они работают меньше мужчин

Тундра – не место для одиночек. Семья здесь – не возможность, а необходимость

«Бурых медведей куда больше, чем белых. Но если их не тронуть, и они не тронут»

Запанибратское обращение и с чертом, и с Богом, к которому помор волей-неволей месяцами обращался напрямую, без священника, выковало у людей моря особую веру – крепкую, но горделивую и далекую от канонов

Затем началось пиршество. Кровь слили в тазы, туда же кинули очищенные желудки и щедрые пригоршни соли. Пока жидкость настаивалась, участники обряда ели теплое сырое мясо, отрезая куски ножами. Оно было удивительно вкусным, гораздо лучше, чем вареное или жареное. Печень я попробовать не решился, опасаясь паразитов. Зато соленая кровь оказалась отменной. Остатки мяса затем сложили в ледник.

Странная процессия двигалась по тундре. Двое несли черепа оленей с выскобленными веточками рогов и длинными одеяниями. Ленты волочились по земле, тонкие нити цеплялись за болотную траву и, казалось, тянулись бесконечно. Мы шли вброд через мелкие озера и неприметные топи. Вдруг послышался вскрик – тот, кто нес череп самца, провалился в трясину, словно непокорное животное продолжало бороться и после смерти. Мы его еле вытащили.

Священная роща – холмик среди бесконечных болот, горстка высоких тощих берез. На ветвях застыли черепа и выцветшие ленты. Возможно, когда-то они принадлежали разным богам, но теперь их объял белый цвет Торума – усталого создателя мира, пославшего вместо себя наблюдать за землей сына, небесного всадника Мир-суснэ-хума. Двое хантов ловко взобрались на стволы и укрепили в вышине одежды, увенчанные оленьими черепами. На земле расстелили два черных полотнища для подземного бога, дважды обошли вокруг них и отправились назад. Мы шли напрямик, через большое озеро. Под тонким слоем спокойной воды чернели тяжелые обломки лиственницы. За каждым тянулся долгий, почти прямой след, и было ясно, что не покоятся они, а медленно ползут каждый своей дорогой, порой в противоположных направлениях. Ветер доносил запах гари. Жара нехотя уступала место вечерней прохладе, а на следующий день пошел долгожданный дождь.

Анна из рода Негнущихся

Для добрых духов оленя забивают летом, во время солнцестояния, возле священной нарты. В декабре, месяце Большой Темноты, у носа поганой нарты приносят жертву Нга – злому духу из Нижнего мира. На снегу оставляют кровь и следы костра, чтобы ему было ясно: человек сидел, варил в котле оленину и думал о смерти.

Вездеход, похожий на танк без башни, с ревом разбрызгивал в рытвинах серебряное небо. Я пристроился на покатой крыше поближе к жерлу радиатора – оттуда шло вожделенное тепло. Из люка высунулся розовый череп Владимира Ильича по прозвищу Ленин. Лысина сверкнула под лучами низкого солнца, покрутилась и снова спряталась в чрево машины. Ильич вместе с напарником работал на поселковом дизеле. Скрылась за горизонтом железная дорога Обская – Бованенково, самая северная в мире. Эта современная трасса, принадлежащая «Газпрому», отпочковывается от осколка сталинской Трансполярной магистрали – знаменитой Мертвой дороги, построенной в вечной мерзлоте на костях заключенных. С нее в тайгу уходят миссионеры – крестить ненцев. Порой новообращенные сжигают возле чумов священные нарты и оставляют богатые пожертвования служителям единого бога, но старая религия стоит крепко, лишь добавив в сонм богов Николая Чудотворца, превратив его в хитрого старца Микулая.

Я ехал в странное место, которое одни называли стойбищем, другие – скитом, а его хозяйка, Анна Неркаги, просто городком. Листая книги в библиотеке Салехарда, я наткнулся на сборник ее повестей, открыл – и передо мной распахнулся целый мир обитателей тундры, суровый и прекрасный. Но больше всего поражала афористичность, емкость ее слога, выдающая несомненный талант, без всяких скидок на литературу малых народов. Вот лишь некоторые фразы: «Шепот многих цветов подобен шипению змеи», «Летний чум прост, как истина», «Песня души, как крик сильной птицы, не всегда отличается красотой»…

Это была не русская, не аборигенная, а просто хорошая современная проза, от которой не хотелось отрываться от первой до последней страницы. Резко выделялась только последняя повесть – своеобразное евангелие, беспросветное и жуткое, где все люди, кроме одного, избранного, – отвратительные грязные создания, для которых лучший выход – сгореть в очищающем огне. И если герой предыдущей книги воздерживался от секса – сперва с любимой девушкой, затем с нелюбимой женой, то в «Молчащем» избранного насилует собственный отец.

В предисловии Анна Неркаги написала: «В тот момент, когда я вынесла смертный приговор и “Молчащему”, и всему моему творчеству: не писать больше вообще, Господь наказал меня так, что я до сих пор плачу. Он взял мою девочку, которую я любила больше всего на свете». После этой книги писательница умолкла. Она поселилась в далекой фактории и основала рядом с ней городок, в который я и направлялся.

Днем раньше я беседовал в салехардском музее с Людмилой Федоровной Липатовой. Почетная гражданка города, знающая тундру, как родную улицу, волновалась до дрожи в голосе, когда речь заходила об Анне Неркаги. Негнущейся – ведь именно так переводится имя ее рода.

– Мы познакомились у Анастасии Лапсуй, ненецкой журналистки. Она устраивала домашние чтения. Одна из встреч была с Анной Павловной, которая читала отрывки из своих книг, в том числе разговор женщины с огнем. Это было настоящее откровение. Мы постепенно сошлись, сдружились, она мне стала приносить свои вещи для перепечатки. Я ездила к ней в тундру. Тогда она еще полностью кочевала, и я проникла в эту жизнь во многом благодаря ей.

Потом и вовсе к ней ушла. Я тогда работала директором музея, много ездила с Анной, и видела, сколько гниет в ее нартах хороших начинаний. Она говорила, что сама не издаст, и мы вместе пошли к губернатору. Вскоре я настолько вошла в ее образ мышления, что могла перепечатывать любой черновик, спрашивая только пару слов, жила и работала с ней четыре года, пока не подготовили книгу.

Она была обычной девчонкой, закончила школу в Аксарке – сейчас можно не учиться, а тогда это было обязательно. Мечтала стать геологом, в Тюмени поступила в институт и тяжело заболела туберкулезом. Она уже занималась литературой в ту пору. Показывала наброски местным авторам, и те сказали – пиши. После болезни она больше не могла ездить в экспедиции, и в это время умерла ее мать. Надо было кому-то присматривать за отцом, и она вернулась к нему в тундру. Там в первый раз вышла замуж. Детей у них не было. Анна взяла девочку, но та умерла, отчасти по ее вине. А потом уже, в перестройку, она создала крестьянско-фермерское хозяйство «Надежда». И перестала кочевать.

Когда в горах идет вездеход, далеко слышно, и, помню, она говорила – «О, волки едут». Потом, когда Анна и новый муж-вездеходчик создали хозяйство, они тоже стали ездить на вездеходе. Только стараясь не нарушать тундру.

Караван вездеходов остановился у высокой церкви. Среди озер и мягких трав тундры она казалась миражом. Рядом стояли юрты – кухня, школа, общежитие, обильно украшенные изображениями ангелочков и молящихся детей. Вокруг сосредоточенно колесили на велосипедах крохотные ребятишки в ненецких малицах.

– У меня – дом-олень. Видишь – рога выросли! – гордо сообщил мне один карапуз. И вправду, на коньке крыши красовались оленьи рога.

– Тут вся наша семья живет, – добавил он. – Родители, братья, сестры. А назад, в город, я не хочу. Там меня снова бросят.

Почти все дети в городке – сироты, взятые на воспитание. Взрослых немного, так что большая часть забот по хозяйству ложится на плечи ребят. Тяжело, но так проще привыкнуть к жизни в тундре. На кухне воспитанницы в длинных юбках готовят еду, неподалеку девчушка лет семи штопает полог чума. Даже ее брат, которому не больше четырех лет, возится с оленьей упряжью.

В суровых условиях севера каждый человек играет в семье свою, четко определенную роль. Мужчина занимается оленями, охотой и рыбалкой, женщина – хозяйка чума, поддерживающая в нем огонь, дети – помощники по хозяйству. Стоит выпасть одному звену – и все рушится. Поэтому советские школы-интернаты нанесли страшный удар северным народам. Зачем нужны химия и черчение, если ребенок лишен возможности перенимать жизненно необходимые навыки? Чем он займется, вернувшись в тундру? Как поможет родителям? Мои размышления прерывает олененок, бесцеремонно пытающийся забраться в чум, словно в родной дом. Порой олениха не может выкормить детеныша, его выхаживают люди, и он становится авкой – домашним оленем. В одной из повестей, во многом документальной, Анна рассказывает о женщине, которая вскормила авку своей грудью.

Следующий встречный оказывается учителем оленеводства. В двенадцать лет мальчишки под его руководством начинают водить упряжки. На вопрос, сколько этому надо учиться, он ворчливо отвечает:

– Сколько живешь, столько учишься. Я и сам еще учусь.

Анна ходит по городку сурово, властно, то и дело отдавая приказания. Проводит с неожиданной нежностью рукой по цветам:

– Что-то пчелы не летают. Непорядок!

Она приехала лишь на несколько часов. Ловя ее тяжелый взгляд, я вспоминаю, с какой ненавистью о ней говорили соседи-ненцы. Наперебой жаловались, как она их обирает, скупая оленину за бесценок, присваивает дотации, а вместо денег расплачивается негодными товарами из своей лавки. Говорили почти теми же словами, какими Анна в первой повести клеймила алчного продавца, обманывающего соотечественников. Покончив с личными обидами, выкладывали сплетни о детях, предоставленных самим себе.

– Ну ничего, скоро они вырастут, каждый затребует свой кусок. Так и разорвут ее, – говорила молодая ненка, гневно сверкая глазами. – А пока против Анны ни один адвокат не выступит – порчи боятся. Да и с губернатором она дружит.

Рассказы о давних кочевьях с Анной полны странных историй и ритуалов. Она толковала сны и знала, как прекратить снежную бурю. Однажды, плавая с отцом на резиновой лодке по озеру Щучье, писательница вдруг почувствовала необъяснимый ужас. Они срочно вернулись на сушу, а следующим утром в озере рядом с берегом увидели платье ее невестки – вода взяла другую женщину. Ненцы воспринимают это как само собой разумеющееся, и, почувствовав, что тонут, почти не пытаются спастись. Человек берет у воды рыбу, вода взамен требует человеческие жертвы. А поскольку их ей добровольно не приносят, она забирает людей сама. Каждый год.

Церковь, шпиль которой высоко вздымается над приземистыми юртами, утробно гудит от ветра. Перед иконостасом кланяется и крестится одинокий Ленин. Завидев меня, он подмигивает с ухмылкой:

– Пойдем, что ли. Пропустим по стопочке…

На ногах у Анны туфли на высокой платформе, голова обмотана платком. Она сидит рядом со мной, но глаза устремлены на странное капище, отличающееся от языческих лишь тем, что на центральном камне выбит крест, а вокруг стоят сделанные в Китае ангелочки.

Я ее спрашиваю, как удавалось писать такие книги, и губы Анны насмешливо кривятся:

– Сразу видно, что ты – человек неверующий. Занятия каждого человека предопределены. У меня большая семья, и про каждого ребенка, даже если ему три года, я уже знаю, чем он должен заниматься, кем будет. Бог – просто отец, у которого большая семья. Если кто-то из моих детей по совершеннолетию не в ту сторону пошел, я ему не мешаю. Посмотри, говорю, какова свобода. Бог дал человеку такую же возможность. Так и я ошиблась с геологией, а изначально должна была писать. И то не всю жизнь.

– А как вы поняли, что пора уже другим заняться?

– Внутри у меня стоит тот, кто знает. Поэтому, как только вышел срок, я почувствовала, и Бог сделал так, что вся моя писательская жизнь моментально прекратилась, как будто ее и не было. Есть рубеж, когда талантливый человек должен остановиться, иначе он начинает работать против себя.

– Может все снова измениться?

– Я вообще не собираюсь умирать. Кто живет с Богом, тот будет творить вечно, и я именно к этому готовлюсь. Все, что ты видел на стойбище, и есть творчество. Помимо него для меня ничего нет, но за смертью оно будет иным. Все созидание на Земле – лишь подготовка к тому великому творчеству, которым должны заниматься отдельные личности. У меня есть дети, которых я особенно люблю, возлагая на них большие надежды. И у Бога есть люди, на которых он надеется, что они будут заниматься с ним творчеством всегда. Я – из таких личностей. Это все – подготовка, генеральная репетиция. Человек обязан свою жизнь превратить в творческий акт.

– А какое там будет творчество, вы представляете?

– Конечно. Иначе бы я не готовилась. Видел городок с церквями? Он станет новым Иерусалимом для детства. Одних церквей девять штук. Мы в год будем строить по церкви. Там мы готовимся встретить Иисуса Христа. Когда приезжает Путин, губернаторы готовятся, и лихорадочное состояние перед встречей с президентом вызывает какое-то шевеление. А мы ожидаем Спасителя, и потому шевелимся. Делаем все, чтобы земля, на которой мы будем – я говорю мы, потому что неизменно я буду там присутствовать, – встретила Спасителя достойно. Там все сироты. Каждый занимается своим видом творчества. Бог – большой творец, а мы – маленькие. Вот видишь, ты вопросы задаешь, а сразу видно, что ничего не понимаешь. На Земле много работы, а предстоит еще больше.

Ты хотел спросить, что за народ ненцы. В большой семье родители каждого ребенка знают. У Бога все нации – его дети. Ненцы, селькупы, чукчи, все северные народности – это нации-монахи у Бога. Те, кто по окраинам человечества живет. Монах – он молится, терпит, страдает за все, что делают люди. Северные народы, как и монахи, неприхотливы, у них нет ничего лишнего. А Москву и Петербург, ваши города, мы называем Содомом и Гоморрой. Не знаю, сколько в Москве праведников, ради которых Господь терпит, но придет время, когда разрушение мегаполисов в России начнется именно с Москвы и Санкт-Петербурга.

Щупальца Содома и Гоморры, которые есть законы, и к нам уже проникли. Городок, который ты видел, – попытка сберечь своих людей хотя бы в труде. Ненцы – единственная в России нация, которая хорошо сохранила себя и до сих пор монашествует. Наступят времена пострашнее, но все равно северные народы уцелеют в своем естестве до прихода Иисуса Христа. Очень немногие, единицы, но сохранятся. Сейчас я занимаюсь высшим видом творчества на Земле. А все ваши звезды…

– Но есть помимо звезд и настоящие творческие люди…

– Знаю я их. Они должны совсем другим заниматься. Все виды талантов человеческих, в отличие от божественной любви, эгоистичны в своем основании. Любой человеческий талант, все так называемые великие – от сатаны.

Вагончик вахтовиков сверху донизу был оклеен вперемешку святыми ликами и полуобнаженными красотками. В красном углу бормотал телевизор, демонстрируя трехбуквенный логотип федерального канала. На экране подмосковные фермеры шли на поклон к деревенской колдунье, требовавшей от каждого сперва перекреститься на икону.

– Ученые говорят, новый потоп будет, – сказал Ленин, подвинув в мою сторону тарелку с соленой ряпушкой. – Как поднимется океан, весь Ямал затопит. И Питер ваш заодно.

Мне вдруг вспомнилось, как просто, по-будничному, описан у ненцев всемирный потоп: «На Земле много болезней появилось, и Нум решил ее помыть».

– Главное, газ к тому времени весь выкачать, – рассудительно добавил напарник.

Ленин рассмеялся и спросил:

– Как ты думаешь, что за топливо у котлов, в которых грешников жарят?

– Известно какое. Для каждого края свое. Кому газ, кому нефть.

– В таком случае, – сказал Ленин, – я заявлюсь к чертям с хорошим шматом отборного воркутинского угля. Кочегар я опытный. Попрошусь на службу. Рай мне точно не светит, так хоть в аду устроюсь, грешников поджаривать…

– Легенды разных народов переплетаются, – задумчиво говорит Людмила Федоровна. – Мы все – дети одной Земли, и язычество везде помогало людям жить в единении с природой.

Я поняла, что многие сказки не врут. Да, были люди, которые понимали язык зверей. И когда человек что-то правильно произносил, перед ним открывался целый мир. Многие качества помогали выживать в нелегких условиях, а мы их утратили.

Миссионеры обращают ненцев. Ну и что? Их и православие изо всех сил пыталось покрестить, но, несмотря на это, почти все народы Севера остаются в душе язычниками. Даже ученые, даже правительственные чиновники верят в своих богов и приносят жертвы в священных местах.

Ненцы меня просили написать об Анне, но я готова только сообщить факты, не давая комментариев. Я боюсь. Я живу здесь. Они потом помирятся, а меня запомнят. И еще боюсь, поскольку, живи она сто лет назад, точно была бы великой шаманкой. Это очень неординарный человек, и мне жаль, что она больше не пишет. Такой талант – от Бога. И она просто должна писать. У нее пропала потребность, а когда-то была. Я как раз подвернулась в это время, и нисколько не жалею, хотя жить с ней было трудно. Сперва мы были на равных, и даже более того – я была директором музея, а она приезжала ко мне. Но потом я стала ей кем-то вроде литературного секретаря, и отношение совсем переменилось. У меня характер слабый, меня можно долго гнуть. Но когда Анна перестала писать, а детей начала набирать все больше, она захотела, чтобы я стала при них нянькой. Я не отказывалась, ради Бога. Приготовить, посуду помыть, постирать – как иначе? Но когда требуют напрямую…

Так я вернулась в Салехард. До сих пор она иногда приходит, когда ей нужно, и я все делаю.

Меня всегда восхищала ее образность, а потом поняла: она пишет на русском, но многое взято из ненецкого фольклора. Она его отлично знает. Еще в тундре записывала, за это платили.

Как Анна обратилась в христианство? Мы с ней посещали баптистов. Мне было просто любопытно, а она зачастила в церковь, построила часовню. Не могу сказать, что ненцы туда толпами ходят. Она о синих великанах пишет, и себя считает потомком этих великанов. Приняла православие, но я не верю. Для этого надо полностью откреститься от язычества. А у нее до сих пор есть образ девочки, которая умерла. Она ей приносит жертвы.

Может, я не права. Анна мне как-то написала, что я – единственный человек, который пойдет с ней в пещеру жить. Может, я ее разочаровала тем, что не растворилась в ней окончательно. С тех пор я сама написала много книг, у меня выставки по всему миру. Я очень многое от нее взяла и благодарна судьбе за то, что была с ней.

Когда я уезжал из тундры, «УАЗик» притормозил посреди дороги. Высоко на холме стоял деревянный крест. Ненцы во главе с Анной торжественно поклонились ему, а русский водитель бросил монетку на каменное святилище духа здешних мест.

Последняя река на планете

Петр Прокопьевич Заборщиков, старик с худым вытянутым лицом и влажными живыми глазами изящной, словно бы нездешней формы, сидит у окна. Лучи холодного северного солнца косо падают на него, и оттого половина лица кажется золотисто-прозрачной, будто он тает в этом свете и скоро исчезнет совсем. По всему селу деревья стоят голые, лишь у его окна на ветках обильно копошатся серо-коричневые шарики – со всей округи сюда слетаются воробьи. Сидят, поджимая лапки. Ждут.

– Вороны их обидели, – сокрушенно качает головой старик. – Стоило мне отойти, все зерно склевали. Я каждый день кормлю пятьдесят воробьев. Удивительно, как они тянутся к человеку.

Но главное существо, о котором Петр Прокопьевич рассказывает с такой же нежностью, как об умершей жене, это семга. Здесь ее зовут просто рыбой. Он готов бесконечно рассуждать о том, как рыбы плывут из Белого моря в верховья реки, где нерестится обильное варзугское стадо. Эти места издревле считались сокровенными, там не рыбачили. А вот разгадку необычного обилия семги в реке Варзуге нашли сравнительно недавно. У рыбы здесь десятки миллионов союзников – ракушек-жемчужниц, которые мало того что производят драгоценности, так еще и практически бессмертны – они живут более двухсот лет и не стареют. Ракушки пропускают через себя воду, очищая ее, что полезно для малька семги, а рыбы, в свою очередь, переносят личинок жемчужницы на жабрах. Поэтому Петр Прокопьевич восклицает с юношеской пылкостью: «Варзуга – это последняя река на планете!» Другой такой нет.

Его село тоже называется Варзуга. Оно разделено одноименной рекой на две части. Вдоль берегов гуськом вытянулась цепочка маленьких бань, которые здесь редко ставят возле дома. Особняком стоят иконы с резными крышами-голубцами. Когда-то отсюда начиналось освоение Кольского полуострова новгородскими ушкуйниками. Сейчас в эти дебри даже автобусы ходят не каждый день, а попутчики в современных автомобилях и вовсе рассказывают про них байки, словно про Берендеево царство:

– Стоит Варзуга на высоком песчаном холме, а кладбище – сбоку. Один ветер подует – песок уходит и гробы открываются. Другой подует – закрываются снова, будто их и не было. Сами варзужане над такими нелепицами посмеиваются. Зачем чужие легенды, когда своих предостаточно? Да и правда о поморской жизни порой фантастичнее любого вымысла. Рассказывают, что однажды четыре помора в шторм оказались на ледяном острове в районе Шпицбергена и провели там целых шесть лет. Причем не только выжили, но и пушнины заготовили столько, что оплатили ею возвращение домой.

– У прототипа Робинзона Крузо был фешенебельный остров с водой, фруктами и козами, – рассказывает кряжистый помор, добродушно усмехаясь в усы. – Откуда козы? Да просто это была продуктовая база для проходящих судов. Тогда ведь не было холодильников. Поморы тоже овец пасли на островах. Однажды на такой овечий остров англичане высадились. Думали поохотиться, но их там встретили. Бежали гости, даже галоши побросали. Поморы потом теми галошами очень гордились.

Незваных гостей в этих местах хватало, о чем красноречиво говорят названия: Кровавый остров, Немецкая падь… Но больше всего людей забирала сама вода – бескрайнее поле, на котором пасутся рыбьи стада. Отправляясь на промысел, поморы прощались у порога с живыми родственниками, ходили на кладбище к мертвым, и обязательно укладывали в карбас под транец чистую белую рубаху. Недаром говорили: «Кто на валу не бывал – тот страха не видал, а кто валу брат – тот и черту сват».

Такое запанибратское обращение и с чертом, и с Богом, к которому помор волей-неволей месяцами обращался напрямую, без священника, выковало у людей моря особую веру – крепкую, но горделивую и далекую от канонов. В крошечной Варзуге, где и в самые лучшие годы жило не более тысячи человек, службы проводились на семи престолах. Когда краски на иконостасе меркли, его не чинили, а заменяли новым, причем старый закрепляли рядом, на стене храма. Церкви тоже строили не потому, что старая сгорела или появились лишние деньги, а потому, что надо. Ничего, если при этом подати не плачены. Государь не Бог, подождет. Так во время осады Соловецкого монастыря, где раскольники отбивались от царских войск, поднялась в Варзуге Успенская церковь – стройная и вызывающе старообрядческая по облику, как молчаливый, но явный протест против реформ Никона, богоугодная, но все же насмешка над властью. Через сотни лет коммунист Петр Прокопьевич ляжет здесь под трактор, не давая построить возле храма ресторан, и будет годами воевать с чиновниками, чтобы спасти любимую реку от произвола. Уходили церкви как спокойные старцы – тихо и незлобиво. Если в других районах любят рассказывать, какие страшные кары насылал Бог на разрушителей святынь, в соседнем селе Пялица о гибели переделанной в клуб Никольской церкви вспоминают иначе: «Так горела утром перед войной, как свечка: тишина кругом. Только после ветер подул, головешки разносить стало. Старые люди говорили: “Никола не хотел, чтобы деревня сгорела. Стали к нему ходить, издеваться, притворяться, он и решил умереть. Тихо ушел, никого не обидел”».

Через село даже в середине XX века проезжали нойды – саамские колдуны и ведьмы, которых крестьяне щедро кормили, расплачиваясь за услуги водкой. Саамы давно обратились в христианство и с удовольствием ходили в церкви, после чего там порою пропадали вкусные сальные свечки, но подношений духам не бросали: «Я, мол, Бога очень люблю. Но он далеко, а этот – рядом». Зачастую русские и аборигены менялись нательными крестами, становясь больше, чем братьями. А потому саамские духи были для поморов кем-то вроде соседей. Ты ему поможешь, и он тебе подсобит по хозяйству. Игумен Митрофан сердито писал: «Духи-помощники, ангелы тьмы, передаются по наследству родственникам по крови, и бывает весьма непросто избавиться от их навязчивой помощи. Да и как порвать эту связь, когда советы они дают практически значимые и очевидно полезные в повседневной жизни. “Хозяин, ты ключ потерял от входной двери. Он лежит еще за углом дома, пойди подыми, а то скоро затопчут”. Можно, конечно, не слушать, внутренне сопротивляться и пойти взламывать дверь топором. Или: “Хозяин, не ходи дальше – за баней пьяные мужики сидят, поколотят тебя. Обойди вокруг”. Можно не послушать, пойти дальше и получить тумаков. Но вот как-то не хочется».

За гордость и удаль соседи прозвали варзужан фараонами. Здесь, как и на всем Терском берегу, люди ревнивы к успехам друг друга. Посмеивались сперва и над Петром Прокопьевичем, когда бывший председатель колхоза на старости лет принялся восстанавливать церкви и строить музеи. Судачили, пожимали плечами, пытались угадать, вокруг какой песчинки растет эта жемчужина.

– Многие удивлялись – зачем тебе музей? – улыбается Петр Прокопьевич, разводя руки с широкими натруженными пальцами. – Как будто последние дни настали. А для меня жизнь продолжается в новом поколении.

Он строит истово, почти без отдыха, с вызывающим даже по местным меркам бескорыстием. Выделенное ему небольшое пособие тратит на помощников, когда не справиться в одиночку, а сам живет только на пенсию. В музей – пока единственный – желающих водит, но от денег отказывается: «Это не мое, общественное. Почти все экспонаты мне приносили бесплатно». Еще не успели поднять на очередную церковь деревянные маковки – тысячи дощечек, которые он укладывал одна к одной, насвистывая любимую «Варшавянку», а Петр Прокопьевич приступил к новому замыслу – музею колхоза «Всходы коммунизма», до сих пор сохранившего это имя. Вслед за старинными иконами дожидается реставрации огромный пыльный портрет Владимира Ильича. А еще посреди села он построил памятник варзужанам, погибшим на войне, – вокруг скромного обелиска на заборе вывешены снимки. Рядом с солдатами – фотографии их жен. Усталых, состарившихся, надолго переживших мужей. И от этой простой человечности отчего-то щемит сердце.

Я пришел в село поздно вечером, во время всенощной. Собака у дома священника лениво посмотрела на меня, зевнула и отвернулась. Как и все местные псы, она несет службу скорее символически – даже незнакомец запросто подойдет к лохматому охраннику и потреплет его за ушами. В Афанасьевской церкви горел свет. Там стояли многие варзужане, не было лишь того, кто почти в одиночку девять лет возрождал этот храм.

– Я сызмальства не приучен ходить в церковь, – мягко говорит Петр Прокопьевич, словно стыдясь чего-то. – И сейчас для меня это неискренне будет. Я – член КПСС, поддерживаю коммунистов и сегодня. Их программа, в общем-то, связана с православием. Не убей, не укради… Случалось, конечно, всякое. Но это остается нашей историей. А ругать советскую власть, осуждать то поколение… Мы не знаем, что сами наделали. Завтра скажут. Я не понимаю тех, кто вчера был с коммунистами, а сегодня вступает в «Единую Россию» и со свечками приходит в церковь. Они предали свою партию.

У нас с батюшкой хорошие отношения, я его уважаю, но этот порог переступить не могу.

Крохотная монахиня сидела в храме за столиком с книгами и вполголоса наставляла кого-то по мобильному, уговаривая поставить свечку святому У ару. Ближе к алтарю разноцветные четки густо покрывали чудотворную Ахтырскую Богоматерь, на окладе которой рядами висели золотые кольца, пожертвованные за исцеления. Пахло ладаном и горячим воском. Во втором приделе возле окна мерцала отраженным светом старинная икона, притягивавшая необычной мягкостью и теплотой тонов. Я невольно остановился, затаив дыхание.

– Видите, какая небрежная, один глазик выше другого? – шепнула монахиня, неслышно подойдя сзади. – Это чтобы не умилялись. Икона ведь не портрет, а напоминание. Не надо, чтобы красота от главного отвлекала. К тому же так она какая-то… домашняя, что ли.

Я извинился, что случайно подслушал ее разговор, и спросил, кто же такой У ар. Монахиня указала на святого с патлатой головой, висевшего справа от алтаря. Я рассматривал его строгое лицо и руку, сжимающую щит, а она привычно рассказывала то, что образованный столичный священник наверняка счел бы крамолой. Но здесь это звучало естественно и человечно, как и вся поморская жизнь, с ее духами и церквями, усыпанной драгоценностями иконой и бережно хранимым Лениным, близким морем и рекой-кормилицей, по которой семужьи стада вечно плывут в святая святых, к своим бессмертным помощникам, и не дают угаснуть маленькой общине заполярных фараонов:

– У вдовы был сын, она его очень любила. В то время были гонения на христиан, и язычники убили мученика У ара. Она собрала все, что от него осталось, похоронила под полом, поставила часовенку и молилась ему, чтобы ее сын уверовал. Но мальчик умер, не крестившись, и она стала обвинять святого в том, что он не помог ей спасти душу ребенка. Тогда сын явился ей во сне и сказал: «Мама, я жив по молитвам мученика У ара». Он вымолил у Бога даже некрещеного. Мы не знаем промысла Божия. Конечно, креститься надо. Но бывает, христианин, а живет как… не знаю. А порой иудей или католик – и светится весь. Говорят, Господь справедлив. Но тогда на Земле бы уже никого не было. Он просто терпит. А как будет судить – неведомо…

Писанина холодного копчения

1

Не успел я попасть в администрацию Воркуты и тихонько усесться в уютном кабинетике, как события приняли непредвиденный оборот.

– Ах, вы и есть приехавший к нам знаменитый московский журналист? – скороговоркой произнес молодой человек

с короткой стрижкой, едва распахнув дверь.

Я чуть не выронил кружку с горячим чаем, но вовремя взял себя в руки и состроил серьезную мину. Ибо уже успел понять, что наглость в нашей профессии – качество куда более важное, чем грамотность, образование и прочие пустяки.

Следующие несколько часов меня вихрем носили по Воркуте, осыпая буклетами всевозможных прожектов, среди которых были чертежи мемориального парка размером с добрую половину города. Провожатые сменяли друг друга, да так, что в памяти осела единственная фраза, произнесенная чувственными накрашенными губами:

– У нас в городе есть одна большая проблема. Все женщины здесь красивые, но такие доступные…

Однако убедиться в правдивости этих слов я не успел, поскольку немилосердный звонок мобильного вырвал меня из гостеприимного мира городских чиновников. Через полчаса я был на окраине Воркуты, вокруг толпились золотозубые вездеходчики, а руководитель фирмы бодро отдавал распоряжения:

– Женя сегодня едет к реке и ждет остальную колонну. Она отправляется завтра утром, так что будьте в сборе. Ты…

А чем ты, собственно, будешь заниматься? – И он воззрился на меня.

– Описанием жизни оленеводов, – сказал я.

– Чем-чем? – не расслышал он.

– Описанием…

– Так, Володя будет заниматься писательской писаниной.

Пожалуй, лучшего определения никто выдумать не мог. Так мы тронулись в путь.

2

Приключения начались сразу. Бдительный страж газпромовской дороги нас не пустил, поскольку в пропуске номера вездехода указаны не были, а на нем самом – о ужас! – были. Свинчивать номера не хотелось, и мы бодро объехали пропускной пункт по болотам, протаптывая дорогу пешком, дабы дорогая махина не ухнула в трясину. Когда мы выбрались на трассу, уже сгущались зыбкие северные сумерки, и вездеход вскоре свернул к фактории, которую доблестно охранял молодой ненец, приятель водителя Жени. Таблички на домиках гласили, что система отопления для этого царства льда сделана на улице Карбышева. Охранник не знал ни букв, ни цифр – по его словам, еще в первом классе он послал училку на хер, да так и проваландался без уроков, благо сейчас коренным народам это разрешается. На удивленный вопрос, как можно получать зарплату и расплачиваться в магазине, не отличая ноль от девятки, собеседник осклабился:

– Так по цвету купюры! И хрен кто кинет!

А Женя пояснил:

– Сейчас в каждой ненецкой семье учиться отдают одного-двух детей. Чтобы грамотными были, не то придет белый человек и наебет. Остальным школа ни к чему, они науку тундры осваивают.

Впрочем, недостаток образования охранника с лихвой компенсировался мощной научной подготовкой двух других обитателей фактории:

– Прихожу я как-то к Семенычу, нашему завхозу, и вижу, что собрал он какое-то странное устройство. Вроде бы бочка, а вокруг – сплошные провода, катоды и аноды, чтоб им пусто было. Спрашиваю, что это он учудил, а Семеныч мне журнал показывает, «Техника – молодежи». В нем – статья про живую и мертвую воду. Говорит, сейчас Путин всей стране дал установку на инновации, вот и я решил прислушаться.

И – что бы вы думали! – в той бочке, где живая вода образуется, брага получается всего за один день! Такие вот нанотехнологии.

– Когда мы зимой на нефтянке работали, тоже придумали неплохо. Кругом холод собачий – как спиртягу гнать? Потом сообразили – делаешь брагу из ягод всяких, что запасти успел, и подкладываешь прямо под трубу. Снаружи мороз, а нефть из земли идет теплая. Вот бражка и зреет…

За окном воцарилась тьма, но грузовики продолжали деловито сновать по дороге, затерянной среди необъятных болот. На север двигался прогресс…

3

Есть у ненцев легенда, что до них на Севере жил народ сихиртя. Когда с юга пришли воинственные кочевники, те не сумели адаптироваться и ушли под землю, взяв с собой мамонтов, от которых на поверхности остались только рога.

Одна ненка, поведав эту историю, усмехнулась и добавила: когда с юга пришли русские, то ненцы, в отличие от сихиртя, сумели ужиться с чужаками. Но теперь с юга идут другие люди, непохожие на русских, и приспособиться к ним будет гораздо сложнее. Как знать, не пришел ли черед русских уходить под землю вслед за сихиртя?

4

Наш вездеход, прозванный оленеводами Боевым Чебуратором, взял разгон и бодро въехал в реку. Гусеницы проскрежетали по гальке, затем кабина кивнула, и лобовое стекло до половины погрузилось в лиловую воду. Я попытался разглядеть сновавших вокруг хариусов, но в следующее мгновение Чебуратор выровнялся.

– Плывет… – восторженно прошептал вездеходчик Женя. И выдохнул ликующе: – Офигеть! Эта штука плавает!

На радостях он заложил крутой вираж так, что наше гусеничное суденышко едва не перевернулось, а старушка-ненка на берегу покрутила пальцем у виска. Но отмель была уже близко. Проплыв последние метры, мы бодро взобрались на крутой косогор и остановились возле чумов.

5

Чум – одно из самых восхитительных и остроумных изобретений человечества. Снаружи он кажется небольшим шалашиком, однако внутри на удивление просторен. Днем он превращается в клуб, кухню и столовую. Мужчины здесь отдыхают после тяжелого дня, а женщины болтают и вечно хлопочут по хозяйству. Вечером по краям чума крепятся матерчатые балаганы, так что он в считаные минуты превращается в многоквартирный дом, где дюжина людей может ночевать, не мешая друг другу. Даже дым, который в избах, топящихся по-черному, ест глаза, здесь поднимается наверх, и спящие его обычно вовсе не чувствуют. Внизу, на продольных палках, коптится мясо, а вверху, у самого отверстия, – новые носки из оленьих шкур, именуемые чижами. Все выверено столетиями, лишь старинную бересту заменил брезент, а в качестве половиков перед входом чуть ли не вся тундра использует обрезки газпромовских бочек. Так что уверения менеджеров «Газпрома» о всемерной поддержке оленеводства – не пустая болтовня. Выброшенная тара – отличная компенсация за изгаженную тундру.

Мы вынули из рюкзаков пачки заранее припасенных конфет- в чумах недалеко от дороги дети к ним привыкли и ждут, когда вездеходчики одарят их лакомствами, тогда как в дальних мелких стойбищах к подаркам чужаков относятся настороженно. Сласти там видят редко, а импортный бубль-гум детям заменяют обрезки оленьей трахеи. Их тоже можно бесконечно жевать.

Радушные ненки накормили нас свежей рыбой и супом, а когда мы внесли в чум спальники, у очага уже не было ни души, только занимал чуть ли не всю левую сторону огромный розовый балаган, скрывший многочисленное семейство. Второй балаган был свернут у полога правой стороны – вероятно, чтобы защитить гостей от сквозняков, и мы с благодарностью растянулись на оленьих шкурах между ним и очагом. Проснулся я утром от громких звуков – ручной олененок прокуренным басом выговаривал «Ав! Ав!», выпрашивая завтрак. Сложенный балаган у полога шевельнулся и чихнул, а затем из него высыпались ненцы, не поместившиеся в большую «квартиру». Мы сворачивали спальники в ожидании завтрака, однако не успела хозяйка развести огонь, как послышался рев, и на поляну въехали два бэтээра, над которыми гордо реял флаг с черепом и костями.

6

Выкатившиеся из бэтээров пираты с гиканьем скачут по стойбищу, перетаскивая мешки с продуктами. Оленеводы выстроились перед задними люками, сосредоточенно морща лбы, – надо закупать припасы на ближайшие полтора месяца, до следующего вездехода. Почему-то бросаются в глаза игрушечная зебра и крошечные упаковки «Актимеля». Девочка кормит из соски ручного олененка, лицо ее сурово и сосредоточенно, как у шахтера в забое. Наш Чебуратор по сравнению с истинно боевыми машинами выглядит карликом. Зато в нем, по крайней мере, есть лобовое стекло и руль, а в шедевре конверсии – только рычаги и узкая бронированная прорезь, так что вездеходчик ведет машину, наполовину высунувшись из люка. Впрочем, отдельные умельцы в соседних регионах вырезают часть боевой брони и устанавливают вместо нее кабины от грузовиков.

Со спины одного из этих чудовищ к нам в Чебуратор перелез ветеринар Петрович. Он едет в тундру с научной целью – кропить оленей экспериментальной водичкой, которую все оводы должны бояться как черт ладана. Из-за ранних заморозков и оводы, и комары давно пропали, но это отважного ученого нимало не смущает. Напротив – теперь он сможет с полным правом отчитаться, что на оленей после опрыскивания до следующего лета не село ни единого насекомого.

– Был у меня как-то начальник, – рассказывает он. – Пьяница редкий. Пришел однажды навеселе, бухнулся на топчан

и захрапел. Просыпается среди ночи. «Петрович! – кричит. – Сизим грамм!» По коми это «семь грамм». Кружку беленькой, значит, требует. А я вижу: он уже лыка не вяжет, да и водки жалко. Налил ему воды. Тот выпил, крякнул, занюхал и снова заснул. Через полчаса – опять: «Сизим грамм!» И так раз десять. Утром глаза продрал – «Странно, Петрович. Так много выпил, а голова не болит!»

7

Следом за Петровичем в наш вездеход погрузили двух министров. Первый, поразительно похожий на небритого Путина, одобрительно похлопал меня по плечу и тут же провозгласил:

– Журналиста я беру с собой. Это официально!

А второй, в гуцульской барашковой шапке, на ближайшем привале поведал:

– В середине восьмидесятых в республике были перебои со всеми товарами. Даже с наручниками. Спрос растет, предложение падает, милиционеры жалуются. Что делать? Взяли мы вертолет и полетели по сталинским лагерям. Приземляемся в самом крупном. Вышки уже обвалились, конечно, а здание администрации еще стоит. Зашли мы, а там – пара ящиков наручников. Промасленные, целехонькие. До сих пор ими, наверное, пользуются.

И вновь – переправа через Кару. Завидев на косогоре возле трех аккуратных чумов девушку, заслонившуюся рукой от солнца, министр-Путин хлопнул по спине нашего проводника – молодого коми и заговорщически подмигнул:

– Ай, видная девчонка Лиза! Повезло тебе, парень. Достойно выбрал. Да не красней ты. Мы в министерстве все знаем. Работа у нас такая.

Юноша удивленно посмотрел на него и сказал:

– Вообще-то она моя сестра.

Вездеход остановился у ненецкого стойбища, незаконно расположившегося на землях, арендованных хозяйством коми. Женщины в платочках с детьми на руках, суровые оленеводы с кинжалами на поясе. О разделе тундры на участки для аренды они и не слышали, а если слышали, то не придали значения. «Деды здесь каслали без всяких бумажек, – думали, должно быть, они. – И внуки наши тоже без них каслать будут».

Мы стояли друг напротив друга. Ни дать ни взять – встреча ковбоев и индейцев. Министр-Путин поднял руку и торжественно изрек что-то вроде: «Я пришел к вам с миром!»

Поначалу ненцы упорно делали вид, что не понимают нас, однако слова «компенсация» и «выплаты» чудотворно возродили в их памяти русский язык. Но на лицах все равно читалась ухмылка: «Ладно говоришь, белый человек. Понять бы, как ты хочешь нас кинуть на этот раз…»

Когда мы ехали обратно, барашковый министр рассказал другую историю. Казалось, их запас у него совершенно неистощим:

– Однажды привезли нас, молодых юристов, к графу Мирскому. Тот еще с довоенных времен в психушке жил. Содержал ее на собственные деньги, а сам всегда ходил с сумкой и крошки хлеба в нее собирал, приговаривая: «Вы, юноши, не знаете, что такое голод…» Старый уже был совсем. Когда-то богатейшей землей в Бессарабии владел. Даже немцы к нему с уважением относились. Как узнал, что мы юристы, обрадовался. Заговорил с нами на латыни. Мы не понимаем. Огорчился старик: «Я и забыл, что сейчас вас такому не учат». Три образования у него было – философское, юридическое и медицинское. Сложнейшие операции когда-то делал. К нему до конца жизни каждую неделю «Москвич»-пикап приезжал, под завязку набитый зарубежными журналами. Граф их единственный во всей Украине выписывал, к нему даже из Академии наук обращались, чтобы дал почитать. Бог знает, почему он решил жить в психушке. Наверное, так было для него безопаснее. Когда кругом – сплошное безумство, сумасшедший дом – лучшее укрытие. Распоряжался главным врачом, будто мажордомом, и неплохо себя чувствовал!

Министры сидели, нахохлившись, словно воробьи осенью. Женю и вовсе трясло. Произошла ужасная катастрофа, хуже которой могло быть разве что утопление вездехода. Посреди тундры у всех кончились сигареты.

– Жень, – подал голос министр-Путин. – Помнишь, мы парились в баньке на Буредане?

Женя грустно кивнул, всем видом показывая, что ему не до веничков и шаек.

– Так вот, выходя из бани, я заметил на подоконнике нераспечатанную пачку сигарет.

Женины глаза, еще недавно тусклые, запылали, как две головни.

– Ну как, едем? – спросил министр.

Вместо ответа Женя уже поворачивал ключ зажигания. Экспедиция началась.

Барашковый министр балансировал на заднем сиденье и непрерывно вещал:

– Подарили мне однажды погранцы трех пингвинов. Поймали их где-то в Арктике во время патруля. А они, сволочи, жрут по сорок килограмм рыбы в день!..

Министр-Путин с трудом прятал хитрую ухмылку.

Он не курил, просто, как вскоре выяснилось, забыл в бане полотенце.

8

– Если б ты мое детство видел, сразу бы помер от ужаса!

Я через такое прошел, что и вспомнить страшно. Всех городских авторитетов знаю. Такие ребята! Сижу я недавно в чуме, мне звонок – бандюков арестовывают. Что делать? Хорошие ведь люди, никому ничего плохого не сделали, просто бандиты. Путин их пересажал из-за газа. Двадцать пять лет каждому дали. Но ты не думай, остались еще наши на воле.

Восстание скоро будет, вторая мировая. Думаешь, они просто так сидят? У них там есть все, кроме свободы. Ни за что взяли людей, а они город держали. Теперь без них хаос будет. Скажи-ка, министр, кто город будет держать? Бандюков не будет – и города не будет. Думаешь, мэр его удержит? Хрена лысого!

Оленевод сунул под нос барашковому министру огромный кукиш, затянулся и выдохнул такой фонтан дыма, что меня вымело из вездехода.

– А правда ли, что он среди бандитов вырос? – позже спросил я вездеходчика.

– Лешка-то? – рассмеялся Женя. – Я его лет с двенадцати знаю. Он всю жизнь со стойбища не вылезал.

9

Нет ничего вкуснее парного оленьего мяса, которое макаешь в теплую соленую кровь. Мы с оленеводами бодро орудовали ножами. Петрович, раздобыв где-то тесак размером со свою голову, отрубал самые большие куски и приговаривал, чавкая:

– Опасное это дело! Сожрет олень заразную мышь в тундре – и все, токсоплазмоз. Как раз через кровь и мясо передается. Оленеводы согласно кивали и ели. Петрович тем временем открыл чекушку и протянул мне полную стопку:

– Держи, для обеззараживания. – И пробормотал зловеще: – Ежели в такую водку пару таблеток подмешать, их в любой аптеке купить можно, человек через четыре часа помрет. Да ты залпом пей, не морщись!

10

Тундра – не место для одиночек. Семья здесь – не возможность, а необходимость. За домашние хлопоты в чуме женщины получают зарплату, и ни у кого не повернется язык сказать, что они работают меньше мужчин. Шестилетние дети ходят за водой и дровами – обрезками кривой карликовой березки, а трудолюбивые собаки и вовсе работают не покладая лап. Эти маленькие лохматые создания незаменимы при сборе оленьего стада. Во время разделки туши их зачастую сажают на короткий поводок в стороне от стойбища, где они терпеливо ждут, когда им кинут кости и плеснут крови. О том, чтобы заглянуть в чум, собаки даже не мечтают. Проголодался – жди объедки или лови мышей.

В тундре работают все. Прекратишь работать – замерзнешь, помрешь с голоду, а вдобавок и подведешь товарищей. Но во всяком правиле есть исключения. Для закона обязательного всеобщего труда это резиновый Чапа.

Чапа – белый кобель неопределенной породы, подобранный сердобольным пастухом на улице Воркуты. Его попытались научить загонять оленей или хотя бы охранять чум, но Чапа оказался неспособен ни к одному виду производительного труда. И все же он сумел устроиться лучше прочих. Чапа без зазрения совести приподнимает мордой полог чума и вползает внутрь, а когда наступает ночь, нагло залезает под тюлевую занавесь понравившегося балагана и устраивается спать рядом с людьми – блаженство, немыслимое для простого лохматого трудяги. И все благодаря единственному таланту, из-за которого он и прозван резиновым. Пока остальные собаки работают, Чапа ластится к людям, скачет на задних лапах и норовит лизнуть в лицо. Зачастую он нарывается на подзатыльник, а то и крепкий пинок кирзачом. Тогда пес упруго отскакивает, а через минуту снова бежит назад и льнет пуще прежнего. Пнет его человек десяток раз, а на одиннадцатый махнет рукой и пустит к себе. Потом и погладит, ведь шерстка у Чапы шелковистая, а не свалявшая в кургузые дреды во время беготни по тундре, как у остальных. Тех собак Чапа презирает, и нет предела его возмущению, если человек вздумает погладить их, а не его. Тогда он истошно лает, словно на чум напали грабители, и норовит сзади цапнуть конкурента за лапу.

Лишь в одном случае Чапа изволит хоть что-то сделать самостоятельно. Когда оленеводы каслают через реку, даже самую большую, Чапа бросается в воду и отважно плывет рядом с лодкой. Очень уж он боится, что его оставят на другом берегу и придется выживать в одиночку!

11

– Пороху бы достать хорошего – оленю глаз полечить.

Сыплешь его на бельмо, оно и разъедается. Сахар тоже помогает. А если кровоизлияние в глазу, раньше туда вшу запускали. Она кровь быстро вычищает. Да где теперь вшей найти…

Хозяйки споро готовят ужин, а я развалился на оленьих шкурах и целюсь из фотоаппарата. Сколько ни предлагал женщинам помочь по хозяйству, те вежливо отказывались. Снаружи еще можно нарубить дрова или принести воду, а вечером в чуме работы для мужчины нет. Только и остается – лежать да фотографировать. Сам не заметил, как стал насвистывать под нос классическую арию. Оленевод Гриша удивленно посмотрел на меня и изрек:

– Ты тут наш фольклор записываешь, а мы, пожалуй, твой фольклор тоже записывать будем!

12

Второго августа – День оленевода. Каждый год его проводит новая бригада. На сей раз это поручено хозяевам чума, где я живу. Двое суток непрекращающихся хлопот. Мужчины забивают оленей и ловят рыбу, женщины жарят котлеты и прочую снедь. Ложатся спать только в четыре утра. В семь – снова за работу. Еще так много надо успеть!

Тазик с теплой водой, жены по очереди моют мужей. Заросшие бородами за пару месяцев мужчины стригутся наголо. Женщины достают из сундуков лучшие платья.

Петрович, этот шутник и объект всеобщих насмешек, неуверенно подошел и сказал вполголоса:

– У тебя ведь в Москве наверняка врачи знакомые есть. Дочка болеет, а я еще вполне крепкий – ты не смотри, что седой. Спроси, могут ли они ей мою почку пересадить. Ладно?

К полудню начинают съезжаться упряжки. Прибыл на рослых породистых оленях чемпион – уже восемь раз он увозил с соревнований призовой «Буран». Паркуют оленей бабульки в высоких красных кичках и малые дети. Гости обнимаются – оленеводы в тундре видятся редко, и каждая встреча для них – сама по себе праздник, благо почти все приходятся друг другу родственниками.

Взметая вихри пыли и пустых фанерок, садятся два вертолета. Из них выходит длинная процессия чиновников, певцов и клоунов во главе с мэром Воркуты.

– Каким вы видите будущее своего города? – спрашиваю я его.

– Хватит быть сырьевым придатком, – отвечает мэр. – Этот путь – тупиковый. Наша задача – сделать основным источником дохода интеллект, инновации и образование!

Я вспомнил про изобретения Кулибиных с фактории и мысленно согласился.

Посреди площадки ловко танцует пьяный ненец. Завидев какого-то коми, он пытается с ним подраться, не прекращая танцевать. Это непросто – рослая матрона в кичке лихо отплясывает между ними, не давая пьяному приблизиться к его мишени. Наконец тот все же взмахивает рукой, резкое движение подхватывает его, и бедняга, вращаясь вокруг собственного кулака, как спутник вокруг планеты, улетает по замысловатой орбите к ближайшему столбу, где и остается отдыхать.

Но совсем пьяных почти нет. Люди радуются встрече. Мужчины метают топоры на дальность и арканы на меткость. Женщины пеленают кукольных младенцев на конкурсе красоты. Упряжки стоят в ожидании утренней росы: когда трава сухая, гонки – мучение для оленей. Дети играют с клоуном, и какое же счастье написано на их лицах, какое наслаждение этим бесхитростным развлечением! Объявляют медленный танец. Жене рослого оленевода в меховой кепке хочется танцевать. На ее лице – морщины, она держит младенца. Муж мощными руками, более привычными к аркану и хорею, чем к ласке, обнимает их обоих. Так они и вальсируют втроем, и в жизни я не видел столь прекрасного танца.

– Поторопись, – дернул меня за рукав Петрович. – Скоро вертолет улетает. Места еще есть.

А я все не мог оторвать взгляда от этих лиц. Городские певцы в костюмах, смотревшихся здесь нелепо и смешно, пели «Умчи меня, олень…» и «Увезу тебя я в тундру…». Оленеводы танцевали. Тонконогая авка в ошейнике с бубенчиками щипала траву возле нарт, на которых покоились олений череп и рассеченное сердце. Дети играли в оленей, накидывая друг на друга аркан, а над поляной за вездеходами взлетал футбольный мяч, и девушки в длинных расшитых платьях скользили по земле, устраивая мастерские подсечки соперникам. Этот мир, врывавшийся в мое сознание через все органы чувств с мощью, которая бывает только в детстве, был ошеломительно, невероятно прекрасен, и я чувствовал, как на глаза мои наворачиваются теплые слезы любви.

Вертолеты улетели. Праздник, стряхнув оковы официоза, запылал с новой силой. Впереди было прощание с приютившим меня стойбищем, и долгие дни в пути, и новые открытия. Приключения продолжались.

Вместо эпилога

Страна богов

Садись, поехали! Да дверью лучше хлопай! Это тебе уазик, а не «тойота» какой-нибудь. Он, как хороший лошадь, силы требует. Вот, друг в путь бутылка водки дал. Чтобы не скучно было. Пей, если хочешь. Видишь дорога? Нет? То-то же! Ее еще километров пятьсот не будет. Так, песок. Два года – и новый машина выбрасывать надо. Зимой здесь вообще не проехать, только в обход. Какой места! Раньше Россия, Тыва была. Но потом местный начальник монгольцам отдал, а в Кремль и не знали ничего. Посмотри – всюду камни огромный лежат. Аккуратно, стопочкой. Великаны играли, наверное, а потом бережно так сложили. Страна богов, говорят. Вон, гора. Вершина – плоский такой. Это гигант когда-то ей голову саблей срубил и выбросил. Там, в песках, валяется. Веришь, нет? А это лошади к перекладина привязаны.

Чтоб конь кушать не мог, перед скачка не такой жирный был. Много скачка будет, Наадам скоро!

Эй, куда поехал! Совсем парень глупый – гонит по тропе для машина, когда рядом – тропа для мотоцикл! Монгольцы-води-тели – они до сих пор как качающие себя ведут. Качающие – ну, кто дикий, по степь скачет. В городе светофор нормально работает, но все равно полицей стоит, палкой машет. Ушел по лицей – сразу пробка. Да и сами полицеи – злые такие! Видел, как на таможня мне страховка оформлял? Пустой страховка, бесполезный. Случится что – никто не поможет. Но, говорит, не оформишь – я на второй пост звоню, тебя останавливают. На второй пост полицеи ой какие лютые! Вот такой страна.

Ты на Мадагаскар был? У меня знакомую из Улан-Батор сын просит туда поехать. По телевизор сказали, что конец света скоро, так, говорит, хоть Мадагаскар напоследок посмотрим.

Нет, это не мышь пробежал. Как же его… Такой монгольский кенгуру, только маленький. По ночам их много бегает. Тушканчик? Может быть, и тушканчик. Здесь разный зверь водится. Про тарбаган слышал? Сурок такой, только гигантский, размером с собаку. Если мясо его на дорога будут продавать – куплю, покушаем. Какой чума? Никакой чума! Очень полезный мясо, лекарственный. Левый почка у тебя заболит – левый почка его кушать будешь, если правый заболит – то правый.

Вот, деревня показался! Брат мой там живет. Видит меня, уже ворота открывает. Хороший брат у меня. Один сын – в Улан-Батор университет преподает, другой сын и дочь – в Япония работают. Барана режет, кушать будем!

А здесь вылезай и смотри. Родина мой это. Юрта мамы моей. Конфеты бросать буду, чай лить. Обычай наш таков, помни его. Да ты еще увидишь. У нас тут вся степь в конфетах.

Content

Владимир Севриновский
Люди на карте. Россия: от края до крайности

От автора

Часть первая Центр

Тыва и ее шаманы

1

2

3

Двухэтажная юрта из экологичного материала

Операция «Стерва»

Монстрация

Разговоры в пути

Идеальная работа

Все чучела мира умеют летать

Игрушечные волки

Девственность

Вечное синее небо

Моя оборона

Часть вторая Запад

Романтический порыв

Пушкин и пуштун

Чернозем

Зима в Париже

Ступка, дрын и две электрогитары

Generation «Пермь»

Саратовские легенды

Время, вперед!

Дружба народов

Разрушить, чтобы спасти

Свои

Медвежий дед

Лосиная утопия

Эдуард

Музей греха

Целительница

Поволжские язычники

Праздник электричества

Свистопляска

Колхозный стратег

Открытие памятника

Разговоры в пути

Наблюдатели

1

2

3

4

Готический город Пенза

Как полюбить ужасный город Питер

Три жеребца

Внучка

Чемпион

Ивановский ниндзя

Янус

Билет до Владикавказа

Часть третья Юг

Москва – Беслан

Автостопом по Чечне

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Швейцарский пейзаж

Земля обетованная

Мама, мы все сошли с ума

Драматургия

Ленин-трансформер и бдительные ногайцы

Монашка и ветеран

Лев бунтует

Маленькое чудо

Искусство фиксера

Рок-концерт в Грозном

Гостеприимство с автоматом

Разговоры в пути

Злые шахматные Амуры

Кавказские пленницы

Канатоходцы

Бисмиллях

Четвертая стадия

Остров свободных коней

Лебеди

Часть четвертая Восток

Четверо среди ночи

Секс, мухоморы, Алхалалалай

Еврейское нееврейство

Второй приход отца Владислава

Боливийские староверы

Нанайцы и федерал

Разговоры в пути

Экологическая притча

Бегущие краем моря

Сказка с хорошим концом

Диета для суки

Сердцееды

Вождь и учитель

Часть пятая Север

Мария

Яранга дяди Вани

Разговоры в пути

Истории бабушки Марьи Волдиной

Magical Mystery Tour

Неволя

Золото Колымы

Жертвоприношение

Анна из рода Негнущихся

Последняя река на планете

Писанина холодного копчения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Вместо эпилога Страна богов