Михаил Визель, Гаянэ Степанян

Пушкин. Наше время. Встречи на корабле современности

Дизайн и иллюстрации Валентины Ерофеевой

В оформлении использованы изображения, предоставленные Государственным музеем А. С. Пушкина (филиал Дом-музей В. Л. Пушкина), а также материалы из общедоступных источников

Фотографии Светланы Мишиной

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Визель М. Я., Степанян Г. Л., текст, 2023

© Оформление. ООО «Инфинитив», ООО «Лингвистика», ООО «Бослен», 2023

Вступление. Как возникла эта книга

У этой книги два автора, пришедшие к ней с противоположных сторон. Гаянэ Степанян подготовила для Объединения «Манеж» цикл из шести лекций «Пушкин – навсегда», а Михаил Визель, который заглянул на первую лекцию, чтобы поддержать давнюю подругу и заодно попытаться в очередной раз упорядочить ворох знаний о предмете лекции в собственной голове, вскоре обнаружил, что каждое утверждение лектора ему хочется прокомментировать, уточнить, а то и опровергнуть. Разумеется, в ходе публичной лекции делать это невозможно, но зато можно сделать в рамках книги, которая таким образом и появилась. Соавторы действительно сели и проговорили вслух все то, что здесь написано. После чего, как водится, блеснули l’esprit d’escalier: пояснили свои утверждения, вставили полные цитаты, уточнили даты и имена и т. д.

Это не монография, хотя оба автора вполне начитанны в специальной литературе и владеют научным аппаратом, и не художественное высказывание, хотя и оно им не чуждо, а взгляд на Пушкина с двух разных сторон. Женщина и мужчина, московская армянка и московский еврей, лингвист и филолог, преподаватель и журналист, оригинальный романист и литературный критик. Эти цепочки, построенные по принципу пушкинского же «волна и камень, стихи и проза, лед и пламень», можно множить и дальше, вплоть до того, что разница в возрасте почти соответствует той, что была у Онегина с Ленским, но важно все-таки помнить, что эти все разности держатся на общем фундаменте: признании краеугольного значения русской литературы. И Пушкина как самого радостного ее воплощения. Желающие сбросить его с корабля современности находятся в каждом поколении. Но положение его непоколебимо. Потому что именно его усилиями громада русской литературы двинулась и, рассекая волны, плывет. И чтобы понять, «куда ж нам плыть», вспомним, где начался ее путь.

Прелюдия. Александровская эпоха

Общественное мнение

Гаянэ Степанян:

Давай перед тем, как говорить о Пушкине, расскажем о его эпохе.

Михаил Визель:

Конечно. Любой исторический персонаж вписан в свою эпоху. А Пушкин, несмотря на короткую жизнь, застал их две. Первая сформировала его, в формировании второй принимал участие он сам.

ГС:

Верно. А растет он в александровскую эпоху. Именно ей он дал характеристику в 1831 году в стихотворении, посвященном лицейской годовщине:

Давно ль, друзья… но двадцать лет

Тому прошло; и что же вижу?

Того царя в живых уж нет;

Мы жгли Москву; был плен Парижу;

Угас в тюрьме Наполеон;

Воскресла греков древних слава;

С престола пал другой Бурбон…

Так дуновенья бурь земных

И нас нечаянно касались…[1]

Что обращает на себя внимание в этом небольшом отрывке? Почему мы приводим именно его? Чему прошло двадцать лет?

Стихотворение датировано 1831 годом, а в самом тексте Пушкин дает четкие указания на даты: «двадцать лет тому прошло». Речь о 1811 годе. Пушкину двенадцать. Но он говорит о себе двенадцатилетнем: «мы жгли Москву». Фактология же говорит о другом: Саша Пушкин находился тогда в Лицее, и он совершенно точно к московскому пожару не имел никакого отношения.

Далее он перечисляет: «был плен Парижу», «угас в тюрьме Наполеон», затем «воскресла греков древних слава» (речь идет о греческих восстаниях, греческой борьбе за независимость), «с престола пал другой Бурбон» (чехарда между династиями Наполеонов и Бурбонов). Но Пушкину было 12–13 лет, всего ничего, почему «мы»?

В приведенном отрывке он объясняет суть своей причастности:

Так дуновенья бурь земных

И нас нечаянно касались.

Пушкинское «мы» носит такой же характер, как лермонтовское «мы». В нем звучит тема поколения. Только если у Лермонтова это будет тема потерянного поколения, то у Пушкина – тема поколения, которое вошло в историю. Даже не так: оно чувствовало себя сопричастным к истории. Потому что именно в начале XIX века формируется особенная историософия причастности личности к движению исторического процесса.

МВ:

Это «мы», на мой взгляд, имеет еще и другое измерение, Пушкин пишет «мы жгли Москву», потому что, безусловно, он сам москвич. И нам с тобой, как москвичам по рождению, это должно быть приятно. И это один из тех мостиков, даже больших мостов, которые идут от меня к Пушкину.

Род Пушкиных принадлежит к нижегородскому дворянству, он записан в дворянскую книгу Нижегородской губернии. Но отец Пушкина родился в Петербурге и, выйдя в двадцативосьмилетнем возрасте в отставку с навязанной ему с рождения военной службы, переехал «на волю» в Москву. Где через год и родился его сын Александр. Который жил в Москве до отъезда в Лицей таким московским мальчиком, которых мы встречаем на страницах «Войны и мира». Сам Пушкин танцевал на балах Йогеля, на которых «бывала» Наташа Ростова (впрочем, они едва ли встречались, Наташа на семь лет старше), и вот все, что с этим связано, ему было знакомо не понаслышке.

Поэтому, на мой взгляд, это самое «мы жгли Москву» – не только «мы – поколение», но и «мы – москвичи». Это существенная деталь пушкинского самоощущения. Он чувствовал себя принадлежащим от рождения не к служивому петербургскому дворянству, из которого его отец сознательно как бы «выписался», а к столбовому старомосковскому. И эта черта прошла через всю его жизнь. Об этом много в «Путешествии из Москвы в Петербург», в стихах, посвященных Москве. Но, конечно же, невозможно отрицать, что именно наполеоновская эпоха – эпоха зарождения особенной историософии.

ГС:

Несколько слов об историософии. Лотман в биографии Пушкина и в «Беседах о русской культуре» отмечает, что русская молодежь начала XIX века ощущала себя причастной к истории. Причем в историю вводил не сам факт рождения (даже в славной семье), а славная смерть, славное ранение, участие в каком-то историческом событии. Смерть и раны были предметами зависти, если они вводили человека в историю.

Здесь показательны высказывания нашего героя, самого Александра Сергеевича. Например, про А. К. Ипсиланти, который был вождем греческого восстания (потерял руку в сражении с Наполеоном под Лейпцигом), он пишет: «…Мертвый или победитель, отныне он принадлежит истории – 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! – завидная участь» (Т. 10. С. 22)[2]. Казалось бы, в наше время оторванная рука – чему здесь можно завидовать?

Или вот слова Пушкина про А. С. Грибоедова, который погибает в 1829 году, защищая дипмиссию: «Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна» (Т. 6. С. 452)[3].

МВ:

Я замечу, что это типичный пример того, как по-разному можно интерпретировать одни и те же тексты и факты. С одной стороны, действительно смерть в бою прекрасна для дворянина, с другой стороны, Грибоедов тогда недавно и счастливо женился. У него были грандиозные планы, связанные не с военными действиями, а с деятельностью коммерческой. Он основал Закавказскую торговую компанию, по аналогии с Американской. Он не готовился к стремительной смерти. Но Пушкин, очевидно, проецировал на «другого Александра Сергеевича» свои собственные потаенные страхи, комплексы и чаяния.

ГС:

Несомненно, в словах любого человека, тем более великого поэта, мы видим скорее отражение его самого, чем объективную реальность. Пушкин, как и его современники, живет в эпоху романтического мировоззрения, и это дает основания полагать, что он отражает не только свои чаяния, но и общепоколенческий взгляд.

ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ ЛОТМАН (1922–1993)

Семиотика и культуролога Лотмана больше интересовали вопросы мировой культуры, но в Пушкине он справедливо видел одно из величайших ее проявлений

МВ:

К 1829 году Пушкин изжил свой романтизм. Его южные поэмы давно – по его меркам – остались в прошлом. Так что я не стал бы упирать на то, что это было время романтизма. Пушкин очень быстро развивался, иначе б мы о нем столько не говорили. К тридцати годам он успел пройти много этапов развития, поэтому я бы не стал однозначно говорить, что в 1829 году он был увлечен романтической идеей быстрой смерти.

ГС:

А как же «есть упоение в бою»? Это Болдинская осень, 1830 год. Как бы быстро ни видоизменялась мысль человека, сохраняется неизменное ее ядро.

Лотман в биографии Пушкина так характеризует пушкинское поколение: «…Молодые люди в перерыве между походами не спешили жениться и погружаться в светские удовольствия или семейственные заботы: они запирались в своих кабинетах, читали политические трактаты, размышляли над будущим Европы и России. Жаркие споры в дружеском кругу влекли их больше, чем балы и дамское общество. <…> За несколько месяцев Отечественной войны русское общество созрело на десятилетия»[4].

Он приводит в пример несколько персоналий. Например, Дмитрия Иринарховича Завалишина, будущего декабриста и сокамерника Грибоедова. Завалишин стал преподавателем астрономии и высшей математики в Морском корпусе, едва его окончив, в шестнадцать лет. А ведь в Морском корпусе эти предметы даются не ради общего развития, а ради выживания.

В восемнадцать лет Завалишин отправился в ученое кругосветное путешествие. В наши дни таким не очень удивишь, а вот в начале XIX века это очень заметное событие. И Завалишин жаловался, что в Петербурге, мол, вечные гости и светская жизнь, «бывало, не имею ни минуты свободной для своих дельных и любимых ученых занятий»[5].

Он влиял на современников. Например, у Грибоедова в «Горе от ума»:

От женщин бегает, и даже от меня!

Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник,

Князь Федор, мой племянник[6].

Скалозуб жалуется на брата, который «крепко набрался каких-то новых правил».

МВ:

Насколько я помню, Грибоедов имел в виду конкретного князя Федора – известно какого.

ГС:

Федор Толстой-Американец тоже отражен – в комедии «Горе от ума» – в Загорецком. Он был в кругосветном путешествии, затем «вернулся алеутом // И крепко на руку нечист» – это про него.

МВ:

Разумеется! И по поводу кругосветного путешествия. Да, это не было в то время увеселительной прогулкой, но это скорее можно сравнить с трехлетней командировкой или даже стажировкой в иностранном университете. Сейчас в порядке вещей, когда молодой человек хорошо оканчивает университет и уезжает на три года куда-нибудь на стажировку по своей специальности в признанный научный центр. И также молодые ученые-естественники, которые оканчивали курс наук, уплывали в длительное кругосветное путешествие, чтобы набрать там образцов и потом засесть на много лет в кабинете эти образцы разбирать. Самый известный пример такого рода – Чарльз Дарвин. Он тоже отправился в многолетнее путешествие, вернулся и, трудясь долгое время над привезенными образцами, выдвинул свою знаменитую теорию происхождения видов. Так что это кругосветное путешествие, конечно, дело не легкое и не для каждого, и все-таки не нечто уникальное, а скорее обычный путь для ученого-естественника.

ГС:

Лотман рассказывает еще о таком анекдоте в историческом значении этого слова. Однажды Никиту Муравьева ребенком мать привезла на детский бал. Никита отказался танцевать. Мать его спросила: «Никитушка, почему не танцуешь?» Он ответил: «Катон танцевал бы на моем месте?» Мать нашлась: «Да, в твоем возрасте Катон танцевал бы». Ее ответ его немного успокоил, и он стал танцевать.

И уже после того, как «был плен Парижу», выражаясь словами Пушкина, некоторые горячие головы были неприятно удивлены тем, что во Франции, колыбели революции, не стесняются танцевать, играть в карты и заниматься такого рода занятиями, которые у нас серьезные молодые люди считали недостойными.

МВ:

Здесь можно добавить, что Франция была не только родиной революции, но вообще духовной родиной тогдашних дворян, которые говорили по-французски даже более охотно и свободно, чем по-русски.

ГС:

На то были причины, мы напомним их в шестой главе.

Мысли о том, что один человек не должен продавать другого человека, распространялись у нас со скоростью пожара. Вот, например, одна дама пишет в 1812 году (Москву еще не сдали): «Посуди, до чего больно видеть, что злодеи, вроде Балашова и Аракчеева, продают такой прекрасный народ. Но уверяю тебя, что ежели сих последних ненавидят в Петербурге так же, как и в Москве, то им несдобровать впоследствии»[7].

МВ:

Распространение идей, которые задним числом назовут «декабристскими», и отрочество нашего героя пришлись ровно на эту эпоху, александровскую. Но нашему Александру не повезло. Он 1799 года рождения – всего год «не дотянул» до XIX века, но, что гораздо важнее, всего год-другой не дотянул до юности. И не мог успеть сам принять участие в боевых действиях.

ГС:

Хоть и пытался убежать из Лицея в армию.

МВ:

Да. И в этом его отличие от его старших товарищей – Вяземского, Жуковского, Дениса Давыдова, которые довольно быстро приняли его на равных как поэта. Но они были боевыми офицерами: и Вяземский, и Давыдов, и даже нежный Батюшков[8]. Пушкину этой части биографии не досталось. И, видимо, его это как-то всю жизнь дергало. Он писал: «мы вошли в Париж», «мы сожгли Москву», тем самым, говоря по-современному, Пушкин «прислонялся» к поколению, которое все эти героические поступки совершало.

ГС:

В этом смысле Пушкин даже от Грибоедова отстает. Грибоедов состоял в армии, но, правда, в боевых действиях так и не поучаствовал.

МВ:

Рылеев и Батюшков, поэтическое «старшинство» Пушкина перед которыми быстро стало очевидно, успели, а он – не успел.

ГС:

Катенин тоже, он для Пушкина – знаковая фигура. Участник войны 1812 года, энциклопедически образованный, поэт, переводивший французский революционный гимн.

МВ:

И, кстати, первым перевел терцинами три первые песни «Божественной комедии». Но звучали они у него довольно архаично.

ГС:

Вот именно. Он был человеком революционной мысли в вопросах социальных и политических, а вот в вопросах литературных придерживался архаических взглядов, так и не приняв новаторств Карамзина. Пушкин писал о нем Вяземскому в апреле 1820-го: «Он опоздал родиться – и своим характером и образом мыслей весь принадлежит 18 столетию» (Т. 10. С. 16). А вот как он вспомнил о нем в первой главе «Евгения Онегина» в части про театр:

Там наш Катенин воскресил

Корнеля гений величавый… (Т. 5. С. 14)

Декабристы: мечтатели и заговорщики

ГС:

Лотман пишет, что молодые корнеты, прапорщики и поручики вернулись домой израненными боевыми офицерами. Они не желали согласиться с тем, что будущее Европы должно быть отдано в руки собравшихся в Вене монархов, а в России – в капральские руки Аракчеева. У одного из вельмож немецкого происхождения в меморандуме для Александра I были такие слова: «Народ, освещенный заревом Москвы, – это уже не тот народ, которого курляндский конюх Бирон таскал за волосы в течение десяти лет»[9].

МВ:

Хочу напомнить вот что. Мысль о том, что, собравшись в Вене, государи решали судьбы Европы, была молодым офицерам невыносима еще и потому, что у них перед глазами был совсем свежий пример молодого офицера, который сам решал судьбу Европы, не передавая ее каким-то государям. Я имею в виду Наполеона. Конечно, Наполеон «снес крышу» этим молодым офицерам очень основательно. Именно после Наполеона у всех попадавших в сумасшедшие дома появилась одна мания – они все считали себя Наполеоном. Это медицинский факт: если в донаполеоновское время сходившие с ума мнили себя Цезарем, Карлом Великим или Клеопатрой, то после наполеоновской эпохи выражение «я – Наполеон» стало общепонятным маркером душевного заболевания. Конечно, русские офицеры не были сумасшедшими. Они понимали, что никто из них не Наполеон. Но у них перед глазами был ярчайший пример настоящего Наполеона – молодого человека, который взял судьбу за вихор и сам все сделал.

ГС:

В этом и есть суть романтизма, которую много позже Достоевский описал в теории Раскольникова, разделившего людей на «тварей дрожащих» и «право имеющих».

МВ:

Действительно, биография Наполеона – это отдельная большая тема, в которую хочется углубиться. Она вся – блистательное подтверждение известного правила «победителей не судят». Его карьера полна сомнительных поступков, когда он, например, бросил свою армию в Египте и помчался в Париж, потому что кишками почувствовал, что именно сейчас нужно брать власть. Совершенно как Ленин, который сто с лишним лет спустя, в октябре 1917 года, говорил, что «вчера было рано, завтра будет поздно». Так и Наполеон почувствовал, что нужно все бросать и мчаться в Париж, брать власть в руки в Париже, а не в Египте. Это ему не ставили в вину, а ставили в заслугу. Так что было от чего головам этих честолюбивых корнетов и поручиков закружиться.

ГС:

В это время развиваются тайные политические общества. 9 февраля 1816 года учреждают Союз спасения (Александр Сергеевич еще в Лицее). В восемнадцатом году Союз спасения реорганизовали в Союз благоденствия.

Будущие декабристы остались в истории не только потому, что вышли на Сенатскую площадь. Они предприняли еще целый ряд шагов. Например, они стали работать с общественным мнением. В России эта зыбкая институция приживается с большим трудом. И у истоков ее – начинания декабристов: именно они придумали обсуждать действия правительства с тем, чтобы общественное мнение влияло на принятие политических решений. Декабристы также пытались проникать на общественные посты. Будучи умными людьми, они вполне понимали, что следует воспитывать молодое поколение. В литературе они видели прежде всего средство гражданского воспитания, а потому предъявляли высокие требования к поэтам.

МВ:

Не будем забывать, что речь про офицеров. Это не свободные художники и литераторы.

ГС:

Среди них был Рылеев.

МВ:

Рылеев был служащим, вполне успешным, говоря современным языком, топ-менеджером Российско-американской торговой компании. Так что он тоже ворочал немалыми делами. Но все-таки в первую очередь это не менеджеры, а офицеры, причем офицеры в званиях к тому времени уже полковничьих, которые реально могли вывести свой полк на то или иное событие, что, собственно, и произошло. Воспитывать молодежь, воспитывать общество гражданское – да, разумеется; но все-таки это были офицеры, что наложило огромный отпечаток на декабризм, «тайную свободу».

ГС:

В «Горе от ума» тоже есть косвенные свидетельства того, что декабристы фактически изобретают в России «общественное мнение». Фамусов восхищенно рассказывает, какой молодец Максим Петрович, что всячески унижался ради карьеры. А Чацкий отвечает, что «нынче смех страшит, и держит стыд в узде». То есть уже так поунижаться, как это делал Максим Петрович, невозможно. Появилось общественное мнение.

МВ:

Между прочим, Пушкин в «Евгении Онегине» прямо цитирует строку из «Горя от ума»:

И вот общественное мненье!

Пружина чести, наш кумир!

И вот на чем вертится мир! (Т. 5. С. 107)

В «Онегине» много скрытых цитат, но здесь целые строки посвящены общественному мнению.

ГС:

Гласность имеет свои издержки. Если вы формируете общественное мнение, то у вас проблемы с конспирацией. В итоге в Союзе благоденствия появилось очень много случайных попутчиков. К двадцать первому году, несмотря на то что даже сердце императора хоть и сдержанно, но требовало перемен, начались репрессии. Пушкина сослали на юг, разгромили Казанский и Петербургский университеты, усилили цензуру, и это вынудило декабристов провести рокировку. Они официально объявили о том, что тайное общество ликвидировано, и тихонечко восстановили Союз на более конспиративной основе. Союз раскололся на Юг и на Север, и в 1824 году Южное и Северное общества вступили в новую политическую активность. Это история тайных политических обществ.

МВ:

Чем она кончилась – известно. «Общественное мнение» и «власти предержащие» в России впервые вступили в открытую конфронтацию. Это было нечто совсем иное, чем приведенные Меншиковым гвардейцы, вышибающие прикладами дверь залы Сената, и совсем иное, чем табакерка Палена. Эпоха дворцовых переворотов кончилась, началась эпоха противостояния элиты интеллектуальной и элиты наследственной. А наш герой имел основания относить себя и к той, и к другой. Первое понятно, а вот со вторым давай разберемся.

Глава 1

Сон о Ганнибале в Царском Селе

Москва и московские дворяне

ГАЯНЭ СТЕПАНЯН:

Александр Сергеевич Пушкин родился 26 мая в 1799 году в Москве в доме Скворцова на Немецкой улице в семье отставного майора…

МИХАИЛ ВИЗЕЛЬ:

Я сразу вклинюсь с двумя замечаниями. Первое – меня дико раздражает, что день рождения Пушкина отмечается 6 июня. Потому что сам Пушкин знал про себя, что он майский, и, будучи русским человеком, он знал поговорку, что в мае родиться – всю жизнь маяться. И то, что мы его записываем в июньские, мне кажется крайне легкомысленным. Тут можно вспомнить в качестве обратного примера годовщину битвы при Гастингсе – важнейшего события английской истории. В год, когда она произошла, 1066-й, в Европе был еще календарь юлианский, тем не менее до сих пор годовщину отмечают в день, когда событие записано в хрониках, – 14 октября, не пытаясь перенести с юлианского летоисчисления на григорианское. Потому что сама эта дата важнее, чем то, где на солнечной орбите находилась Земля. Например, 9 мая – это же не просто дата, это целый сложный исторический комплекс.

ГС:

Да, кто-то из наших современников – не помню, то ли ученый, то ли писатель – говорил, что важнее, с какой датой человек сам себя ассоциирует.

МВ:

В случае с Пушкиным вообще доходит до абсурда, потому что у одного из его хрестоматийных стихотворений «Дар напрасный, дар случайный…» выставлен эпиграф – «26 мая 1828», и совершенно понятно, чтó поэт имел в виду. Это обычная для любого человека меланхолия в день рождения, а для нас сейчас это смазывается.

А второе замечание касается Немецкой улицы. Ныне она Бауманская[10]. Я сам там живу и поэтому могу сказать, что точное место рождения Пушкина – предмет живых споров москвоведов. Так что Пушкин и после смерти оказался человеком неугомонным. Мемориальная доска «Здесь родился Пушкин» переезжала за последние 100 лет трижды. Она висела на одном доме, который сейчас сносят[11], и москвоведы, градозащитники как раз апеллируют к тому, что на этом месте, возможно, родился Пушкин, хотя уже практически наверняка известно, что место – не «это». Второй дом снесен уже давно, сейчас там находится школа, которую, натурально, назвали именем Пушкина и поставили перед ней бюст Пушкина-мальчика. Что очень трогательно и вполне уместно, но, опять же, исторически неправильно.

По новейшим изысканиям архивистов, усадьба Скворцова находилась на углу Малой Почтовой улицы и Госпитального переулка. Это не имело бы большого значения – мы же не будем рассуждать об «особой энергетике» и т. д., – но интересно то, что сейчас на этом месте находится школа имени Юргиса Балтрушайтиса. То есть московская школа для литовской общины. Вот такая связь времен – на месте, где родился великий русский поэт, стоит школа, носящая имя другого русского поэта, происходящего из литовских крестьян. Поэтому слова из «Памятника»: «И гордый внук славян, и финн…» – обретают новое значение.

ГС:

Но это будет после. А пока возвращаемся к семье. Родители Пушкина – Сергей Львович Пушкин и Надежда Осиповна Ганнибал. Сам Александр Сергеевич о своем роде писал в «Начале автобиографии»: «Мы ведем свой род от прусского выходца Радши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т. е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества св. Александра Ярославича Невского. От него произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Бутурлины, Кологривовы, Шерефединовы и Товарковы» (Т. 8. С. 56). Перечень фамилий Пушкин привел не случайно, для него важны семейные связи, потому что они служат исторической перспективой для понимания своего места в настоящем.

МВ:

В Россию на протяжении всей ее феодальной истории «выезжали» аристократы из соседних государств – из Орды, из Пруссии, с Северного Кавказа… И только недавно я сообразил, что они «выезжали» точно так же, как сейчас успешные профессионалы «выезжают» в Армению, в Казахстан… Проще сказать, Радша бежал в Россию от возникшей по какой-то причине немилости своего сюзерена и, возможно, от казни. Но это было давно – поди проверь. Александр Ярославич – это XIII век; то есть Пушкин мимоходом, не акцентируя внимания, позиционирует себя как представителя древнейшего столбового дворянства.

ГС:

Самое главное, он себя таковым и ощущал. Пушкин не одинок в таком самовосприятии. Идея семьи, рода играла важную роль в так называемой допожарной Москве. Ходили поговорки: «Кто своего рода не уважает, тот себя самого унижает», «Кто родных своих стыдится, тот чрез это сам срамится».

МВ:

Я помню, меня поразило, когда я еще школьником первый раз читал «Войну и мир», то место, когда Андрей Болконский уезжает в армию. Старый князь с ним прощается и понимает, что, возможно, им больше не придется свидеться (как и оказалось). Он отдает хозяйственные распоряжения. В том числе показывает Андрею толстый запечатанный конверт и велит: «А вот это отдай государю». Меня поразило – частный человек, старик отдает семейные распоряжения и наряду с ними – «А вот это государю». То есть он чувствует себя частью большого мира, частью империи; для него здесь нет противоречия.

ГС:

Применительно к нынешнему времени – не просто чувствует себя частью этого, но и чувствует себя на равных с государем. То есть царь не то чтобы отец, но он лучший среди равных.

МВ:

И старый князь Болконский убежден, что государю нужны, важны его советы, что без него государь не обойдется. Это сейчас звучит иронично, но для князя Болконского это было истинно так.

ГС:

Хорошо бы дожить до времен, когда это будет звучать не иронично.

МВ:

Да. И Пушкин тоже чувствовал себя частью этого контекста. Мятлевы, Мусины, Пушкины – все они вышли из одной среды.

Арап Петра Великого

ГС:

А вот что Пушкин пишет про своего легендарного прадеда: «Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому…» (Там же. С. 57) Аманат – это заложник. И этот дед (прадед Александра Сергеевича) станет частью семейного мифа. Итак, Ибрагим Петрович Ганнибал. На самом деле Петр I хотел его при крещении наречь Петром, но он сохранил свое имя. Ибрагим – это семитское имя, иначе говоря, Авраам. А Петрович – это в честь крестного отца. Пушкин много расспрашивал о Ганнибале своего двоюродного деда Петра Абрамовича Ганнибала – рядом с Михайловским есть его имение Петровское. И когда уже при Николае I Пушкин становится придворным историографом, он ищет любые документы, связанные с упоминаниями предка. Мы встречаем Ганнибала во многих произведениях: и в «Евгении Онегине» (в примечаниях Пушкина к первому изданию), и в незаконченном романе «Арап Петра Великого», и в «Моей родословной», и в «Опровержении на критики».

МВ:

Да, плюс к этому намеки на «мой арапский профиль». И здесь нужно заметить, что вопрос об этнической принадлежности Ибрагима Ганнибала долгое время был совершенно никому не интересен, но сейчас в связи с афроамериканской темой, с Black Lives Matter, приобрел остроту. Кем, собственно, был Ибрагим Ганнибал? Сам Александр Сергеевич, видимо, полагал, что он был негром, как бы мы сейчас сказали, из Экваториальной Африки. Но по этому поводу есть очень большие сомнения. Имя Ибрагим явно говорит о том, что он был мусульманином, и в том, что он был черным, есть большие сомнения.

ГС:

Да, имя арабское, из Святого Корана. В современной черной Африке ислам тоже очень распространен. Но во времена Пушкина это было не так.

МВ:

Вот именно. В общем, я сомневаюсь, что Ибрагим Петрович Ганнибал был прямо черным экваториальным африканцем. Скорее он был смуглым арабом. Так что Пушкин напрасно считал себя «потомком негров безобразных».

ГС:

Он и в рисунках утрировал свой профиль, чтобы волосы обязательно вьющиеся, нос мясистый.

МВ:

Так что сейчас, когда Пушкина определяют в «афрорусские писатели», это все-таки больше анекдот и конъюнктура, чем что-то имеющее под собой исторические основания. Но это не имеет большого значения. Интересно вот что: нынче много говорят про толерантность: необходимо ее развивать, развивать «этнический дальтонизм» – когда вообще в упор не замечаешь, какого цвета кожа твоего собеседника и коллеги. Сейчас для Америки это очень большая проблема – расовые волнения, расовые беспорядки, то, что мы видим в новостях. Но получается, что для России это не было важно еще в XVIII веке. Были ли предки Пушкина арабами (или арапами) или негроидами, это никак не сказывалось ни на карьере, ни на семейном положении. Они делали карьеру, женились, и никто никогда не делал большой истории из того, какого цвета у них кожа или какой формы нос.

ГС:

Более того: о том, что мы сейчас называем толерантностью, Пушкин говорит в «Памятнике», ты вот уже упомянул «финна» Балтрушайтиса, но он же там перечисляет разные народы на равных основаниях: «…и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык» (Т. 3. С. 340).

МВ:

Причем он делает замечательную оговорку (что называется, каждое слово неслучайно): не просто «дикой тунгус», но ныне дикой.

ГС:

То есть все у него впереди.

МВ:

Да, у него все впереди. А еще есть ультраромантическая версия, что Пушкин вовсе не потомок Ганнибалов, потому что его бабушка согрешила с уникальным для русского высшего общества человеком по имени Александр Порюс-Визапур (или Визапурский), утверждавшим, что он индийский князь.

ГС:

Это как?!

МВ:

О, тут целая история. Причем с географией. Александр Порюс-Визапур впервые упоминается в русских документах в 1783 году, когда его десятилетним записали сержантом в Киевский гренадерский полк – вероятно, в рамках далекоидущего екатерининского «индийского проекта». Проект не реализовался; но Визапур, хоть и не стал русским наместником Индии или кем-то в этом духе, сделал успешную карьеру – и успешно кружил головы дамам. В том числе вскружил и Марии Ганнибал, урожденной Пушкиной. И, собственно, именно из-за этого Осип Ганнибал и бил жестоко свою жену (что, конечно, все равно отвратительно) и быстро ее бросил. Откуда этот экстравагантный русский индус взялся на самом деле, точно неизвестно. Фамилия Порюс – явно символическая, данная в честь пенджабского раджи Пора (латинское Porus), единственного достойного противника в Индостане и впоследствии союзника Александра Македонского. А Визапур – современный Биджапур. Но есть подозрение, что «индийский князь» – это просто то же, что цыганский барон! Ведь цыгане – ромы – выходцы из Северной Индии. И все, что мы связываем в личности Пушкина с негритянским, на самом деле цыганское: курчавость, смуглость, охота к перемене мест… Кстати, Порюс-Визапур был известным «метрономаном», то есть легко складывал стихи.

ГС:

Поразительно!

МВ:

Да, звучит соблазнительно, но источники сомнительные. Эдак можно Пушкина и потомком сына царицы Савской от царя Соломона объявить. Как будто это что-то объясняет.

ГС:

На самом деле это еще одно подтверждение того, что один и тот же факт может лечь в основу историй с противоположным знаком. С одной стороны, мы говорим про толерантность, про то, что Пушкина мало беспокоило, какие у него могут быть корни. Интересно, что этот же факт, который Пушкин клал в основу своего семейного, персонального мифа как факт, который его возвышает, недруги Пушкина пытались использовать против Александра Сергеевича. Я сейчас говорю про Фаддея Булгарина. Он был очень нечистоплотный журналист.

МВ:

Знаешь, «нечистоплотный журналист» – это плеоназм. Он был успешный журналист, и этим все сказано.

ГС:

Более чем успешный. Во времена Пушкина Булгарин был более читаем.

МВ:

Да, причем и как журналист, и как беллетрист.

ГС:

И вот Булгарин попытался уязвить Пушкина – у них были скверные отношения – тем, что его прадеда купили за бутылку рома. И Пушкин в «Опровержении на критики» пишет: «В одной газете (почти официальной)[12] сказано было, что прадед мой Абрам Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его… был куплен шкипером за бутылку рому. – И далее: – Прадед мой если был куплен, то, вероятно, дешево, но достался он шкиперу, коего имя всякий русский произносит с уважением и не всуе» (Т. 7. С. 126).

МВ:

Имея в виду Петра I.

ГС:

Да; и, отвечая обидчику, Пушкин развивает мысль о том, что – да, конечно, Булгарин – иностранец, он может не понимать и не любить историю России, однако «не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться гробами праотцев» (Там же). Гробы праотцев – один из краеугольных камней в мировоззрении Пушкина. Это означает, что человек, у которого есть прошлое, есть история, – не случайно он сразу поминает свое шестисотлетнее дворянство, – не может руководствоваться сиюминутными выгодами и поблажками, он должен сохранять не жизнь, но лицо.

МВ:

Вот еще что характерно – и здесь мы перебрасываем мостик к современности, – что Пушкин так ни разу не вырвался за границу. Притом что в то время не было таких уж непреодолимых препятствий. Многие друзья Пушкина, люди отнюдь не верноподданнические, каким-то образом выезжали за границу, и нормально им это удавалось. И богач, миллионер Вяземский, и весьма скромных средств Батюшков – все изыскивали способ попасть в Европу. Но Пушкин, хотя и неоднократно на это жаловался, так никуда и не вырвался. Боюсь сказать, что он не очень-то и хотел. Хотя он неоднократно декларировал – то намерение «взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь» (Т. 10. С. 65)[13] из Одессы через море, то записаться в китайскую миссионерскую экспедицию, но до дела у него так и не дошло. Видимо, «любовь к отеческим гробам» была для него очень значимым фактором, очень значимым магнитом, который его притягивал сильнее, чем интеллектуальные размышления, рациональное желание увидеть Париж и Лондон.

ГС:

Мысль Пушкина, процитированная в его прозе, повторяется и в стихотворении «Моя родословная». Размышляя про своего купленного за бутылку рома прадеда, Пушкин формулирует так:

Сей шкипер деду был доступен.

И сходно купленный арап

Возрос, усерден, неподкупен, —

и важнейшая фраза:

Царю наперсник, а не раб

(Т. 3. С. 199).

МВ:

Петр Великий, чье так удачно пришедшееся трехсотпятидесятилетие мы отметили в 2022 году, вообще был человеком достаточно странным. То, что связано с его государственной деятельностью, действительно велико. Не подлежит сомнению, что он был великий государь. Но он окружал себя странными людьми, фриками, авантюристами. И Ибрагим был далеко не самый фриковатый из них. Но, безусловно, Петр умел окружать себя не просто шутами и дураками, как Анна Иоанновна. «Птенцы гнезда Петрова» – это же не просто так; все, кто Петра окружал, были если не выдающимися военачальниками, то хваткими администраторами и энергичными проводниками воли Петровой. И то, что Ибрагим оказался в этом ближайшем кругу, конечно, говорит о нем очень хорошо. Пушкин, может быть, и не знал этого так, как мы это знаем сейчас, но, безусловно, чувствовал.

ГС:

Слова «царю наперсник, а не раб» – декларация не только истинного положения Ганнибала, но и того, как Пушкин видел себя во взаимоотношениях с власть имущими. Пушкин общался с Николаем I не как подданный с государем, а как поэт с государем или историк с государем.

В высшем дворянском обществе частная жизнь сверялась со Священной историей, находя соответствия с которой человек как бы укоренялся в вечности. Ганнибал тоже имеет черты, связывающие его с библейской историей. Начиная с того, что прадед, которого хотели крестить Петром, настаивает на имени Ибрагим, то есть Авраам. И в Торе, и в Библии, и в Коране Авраам – это праотец народов. Это богоизбранный патриарх. У нашего Ибрагима Ганнибала было ни много ни мало 11 детей.

МВ:

Вполне патриархально.

ГС:

И у него было три «сына старости» – то есть ему было 50–60 лет, когда они родились. Это Осип (или Иосиф) – родной дед Пушкина по матери, Исаак и Яков (Иаков). Ибрагим Ганнибал не дает детям случайных имен, равняясь на Священную историю. И прослеживается цепочка к Иосифу. А библейский Иосиф был младший сын, которого братья-завистники продали в рабство. Он оказался у египетского фараона. И в судьбах библейского Иосифа и Ганнибала можно найти сходство. Иосиф был в рабстве у измаильтян, его продали египетскому фараону; Ганнибал был в Константинополе, и уже из Константинополя (турки чем не измаильтяне) он попадает к русскому царю. Можно усмотреть еще параллели – Иосиф толковал сны фараона (коровы тощие, коровы тучные), а Пушкин выписывает: «Что касается Ганнибала, то он спал в дополнительном кабинете государя, в токарне, и вскоре сделался во многих важных случаях секретарем своего государя; у последнего над постелью всегда висело несколько аспидных досок… и тут в темноте, без света, записывал он по вдохновению важные и длинные проекты; на утро его питомец должен был эти заметки переписывать начисто и после надлежащего подписания рассылать их по коллегиям»[14].

МВ:

Пушкин же, как мы знаем, получил у Николая разрешение «рыться в архивах» для того, чтобы писать историю Петра I. Его остро интересовало не только то, что связано с Ганнибалом, но и то, что связано с Петром. И, конечно, эта черта, что он ночью записывал какие-то приходящие мысли и утром секретарь рассылал, много говорит о Петре. То есть он все время был в работе, никогда мысли не останавливались. Конечно, Пушкина это восхищало, и, конечно, его грела мысль, что его собственный прадед имеет к этому прямейшее отношение.

ГС:

Пушкин не мог не усматривать и связи между жизнью прадеда и Священной историей. Он говорил о себе: «Я слишком с Библией знаком» (Т. 2. С. 140).

МВ:

Это же из «Гавриилиады»?

ГС:

Из «Письма к Вигелю».

МВ:

Это шутливое стихотворение того же периода и с тем же настроем.

ГС:

На протяжении жизни отношение к Ганнибалу у Пушкина менялось. Под влиянием романтизма родство с ним воспринималось как интересная странность, которая придавала индивидуальность, – а романтизм очень ценит те черты, которые придают индивидуальность. А после восстания декабристов, когда Пушкин начал тесно общаться с Николаем I, станет актуальным сопоставление: Петр I – Ганнибал, Николай I – Александр Пушкин. В конце жизни Пушкина занимали личные свойства предков.

МВ:

Да, Пушкин прямо манифестирует в своих «Стансах»: «Во всем будь пращуру подобен».

ГС:

Это неслучайно – мы знаем, что Николай I сначала в самом деле собирался стать реформатором, как и пращур; потом, с польским восстанием, эти мысли кончились.

МВ:

Любой царь, садясь на престол, начинает вести себя как новая метла. Такова природа монархии.

ГС:

Николай I Петром не стал, и Пушкин понял, что эти параллели оказались несостоятельны. В конце жизни Пушкина заинтересовали личные свойства предков, а не их служба властям. Вероятно, это связано с вызреванием его историософской концепции, где главная точка истории – это не манифесты, не площади, не поля сражений, а частный дом. И Ганнибала он начинает связывать с Отелло, о котором Пушкин писал в «Table-talk»: «Не ревнив – напротив: он доверчив» (Т. 8. С. 65). Вообще вопрос об обманутой доверчивости – это, наверное, у Пушкина открытый вопрос. Он же сначала очень доверительно отнесся к этим широким жестам Николая I, писал об этом в «Стансах», которые фактически прославляют его, был даже обвинен некоторыми молодыми современниками в том, что поступается высокими идеалами свободы.

МВ:

Да, на что писал: «Нет, я не льстец, когда царю…» (Т. 3. С. 47).

ГС:

Да-да. А потом вышло так, что придворный поэт, он, конечно, придворный поэт, только Бенкендорф, которого интересовали не литературные качества произведения, а лояльность, ему точно не друг. Свободно творить невозможно, реформ никаких, а полицейский гнет усиливается. Это совсем не то, чего Пушкин ожидал после первого разговора с Николаем I.

Родители

ГС:

Вспомнив о предках Пушкина и о том, как себя ощущал Александр Сергеевич в кругу русского дворянства, обратимся теперь непосредственно к его семье. Итак, родители. Сергей Львович Пушкин – он переживет своего сына – родился в 1770 году, умер в 1848-м. И Надежда Осиповна Ганнибал, 1775 года, то есть на пять лет младше мужа.

МВ:

Надежда Осиповна и Сергей Львович были в родстве. Она его внучатая племянница; то есть Сергей Львович женился очень домашним, семейным образом.

ГС:

А умерла Надежда Осиповна меньше чем за год до гибели сына, в марте 1836-го.

МВ:

Да, причем Александр как старший сын успел ее похоронить – отвезти в Святые Горы; и тогда же купил место под могилу для себя самого. Увы – она понадобилась ему гораздо раньше, чем можно было предполагать. Но об этом позже, а пока скажем, что Надежда Осиповна хоть и была на пять лет моложе мужа, умерла на 12 лет раньше. И родила восьмерых детей, из которых до зрелости дожили трое. Детская смертность была чудовищной во всех классах общества.

ГС:

Сергей Львович был поэтом, баловался стихами, но это не носило серьезного характера. С отцом Пушкин и связывает свое шестисотлетнее дворянство…

МВ:

…естественно.

ГС:

Нравы в семье были африканские и без Ганнибала. Например, прадед Пушкина по отцу, который тоже служил Петру I, был сержантом гвардии и в припадке безумия убил свою жену.

МВ:

Сам Пушкин так думал. Сейчас историки не так уверены – в припадке безумия или просто по дикости нравов. Вообще, конечно, грустная история про домашнее насилие. Но – это первая половина XVIII века; это не то чтобы оправдывает, но объясняет – нравы такие, простаковско-скотининские. Даже покруче, потому что «Недоросль» – это уже вторая половина XVIII века.

ГС:

И Надежду Осиповну Пушкину, которая, собственно, и происходит от Ганнибала, называли «прекрасной креолкой». Родители были безалаберны в хозяйстве…

МВ:

…что не было уникальным в то время. И тут я снова должен вклиниться с личной историей. Я сам семидесятого года, мне гораздо проще сопоставить себя с Сережей Пушкиным, чем с его сыном Сашей. Да, я могу думать о Сергее Львовиче как о Сереже, потому что мне самому в девяносто девятом году было 29 лет. Книга, естественно, не обо мне, но попробуйте – я обращаюсь к нашим читателям – обратить рубеж XVIII–XIX веков в рубеж XX–XXI. Что вы делали в девяносто девятом году, в пятом, в пятнадцатом? И сопоставьте это с родителями Пушкина. Потому что история России ходит по кругу. С точностью буквально до 100 лет.

Ксавье де Местр

НАДЕЖДА ОСИПОВНА ПУШКИНА

(урожд. ГАННИБАЛ, 1775–1836).

1810

Неизвестный художник

СЕРГЕЙ ЛЬВОВИЧ ПУШКИН

(1770–1848).

1810-е

Родители поэта состояли в дальнем родстве; герб дворянского рода Пушкиных был общим для всех ветвей семьи

ГС:

С пугающей точностью.

МВ:

О да. И когда смотришь в такой перспективе, многое становится понятнее. Вот 99-й год. В моем случае это первые серьезные журналистские работы, первые настоящие доходы, первое упоение только-только появившимся интернетом, клубная жизнь, О.Г.И. – «Пир О. Г.И.»… Я не претендую ни на универсальность, ни на уникальность: это мой тогдашний круг, довольно узкий – круг московских интеллектуалов, которые ночи напролет обсуждают всякие интересные темы.

ГС:

Круг московских интеллектуалов – это, считай, аристократия того времени.

МВ:

Да, с большой степенью сходства. Наши пресловутые О.Г.И. – «Пир О. Г.И.» – это то же самое, что салоны и гостиные в домах у тех же Пушкиных, Вяземских, Карамзиных, те же люди вели те же разговоры. Так же выписывали из-за границы новейшие сочинения и наряды (чем не интернет?!), собирали огромные иностранные библиотеки, так же ездили на воды и за границу, в общем, все очень похоже. Я убедился в этом, когда читал пьесу Тома Стоппарда «Берег Утопии». Саша (Герцен), Ванечка (Тургенев), Петр Яковлевич (Чаадаев) – мне очень легко представить их за столиком О.Г.И. И Саша Пушкин родился и рос в этой среде, под умные разговоры своих молодых родителей.

ГС:

К которым приходили интересные гости. Знаменитые в свое время поэты, вроде Дмитриева, в том числе.

МВ:

Да, совершенно нормальный интеллигентский круг.

ГС:

При этом семья все время балансировала на грани разорения.

МВ:

Что тоже моему поколению прекрасно знакомо. У нас тоже много у кого были старые квартиры, но мало у кого были «старые деньги»: серьезные фамильные состояния сложились позже.

ГС:

Но тогда сыновья куда больше финансово зависели от отца. И Пушкин, будучи взрослым, но молодым еще человеком, не мог добиться денежной помощи от Сергея Львовича. Как вспоминает Вяземский, он был очень скуп на себя и на всех домашних: сын его Лев за обедом разбил рюмку, отец вспылил и целый обед проворчал.

МВ:

Ну, это говорит скорее не о скупости, а просто о дурном характере и распущенности. Человек не привык держать себя в руках. Что тоже не с хорошей стороны о нем говорит. Надо сказать прямо: с родителями Пушкину не повезло. Хотя – ну как «не повезло»? Такое двойственное отношение тоже характерно для той среды, в которой Пушкин родился, для этого круга нечиновных московских интеллектуалов из старых, но не титулованных семей; это не круг графов и великих князей.

Пушкин до конца жизни сам подчеркивал это сходство-различие. Отправляя уже в 1836 году ледяное письмо с явным прицелом на дуэль князю Николаю Григорьевичу Репнину-Волконскому, он не забывает отметить: «Лучше нежели кто-либо я знаю расстояние, отделяющие меня от вас; но вы не только знатный вельможа, но и представитель нашего древнего и подлинного дворянства, к которому и я принадлежу…» (Т. 10. С. 864)

Сергей Львович был истинным представителем «подлинного дворянства». Он собрал огромную библиотеку, был хорошо образован, болтал на разных языках и охотно цитировал разных авторов, обожал поэтические и театральные экспромты, при этом действительно мог весь вечер портить всем жизнь из-за разбитой рюмки. И если мы посмотрим на все дальнейшее творчество Пушкина, не говоря уж про его личную жизнь, мы нигде не найдем выражений любви, обращенной к отцу. У него нет стихов, обращенных к родителям. Самое главное хорошее, что его отец и дядя Василий Львович сделали, – отдали его в Лицей. За это им, что называется, многое зачтется.

ГС:

У него фактически нет воспоминаний о детстве. У Лермонтова есть (в поэзии), у Толстого есть, а Пушкин – это человек без детства.

МВ:

Да, оно начинается с Лицея. И такой культ Лицея – я бы сказал, гипертрофированный («отечество нам Царское Село»), с одной стороны, хорошо говорит о Лицее, с другой – плохо говорит о семье Пушкиных.

Брат и сестра

ГС:

Давай уж закончим о семье. У Пушкина были брат и сестра: первенец – Ольга 1797 года рождения, она дожила до 1868 года, и Лев (1805) – он тоже переживет Александра, но умрет рано – в 47 лет. Вот с ними у Пушкина были самые сердечные отношения, обоим посвящены стихотворения. Например, Ольге – «К сестре» (кстати, это раннее, 1814 года) и «Позволь душе моей открыться пред тобою…». А Льву – «Брат милый, отроком расстался ты со мной» (1823), «Послание к Л. Пушкину» (1824). Лев Сергеевич был любимым сыном своих родителей. Он был наделен редким даром – чрезвычайно «липкой» памятью, благодаря которой сохранялись многие стихотворения Пушкина, потому что, услышав однажды, он уже запоминал текст намертво.

Евгений Плюшар

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА ПАВЛИЩЕВА

(урожд. ПУШКИНА, 1797–1868).

Середина 1830-х

Неизвестный художник

ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН

(1805–1852)

Старшая сестра и младший брат поэта

МВ:

Это приводило даже к конфликтам интересов: Лев охотно переписывал по памяти стихотворения и целые поэмы своего брата, полученные им «для домашнего пользования», всем желающим… мешая их продаже! Делал, так сказать, нелицензионные копии. А уже после смерти Александра произошла коллизия почти того же рода, что вышла у Макса Брода с Кафкой. Брод, как известно, опубликовал основные произведения Кафки посмертно – прямо нарушив завещание своего друга, велевшего их уничтожить. И уверял при этом, что выполняет его истинную волю. Лев Сергеевич по памяти записал целиком сказку «Царь Никита и сорок его дочерей» – настолько охальную, что записные пушкиноведы долго юлили, отказываясь включать ее в полное собрание: дескать, не авторитетный источник, не доказано. Хотя уж что там доказывать – не сам же Лев придумал! Наверное, Александр Сергеевич тоже выражал бы крайнее недовольство, если бы узнал. Но Лев Сергеевич справедливо рассудил, что каждая строка его гениального брата важна, в том числе такая охальная. И хорошо сделал.

ГС:

Да, со Львом у Пушкина были самые теплые отношения, младшему брату он писал очень интересные письма, в которых воссоздается нравственный портрет самого Александра Сергеевича.

МВ:

Есть известное письмо из ссылки, где он учит брата жизни, прямо апеллируя к собственному отрицательному опыту. Самому Пушкину 23 года, его брату 17. Да, судя по письмам, у них троих – Ольги, Александра, Льва – были нормальные братско-сестринские отношения. Но, читая сейчас эти письма, вот на что обращаешь внимание: сестре он пишет только по-французски, брату – то по-французски, то по-русски. Так, упомянутое выше письмо – французское, Александр как бы подчеркивает, что говорит серьезно, как старший с младшим. С мужем сестры, Павлищевым, с которым он вынужден вступить в деловую переписку (делить семейное недвижимое имущество), он переписывается тоже по-русски. Ему это, кстати, тяжело дается, ему ненавистны все эти деловые разборы, но он понимает, что это надо делать и что Павлищев, который очень корректно его в письмах «дожимает», в сущности, совершенно прав.

Интересно, что первый стихотворный опыт дошел до нас именно благодаря Ольге. Она запомнила сымпровизированную французскую эпиграмму брата на себя самого как на сочинителя какой-то домашней пьески, в которой рифмуется «партер – Мольер», и много лет спустя, когда брат прославился, воспроизвела:

Dis moi, pourquoi l’Escamoteur Est-il sifflé par le parterre? Hélas! c’est que le pauvre auteur L’escamota de Molière.

Что значит:

Скажи мне, почему «Похититель» Освистан партером? Увы, потому, что бедный автор Похитил его у Мольера (Т. 1. С. 379).

Благодаря ей мы знаем, с чего вообще начались поэтические опыты Пушкина.

Бабушка, няня

ГС:

Больше, чем мать Надежда Осиповна, на Пушкина повлияла его бабушка, Мария Алексеевна Ганнибал.

МВ:

Урожденная Пушкина!

ГС:

Да, такой фамильный выверт… Лицейский друг Пушкина Антон Дельвиг говорил о ее прекрасном русском языке. С ней отношения были тоже очень близкие. Сохранились слова Марии Алексеевны о внуке: «Не знаю… что выйдет из моего старшего внука – мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком: то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернется и расходится, что его ничем не уймешь; из одной крайности в другую бросается, нет у него средины»[15].

МВ:

А еще – именно у бабушки, в подмосковной усадьбе Захарово современного Звенигородского района, за маленьким Сашей ходила крепостная Арина, – можно сказать, профессиональная няня Марии Ганнибал, вырастившая всех детей в ее доме. Считается, что именно она, будущая легендарная Арина Родионовна, сыграла немалую роль в том, что барчонок полюбил народное слово, народные сказки и песни.

ГС:

Мы с младшей школы много говорим о няне Арине Родионовне. Она была простая крестьянка, разумеется, не говорила по-французски, зато у нее был богатый русский язык, и она была носительницей фольклора, который мальчик в себя впитал.

Дядя, тетя

ГС:

Еще важным человеком для Александра был дядя, Василий Львович. Александр – конечно, в ироническом ключе – говорил, что это его первый учитель, поэтический наставник, и до сборника стихов 1825 года издательства даже конкретизировали, о котором из Пушкиных идет речь. То есть их до этого сборника воспринимали на равных.

МВ:

А еще же у Пушкина была тетушка, сестра отца, Анна Львовна (1769–1824), образ которой он саркастически вывел в стихотворении «На смерть тетушки» (немало покоробив этим сочинением своих друзей, надо сказать) и мимоходом упомянул в «Графе Нулине»: «Отрада девушки невинной, покойной тетушки моей» (впрочем, в окончательный печатный текст это двустишие не вошло). Вообще, молодого племянника почему-то очень смешил девический статус злоязыкой старой девы, он все время над ним трунил. Например, в письме Вяземскому в начале декабря 1823 года он так объясняет свою правку: «Хладного скопца уничтожаю (в поэме „Бахчисарайский фонтан“. – М. В.) из уважения к давней девственности Анны Львовны» (Т. 10. С. 62).

Степан Галактионов

ВАСИЛИЙ ЛЬВОВИЧ ПУШКИН (1766–1830)

Дядя Александра Сергеевича, его первый литературный наставник

А про Василия Львовича надо сказать, что Пушкин хоть и иронически, но вспоминал о нем постоянно. И даже в «Евгении Онегине» назвал одного из гостей Лариных своим двоюродным братом («мой брат двоюродный, Буянов»). Сейчас это кажется странным, а тогда это была такая пасхалочка для подкованного читателя, потому что речь идет о герое поэмы Василия Львовича Пушкина «Опасный сосед». В то время это было намеком крамольным – поэма была абсолютно неподцензурная. Ее сюжет – драка, разворачивающаяся в публичном доме – был невозможен в печати в то время. Но Пушкин, естественно, зная об этом, вставляет в «Евгения Онегина» отсылку. Здесь мы тоже невольно впадаем в параллель между тогдашним временем и новейшим. Поэма «Опасный сосед» была непечатной, но все образованные люди ее знали. Так же, как сейчас какие-то социальные сети запрещены, но все на них ссылаются как на само собой разумеющееся.

ГС:

Так что Василий Львович не графоман, а вполне известный признанный поэт.

МВ:

Расскажу анекдотический случай, произошедший со мной лично. Я живу как раз в Немецкой слободе. И сейчас, отправляясь на встречу с тобой, сел на автобус прямо напротив дома Василия Львовича Пушкина. То есть мы с ним, можно сказать, соседи, через два века.

ГС:

По мнению Мандельштама, вы и есть соседи, потому что любой человек, оставшийся в культуре, остается в современности навсегда.

МВ:

Ну! Мандельштам, что называется, со своей высоты судит. А я просто сегодня сел в автобус, глядя на дом Василия Львовича. Но анекдот вот в чем: иду я как-то от «Бауманской» в сторону Ладожской улицы и слышу разговор идущей за мной молодой пары. Девушка, видимо, гуманитарий из соседнего педа, а парень – технарь из соседнего же МГТУ имени Баумана. Девушка говорит: «А тут вот рядом дом дяди Пушкина». И парень такой: «В смысле?!» Наверное, он решил, что девушка самого Пушкина так называет: «дядя Пушкин». Как «дядя Степа». И справедливо удивляется – с чего бы вдруг такая фамильярность?! Девушка терпеливо объясняет: «Ну Пушкин, поэт. У него был дядя, у дяди был дом, дом находится вот там». У парня прямо отлегло: «А-а-а, дом дяди Пушкина!» То есть для него сама мысль о том, что у Пушкина, которому стоит памятник, может быть дядя, как у него самого есть какой-нибудь дядя Толик, была чудна и неожиданна. Как директору цирка была чудна мысль, что у льва Бонифация могла быть бабушка.

ГС:

Хоть это и смешно, но молодые люди не представляют, что у великих есть семьи, родственники, человеческие отношения, в которых бывает разное. Что до нашего героя – хотя Пушкин детских воспоминаний не оставил, мы знаем, что с 1805 по 1810 год он постоянно бывал в Захарове.

МВ:

Тоже совершенно вневременная русская история: на лето к бабушке. Кто-то в деревню, кто-то на дачу, в общем, за город, прочь из Москвы.

ГС:

То здание, в котором Пушкин проводил лето у бабушки, горело, потом погибло, и к двухсотлетию Пушкина, в 1999 году, его восстановили, там сейчас музей.

МВ:

И слава богу.

ГС:

Итак, в 1811 году Александр поступает в Лицей.

Лицей и царская фамилия

МВ:

Школьные годы у Пушкина начались позже, чем они начинаются сейчас у нас: не в семь лет, а в 12.

ГС:

До Лицея Пушкин учился дома, как многие.

МВ:

Как все! Все дворянские дети проходили с домашними учителями азы грамотности и начатки всех наук.

ГС:

Дотошный читатель может вспомнить Петрушу Гринева из «Капитанской дочки».

МВ:

Разумеется! Хотя надо понимать, что в «Капитанской дочке» – это, во-первых, почти на полвека раньше и, во-вторых, это провинциальное дворянство. А тут – элита империи.

ГС:

Лицей располагался в Царском Селе и имел очень краткую историю на момент поступления Пушкина. Его основал Александр I при содействии тогдашнего своего соратника Михаила Михайловича Сперанского. Правда, к этому времени Александр к Сперанскому уже охладел.

МВ:

Тут надо подчеркнуть. Лицей не просто был основан при Александре I, он был основан именно по инициативе Ацлександра I. Изначально вообще была идея, чтобы отдать учиться в Лицей младших братьев самого Александра – Николая и Михаила.

Джордж Доу

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I

(1777–1825). 1826

Любимый внук Екатерины Великой, всерьез рассматривавшей возможность передать ему престол в обход нелюбимого сына Павла; впоследствии Пушкин написал немало колких эпиграмм и стихотворений по адресу Александра I

ГС:

Hо как раз к моменту, когда его основали, взгляды на Лицей изменились.

МВ:

Пока дело решалось, братья просто выросли. А было бы забавно, если бы Николай Павлович оказался однокашником Александра Сергеевича.

ГС:

Ты сам говорил, что если бы там был Николай Павлович, то Александра Сергеевича там могло и не быть.

МВ:

Ты знаешь, я это сказал сгоряча. «Наобум», как сказал бы сам Пушкин. Мы уже говорили, что Александр Сергеевич принадлежал к древнему дворянству, и непроходимой разницы между великими князьями и его стратой не было. Так что вполне мог оказаться, Николай с Александром, – не за одной партой в силу разницы в возрасте (три года без одного месяца), но все-таки в одних стенах.

ГС:

Мне тоже так кажется.

МВ:

Там не было бы такого духа свободы, который был при втором директоре Егоре Антоновиче Энгельгардте, – условного, но все-таки более либерального, чем в соседнем дворце. Но вполне могли оказаться.

ГС:

Да, Лицей был очень, если говорить современным языком, прогрессивным учебным заведением.

МВ:

При этом элитным, что было очень характерно для России.

ГС:

Там учились мальчики из хороших дворянских семей, но не очень богатых. Обучение в Лицее было бесплатным, то есть за счет государства.

МВ:

Да, это говорит нам об уникальности этого учебного заведения, потому что в него поступали мальчики (естественно, по условиям того времени только мальчики) в возрасте от 10 до 12 лет, и при этом подразумевалось, что они там получат законченное образование. И, выйдя из Лицея, сразу поступят на службу.

Новаторства Лицея

ГС:

Еще одно новшество по сравнению с другими учебными заведениями заключалось в том, что обучение велось на русском языке. Мальчики, желавшие учиться в Лицее, должны были сдать вступительные экзамены по русскому и французскому языкам.

МВ:

И вот это я бы хотел даже как-то подчеркнуть. Такая характерная русская особенность, которая, опять-таки, повторяется из поколения в поколение, из века в век. Лицей был, с одной стороны, элитным, с другой – либеральным. То есть, с одной стороны, он задуман для того, чтобы готовить высший слой будущего чиновничества, а с другой – смотрели сквозь пальцы на либеральный дух этого заведения. Эта парадигма, этот парадокс повторяется на протяжении 200 лет. Вспомним советские английские спецшколы, там учились дети чиновников, дипломатов, при этом там были куда более вольные нравы во всех смыслах: от слушания западной рок-музыки (которую привозили те самые родители-дипломаты) до чтения диссидентов.

ГС:

Еще одно новаторство Лицея – отсутствие телесных наказаний.

МВ:

Да, в то время это тоже было очень прогрессивно.

ГС:

Чтобы читатель понимал, насколько это «ноу-хау». Николая, например, били. Будущего императора – розгами.

МВ:

Ничего хорошего.

ГС:

Глядя из нашего времени – да, но важно здесь то, что тогда никого не останавливало его императорское происхождение.

МВ:

Вопрос в том, били ли Александра? Старший сын, про которого известно, что он будущий император. Потому что Николая же не готовили в императоры, он стал императором случайно. У него было двое старших братьев – Александр и Константин; когда родился Николай, они уже пережили младенчество, имели все шансы дожить до взрослого возраста, и, соответственно, шансы Николая стать императором были довольно призрачны.

ГС:

Удивительный был сам по себе «дух Лицея», проявившийся уже во время церемонии открытия. Один из любимых преподавателей Пушкина в будущем, Александр Петрович Куницын, в присутствии Александра I обратился к лицеистам и призвал их служить народу. При царе следовало бы сказать, что в первую очередь надо служить царю, а во вторую очередь народу. Но Куницын, словно не замечая царя, говорит о служении народу. И вот эта мысль – служение чему-то великому, служение тому, что больше тебя, – она и пестовалась в лицеистах.

МВ:

При этом Царское Село не просто же так носит такое название. Это действительно императорская резиденция. Царская семья живет там все лето, да и зимою бывает наездами.

ГС:

Да, а Лицей располагался во флигеле Екатерининского дворца.

МВ:

То есть буквально бок о бок с царской семьей, что показывает, насколько мал был в то время мир образованных людей.

ГС:

Здесь я вспоминаю, что Дмитрий Быков в своей лекции размышлял о том, что у нас, как ни странно, иногда самые либеральные вещи начинаются с правительства.

МВ:

Что же здесь странного? Тоже совершенно русская история – «революция сверху». Дмитрий мог, как и я, вычитать само это определение в одноименной книге любимого им Натана Эйдельмана[16]. Но еще до Эйдельмана Волошин справедливо называл Петра Великого «первым большевиком»:

Великий Петр был первый большевик,

Замысливший Россию перебросить,

Склонениям и нравам вопреки,

За сотни лет к ее грядущим далям.

Он, как и мы, не знал иных путей,

Опричь указа, казни и застенка,

К осуществленью правды на земле[17].

И в каждом периоде, на каждом этапе русской истории это можно вспомнить. Если же говорить о малости тогдашнего образованного мира, можно вспомнить про одного из преподавателей – про де Будри.

Лицей как монастырь

ГС:

Мы сейчас к этому подойдем. Мы помним слова: «Друзья мои, прекрасен наш союз!» Но такую любовь к Лицею Пушкин испытывал не всегда.

МВ:

Это не была школа, это был интернат. То, что по-английски называется boarding school, то есть школа с проживанием. Причем довольно строгим.

ГС:

Мальчики никуда не могли уехать, просто выйти погулять в город.

МВ:

Притом что у многих семьи жили в Петербурге!

ГС:

Находясь в стенах Лицея, Пушкин воспринимал его скорее как темницу, как монастырь. Вот у него даже есть такие строчки:

Сквозь слез смотрю в решетки,

Перебирая четки, —

то ли узник, то ли монах.

Но время протечет,

И с каменных ворот

Падут, падут затворы… —

уже мы узнаем эту лексику «падение затворов», —

…И в пышный Петроград

Через долины, горы

Ретивые примчат;

Спеша на новоселье,

Оставлю темну келью…

(Т. 1. С. 39–40)

В этот момент у него еще детская риторика, конечно.

МВ:

Какой это год?

ГС:

1814-й. Образы в этих строках связаны с монашеской жизнью.

МВ:

Тут еще надо сказать, что, когда решали, куда десятилетнего Сашу определять учиться, в семье предпочтительным казался вариант Петербургского иезуитского коллегиума. Нам сейчас может показаться странным, что при подчеркнутом православии Российской империи в ее столице существовал такой интернат, но он работал со времен Французской революции и пользовался высочайшим покровительством (идущим еще от Павла, мнившего себя мальтийским рыцарем) и высочайшим авторитетом среди родителей. Туда охотно отдавали своих отпрысков самые знатные семьи России: Гагарины, Нарышкины, Волконские. Бенкендорф, между прочим, в ней учился. Там была продвинутая учебная программа, а главное – возможность завязать нужные знакомства. Транспонируя на наши реалии – «57-я школа». Пушкины, люди своего круга, даже съездили в Петербург, представляли сына директору. Выросши, он оставил краткую запись в плане автобиографии: «Меня везут в П. Б. Езуиты. Тургенев. Лицей» (Т. 8. С. 54).

ВИКЕНТИЙ ВИКЕНТЬЕВИЧ ВЕРЕСАЕВ (1867–1945)

Писатель-реалист, автор «Записок врача» и биографической хроники «Пушкин в жизни»

ГС:

Но тут возник Лицей.

МВ:

Да. И это как раз Василий Львович первым узнал, что открывается новое престижное учебное заведение для будущей элиты империи, и предложил определить туда племянника. Здесь надо сказать, что у Василия Львовича своих законных детей не было. У него была довольно… нет, не то чтобы «запутанная», но, скажем так, неафишируемая семейная жизнь, он не был официально женат и к племяннику Александру испытывал очень нежные чувства. Так что заслуга Василия Львовича еще и в том, что он определил Александра в Лицей.

ГС:

В самом Лицее Пушкин чувствовал себя насильно постриженным монахом, но чем дальше Лицей будет отходить в прошлое, тем большую ностальгию будет испытывать Пушкин.

МВ:

Викентий Викентьевич Вересаев, автор фундаментального компендиума «Пушкин в жизни» и «Спутники Пушкина», довольно негативно пишет о такой зацикленности своего героя на Лицее. Дескать, воспоминаниями о чудесных школьных годах, чудесном школьном братстве живут обычно те, кто не в состоянии наладить социальные связи уже во взрослой жизни. И применительно к Пушкину это как-то странно читать, тем более у Вересаева, но надо признать, что действительно лицейские друзья для Пушкина до конца его короткой жизни оставались вознесены на очень высокий пьедестал.

Лицейское образование

ГС:

Хотя Лицей подразумевал университетский уровень образования, Пушкин в ноябре 1824 года жаловался брату на его недостатки. И правда, в Лицее было и хорошее, и не очень. Среди однозначных достоинств – внимание к личным интересам и увлечениям лицеистов. И потом, выпускники могли сразу служить. Просто представьте, Пушкин в 1811 году поступает в Лицей, в 1817-м завершает обучение и восемнадцатилетним отправляется уже служить в Министерство иностранных дел. В наше время сначала учишься в школе, потом еще где-то – а если приходится сразу идти работать, то сперва «на кассе» или курьером.

МВ:

У Пушкина просто не было шансов пойти работать на кассе или курьером, потому что русское общество было очень сословное. И конечно, как мы с тобой уже обсуждали, с его шестисотлетним дворянством он изначально обладал большими привилегиями, говоря опять-таки по-современному. Да, никто не предполагал, что, выйдя после шести лет обучения, эти восемнадцати-девятнадцатилетние юноши, фактически тинейджеры, сразу будут иметь весь комплекс знаний, необходимых для дальнейшей профессиональной деятельности. Разумеется, предполагалось, что они будут входить в дело в процессе службы.

ГС:

К недостаткам Лицея отнесем обширную, но неглубокую и непродуманную программу без единых критериев. Каждый преподаватель строил обучение так, как считал правильным. Наверное, вот это и подразумевал Пушкин, жалуясь брату на поверхностное несистемное образование.

Среди преподавателей для юного Пушкина были значимые фигуры. Разумеется, это первый директор Лицея Василий Малиновский. Пушкин учился с его сыном. Малиновский стал любимым директором для Пушкина, настолько любимым, что он не принял следующего директора, Егора Энгельгардта (Малиновский умер в марте 1814 года, 49 лет от роду). Малиновский обладал теми качествами, которые, наверное, повлияли на Пушкина: он не пытался вызвать у лицеистов страх перед авторитетом, страх строгого учителя с розгой, с палкой. Он вызывал уважение. И именно Малиновский сформулировал мысль, что лицеисты должны вырасти людьми, нужными России, и людьми, которые будут заниматься общим делом. Поэтому их девиз был: «Для общей пользы».

МВ:

И здесь мы опять приходим к разговору о поколениях. Вот оно – «дней Александровых прекрасное начало», но к 1811 году это «начало» уже сменилось, уже ушло, но это поколение, так сказать, поколение «оттепели», еще активно.

ГС:

Кстати, да, это очень похоже на «оттепель», когда есть еще надежда на что-то. При Николае I Булгарин поставит знак равенства между лицейским духом и неуважением к старшим.

МВ:

Давай вспомним: окончилось длительное и тоже к концу ставшее застойным правление Екатерины. Ее не зря назвали Великой, но когда монарх 30 лет на троне, застой к концу неизбежен.

ГС:

Потом у нас Павел.

МВ:

Да, потом у нас взбалмошный, эксцентричный Павел, который не был таким психом, как его хотели изобразить враги, тем не менее всех утомил своей заносчивостью и непредсказуемостью.

ГС:

Слушай, у него был, по-моему, один мотив действия – все сделать не как матушка.

МВ:

Я не могу с этим согласиться. Да, возможно, у него действительно был такой мотив, тем не менее даже этот мотив приводил его к вполне рациональным действиям. Например, искать союза с Наполеоном. Но аристократии было с ним тяжело, он мог любого, наорав, сослать в Сибирь, вводил мелочные запреты на фраки, на вальсы. Известна его фраза: «В России нет важных лиц, кроме того, с кем я говорю и пока я с ним говорю». Всех это попросту достало. Недаром же Марк Алданов, въедливый исторический романист, где-то раскопал, что в день убийства Павла I в Петербурге к вечеру кончилось все шампанское. Такая вот красноречивейшая деталь. Так что если и был какой-то внешний интерес в изменении высшей власти в России (от тех же англичан, которых очень обеспокоил намечающийся союз России с Наполеоном), – легчайшего толчка оказалось достаточно. И действительно, люди, которые строили в том числе новую систему образования, думали, что вот мы построим новую Россию на новых разумных рациональных основаниях.

ГС:

Помня об этом, возвращаемся к учителям. Еще одна значимая фигура – уже упомянутый профессор Куницын, который преподавал политические и нравственные науки. Он был самым выдающимся наставником, потому что оставил неизгладимый след в душах своих учеников. Интересен Галич, преподававший русскую и латинскую словесность. Стоило ему появиться в Лицее, как все кричали: «Галич приехал!» И учил он очень своеобразно: это был не канонический учебный процесс: прочитали, перевели, задали вопросы к тексту. Это была форма диспутов и споров. Форма играет не меньшую роль, чем содержание: когда ты ведешь диспуты, ты учишься думать, учишься тому, что у оппонента может быть свое мнение. И твоя задача не задавить его силой, а убедить логикой и красноречием.

МВ:

О Лицее Пушкин позднее отзывался только восторженно и до последнего дня пронес этот восторг, это «прекрасен наш союз». В прямом смысле «до последнего дня»: как мы помним, отчаянно подыскивая 27 января 1837 года секунданта (светские знакомые, видя невозможность примирения и не желая быть соучастниками потенциального убийства, вежливо отказывались), Пушкин вспомнил, что Данзас в Петербурге, и немедленно поехал прямо к нему, хотя до этого они много лет виделись в лучшем случае раз в год на лицейских годовщинах. А тот, будучи уже подполковником-инженером, без расспросов сел в сани к однокашнику-поэту, поехал на тяжелый разговор во французское посольство и без колебаний ввязался в эту грозящую ему серьезными неприятностями историю. Потому что нельзя же отказать лицейскому другу.

И другой пример. Когда Модест Корф узнал, что Пушкин взялся писать историю Петра, то послал ему собранную им библиографию трудов о Петре с довольно теплым письмом – дескать, дорогой Александр, у самого у меня руки не дойдут, но надеюсь, тебе пригодятся. На что Пушкин в октябре 1836 года ему так же тепло отвечал, что, дескать, спасибо, я испуган и устыжен, потому что большая часть этих названий мне незнакомы, но благодаря тебе я с ними познакомился и теперь обязательно использую (Т. 10. С. 464). Корф не был близким другом Пушкина (как, впрочем, и Данзас), он был абсолютно далек от идей свободы, вольности и т. д., он был уже крупным чиновником, но вот появилась возможность помочь лицейскому другу – надо помочь.

ГС:

Да, получается, что лицеисты могли быть и не друзьями, но обязательно братьями.

А программа Лицея была такой. Первые три года изучали языки: «российский» (это я в кавычках зачитываю «российский», то есть не русский), латинский, французский, немецкий. Изучали математику, с которой у Александра Сергеевича и правда не ладилось, хотя позже он заинтересуется теорией вероятностей в связи с игорными делами.

МВ:

Картежными делами, точнее будет сказать.

ГС:

Словесность с риторикой, история, география, танцы, фехтование, верховая езда и плавание.

МВ:

Нам, конечно, умилительны сейчас эти танцы и верховая езда, но в то время это были полноценные учебные предметы.

ГС:

Женщина была ведóма, а мужчины фактически оканчивали полноценное балетное училище.

МВ:

Это сильно сказано, не балетное училище, но вести умели, да.

ГС:

Пусть не балетное училище, но это было намного серьезнее, чем сейчас, это не «потоптаться на месте». В Лицее танец преподавали известнейшие хореографы той эпохи: Юар и Эбергардт.

МВ:

Ну да, естественно. Сейчас я хочу сделать два замечания. Во-первых, плавание. На это стоит обратить внимание, потому что плавание в то время не было обязательной частью образования. Я помню, как меня поразило в «Герое нашего времени», когда, помнишь, в повести «Тамань»…

ГС:

Выяснилось, что Печорин не умел плавать!

МВ:

Да! Этот красавец мужчина, офицер, не умел держаться на воде. Для него любая прогулка в лодке просто смертельно опасна. Мне это дико, потому что я уж точно военной выправки лишен, но уметь плавать для меня так же естественно, как уметь ходить. А в то время дети, росшие вдали от морей, плавать совершенно не обязательно умели.

ГС:

Это и не нужно было.

МВ:

А вот лицеистам считали нужным.

ГС:

Интересно, что некоторым из них это пригодилось. Матюшкин стал мореплавателем. Действительно, они, может, и не получали конкретной специальности, но они получали именно образование.

МВ:

А во-вторых – еще их учили рисованию. В дофотографическую эпоху это было важным навыком для любого офицера, дипломата – а ведь их готовили для государственной карьеры. Пушкин, как мы знаем, был очень недурной, очень своеобразный рисовальщик, предвосхитивший, можно сказать, Пикассо и Дали – он умел одним росчерком пера не просто добиться сходства, но и передать характер. Но когда я увидел в Михайловском его старательный ученический рисунок – ростовой портрет однокашника в виде разносчика кваса[18], я убедился, что и грациозное перо Пушкина – это не просто так, оно покоится на солидной академической выучке.

И еще я здесь скажу, мне очень понравилась мысль, которую я вычитал у Милана Кундеры в его известном романе.

ГС:

«Невыносимая легкость бытия»?

МВ:

У него, собственно, один роман, который он на разные лады переписывает. Так вот, Кундера заметил, что до наступления эпохи железа и пара, во времена Гете и во времена Пушкина соответственно, всякий благовоспитанный человек более-менее понимал принципы цивилизации, благами которой он пользуется. Не только как движется запряженная лошадьми карета, но и движется парусник, кузнец делает рессоры и шпаги, оружейник обтачивает детали ружей, а часовщик – колесики часов.

Александр Пушкин

РАЗНОСЧИК КВАСА

Считается, что Пушкин рисовал со своего однокурсника Павла Михайловича Юдина (1798–1852), когда тому поручили позировать для всего класса; в будущем Юдин стал дипломатом и чиновником

Только после начала научно-технической революции материальный мир настолько усложнился, что понимать, как он функционирует, без специального образования стало уже невозможно. То есть понять, как функционирует паровоз, еще как-то можно, а как работает динамо-машина, нужно специально разбираться. Сейчас дошло до того, что мы вообще этого не понимаем. То есть мы имеем самое расплывчатое, исчезающее представление, что именно происходит в физическом плане, когда, например, я прикасаюсь к иконке диктофона на смартфоне и он начинает записывать наш разговор.

ГС:

Миша, ладно мы с тобой не понимаем. Я боюсь, что те, кто нами управляет, тоже не вполне понимают, как все устроено, потому что в противном случае, вероятно, принимали бы какие-то другие решения.

МВ:

Да, но это я сейчас говорю потому, что никто из учеников Лицея не готовился в инженеры-химики или кораблестроители. Разумеется, их всех готовили, говоря по-современному, в управленцы, в чиновничество или в офицерство. Поэтому образование, которое они получали, было достаточным для тех целей, которые перед ними ставили.

ГС:

И главное – они получали эти цели. Наверное, это главное достоинство Лицея: всегда можно восполнить пробелы в образовании, для этого не надо быть Пушкиным. А вот знать, зачем ты это делаешь, – куда как важнее. Лицеисты знали. Вот это меня восхищает больше всего. Лицей давал высокую цель.

МВ:

Ты про де Будри обещала, да так и не сказала. Это такой пикантный, можно сказать, момент.

ГС:

Давид Иванович де Будри, наставник Пушкина, преподавал французскую словесность. Он приехал в Россию еще при Екатерине, и он был братом Марата, революционера, зарезанного в ванной. И Екатерина очень настаивала на том, чтобы он скрывал свое родство, потому что (вы просто вдумайтесь в этот парадокс!) брат одного из главных революционеров Великой французской революции, которую так испугались в нашей стране, делает у нас карьеру и даже не скрывает своего родства.

МВ:

А с другой стороны, а что здесь, собственно говоря, такого? Они взрослые люди, чьи дороги давно разошлись. То есть правило, что брат за брата не отвечает, оно же появилось не в XX веке, а гораздо раньше.

ГС:

Мысль, что брат за брата не отвечает, появилась давно, но с такой же давностью она забывается.

МВ:

В Советском Союзе в 1930-е годы энкавэдэшники раскопали бы и быстро этого брата-революционера вычистили из системы образования. Но мы к этому привыкли, потому что выросли в Советском Союзе. А те, кто в Советском Союзе не рос, ничего в этом особенного не видели. Я даже больше скажу, это, видимо, такая особенность русского высшего дворянства. Я опять возвращаюсь к тому, что в частной жизни Петра I было много странного. В том числе вышла такая «закавыка», что любовником его жены Екатерины стал Виллим Монс, родной брат его давнишней любовницы. Ты что, не знала этого?

ГС:

Да, прошло мимо.

МВ:

Виллим – родной брат Анны Монс. Она была отставлена от императора (за случайно вскрывшуюся измену с саксонским посланником Кенигсеком) и буквально посажена под домашний арест, Петр ничего знать о ней больше не хотел. А ее младший брат, войдя в возраст, прекрасно начал делать при дворе карьеру – став наконец камергером императорского двора. И никого его сомнительное родство не смущало – пока он не стал слишком явно бахвалиться своей связью с Екатериной. Отомстил, так сказать.

При петровском дворе вообще был какой-то запутанный клубок сексуальных отношений. А ведь по тем временам любовник – это не просто личная сексуальная история, это история политическая. Любовник – это агент влияния. Политика тогда делалась в альковах.

ГС:

Подозреваю, что и сейчас.

МВ:

Наверное, но в то время этого никто и не скрывал. И на этом фоне тот факт, что брат Марата стал преподавателем в Лицее, – это любопытно, но не то чтобы нечто из ряда вон выходящее.

ГС:

От него осталось свидетельство про Пушкина, это тоже интересно: «Считается между первыми во французском классе; весьма прилежен; одарен понятливостью и проницанием»[19].

МВ:

Я вспомнил про этого де Будри, чтобы опять-таки показать, насколько мал был в то время мир. И если Александр Пушкин чувствовал свою прямую связь с высшим слоем русской аристократии, также он чувствовал связь со всем образованным миром, со всей образованной Европой. Для него Марат был не просто далекий исторический деятель, ужасное чудовище или герой революции, убитый еще до его рождения (как для меня, допустим, Брайан Джонс, основатель The Rolling Stones, умерший до моего рождения), а просто родной брат его препода. Представь себе московскую школу времен нашего детства, в которой английский преподает младший из братьев Кеннеди.

ГС:

Когда у тебя есть понимание личной сопричастности к истории, у тебя не возникает вопроса: а зачем мне знать историю или литературу? Ты естественным образом интересуешься этими предметами. Невозможно поставить под сомнение необходимость знать жизнь своего прадеда и других предков рода, жившего в истории последние 600 лет. Ты сопричастен этой истории. А вот Великая Октябрьская революция уничтожила это чувство сопричастности, и многие люди утратили дальнее родство – не в географии, а во времени.

МВ:

А в моем случае и в географии. Мир моих предков был полностью уничтожен в 1939–1945 годах. Но это другая история.

Лицейские друзья

ГС:

Лицеисты вели очень активную жизнь, они издавали свои собственные внутрилицейские журналы. Если говорить современным школьным языком, это была их проектная деятельность, которая носила совершенно добровольный характер.

Естественно, дружили в основном группами: любое сообщество больше трех человек распадается на группы. Ближе всех Пушкин сошелся с Пущиным, Дельвигом, Кюхельбекером и Малиновским. Дельвиг и Кюхельбекер будут поэты, которых бы мы, наверное, тоже обсуждали в школьной программе, если бы не Александр Сергеевич. Пущин – будущий декабрист, Малиновский – сын первого директора. При этом Кюхельбекер, например, происходил из немецкого рода, но чувствовал себя абсолютно русским.

МВ:

Он стал чуть ли не первым в своем роду, для которого русский был родным с рождения.

ГС:

Человек он был страшно восторженный, напоминающий Дон Кихота. О нем Юрий Тынянов написал замечательный роман «Кюхля» (опубликован в 1925 году).

МВ:

И сорок лет спустя Шостакович ввел стихи Кюхельбекера в состав своей 14-й симфонии – вместе с текстами Лорки, Аполлинера и Рильке. Шостакович, конечно, был очень образованным человеком, но, уверен, без Тынянова едва бы до Кюхли добрался.

ГС:

Кюхельбекер составлял словарь, в который выписывал важные для себя мысли из книг. Вот примеры его словарных рубрик: «Образ правления», «Обязанности гражданина-писателя», «Свобода гражданская», «Петр Великий», «Сила и свобода». А ведь он еще, говоря по-современному, школьник.

МВ:

Ну, слушай, это нормальный думающий подросток. Нормальный, что называется, «мальчик из хорошей семьи».

ГС:

Да, но меня это восхищает.

МВ:

Да, это восхищает и умиляет, как любая деятельность такого рода любого подростка.

ГС:

Спорили на возвышенные темы. Например, а должен был ли Брут предавать Цезаря? То есть что важнее – дружба или служение идеалам свободы? И это были серьезные вопросы для той молодежи.

МВ:

Но это, я повторяю, совершенно нормально для образованных подростков. Просто современные подростки эти вопросы разбирают на примере героев своих любимых сериалов и каких-то каналов в тик-токе, а они разбирали это на примере Брута и Цезаря. А сами вопросы одни и те же.

ГС:

Кюхельбекер тоже выйдет на Сенатскую площадь, не будучи военным, и он будет сослан.

МВ:

Поразительная вещь, что Кюхельбекеру удалось дольше всего избегать ареста после восстания. Он был абсолютно не приспособлен ни к какой конспирации и вообще виден за версту, но сумел добраться аж до Варшавы. Его арестовали, когда он читал афишку с собственными особыми приметами. То есть он заинтересовался, чтó там люди стоят и читают, стал тоже читать: разыскивается особо опасный преступник, роста высокого, сутуловат и ходит немного искривившись, борода мало зарастает, глаза навыкате, рот при разговоре кривится и т. д. – на полстраницы. Тут-то его и приметили. Кстати, подробный список особых примет любезно составил не кто иной, как Булгарин – прочие литераторы отказались, сославшись на плохую память.

ГС:

А еще Кюхельбекер – интересный поэт, его стихи принадлежат духовной поэзии. Мария Нестеренко в недавно изданной книге «Розы без шипов» пишет, что Кюхельбекер первый оценил стихи Анны Буниной на равных, как поэт поэта, без гендерной снисходительности. Другой близкий друг Пушкина, Антон Дельвиг, тоже немецкого происхождения. Позже они вдвоем затевали дела литературного толка.

МВ:

Но это уже сильно позже.

ГС:

В стихах Пушкина и Дельвига обнаруживаются сходные строки и слова. Вот, например, на лицейский выпуск Дельвиг написал стихи, известные как «Прощальная песнь воспитанников Царскосельского Лицея» и, которые все лицеисты знали наизусть:

Простимся, братья! Руку в руку!

Обнимемся в последний раз!

Судьба на вечную разлуку,

Быть может, здесь сроднила нас!

<…>

Храните, о друзья, храните

Ту ж дружбу с тою же душой,

То ж к славе сильное стремленье,

То ж правде – да, неправде – нет.

В несчастье – гордое терпенье,

И в счастье – всем равно привет![20]

А Пушкин в «Во глубине сибирских руд…» напишет: «Храните гордое терпенье». Вообще, Пушкин использовал реминисценции для того, чтоб текст хранил несколько смыслов: широкая аудитория читала одно, а вот посвященные, те, кто владел «ключом к шифру», читали иное.

Дельвиг умрет раньше Пушкина и…

МВ:

Существенно раньше. Причем от естественных причин. Та расплывчатая «гнилая горячка», которая была указана в качестве причины, идентифицируется сейчас как тиф, но мне все-таки кажется, что дело не только в нем. Странная смерть в 32 года, не в полевых, а во вполне комфортных домашних условиях, после сильного стресса (выволочка Бенкендорфа плюс открытые измены жены), как и эта его легендарная лицейская лень: «Проснись, ленивец сонный! Ты не под кафедрой сидишь, латынью усыпленный» (Т. 1. С. 53–54) и не менее легендарная последующая флегматичность – на все огорчения реагировать одним словом: «забавно…» – это похоже на следствия хронического нездоровья. Пониженного давления, что-то такое.

ГС:

Другой друг, Иван Пущин, Большой Жанно, явно на нездоровье не мог пожаловаться. Они с Пушкиным были соседи… Лицеисты жили в раздельных комнатах.

МВ:

Не совсем. У них был такой дортуар – большая комната, разделенная перегородками.

ГС:

Но они не доходили до потолка.

МВ:

Если я правильно помню, у Пушкина как раз одна стена была капитальной, чем он очень гордился, потому что его «пенал» был крайним.

ГС:

Да, а другая стена граничила с Пущиным. Они обсуждали события дня. Пущин оставил много точных психологических замечаний про Пушкина. Например: «Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище»[21].

Он будет поэт

МВ:

А скажи мне как академический преподаватель, с какого момента стало понятно, что Пушкин пойдет дальше, чем другие лицеисты? Так же часто бывает, что со школьных лет понятно: этот парень гений. Я могу назвать некоторых людей, про которых было понятно со школьных лет, что они совершенно не такие, как все, Бродский хотя бы.

ГС:

Пушкин очень рано осознал свое дарование, хотя в Лицее до января 1815 года его гением не считали. А вот 1815 год подтвердил его репутацию поэта. Почему 1815-й?

Дело в том, что Лицей существовал на государственный бюджет. Следовательно, требовались отчетности, требовалось показать, чему дети научились. Назначили публичный экзамен. Александр I должен был лично его принимать.

МВ:

Это был переходный экзамен.

ГС:

Да, младшие классы закончились. Александр I послал вместо себя старика Державина. Мы привычно повторяем эти пушкинские слова, но Державин действительно был очень немолод, ему шел 73-й год. Все трепетали в ожидании его приезда, относились к нему как к живому классику.

МВ:

Так оно и было.

ГС:

Когда же он приехал, он вел себя как самый обычный смертный, а не как олимпийский бог, чем несколько разочаровал лицеистов. Экзамены ему были не очень-то интересны: эти дети – что нового они могли ему сообщить? Сцена замечательно описана в незаконченном романе Тынянова «Пушкин».

А Пушкин, готовясь к экзамену перед Державиным, написал свои «Воспоминания в Царском Селе». Он сильно нервничал: ведь он уже осознавал свой путь, он хотел заниматься только литературой. А как ею заниматься, если живой классик скажет, мол, это не ваше, бросьте? Мнению Державина в 15–16 лет трудно не доверять и трудно сказать: «Нет, я такой самобытный, мало ли что думает Державин, я буду!»

МВ:

Мы не знаем.

ГС:

Но мы знаем точно, что он нервничал. Когда Пушкин дочитывал свои «Воспоминания в Царском Селе», Державин уже стоял, чтобы все лучше расслышать. И я думаю, этот момент и стал поворотным: Пушкин – это поэт, которого признал Державин.

МВ:

Да, это очень хорошо говорит о Державине. Действительно, Гавриил Романович был уже дряхлым, ему уже все надоело, он уже все видел.

ГС:

Трех царей.

МВ:

В том числе. Его замучили читаемыми ему стихами, которые он не понимал, потому что для него они были какие-то слишком модернистские, слишком авангардные по тем временам, но он был настоящий поэт, у него была чуйка. То есть он смог распознать настоящее даже в незнакомой ему и непривычной форме.

ГС:

Но надо еще учесть, что «Воспоминания в Царском Селе» соединяют привычную для Державина классичность и поэтические поиски самого Пушкина.

МВ:

Да, и это хорошо говорит о Пушкине, потому что он тоже понимал, что пишет не просто «для вечности», он пишет для совершенно конкретной ситуации. И он, может быть, подсознательно, невольно подстраивался под эту ситуацию. Он прикидывал, как выйдет посреди этого парадного зала, где будут вельможи в орденах и лентах, дамы в платьях, и будет читать, и это совершенно нормально. Он сразу думал конкретно к тому месту, в котором ему предстоит это все презентовать, говоря по-современному.

ГС:

Пушкин вспоминал об экзамене: «Державин был очень стар. <…> Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы… <…> Наконец вызвали меня. Я прочел мои „Воспоминания в Царском Селе“, стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина[22], голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…

Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, и хотел меня обнять… Меня искали, но не нашли…» (Т. 8. С. 48).

МВ:

А ты знаешь, что на известной картине Репина…

ГС:

Да-да, она замечательная!

МВ:

Картина Репина много чем замечательная, в том числе тем, что Репину для графа Разумовского, министра просвещения, позировал не кто иной, как Чуковский. Это предположение Павла Крючкова, старшего научного сотрудника Дома-музея Корнея Чуковского в Переделкине, и я в него верю[23]. Чуковский и Репин жили рядом, близко дружили. Да просто если взглянуть на картину непредвзято, это очевидно. И получается, что Чуковский принимает экзамен у Пушкина. Старик Чуковский, так сказать, тоже заметил…

ГС:

Пушкина заметил не только Державин, но старшие друзья, поэтические наставники – Карамзин и Жуковский. Они общаются с ним, он входит в «Арзамас», а так как он на собраниях общества не может присутствовать лично, его прозвали Сверчком – в честь самого маленького персонажа баллады Жуковского «Светлана», который не покидает своего насеста.

МВ:

К тому же он очень прыгучий.

ГС:

Что касается Карамзина, то Пушкин близок не только с ним, но и с его второй женой. Возможно, была какая-то детская влюбленность, судить об этом трудно. Но отношение Пушкина к Екатерине Александровне Карамзиной (1780–1851) было гораздо глубже, чем детское увлечение взрослой женщиной: уже умирая, Пушкин звал ее, а не отца, не брата.

МВ:

А каким вообще образом Пушкин попал в дом Карамзиных? С Жуковским он познакомился чисто литературно.

ГС:

Карамзин общался с семьей Пушкина. А что касается Жуковского – переоценить его роль в жизни Пушкина невозможно. Этот человек был с ним рядом от лицейских дней до последнего мгновения его жизни.

МВ:

Даже и после.

ГС:

Да, и часы в квартире Пушкина на Мойке остановлены…

МВ:

Да, часы на Мойке остановлены его рукой, и главное, именно Жуковский опечатал кабинет Пушкина своей личной печатью и потом несколько месяцев разбирал оставшиеся после него бумаги. Причем на пару с начальником штаба корпуса жандармов Л. В. Дубельтом. Узнав, что ему дали такого «напарника», Василий Андреич сперва хотел устраниться, но потом рассудил – кто, если не он?

ГС:

Жуковский же составил план квартиры, который пригодился при создании музея.

МВ:

Он же писал эти самые бюллетени после смертельного ранения. В общем, действительно сложно переоценить роль Жуковского в жизни Пушкина.

ГС:

Жуковский повлиял на Пушкина как поэт, потому что Пушкин находит применение многим литературным открытиям Жуковского. Но все это было бы невозможно, если бы не свойства личности самого Жуковского. Пушкин в юном возрасте тяготел к друзьям старше себя, более знающим. Они давали ему пищу для размышлений, в которой он нуждался. При этом он очень болезненно относился к отношению свысока: мол, ты мальчик, а я твой учитель. А Жуковский умел себя поставить так, что Пушкин, признавая старшинство Жуковского во всех смыслах, чувствовал себя с ним наравне.

МВ:

Ну да, Жуковский сам хороший поэт, и он быстро, как раз одним из первых распознал место Пушкина, его уровень; с другой стороны, Жуковский же не зря стал воспитателем, учителем детей Николая, у него была какая-то расположенность к общению с детьми и подростками, как-то он с ними умел находить общий язык.

Окончание Лицея

МВ:

Итак, Лицей закончился в 1817 году.

ГС:

Пушкин окончил Лицей 9 июня 1817 года. Он получил чин коллежского секретаря.

МВ:

Лучшие выпускники, в число которых Пушкин не входит, получили следующий чин (капитан или титулярный советник), но и Пушкин тоже уже имеет право занимать небольшие руководящие должности. Но восемнадцатилетний поэт, разумеется, думает совсем о другом.

ГС:

Да, и начинается новый период в его жизни.

МВ:

А пока мы можем подытожить, что, хотя Пушкин – наше все, в его детстве наблюдаются отчетливые изъяны. У него явная нехватка семейного эмоционального воспитания, – его, собственно, в двенадцатилетнем возрасте сплавили в Лицей. И довольно холодные отношения с родителями остались на всю жизнь.

ГС:

Он был нелюбимым сыном. Родители уделяли Льву больше внимания, чем ему.

МВ:

Сергей Львович был человеком обаятельным и образованным, но все-таки эгоистичным и мелковатым – даже не только по сравнению со своим гениальным сыном. И сыну довольно быстро с ним стало сложно. Но при этом надо признать, что Пушкину в детстве несказанно повезло с бабушкой, которая вывозила его за город, где он мог общаться с крестьянами, со своей няней, и подхватывать у них живую русскую речь. Ему очень повезло с тем образованием, которое он получил, – может быть, оно не отличалось глубиной, но ввело его сразу в элиту тогдашней Российской империи. Он сразу чувствовал себя сопричастным к избранному кругу не только по своему шестисотлетнему дворянству, но и по вхождению в узкий слой людей, которых сразу готовили для того, чтобы они стали элитой империи.

ГС:

Я бы тогда еще здесь дополнила, что и рождение, и окружение Пушкина полагали сопричастность к истории, что предопределит направление его мыслей.

МВ:

Совершенно верно. В отличие, скажем, от Алексея Кольцова или от того же Державина, который родился в семье мелкого провинциального дворянина, Пушкин сразу чувствовал себя элитой по праву рождения, это ему не в укор и не в заслугу, так получилось. А дальше уже, конечно, началась его собственная биография, о которой мы и поговорим.

Словами Пушкина

Князь Петр Андреевич,

Признаюсь, что одна только надежда получить из Москвы русские стихи Шапеля и Буало могла победить благословенную мою леность. Так и быть; уж не пеняйте, если письмо мое заставит зевать ваше пиитическое сиятельство; сами виноваты; зачем дразнить было несчастного царскосельского пустынника, которого уж и без того дергает бешеный демон бумагомарания. С моей стороны прямо объявляю вам, что я не намерен оставить вас в покое, покамест хромой софийский почтальон не принесет мне вашей прозы и стихов. Подумайте хорошенько об этом, делайте, что вам угодно – но я уже решился и поставлю на своем.

Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей (или Ликей, только, ради бога, не Лицея) не казался мне так несносным, как в нынешнее время. Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину:

Блажен, кто в шуме городском…

Правда, время нашего выпуска приближается; остался год еще. Но целый год еще плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного!.. целый год еще дремать перед кафедрой… это ужасно. Право, с радостью согласился бы я двенадцать раз перечитать все 12 песен пресловутой «Россиады», даже с присовокупленьем к тому и премудрой критики Мерзлякова, с тем только, чтобы граф Разумовский сократил время моего заточенья. – Безбожно молодого человека держать взаперти и не позволять ему участвовать даже и в невинном удовольствии погребать покойную Академию и Беседу губителей российского слова. Но делать нечего,

Не всем быть можно в ровной доле,

И жребий с жребием не схож. —

<…>

Письмо П. А. Вяземскому 27 марта 1816 года. Из Царского Села в Москву (Т. 10. С. 8–9)

Советуем почитать

Басина М. Я. В садах Лицея. СПб.: Издательство «Пушкинского фонда», 2011

Листов В. С. Новое о Пушкине. М.: Стройиздат, 2000

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Любое издание

Рубинштейн Л. В. В садах Лицея. Любое издание

Руденская М. П., Руденская С. Д., Наставникам… за благо воздадим. Л.: Лениздат, 1996

Тынянов Ю. Н. Кюхля. Любое издание

Тынянов Ю. Н. Пушкин. Любое издание

Глава 2

Вольность Петербурга

Выбор Пути

ГАЯНЭ СТЕПАНЯН:

Итак, освободившись из Лицея (я говорю так вслед за самим Пушкиным, который в юности воспринимал свою жизнь там как заточение), наш герой поселился в Петербурге. Перед ним открывались широкие перспективы: дружбы, любови и активной общественной жизни.

МИХАИЛ ВИЗЕЛЬ:

Сам Пушкин написал это лучше: «Вот мой Онегин на свободе; острижен по последней моде; как dandy лондонский одет…» Это, собственно, мы и помним. А я еще напомню, что это произошло в июне 1817 года, Пушкину полные 18 лет, и по выходе из Лицея он получает, как мы уже сказали, чин коллежского секретаря. Это десятый чин табели о рангах, соответствующий штабс-капитану. Я уточняю, чтобы мы понимали сейчас: окончив элитное учебное заведение, он получил сразу достаточно высокий чин, который отнюдь не получает выпускник любого университета. При поступлении на государственную службу степень кандидата, то есть выпускника, одного из пяти университетов Российской империи давала в то самое время ее обладателю право на чин 12-го класса. Так что перед выпускником-лицеистом открываются перспективы не только любовные, дружеские и поэтические, но в первую очередь служебные. Пушкина зачисляют на службу в Министерство иностранных дел. Он становится там одним из тех самых «архивных юношей», над которыми потом так иронизировал.

ГС:

А присягу он приносит вместе с Александром Сергеевичем Грибоедовым…

МВ:

Да, кстати! Именно на это намекает фраза из «Путешествия в Арзрум»: «Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году…»

ГС:

…и со своим лицейским другом Кюхельбекером. Лотман писал, что сам Пушкин все-таки хотел делать военную карьеру, он мечтал пойти в армию. Но в армию так и не пошел, поскольку отец выразил неодобрение: служба была затратным делом.

Так начинается период, который мы называем петербургским. Он продлился три года – с 1817 по 1820-й. И это был какой угодно период, только не уединения. Пушкин не перестает активно читать, что само по себе неудивительно. Любопытно другое: чтение в то время было формой коллективного времяпрепровождения. Об этом свидетельствуют и некоторые строки самого Пушкина. Вот, например, из послания гусару Сабурову:

Как я с Кавериным гулял,

Бранил Россию с Молоствовым,

С моим Чедаевым читал… (Т. 2. С. 212)

Прямо как современный книжный клуб.

МВ:

Ничего нового. Замечу только, что все упомянутые в этом наброске – офицеры лейб-гвардии Гусарского полка, расквартированного непосредственно в Царском Селе. А еще замечу, что из всего этого черновика ясно видно, что молодые шалопаи хотели вовлечь развитого младшего товарища в куда более рискованные для его нравственности забавы, – от чего тот уклонился.

ГС:

В Петербурге у юноши появились и новые друзья, например Петр Павлович Каверин, дуэлянт, геттингенец, кутила, друживший с Грибоедовым, с Вяземским, с Николаем Тургеневым (не путаем его с писателем Иваном Сергеевичем). С Онегиным он тоже гулял и «пускал пробку» в потолок в модном ресторане Talon на Невском:

К Talon помчался: он уверен, Что там уж ждет его Каверин (Т. 5. С. 13).

Иными словами, мы видим, говоря о «Евгении Онегине» (и немного забегая вперед), что роман вобрал в себя всю светскую жизнь, активным участником которой был Пушкин.

МВ:

Да, опять-таки немножко забегая вперед, мы убеждаемся еще раз, как сложно построено произведение «Евгений Онегин». Там позиция автора все время скачет от внешней к внутренней, возникают какие-то квазиавторы, субавторы. Кого ждет Каверин – Пушкина или Онегина, Пушкина в лице Онегина, Онегина в лице Пушкина или их обоих?

Но это к слову; это объясняет, почему мы вообще говорим о Пушкине столько времени и столько лет, и мы в том числе с тобой об этом говорим. Потому что его внешняя простота – вершина айсберга, уходящего далеко под воду.

ГС:

И литературная жизнь ограничивается не только совместными чтениями, потому что их участники одновременно поэты и дуэлянты, они ведут бурную жизнь долоховского типа.

МВ:

Да-да. Окуджавовские «дуэлянты, флигель-адъютанты», которые «все они красавцы, все они таланты, все они поэты» – это вот прямо та среда, в которую Пушкин влетел из Лицея – как шампанская пробка в люстру.

Литературные объединения

ГС:

Первое литературное объединение, в котором Пушкин состоял, был «Арзамас». В то время юноша еще учился в Лицее.

МВ:

Причем его туда приняли заочно, потому что он не мог выезжать.

ГС:

Поэтому его прозвали Сверчком. Напомню, что участники «Арзамаса» носили прозвища, позаимствованные из баллад Жуковского.

МВ:

Был, так сказать, членом-корреспондентом.

ГС:

Но когда он окончил Лицей, «Арзамас», в общем-то, распался. Дело в том, что он был изначально построен исключительно на литературных интересах, а эпоха требовала иного. Литература и политика к тому времени тесно сплелись, поэтому в моду вошли литературные общества иного толка. Я бы определила их как аффилированные к тайным политическим обществам.

МВ:

«Аффилированные» – это современное слово; но я и сам все время вставляю современные слова. Не потому, что мне слов не хватает, а потому, что, когда начинаешь вот так разбирать, понимаешь, что ничего не меняется. Мы как бы ходим по кругу, одни и те же обстоятельства, одни и те же связи, одни и те же валентности повторяются десятилетиями и столетиями.

ГС:

В то время в Петербурге было два таких общества: «Зеленая лампа», которая просуществовала с 1819 по 1820 год (а в 1820-м Александр Сергеевич уехал в ссылку), и Вольное общество любителей российской словесности, просуществовавшее с 1816 по 1826-й.

МВ:

При этом надо понимать, что, когда мы говорим «общество», речь не идет о каких-то официально учрежденных, говоря современным языком, обществах с уставом, печатью организации, юридическим адресом. Это были дружеские компании, которые собирались в доме у одного или другого человека и что-то такое промеж себя обсуждали. Это их не принижает, просто чтобы мы понимали.

ГС:

«Зеленая лампа» у нас в истории литературы еще появится. Поэты и писатели, эмигрировавшие из нашей страны после революции, создадут свою «Зеленую лампу» в 1927 году в Париже. И, конечно, название выбрали с отсылкой к пушкинской эпохе.

МВ:

Говорящее название. У меня у самого стоит сейчас на столе зеленая лампа. Она итальянская; едва ли фирма ARTE Lamp выбрала цвет в честь русского литературного кружка. Но я сам ее купил, безусловно, в память о «Зеленой лампе».

ГС:

Кстати, название первого объединения также отсылало к предмету: к лампе с зеленым абажуром на столе председателя. А еще лампа стала символом надежды. Считается, что «Зеленая лампа» действовала при Союзе благоденствия и декабристы захаживали на собрания поговорить о литературе. Кстати, помимо Пушкина, там состоял еще и Дельвиг.

МВ:

Но мы, опять-таки задним числом, сильно модернизируем. В 1819–1820 годах, естественно, декабристы еще не подозревали о том, что они декабристы. Царю Александру было едва за сорок, он совершенно не собирался умирать, никто не ожидал, что все так быстро пойдет.

ГС:

Да, но сами тайные общества существовали с 1816 года. Несомненно, их участники про себя уже знали, что они в душе революционеры и собираются творить историю.

МВ:

Пожалуй.

ГС:

Ты говоришь о «неофициальном кружке»; но Вольное общество любителей российской словесности было одобрено высочайше, к нему очень доброжелательно относился царь. Оно ставило перед собой задачи литературные, даже благотворительные. Дельвиг состоял и в нем, а еще Баратынский, Кюхельбекер, Грибоедов. Вольное общество распалось после восстания декабристов из-за причастности многих членов к восставшим.

МВ:

Вольное общество – это не то, в котором Шишков заседал?

ГС:

Нет, Шишков заседал в «Беседе любителей русского слова» (1811–1816). А прокомментируй как специалист по письмам Пушкина письмо Петру Мансурову про «Зеленую лампу»: «Зеленая лампа нагорела – кажется, гаснет – а жаль – масло есть (т. е. шампанское нашего друга). Пишешь ли ты, мой собрат – напишешь ли мне, мой холосенький, – прямо как современное нежное. – Поговори мне о себе – о военных поселеньях. Это все мне нужно – потому, что я люблю тебя – и ненавижу деспотизм. Прощай, лапочка. Пушкин» (Т. 10. С. 14).

МВ:

Это письмо Мансурову, в честь которого московский переулок, где сто лет спустя жил булгаковский Мастер… Видишь, как все рифмуется. Это письмо часто цитируют. Оно, конечно, очень характерно. Потому что наглядно показывает, как близко в сознании тогдашних молодых людей ходили вместе вольность и фривольность. Игривое упоминание шампанского, которое подпитывает их беседы, и тут же совершенно не шутливый намек на военные поселения, тогдашняя острая и болезненная тема русского общества. И прямой выпад: я люблю тебя и ненавижу деспотизм. То есть для Пушкина эта вольность и фривольность, политические разговоры и досуги отнюдь не невинные, как ты совершенно справедливо сказала – долоховского типа, то есть описанные Толстым в «Войне и мире» в образе бретера Долохова, ходили очень близко. И это естественно. Да, лицейский период закончился, молодому поэту 18 лет, у него уже первая слава, его уже привечают, охотно принимают в компании, где люди все старше его, – это водораздел, позволивший им, его старшим товарищам, тому же Каверину, участвовать в войне 1812 года, – и они, эти люди, принимают его на равных. Пушкин, конечно, горячо отдается этим петербургским наслаждениям, удовольствиям, прямо сказать, становится «золотой молодежью» того времени.

ГС:

Я бы дополнила тем, что в этом письме Пушкин уже ставит такие стилистические эксперименты, которые позже будет проделывать в своих художественных произведениях.

МВ:

Нет-нет, тут я добавлю как «специалист по письмам», раз уж ты меня так величаешь. Особенность эпистолярного стиля Пушкина – он всегда стилизует, всегда как бы попадает в тон своему корреспонденту. И по этому письму мы можем судить не столько о стиле Пушкина, сколько о стиле Мансурова. Вот эти «холосенький», «есть чем питать лампу» (в смысле, шампанским) – это явно, так сказать, слепок менталитета самого Мансурова.

ГС:

А мне представляется красивой иллюстрацией моей мысли. Одновременно звучат две противоположные ноты: «ненавижу деспотизм» – высокая нота, «холосенький» – интонация дружеского разговора, не связанного с общественным служением.

МВ:

Правильно. Это, повторяю, то, каким образом Пушкин общался с Мансуровым. С Карамзиным, очевидно, он общался по-другому, и Карамзину он писал письма по-другому, и Вяземскому писал письма по-другому. Тоже очень вольным слогом, но совершенно иначе.

Любовь в Петербурге

ГС:

Про дружбы и общественную деятельность поговорили, остановимся на любови этого периода.

МВ:

Которой из них?

ГС:

Евдокия Ивановна Голицына, жена князя Голицына. Как ее только не называли: Princesse Nocturne («ночная княгиня») и Princesse Minuit («княгиня полуночи»). А Карамзин называл ее Пифией. Она была хозяйкой литературного салона, одной из тех женщин, которые играли важную роль в тогдашней культурной жизни. Среди гостей ее салона были Пушкин, Вяземский, Батюшков, Жуковский, Карамзин. Пушкин ею увлекся, о чем Карамзин написал Вяземскому: «…Поэт Пушкин… у нас в доме смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь уже проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви»[24].

Йозеф Грасси

КНЯГИНЯ ЕВДОКИЯ (АВДОТЬЯ) ИВАНОВНА ГОЛИЦЫНА (урожд. ИЗМАЙЛОВА, 1780–1850).

Около 1800–1802

О ней в 1817 году Пушкин написал: «Отечество почти я ненавидел – / Но я вчера Голицыну увидел / И примирен с отечеством моим»

МВ:

Тут надо уточнить. Во-первых, Карамзин употребляет слово «пифия» явно иронично – исходя из экзальтированного стиля поведения Голицыной, что не только Карамзиным подтверждается. Это известно, она любила ночами напролет музицировать, философствовать и т. д. А во-вторых, извините – она была на 19 лет старше.

ГС:

Конечно. Но это такая же любовь, как и к жене Карамзина.

МВ:

Только гораздо более материальная.

ГС:

Василий Львович Пушкин, дядюшка, писал Вяземскому: «Племянник мой Александр у нее бывал всякий день, и она меня порадовала, сказав, что он малый предоброй и преумной»[25]… Они общались до 1835 года. Конечно, любовный характер их отношения носили куда более краткое время.

МВ:

Тем более что с 1830-го, как мы знаем, Пушкин уже помолвлен.

ГС:

В 1835 году он посетил салон Голицыной в последний раз.

МВ:

Ему оставалось жить чуть больше года – просто не успел. Но оставил тонкое наблюдение о том, какая это была превыспренняя особа – в связи с «Историей государства Российского» Карамзина. По выходе этого труда образованные люди не просто зачитывались им, но и обратили внимание на то, каким резко выраженным стилем «История…» изложена. Который кому-то казался даже нарочитым. В числе этих «кого-то» оказалась и некая светская дама. В наброске статьи «Карамзин» Пушкин вспоминал: «Ничего не могу вообразить глупей светских суждений, которые удалось мне слышать насчет духа и слова „Истории“ Карамзина. Одна дама, впрочем весьма почтенная, при мне, открыв вторую часть, прочла вслух: „«Владимир усыновил Святополка, однако не любил его…» Однако!.. Зачем не но? Однако! как это глупо! чувствуете ли вы всю ничтожность вашего Карамзина? Однако!“» (Т. 8. С. 49). Историки однозначно сходятся в том, что эта дама, столь искушенная стилистически, – как раз Евдокия Голицына.

С княгиней Голицыной связан еще один, можно сказать, анекдот периода Болдинской осени 1830 года. Каким-то образом до семейства Гончаровых дошли сведения, что Пушкин, находясь в карантине, посещал княгиню Голицыну, свою соседку. И, видимо, Наталья Николаевна, а проще говоря, восемнадцатилетняя Наташа, написала Пушкину какое-то очень холодное письмо, укоряя его в этом визите. Похоже, Наташе напели, что у ее жениха были некогда отношения с княгиней Голицыной, и она подумала, что он поехал искать утешения к той самой Голицыной. Пушкину пришлось единственный раз за все время их болдинской переписки, даже вообще за все время их переписки, с невестой и женой, всерьез оправдываться – нет-нет, это совсем не то! Он не говорил «не то», он просто говорил – нет-нет, это ж моя соседка, толстая баба, совершенно не думайте ничего такого! Я поехал разведывать дорогу![26]

Мораль сей части нашего повествования в том, что, выйдя из Лицея, Пушкин горячо окунулся в бурную жизнь тогдашнего Петербурга, которая включала в себя всякие, говоря по-современному, литературные тусовки, какие-то многочисленные любовные истории, выезды в театр, где он всячески привлекал к себе внимание разными выходками. И не в последнюю очередь вся эта бурная молодежная жизнь была пронизана токами того, что мы потом назовем декабризмом.

Пушкин и декабристы

ГС:

Известно, что Пушкин официально среди декабристов не числился. Здесь у нас с тобой немного различаются позиции.

МВ:

Это не у нас с тобой, просто есть разные исторические подходы.

ГС:

Почему Пушкина не приняли ни в одно тайное общество? Попасть туда было не сложно, особенно до 1820 года, до первого разгрома. Случайных попутчиков было много, но именно Пушкин не оказывается в их числе. Хотя, казалось бы, он умел быть преданным идее. Но он не брезговал общаться с самыми разными людьми, а декабристы видели в такой социальной «всеядности» легкомысленность и склонность легко менять свои убеждения. Даже близкий его друг, Пущин, писал: «…Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру (курсив мой. – Г. С.) и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других… <…> Говоришь, бывало: „Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия и пр.“. Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется. Потом, смотришь, – Пушкин опять с тогдашними львами!»[27]

МВ:

Я задумался… «воззрения» – сильно сказано; понимаешь, мы по привычке говорим «Александр Сергеевич», но ведь речь идет о 18–19–20-летнем парне.

ГС:

Да, но Пущин, например, его ровесник, и он этого не одобряет.

МВ:

Пущин (кстати, он на год старше) – человек серьезный, он как раз из тех, кто пошел по военной части. Конечно, ему вся эта петербургская «золотая молодежь» была чужда и противна. И еще мы не должны забывать: Пушкин уже в то время имел основания про себя сказать, что «всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову» (Т. 8. С. 51)[28]. Он уже в это время «модный парень», да не просто модный парень, а модный поэт, он один уже в 20 лет вышел в ведущие поэты своего поколения.

Можно объяснить так: Пушкин в свой первый петербургский период стал там таким Виктором Цоем своего времени. В том смысле, что Виктор Цой был сильно моложе мэтров рок-клуба, таких как Гребенщиков, Науменко, но он вошел на равных в их клуб, в их избранную тусовку силой ярко выраженного и сразу проявившегося таланта.

Конечно, сравнивать Цоя с Пушкиным не совсем корректно по отношению и к одному, и к другому, но тем не менее сама эта ситуация, когда молодой человек, только-только ворвавшийся в ту среду, к которой он давно тянется, сразу занимает в ней ведущее положение просто в силу своего ярко выраженного таланта, схожа. Кстати, у Цоя ведь тоже экзотическая внешность, он же полукореец – это стоит пушкинского «арапства».

ГС:

Соглашусь, что формально такое сопоставление Пушкина и Цоя возможно. Но возвращаюсь к нашему герою. Декабристом он не стал, зато сблизился с Николаем Ивановичем Тургеневым, который взялся направлять многообещающее дарование. Тургенев состоял в Союзе благоденствия и разделял взгляды декабристов на роль литературы в общественной жизни. В 1819 году, например, он писал: «Где русский может почерпнуть нужные для сего правила гражданственности? Наша словесность ограничивается доныне почти одною поэзией. Сочинения в прозе не касаются до предметов политики». И далее: «Поэзия и вообще изящная литература не может наполнить души нашей» (курсив мой. – Г. С.)[29]. От Пушкина же ожидалось, что он станет рупором высоких гражданских идей.

МВ:

Гражданином.

ГС:

Да, «поэтом можешь ты не быть»…

МВ:

До появления этих строк Некрасова оставалось еще больше четверти века, но к этому времени уже была написана ода «Вольность», и виды протодекабристов на Пушкина были небеспочвенны.

ГС:

Под влиянием идей Тургенева Пушкин написал и оду «Вольность», и стихотворение «Деревня». Но путь он торил свой, не вполне понятный старшим наставникам – ни Жуковскому, ни Тургеневу. У них были свои представления, как именно должно развиваться юное дарование. А оно собиралось идти только по своему собственному пути. И Жуковский в одной из арзамасских речей высказался: «Сверчок, закопавшись в щелку проказы, оттуда кричит к нам в стихах: я ленюся»[30]. А Александр Тургенев бранил «за его леность и нерадение о собственном образовании»[31]. Батюшков писал Александру Тургеневу: «Не худо бы его запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою»[32].

МВ:

Да и сам Пушкин, выпуская вторым изданием «Руслана и Людмилу» в 1828 году, уже сильно отошедши от того периода, когда он писал эту поэму (а вышла она в 1820-м), признал в предисловии, что «начал свою поэму, будучи еще воспитанником Царскосельского лицея, и продолжал ее среди самой рассеянной жизни» (Т. 4. С. 367).

ГС:

Представления о допустимом и недопустимом у будущих декабристов и Пушкина различались. В статье «Декабрист в быту» Лотман пишет, что декабристы отрицали возможность для гражданина, думающего о судьбах родины, развлекаться. Например, на балы они ездили, но ездили не для того, чтобы танцевать. Нельзя играть в карты и предаваться любым увеселениям. Пушкин же в ранней редакции «К Каверину» выражает прямо противоположный взгляд:

…можно дружно жить

С стихами, с картами, с Платоном и с бокалом,

…резвых шалостей под легким покрывалом

И ум возвышенный и сердце можно скрыть (Т. 1. С. 420).

Иными словами, Пушкин не разделяет гражданское служение и веселье. Если ты гражданин, то это вовсе не значит, что тебе нельзя потанцевать.

МВ:

Потом в «Евгении Онегине» он это отольет в четкую формулу:

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей:

К чему напрасно спорить с веком?

Обычай деспот средь людей (Т. 5. С. 17).

Лучше, чем он, не скажешь.

ГС:

А Чацкий у Грибоедова формулирует принцип декабристов:

Когда в делах – я от веселий прячусь,

Когда дурачиться: дурачусь;

А смешивать два эти ремесла

Есть тьма искусников, я не из их числа[33].

МВ:

Да, и такой ригоризм вызвал резкое отторжение Пушкина. Когда в январе 1825 года Пущин привез ему в Михайловское «Горе от ума», Пушкин сразу энергично отписался Вяземскому: «…во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины. Чацкий совсем не умный человек – но Грибоедов очень умен» (Т. 10. С. 96). И пояснил свою мысль в письме Бестужеву: «В комедии „Горе от ума“ кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно» (Там же. С. 97).

Сам Пушкин, как я уже упоминал, умел «подлаживаться» под собеседника и не видел в этом ничего плохого.

ГС:

Да. Резюмирую с декабристами. Пушкин стремился в тайное общество, а декабристы избегали его принять. Его уязвляло такое отношение, началась череда дуэлей. И дело было не в склочном характере…

МВ:

Это не «склочный характер» – это скорее желание показать, что я не хуже других. Он молодой человек, он «архивный юноша», и он вращается среди офицеров, прошедших Наполеоновские войны. Ему очень важно доказать, что он, мальчишка, так сказать, пороху не нюхавший, такой же крутой, как они.

ГС:

Летом 1817 года он вызвал на дуэль собственного дядю Павла Ганнибала, в 1819-м – однокурсника по Лицею М. Корфа и майора Денисовича. Осенью 1819 года Кюхельбекер вызвал Пушкина на дуэль за известную эпиграмму, но оба выстрелили в воздух и помирились.

МВ:

А это разве были реальные дуэли? Они выходили к барьеру? Что-то я не припомню.

ГС:

Все заканчивалось благополучно. Но Екатерина Карамзина писала Вяземскому: «У г. Пушкина всякий день дуэль, слава Богу, не смертоносные…»[34]

Неизвестный художник

ПАВЕЛ ИСААКОВИЧ ГАННИБАЛ (1776–1841).

Около 1815

Двоюродный дядя Александра Сергеевича, подполковник Изюмского гусарского полка, участник Отечественной войны 1812 года и Заграничного похода русской армии 1813–1814 годов

МВ:

Это к тому времени относится приводимый Пушкиным в «Table-talk» анекдот про Дельвига и Булгарина? Дельвиг вызвал Булгарина за какую-то очередную внелитературную грубость, на что Булгарин ему отвечал: «Скажите барону Дельвигу, что я на своем веку видел более крови, нежели он чернил» (Т. 8. С. 80). Двусмысленная ситуация, скорее делающая честь Булгарину. Он прямо говорит: «Я убивал людей, и у меня рука не дрогнет». Так и с Пушкиным – офицеры, которым всем было под и за тридцать, тактично отшучивались. Павел Ганнибал, которого племянник вызвал прямо на балу, не стерпев, как ловко у него бравый гусар увел даму, блеснул экспромтом:

Хоть ты, Саша, среди бала

Вызвал Павла Ганнибала,

Но, ей-богу, Ганнибал

Ссорой не подгадит бал[35].

После чего раскрыл племяннику объятья. Тому ничего не оставалось, кроме как ответить тем же.

ГС:

У меня Пушкин ассоциируется с д’Артаньяном. То есть такой – в один день четыре дуэли.

МВ:

Три дуэли.

ГС:

Четвертая – толпа гвардейцев.

МВ:

Да, четвертая – можно сказать, серийная дуэль.

Пушкин и Чаадаев

ГС:

И от декабристов мы переходим к Чаадаеву, лидеру мнений тогдашней молодежи. Человек блистательный не только для своего, но и для любого времени. Мандельштам в статье «Петр Чаадаев» дал ему такую характеристику: «След, оставленный Чаадаевым в сознании русского общества, – такой глубокий и неизгладимый, что невольно возникает вопрос: уж не алмазом ли проведен он по стеклу? <…> Все те свойства, которых была лишена русская жизнь, о которых она даже не подозревала, как нарочно соединялись в личности Чаадаева (курсив мой. – Г. С.): огромная внутренняя дисциплина, высокий интеллектуализм, нравственная архитектоника и холод маски, медали, которым окружает себя человек, сознавая, что в веках он – только форма, и заранее подготовляя слепок для своего бессмертия»[36]. Именно Чаадаев стоит у истоков нашей западнической мысли.

МВ:

Что ж, Осип Эмильевич хорошо сформулировал.

ГС:

Пушкин познакомился с ним еще лицеистом в доме Карамзина. У Чаадаева было блестящее домашнее образование, в 16 лет – гвардейский Семеновский полк, от Бородина до Парижа дошел, служил в лейб-гвардии Гусарском полку и квартировал в Демутовом трактире. Он числился членом Союза благоденствия, но его мало привлекала тактика медленной пропаганды и медленной подготовки к бунту. Он был, несомненно, очень честолюбив, мечтал об общеевропейской славе, мечтал войти в историю, и ему, конечно, кружил голову Наполеон.

Иосиф-Евстафий Вивьен

ПЕТР ЯКОВЛЕВИЧ ЧААДАЕВ (1794–1856).

1820-е

«Он в Риме был бы Брут», – писал о нем Пушкин в 1820 году

МВ:

Как и всем молодым нетитулованным дворянам того времени. Шутка ли – из захолустных артиллерийских капитанов в императоры!

ГС:

Да. Чаадаев был вдохновителем многих идей декабристов, общался с Грибоедовым, на мировоззрение которого также повлиял. Неслучайно фамилия главного героя «Горя от ума» Чацкий созвучна с фамилией Чаадаева.

МВ:

Пушкин еще в декабре 1823-го вопрошал Вяземского: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны» (Т. 10. С. 62).

ГС:

Можно подумать, что под «теперешними обстоятельствами» Пушкин подразумевает объявление Чаадаева сумасшедшим; но свою комедию Грибоедов закончил в 1824 году, а Чаадаева объявили сумасшедшим после публикации первого «Философического письма» в 1836-м, после замечания Николая I о том, что это бессмыслица, «достойная умалишенного». Литература удивительным образом опередила жизнь.

МВ:

Пушкин проявляет свое обычное поразительное чутье.

ГС:

В каноническом тексте «Горя от ума» есть намек на «обстоятельства»: Молчалин упоминает в разговоре с Чацким, что «Татьяна Юрьевна рассказывала что-то, из Петербурга воротясь, с министрами про вашу связь, потом разрыв»[37]. Это отсылка к истории о том, что Чаадаев докладывал Александру про восстание Семеновского полка в 1820 году. Причиной восстания он указал рабство. А в 1821-м последовала его отставка.

МВ:

И с удовольствием добавлю, что Чаадаев прожил достаточно долгую жизнь, слава богу, и вторую ее половину он был известен как Басманный мудрец, потому что с 1831 года и до самой смерти в 1856 году квартировал во флигельке дома Екатерины Гавриловны Левашевой на Новой Басманной. Я часто проезжаю и прохожу мимо этого флигелька от Разгуляя в сторону Красных Ворот и все мечтаю, чтобы когда-нибудь здесь появился памятник Петру Яковлевичу. Может быть, все-таки доживем.

ГС:

Он, несомненно, этого заслуживает. Например, вот Пушкин говорит: «Второй Чадаев, мой Евгений». Вигель, из недоброжелателей Чаадаева, называл его первым из юношей, которые полезли тогда в гении.

МВ:

Как мы помним, очень резко обрушился на Чаадаева Денис Давыдов в своем стихотворении 1836 года «Современная песня»:

Старых барынь духовник,

маленький аббатик,

что в гостиных бить привык

в маленький набатик…[38]

Но для нас сейчас важно то, что Пушкин вращался в кругу самых продвинутых молодых людей того времени и все молодые люди того времени, как один, были то, что мы сейчас называем декабристами.

ГС:

Чаадаев повлиял на Пушкина не только в интеллектуальном смысле, но и даже в смысле поведенческом: именно он научил еще совсем молодого человека уважать в себе того, чье имя принадлежит потомству. Сам Чаадаев мечтал об общеевропейской славе, соответственно, он относился к своему поведению как к тому, что определяет славу. И Чаадаев требовал от Пушкина такого же бережного отношения к собственному имени. В отличие от поучений других старших товарищей, за исключением Жуковского, – на это обращает внимание Лотман, – поучения Чаадаева ставили Пушкина в позицию героя, а не ученика. Не унижая, но возвышая. Это к вопросу о методике обучения.

Лотман так говорит: «Великое будущее, готовиться к которому Чаадаев призывал Пушкина, лишь отчасти было связано с поэзией… <…> Беседы с Чаадаевым учили Пушкина видеть и свою жизнь „облагороженной высокою целью“»[39].

МВ:

Поразительно, что все время приходится себе напоминать: мы говорим о восемнадцати-двадцатилетнем парне, об очень кратком периоде между окончанием учебного заведения и началом карьеры.

Конец петербургского периода

ГС:

Почему петербургский период пришел к концу? Почему в 1820 году Пушкин покинул столицу?

МВ:

Очень просто: его выслали. Но вреден север… и т. д.

ГС:

Да, вреден. В эти годы Пушкин пишет гражданские стихи. Самые известные среди них: «Деревня», «Вольность», «К Чаадаеву». Печатать их было невозможно по цензурным соображениям, они расходились в списках. Но тем не менее сохранить в тайне от недоброжелателей оказалось невозможно.

МВ:

Сейчас нам трудно представить. Приходится говорить отдельно: ребята, интернета не было! Ни твиттера, ни телеграма – ничего!

ГС:

Тайную группу или тайный чат не сделать.

МВ:

Но стихи расходились. Все переписывалось от руки, запоминалось с одного раза наизусть. Что тогда было важнейшей характеристикой. Поэты, пишущие так, что сами не в состоянии запомнить свои тексты и вынуждены выходить на чтениях к микрофону с айфонами, не имели бы тогда ни малейших шансов на успех. Поэтому оглушительная слава Пушкина связана в том числе и с тем, что именно его стихи обладали свойством запоминаться с одного раза. Они выделялись из прочих «политически острых». Этот молодой человек, ведущий себя по-разному с разными людьми, повесничающий и т. д., был наделен очевидным всем даром писать так, что это врезается в память раз и навсегда.

ГС:

Как Толстой сформулировал признак великого произведения искусства в эссе «Что такое искусство?»: «Обыкновенно, получая истинно художественное впечатление, получающему кажется, что он это знал и прежде, но только не умел высказать»[40].

МВ:

Совершенно верно! Так что эти стихи расходились совершенно, как бы сейчас сказали маркетологи, органическим образом.

ГС:

Обратная сторона такого самопроизвольного распространения – то, что стихи порой попадали в неподобающие руки. Например, в руки некоего Василия Каразина. Не сказать, что руки эти случайные, – он просветитель, основатель Харьковского университета. Но неподобающие. Потому что он писал доносы на Пушкина, в которых выставил поэта личным врагом Александра, особенно в «Вольности». Там есть такие строки:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу (Т. 1. С. 284).

Очевидно, что сказанное не могло иметь отношения к императору просто в силу того, что у Александра не было детей. Однако император принял каждое слово на свой счет.

Карамзин написал Дмитриеву: «…Над здешним поэтом Пушкиным если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное (это между нами): служа под знаменами Либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей, и проч., и проч. Это узнала Полиция etc. Опасаются следствий»[41].

Следствия не заставили себя ждать. В то время как Карамзин и Жуковский хлопотали за Пушкина перед императором, по Петербургу поползли мерзкие слухи, что поэта якобы высекли. Предположительно, их пустил Федор Толстой, прозванный Американцем после путешествия в Америку и приходившийся двоюродным дядей Льву Николаевичу, который также имел в виду его характер, изображая Долохова в «Войне и мире» или графа Турбина в повести «Два гусара». Пушкина эти сплетни сводили с ума, потому что порочили и бесчестили его имя.

Потом они каким-то образом подружились, это совершенно удивительно.

МВ:

Прошло, по человеческим меркам, не так много времени, меньше десяти лет.

ГС:

Федор Толстой – собрание всевозможных положительных и отрицательных качеств. Он послужил прототипом и для Зарецкого, и для Загорецкого.

Но вернемся к Пушкину. В то время он не знал источник порочащих его имя слухов и разрывался между двумя желаниями: то ли застрелиться, то ли застрелить императора, чтобы смыть позор. На помощь пришел Чаадаев, удержавший его от необдуманных действий. Пушкин объяснил ему мысль, сформулированную позже в послании «Чаадаеву»:

Уж голос клеветы не мог меня обидеть:

Умел я презирать, умея ненавидеть (Т. 2. С. 48).

Позже эта же мысль отольется в «Памятнике»:

Веленью божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца;

Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспоривай глупца (Т. 3. С. 340).

Но в юности Пушкин этой мудростью еще не владеет.

Итак, в 1820 году он вынужден покинуть Петербург. Изначально его хотели отправить в Сибирь, в самую настоящую ссылку. Хлопотами Карамзина и Жуковского Сибирь заменили югом России, что звучит крайне неопределенно. Официально его отправляли по служебным делам, а вовсе не в ссылку.

МВ:

Давай объясним подробнее. Рассматривались три варианта, и ни один из них не уникален для того времени. Это был обычный способ верховной власти изолировать неугодного человека. Можно было отправить в его собственное поместье, что проделали с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Так сказать, посиди там, успокойся, подумай о своем поведении, поохоться на зайчиков, а в столице не показывайся. Это самый мягкий вариант. Потому что в деревне барин – полновластный хозяин. Самый жесткий вариант – действительно отправить в Сибирь, чуть ли не в кандалах. И третий вариант, промежуточный – отправить не в свое поместье, где ссыльный живет барином, и не на поселение, а как бы в командировку, под благовидным предлогом, по делам службы. Ведь все чиновники – слуги государевы, вот дела службы и требуют присутствия данного чиновника в таком-то конкретном месте.

Неизвестный художник

ФЕДОР ИВАНОВИЧ ТОЛСТОЙ (1782–1846).

1803

Путешественник, военный, авантюрист, эксцентричный человек, Федор Толстой стал прообразом разных литературных персонажей; некоторые его черты Пушкин придал Зарецкому в «Евгении Онегине»

Тому, что был избран этот промежуточный вариант, конечно, много способствовали хлопоты Карамзина, Жуковского, но Пушкин, сам о том не думая, очень помог себе сам – совершенно непрактичным поступком с Милорадовичем, тогдашним петербургским военным генерал-губернатором. Помнишь эту историю? Получив приказ арестовать и допросить Пушкина, сорокавосьмилетний Милорадович – не только боевой генерал, но и сам поклонник искусств, недурной рисовальщик и пианист, ревностный «почетный гражданин кулис», – счел за лучшее пригласить того к себе на разговор. В ходе которого двадцатилетний поэт заявил, что делать обыск в его квартире нужды нет, потому что все свои бумаги он сжег накануне, после визита чиновника, пытавшегося подкупить его слугу, но ежели генерал даст ему перо и тетрадь, он все возмутительные стихи запишет по памяти. И действительно, сел и исписал толстую тетрадь, причем особо указал, какие тексты ему приписываются, а какие точно его. Авторизовал, так сказать. Милорадович пришел в восторг, заявил: «Ah! C’est chevaleresque!» – и объявил от имени государя Пушкину прощение.

Михаил Андреевич вообще обожал играть в рыцарство. Даже порой заигрывался. Во время кампании 1812 года он, прямо как средневековый феодал перед своим войском, любезно беседовал с Мюратом и даже сам предлагал ему атаковать: посмотрите, мол, mon général[42], какое удобное поле для славной кавалерийской схватки – только умоляю вас держаться подальше от левого фланга, там болото.

Возможно, Пушкин слышал об этом эпизоде, вот и выступил соответственно. Но когда Милорадович доложил об этом Александру, предъявив саму тетрадь (со словами: «Вам, государь, в нее лучше не заглядывать»), император тоже был впечатлен рыцарством своего юного тезки, но все-таки попенял генералу, что тот несколько поторопился с прощением. Но делать было нечего – слово генерал-губернатора тоже не воробей. Так ссылка стала «служебной командировкой».

ГС:

Сходным образом Пушкин повел себя на аудиенции у Николая I после ссылки в Михайловское. Николай его спросит: «Во время сенатского восстания где был бы, если бы не ссылка?» И Пушкин ему точно так же, с открытым забралом, ответит, что на Сенатской площади.

МВ:

А чего юлить. Он же сказал: «Все мои друзья были там, где же мне еще быть?!» Но я подробно пересказываю этот случай с Милорадовичем, потому что он, конечно, характеризует Пушкина, но характеризует и Милорадовича. Это же тот самый Милорадович, которого пять лет спустя убьет Каховский на Сенатской площади. И в нашей с тобой советской школе Милорадовича выставляли как такого, что называется, пса самодержавия.

ГС:

У нас только черное и белое было.

МВ:

Но он был таким вот генералом, – увлекающимся, пылким, любящим искусство, способным оценить чужое благородство и поступать благородно, даже за рамками своих полномочий. Вот так все у нас переплелось.

Творчество петербургского периода

ГС:

Если лицейские стихи еще ученические, то в эти годы поэзия Пушкина приобретает свою очень оригинальную физиономию.

МВ:

Скажем так, лицейские стихи – традиционные.

ГС:

Поэтому и ученические.

МВ:

Но это стихи первого ученика. Именно то, что и называется по-французски chef-d’œuvre, «образцовое произведение». Лицейскими стихами Пушкин показывает, что он освоил всю предшествующую ему русскую поэтическую школу и теперь может двигаться дальше.

ГС:

А в петербургские годы Пушкин начинает экспериментировать. Я даже не имею в виду «Вольность», попытку гражданской политической оды.

МВ:

Она вполне традиционная по форме.

ГС:

Да, традиционная. Тургеневы и другие декабристы полагали, что надо бы двигаться в этом направлении, потому что «Вольность» соответствовала их представлениям о задачах искусства. Пушкин же эти эксперименты с политическими одами и с политической лирикой бросит. Своеобразно стихотворение «Деревня», которое даже не поддается точной жанровой категоризации: оно начинается как пастораль, а заканчивается как политический манифест.

МВ:

Да-да: и барство дикое, и рабство тощее…

ГС:

Давай остановимся на двух произведениях: на стихотворении «К Чаадаеву» (1818. Т. 1. С. 307) и на поэме «Руслан и Людмила» (1820. Т. 4. С. 7–80). Стихотворение «К Чаадаеву» потрясло современников. Первая строфа в нем звучит как та элегическая лирика, которую осуждали декабристы: «Любви, надежды, тихой славы недолго нежил нас обман». Пушкинских друзей из тайных обществ раздражала романтическая разочарованность в жизни. А первая строфа ее словно воссоздает.

МВ:

Ключевые слова: «недолго нежил нас обман». Какая, кстати, звукопись – с опорой на словно бы саднящую «н».

ГС:

Это тезис. Пушкин выстраивает очень строгий с точки зрения логического канона сюжет. Второе четверостишие начинается с противительного союза: «Но в нас горит еще желанье». Все, кончилась унылая элегия, пробудилась жажда действия. Дальше: «Под гнетом власти роковой нетерпеливою душой отчизны внемлем призыванье». Обрати внимание, что Пушкин четко противопоставляет власть и отчизну: власть может быть роковой, а отчизна призывает к служению. Поэт ставит знак равенства между служением Родине и стремлением к свободе. Это антитезис первой строфе и теме разочарования.

А после тезиса и антитезиса последовал тот самый синтез, который потряс современников: «Мы ждем с томленьем упованья минуты вольности святой, как ждет любовник молодой минуты верного свиданья». Пушкин берет и объединяет тему любви и тему гражданского служения. А они совершенно несовместимы, например, с точки зрения декабристов. А у Пушкина одно совершенно не мешает другому. Он вносит интимное звучание в классическую тему коллективного патриотического переживания. Кстати говоря, первым это проделал Жуковский в «Певце во стане русских воинов»: «Поля, холмы родные, родного неба милый свет»[43]. Он в этом стихотворении впервые в нашей литературе не разделил чувства на личные и коллективные, а явил чувство любви к родине как глубоко личное переживание.

МВ:

Но это был особый момент, это был 1812 год, когда эти чувства слились не только у Жуковского, а в общем сознании.

ГС:

Жуковский их выразил. Пушкин же довел этот синтез до максимума, соединив в одном тексте две темы. И, конечно, это впечатляло современников. Напомню, что в мировоззрении декабристов гражданин должен отказаться от всего личного. Они дети эпохи Просвещения и классической литературы. А для Пушкина любовь – это не антоним, а синоним свободе. Свободному человеку ничто не должно мешать любить.

МВ:

Ну да, «я люблю тебя – и ненавижу деспотизм».

ГС:

Последние же строки стихотворения просто крамольные: «Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!»

МВ:

Девятнадцатилетний романтический поэт, как современный рэпер, делает панчлайн, ударную концовку.

ГС:

Обрати внимание, что любить родину и не любить правительство было нормально уже в начале XIX века. И при этом, кстати говоря, Пушкина никто не обвинял в предательстве, даже царь. Его наказали и отправили в ссылку за неблагонадежное поведение, а не за что-то иное.

МВ:

Да, эта ситуация была новая, возникшая только после войны 1812 года, потому что до этого невозможна ситуация, когда человек, что называется, мнящий себя патриотом, находился бы вне государственной структуры. Если ты патриот – служи в том или ином качестве. «Иди-ка послужи!» – говорит Фамусов, начинавший карьеру по меньшей мере при Павле, а скорее всего – при Екатерине, приписанный куда-нибудь еще ребенком. А патриоты, которые противопоставляют себя любой государственной структуре, – это, конечно, изобретение века девятнадцатого, изобретение уже романтической эпохи. Отсюда знаменитый ответ Чацкого: «Служить бы рад, прислуживаться тошно».

ГС:

И начинается это отношение еще с Радищева. Не просто так в одном из черновиков «Памятника» есть строка: «Вослед Радищеву восславил я свободу».

МВ:

«Вослед Радищеву»… Но сам Радищев был чиновником, более того, он был начальником Санкт-Петербургской таможни, то есть самой что ни на есть «шкурой».

ГС:

Что не помешало ему…

МВ:

Может быть, не помешало, но он совершенно не исключал того, что необходимо служить, необходимо быть встроенным в ту или иную ячейку вертикали власти. Помнишь стихотворение «К портрету Чаадаева»?

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарской (Т. 1. С. 371).

Штука здесь в том, что всякому человеку свойственно иметь какое-то место: быть Брутом – это очень круто, а кем ты, собственно, служишь, кто ты есть? Это, конечно, сбивается на такие же вопросы, которые в семидесятые-восьмидесятые годы задавали подпольным советским рокерам и кавээнщикам: это все очень мило, а работаете-то вы где, молодые люди? Но с началом перестройки выяснилось, что сочинение песен и реприз тоже может оказаться ответственной востребованной работой. И, с некоторой степенью допущения, после 1812 года, когда «молодые люди», молодые офицеры вернулись из Европы, выяснилось, что можно по-другому, можно быть эдаким «публичным интеллектуалом», «трибуном трактирным», как потом с большой иронией писал сам Пушкин уже в «Онегине». Это нормально, это тоже способ служения родине.

ГС:

И когда Пушкин говорит о необходимости внимать призыванью отчизны, чтобы мы что-то сделали, – это и есть служение родине.

МВ:

А что у нас с «Русланом и Людмилой»? Какое там служенье?

ГС:

Поэма вышла, когда Пушкин уже уехал на юг России.

МВ:

Разве?

ГС:

В 1820 году, в июле-августе, а Пушкин был выслан в мае.

МВ:

Да, но фрагменты из нее были напечатаны в двух журналах в марте. Пушкин поставил точку 26 марта – и отдал фрагменты в «Невский зритель» и в «Сын отечества». И не прогадал: они вызвали живейшую полемику. А главное – он успел получить «фидбек» от тех, чье мнение ему было действительно дорого. Именно тогда Жуковский вручил Пушкину портрет со знаменитой подписью «Победителю ученику от побежденного учителя». Впрочем, уже на Кавказе, 26 июля, Пушкин приписал эпилог.

ГС:

А вступление про лукоморье и дуб зеленый…

МВ:

Оно еще более позднее, написано в Михайловском в 1824–1825 годах.

ГС:

И появилось во втором издании, в 1828 году. Итак, отдельным изданием поэма вышла, когда автор уже был на юге. Она имела большой читательский успех, но не встретила сочувствия у критиков. Даже Жуковский, несмотря на явное личное одобрение, в журнальной полемике своего восторга никак не выразил. Зато во множестве появились статьи, в которых Пушкина критиковали. Например, Карамзин назвал сказку «поэмкой», а Дмитриев сказал так: «Я тут не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность»[44].

МВ:

Занятно: Дмитриев сам, в общем-то, отнюдь не строгий моралист и сам ищет себя на ниве легкой поэзии.

ГС:

Литературный XVIII век вообще не столь моралистичен, каким может представляться.

МВ:

Разумеется, традиции либертинажа. И даже куда более ранние. Сам же Пушкин в «Опровержении на критики» возмущался: «Есть ли в „Руслане“ хоть одно место, которое в вольности шуток могло быть сравнено с шалостями хоть, например, Ариоста, о котором поминутно твердили мне? Да и выпущенное мною место было очень, очень смягченное подражание Ариосту» (Т. 7. С. 118). Традиция чувственной поэзии вовсе не была чем-то скандальным. Не говоря уж про прямую маргинальщину, «барковщину». К которой, кстати, лицеист Пушкин имел прямое отношение как автор охальной поэмы «Тень Баркова»[45].

ГС:

Но обсудить «Руслана и Людмилу» я хотела по другому поводу. Эта поэма стала первой пробой перед тем, как Пушкин обратился к «роману жизни», то есть «Евгению Онегину».

Дело в том, что по тогдашним канонам автору следовало выбирать единственную точку зрения – героическую или же ироническую, – с которой читатель мог бы оценивать всю перспективу повествования. А Пушкин отказался от всяких конвенций с читателем, он легко переходит с героики на иронию и обратно. Вот, например:

О горе: нет подруги милой!

Хватает воздух он пустой;

Людмилы нет во тьме густой,

Похищена безвестной силой (Т. 4. С. 11).

Вроде бы героический эпический момент, и вроде бы читатель уже настроен на то, чтобы сопереживать горю героя. Но дальше автор говорит:

Ах, если мученик любви

Страдает страстью безнадежно,

Хоть грустно жить, друзья мои,

Однако жить еще возможно.

Но после долгих, долгих лет

Обнять влюбленную подругу…

Навек утратить… о друзья,

Конечно, лучше б умер я! (Там же)

Героика внезапно сменяется иронией и личными размышлениями автора.

Эти резкие переходы оказались тогдашним критикам внове, они не располагали необходимым инструментарием, чтобы понять, какой позиции придерживается автор – фривольной, романтической или героической. И, как следствие, им было непонятно, какими критериями мерить достоинства и недостатки.

МВ:

Да, и добавляю, что именно здесь Пушкин нашел тот стихотворный размер, который стал его, что называется, коронкой, – четырехстопный ямб с перекрестной рифмой, размер «Цыган», «Онегина», «Полтавы», «Медного всадника», впервые был опробован именно здесь, в «Руслане и Людмиле».

ГС:

Пушкин прекрасно понимал значение поэмы в своем творчестве. В «Евгении Онегине» во второй же строфе он пишет:

Друзья Людмилы и Руслана!

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас… (Т. 5. С. 8)

Он отсылает читателя к тому произведению, которое предвосхитило поэтику «Евгения Онегина».

МВ:

Это совершенно очевидно. Я только добавлю, что надо понимать, что поэма «Руслан и Людмила» появилась в контексте романтизма, в контексте разговора о необходимости возрождения народной поэзии, эпоса, в контексте уже переваренных Европой «Поэм Оссиана» Макферсона и «Поэм Роули» несчастного Чаттертона[46]. Идея, что поэзия должна сойти с котурн, обратиться к поэзии народной, древней, – общее место в тогдашних литературных разговорах. Напомню также, что через несколько лет, в 1825 году, Гнедич, отвлекшись от «Илиады», выпустил «Простонародные песни нынешних греков». Впрочем, тут вмешался фактор политический – это было его проявление «филэллинства», о котором так замечательно написал недавно Леонид Юзефович[47].

ГС:

В эпоху романтизма развился жанр литературной сказки. В Европе он связан, в частности, с именами Андерсена или Гофмана. А у нас с Пушкиным (но не только с ним).

МВ:

То есть надо помнить: Пушкин писал совершенно не для детей. Для нас сейчас Говорящая голова, Руслан и Людмила – это тематика детских площадок. Пушкин же совершенно этого не имел в виду, он писал для взрослых. И неприятие критиков вызвало в том числе и то, что это вообще что, это вообще как? Само по себе то, что молодой поэт обращается к древним преданиям, – это весьма похвально. Но почему в такой странной форме, почему ирония, почему какое-то смешение первого и третьего лица?

ГС:

Да, и игривые сцены легко соседствуют с эпическими.

МВ:

Уж если ты возрождаешь народную поэзию, тревожишь, так сказать, тени предков, так и делай это с уважением, а не с такой усмешечкой.

МВ:

Итак, мы начали с того, что «Онегин на свободе, острижен по последней моде», и заканчиваем тем, что Пушкин лишен свободы. Он выслан из Петербурга со строгим предписанием в столице не появляться, но тем не менее декорум соблюден, он не в кандалах, он не ущемлен в правах, юридически он по-прежнему дворянин, чиновник 10-го класса и отправляется по делам службы на юг, а конкретно – в Кишинев под начало генерала Инзова.

Словами Пушкина

Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: «Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи». Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, а я бы продолжал: «Я читал вашу оду „Свобода“[48]. Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдумано, но тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, вы однако ж не старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы[49]. Вы можете иметь мнения неосновательные, но вижу, что вы уважили правду и личную честь даже в царе». – «Ах, ваше величество, зачем упоминать об этой детской оде? Лучше бы вы прочли хоть 3 и 6 песнь „Руслана и Людмилы“, ежели не всю поэму… <…> Ваше величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная».

Воображаемый разговор с Александром I, конец 1824 – начало 1825 (Т. 8. С. 51–52)

Советуем почитать

Гершензон М. О. Чаадаев и Пушкин. Любое издание

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Любое издание

Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни // Беседы о русской культуре: быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). Любое издание

Лотман Ю. М. Пушкин // В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. Любое издание

Пушкин А. С. Тень Баркова. Тексты. Комментарии. Экскурсы / Сост. И. А. Пильщиков, М. И. Шапир. М.: Языки славянской культуры, 2002

Тынянов Ю. Н. Кюхля. Любое издание

Тынянов Ю. Н. Пушкин. Любое издание

Глава 3

Amour, EXIL – какая гиль!

Пушкин и Инзов

Гаянэ Степанян:

В прошлой главе мы оставили Александра Сергеевича в пути после того, как его отправили по служебным делам. Он направляется в Екатеринослав под начальство Инзова.

География странствий Александра Сергеевича в тех краях очень разнообразная. Итак, в мае 1820 года он направился к Инзову. Кто такой Инзов? Начальник иностранных колонистов на юге России. В его руках сосредоточилась очень большая административная власть. Там у Александра Сергеевича и началась жизнь без постоянного места проживания, без налаженного быта, зато с постоянной сменой места и насыщенная новыми впечатлениями.

Михаил Визель:

Сам Пушкин сказал потом короче: «Когда б я не был избалован цыганской жизнию моей» (Т. 3. С. 355).

ГС:

Жизнь эта продлится до 9 августа 1824 года: в этот день поэт вступит на порог родительского дома в Михайловском. Теперь про Ивана Никитича Инзова. Человек, которому были очень близки идеи просветителей, незаурядной храбрости, участвовал во многих сражениях под командованием Суворова и Кутузова. При этом он был гуманист в лучшем смысле этого слова, и его наградили французским орденом Почетного легиона за гуманное обращение с пленными французами. Поразительно. В быту спартанец, а в душе, втайне он даже очень сочувствовал либеральным настроениям молодежи. Так стоит ли удивляться, что к Александру Сергеевичу он отнесся отечески тепло?!

Джордж Доу

ИВАН НИКИТИЧ ИНЗОВ (1768–1845). 1828

Решительный боевой генерал, герой войны 1812 года, Инзов с первого взгляда определил, как правильно обращаться с сосланным на Юг России поэтом и даже не пытался, в отличие от графа Воронцова, смотреть на него как на чиновника; Пушкин, в свою очередь, впоследствии отзывался о нем как о «добром и почтенном старике»

МВ:

И надо добавить, что с Инзовым связана романтическая тайна. Сама эта фамилия искусственная. По одной из трактовок, она значит «иначе зовут». В том, что вельможа, крупный чиновник, генерал носит искусственную фамилию, ничего странного не было. Мы уже упоминали о простоте сексуальных нравов XVIII века, незаконнорожденные дети были в порядке вещей, достаточно вспомнить создателя московского Воспитательного дома Ивана Ивановича Бецкого, сына князя Ивана Юрьевича Трубецкого и шведской баронессы, с которой тот сошелся, будучи в плену (!) в Стокгольме. Или Герцена, чья явно искусственная фамилия не мешала ему быть своим в кругу блестящей московской дворянской молодежи. Но с Инзовым вышло еще романтичнее. Петербургский генерал-губернатор Яков Александрович Брюс, внучатый племянник «колдуна с Сухаревой башни» Якова Вилимовича Брюса, в 1772 году привез его совсем маленьким, примерно четырехлетним, в пензенское имение к своему близкому другу, соучредителю филантропического «Дружеского ученого общества» князю Юрию Никитичу Трубецкому и попросил воспитать его как своего собственного сына – а чей он сын, я тебе, дескать, смогу открыть только перед смертью! История совершенно в духе какого-то графа Монте-Кристо и Железной маски. Но это истинная правда, это зафиксировано во множестве источников. Но Яков Александрович скоропостижно умер вдали от дома в 1791 году, оказавшись последним русским Брюсом[50], и, что называется, унес тайну сию в могилу. Уже сильно потом, на основании внешнего сходства генерала Ивана Никитича Инзова с Константином Павловичем, вторым сыном Павла I, делалось предположение, что Инзов на самом деле сын Павла. Но в этом случае Павел должен был бы стать отцом лет в четырнадцать. Это вполне допустимо и биологически, и, так сказать, исторически – даже если не оглядываться на Средневековье, а просто вспомнить, что полувеком раньше Петра II собирались официально женить в четырнадцать лет и три месяца, и это никого не смущало[51]. Но, конечно, такое отцовство было бы скандально, и понятно, почему его скрывали. В пользу этой романтической версии говорит и то, что при коронации Павла I в 1796 году Трубецкой был назначен сенатором, а в 1797 году произведен в действительные тайные советники, то есть получил второй по рангу чин Российской империи.

ГС:

Но к самому Инзову это отношения уже не имело.

МВ:

Да, Инзов начал службу в 1785 году. Кстати, лично Екатерина II распорядилась выделить ему большую сумму денег и принять на службу в Сумской легкоконный полк – что наводит на ту же мысль. Но Инзов никогда публично не распространялся на эту тему и вообще всю жизнь вел себя исключительно достойно во всех смыслах. Став фактически единовластным начальником юга России, он очень много сделал для жителей Бессарабии, которая куда шире, чем современная Молдова. И Инзов оставил там о себе благодарную память. Вплоть до того, что его перезахоронили в Болграде – городе Одесской области, основанном Инзовым в 1821 году специально для бегущих из Османской империи болгар. Эти болгары-переселенцы возвели ему на свои средства пышный мавзолей.

В уже цитировавшемся «Воображаемом разговоре с Александром I» Пушкин с огромной теплотой отзывается об Инзове. На предполагаемый вопрос царя Александра: «Скажите, как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?» – следует развернутый ответ поэта Александра: «Ваше величество, генерал Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду; страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям» (Т. 8. С. 51).

Обрати внимание: Инзов – примерно 1768 года рождения. То есть в 1820 году ему было ровно столько, сколько мне сейчас, – 52 года. И когда я читаю: «добрый старик», – мне становится не по себе. Конечно, Инзов был боевым генералом, у него была гораздо более бурная и насыщенная всякими страшными вещами биография, но верно и то, что Пушкин был тогда, собственно говоря, мальчишкой. Гениальным, но мальчишкой. И для него пятидесятидвухлетний ответственный администратор, находящийся на пике карьеры, уже «добрый и почтенный старик».

Ну и, наконец, давай вспомним: «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют»… Бессарабия тогда была бурным регионом, таким, что называется, плавильным котлом, как Нью-Йорк в XIX веке. Это было время передела земель: территория переходила под крыло российского, так сказать, орла, и там все было не устаканено, все было в состоянии брожения, блуждания и отлаживания. И генерал Инзов был не просто добрый старик, он действительно делал очень большую административную работу. Ему было совершенно не до того, чтобы разбираться с опальным поэтом.

ГС:

И Пушкин был относительно свободен.

МВ:

Да, поэтому он был относительно свободен. И он наслаждался этой свободой, этим «разгулом пассионарности»:

…Люблю базарное волненье,

Скуфьи жидов, усы болгар

И спор и крик, и торга жар,

Нарядов пестрое стесненье.

Люблю толпу, лохмотья, шум —

И жадной черни лай свободный (Т. 2. С. 72)[52].

Но еще я хотел бы вот что напомнить. Мы сейчас говорим: «Пушкина отправили в далекую ссылку под видом перевода». Но ведь Пушкин не принимал военную присягу. Поступая на службу, он подписал присягу чиновника, не военную. Но в то время было совершенно в порядке вещей, что штатского чиновника отсылают к другому месту службы – и он берет под козырек форменной фуражки или двууголки и должен уехать, потому что табель о рангах уравновешивала штатские чины и военные. И высшая власть могла им распоряжаться совершенно по своему усмотрению. Если бы вдруг чиновник 10-го класса отказался ехать к новому месту службы, а вместо этого, скажем, подал в отставку, его бы просто отправили не в качестве чиновника, а с полицейским караулом уже как ссыльного. Это чтобы мы понимали, что собой тогда представляла Российская империя. «Дней Александровых прекрасное начало», фраки, лосины и полупрозрачные дамские наряды с обнаженными плечами – это все прекрасно, но под этим таился довольно жесткий каркас полицейской, военной, можно сказать, милитаризированной империи.

ГС:

Которая усилится во время царствования Николая I.

МВ:

Да, но при Александре это уже все было. Николай ничего нового не придумал, эту матрицу задал Петр: все должны служить, все должны иметь чины, военные или гражданские. И Александр, и Николай, и второй Александр – они эту матрицу только улучшали. Единственную вплоть до реформ 1850-х годов серьезную пробоину в ней сделал Петр III своим «Манифестом о вольности дворянской», разрешавшим дворянам вообще не служить. Это не было импульсивным жестом: Петр III наметил целый план реформ, превращавших Россию в образцовое немецкое княжество середины XVIII века: веротерпимость, поддержка буржуазии и т. д. Это был прекрасный план, проблема в том, что к реальной России он не имел никакого отношения. Карл Петер Ульрих, ставший неожиданно Петром Федоровичем, оставался немецким кронпринцем, страны, на чьем престоле игрою случая оказался (а ведь мог оказаться на престоле шведском!), он не знал и не понимал совершенно. За что очень быстро и поплатился.

Итак, в рамках этой жесткой матрицы Пушкин как чиновник 10-го класса отправляется «по казенной надобности» из Петербурга в Екатеринослав и попадает под начало «доброго старика» Ивана Инзова.

Пушкин и Раевские

ГС:

Но не только Инзов оказался большой удачей для Пушкина. Он близко сошелся с семейством Раевских, с которым познакомился еще в Петербурге. О встрече с Раевскими в Екатеринославе Пушкин написал подробное письмо брату 24 сентября 1820 года. В нем он сообщил, что Инзов его отпустил путешествовать с Раевскими. Семья была выдающейся: сам Раевский был героем войны 1812 года, его сыновей, как считал еще юный, но тем не менее прозорливый Пушкин, ждало большое будущее. А еще у него было четыре дочери. В письме брату Пушкин пишет о них так: «Старший сын его будет более нежели известен. Все дочери – прелесть, старшая – женщина необыкновенная» (Т. 10. С. 18).

Неизвестный художник

МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ВОЛКОНСКАЯ (урожд. РАЕВСКАЯ, 1804–1863).

1820-е

Дочь генерала Николая Николаевича Раевского и жена декабриста Сергея Григорьевича Волконского, отправившаяся вслед за ним в ссылку; ее мемуары на французском языке легли в основу второй части поэмы Николая Некрасова «Русские женщины»

МВ:

Эти двое сыновей, несмотря на свою юность, им обоим – до 25, были уже фигурами мифологизированными в русском сознании…

ГС:

Да, благодаря войне 1812 года.

МВ:

В ходе которой был такой эпизод, когда сам генерал чуть ли не на Бородинском поле…

ГС:

Да, именно на Бородинском поле…

МВ:

…повел в атаку свой полк и вместе с ним – своих двух сыновей-подростков.

Конечно, как мы уже говорили, для Пушкина было таким дергающим моментом, – ему не досталась слава 1812 года, и он смотрел на этих молодых людей, чуть старше его самого, с восхищением. Был польщен знакомством с ними, рад был с ними затусоваться, как бы мы сейчас сказали.

ГС:

В письме брату географию перемещений Пушкин описывает так: «Два месяца жил я на Кавказе… <…> Жалею, мой друг, что… не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной»; потом Таврида (то есть Крым) и Юрзуф, то есть Гурзуф, если говорить современным языком, где он прожил три недели. В Гурзуфе сохранился замечательный музей, посвященный Пушкину. Это двухэтажный домик, который Раевские и Пушкин снимали совместно. В письме брату Пушкин писал о своем тогдашнем житье: «Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства…» (Там же).

МВ:

Пушкину 21 год. Он живет полностью на обеспечении Раевских. Конечно, им лестно и приятно помочь юному и уже прославившемуся поэту, да еще и ссыльному. К тому же он попадает под их крыло при обстоятельствах самых романтических: искупавшись в Днепре, Александр подхватил воспаление легких и валялся больным – один, в чужом городе… Вот Раевские и сочли уместным взять его с собой на юг – «для окончательного излечения».

И ему тоже было очень приятно; постоянное интеллектуальное общение со «значимыми взрослыми» – образованным, много повидавшим генералом и его женой (кстати, родной внучкой Михайлы Ломоносова) и молодыми людьми-ровесниками, постоянное кокетничанье с юными девушками, которые знают его как поэта. Конечно, это было время счастливое. Кто бы не мечтал оказаться в 21 год в таком положении!

ГС:

Обмолвимся про отношения Пушкина с Марией Николаевной Раевской, будущей Волконской.

МВ:

Будущей декабристкой.

ГС:

Она станет женой декабриста Сергея Волконского, поедет вслед за мужем в ссылку, а ее воспоминания вдохновят Некрасова на вторую часть поэмы «Русские женщины».

В первой главе «Евгения Онегина» есть строки:

…Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами! (Т. 5. С. 20)

И Мария Волконская полагала, что на эту строфу вдохновила Пушкина именно она, она об этом написала в мемуарах. В советском литературоведении поддерживалась теория, что Пушкин был тайно в нее влюблен. Лотман оспаривал эту теорию, настаивая на том, что она еще была слишком юна в тот момент.

МВ:

Сколько ей было, какого она года?

ГС:

Есть две предполагаемые даты ее рождения: или 1804 год, или конец декабря 1805-го, то есть по новому стилю начало января 1806-го. Соответственно, ей было или 16, или 14 лет.

МВ:

Ну! Вполне себе девица. Пушкину самому был 21, так что в принципе ничего тут такого невозможного и даже предосудительного нет.

ГС:

Есть еще две претендентки на эти строки. Елизавета Ксаверьевна Воронцова и Екатерина Раевская.

МВ:

Старшая сестра Марии Раевской.

ГС:

Да, которая – «женщина замечательная», как ее охарактеризовал Пушкин.

МВ:

Но это вовсе не обязательно подразумевает романтические чувства. Через несколько лет, сочиняя в Михайловском «Бориса Годунова», Пушкин напишет Вяземскому: «Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова!» (Т. 10. С. 141) Орлова – потому что к этому времени она уже выйдет замуж за Михаила Орлова, тоже оказавшегося декабристом.

ГС:

Сравнение с никогда не теряющей головы Мариной Мнишек – комплимент сомнительный.

МВ:

Вот именно. Но это будет позже. А пока с этим же семейством Раевских, с женской его частью, связано знаменитое стихотворение – я имею в виду «Нереиду»:

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,

На утренней заре я видел нереиду.

Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть… (Т. 2. С. 22)

Описывается совершенно понятная житейская ситуация. Молодой человек рано утром просыпается – юг, Крым, тишина, рассвет – и идет купаться. И, придя на берег, обнаруживает, что то же желание до него возымела совсем юная девушка – дочка его хозяина. Естественно, никаких купальников и плавок в то время не было, девушка купается как есть. И молодой человек, будучи юношей воспитанным и порядочным, не выбегает с гиканьем из-за кустов, чтобы ее смущать, но и не уходит, потупя взор, а поступает самым естественным образом: прячется в кустах и внимательно смотрит, как

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала

И пену из власов струею выжимала.

Ситуация предельно понятная. Неудивительно, что Пушкина она до такой степени поразила, что появилось это стихотворение. Но штука здесь в том, что хоть Пушкину и 21 год, он совсем молодой человек, невинным его уже к тому времени никак не назовешь. После петербургских его зим, когда он писал: «Я нравлюсь юной красоте бесстыдным бешенством желаний…» (Т. 2. С. 42), видом нагой груди и прочего его никак было не поразить, казалось бы. Но здесь речь идет не о цыганке, не об актриске, не говоря уже о чем похуже, речь идет о барышне, с которой он днем любезничает по-французски, и совершенно не мог себе представить, что он ее застанет в положении «юной красоты». И оказывается – грудь груди рознь.

ГС:

Я сейчас вспоминаю письмо Карамзиной о том, что «в кого бы Пушкин ни влюблялся, он был влюблен в поэзию».

МВ:

Эти слова потом Некрасов припишет Марии Волконской:

…Я не буду скрывать,

Что Пушкин в то время казался

Влюбленным в меня… но, по правде сказать,

В кого он тогда не влюблялся!

Но, думаю, он не любил никого

Тогда, кроме Музы: едва ли

Не больше любви занимали его

Волнения ее и печали…[53]

ГС:

Итак, Пушкин счастливейшим образом ездил с Раевскими по Крыму, по Кавказу. У них Алупка, Симеиз, Севастополь, Бахчисарай – там знаменитый «фонтан любви, фонтан живой», Симферополь и, наконец, в середине сентября 1820 года через Одессу направился в Кишинев.

Иногда поражает несоразмерность времени, отданного какому-то месту, и его влиянию на дальнейшую жизнь. Так и с Крымом: Пушкин пробыл там всего три недели, но в эти двадцать с небольшим дней появились многие творческие замыслы, которые поэт потом разрабатывал.

Пушкин и Байрон

МВ:

И, конечно, путешествуя по всем этим полудиким и просто диким местам, Пушкин не может не сопоставить себя с Байроном.

ГС:

Сейчас мы подойдем к Байрону. Но сначала о декабристах.

В Кишиневе он с 21 сентября 1820 года по 2 июля 1823-го. В это время разгромили декабристский кружок Орлова, тогда же иссякло греческое восстание. Романтические мечтания о том, что «на обломках самовластья напишут наши имена», терпели крах. Это все потом приведет к духовному кризису, как ни странно, очень плодотворному. И в это время он и пишет «Кавказского пленника», «Братьев-разбойников», «Бахчисарайский фонтан», многие стихотворения, из которых самые известные «Черная шаль», «Кинжал», «Наполеон», «К Овидию».

МВ:

В это же время написана первая глава «Евгения Онегина».

ГС:

Да, начат «Евгений Онегин», и «Песнь о вещем Олеге», кстати говоря, тоже написана здесь же. И основная черта произведений такая: Пушкин соединяет образы, с одной стороны, беглеца, а с другой – изгнанного поэта. Его герой одновременно добровольно покинул родину – и был принужден ее покинуть. Он, конечно, играет с мотивами, которые задал в литературе того времени Байрон. Я читала про Байрона, что в нашей литературе он сыграл бóльшую роль, чем в литературе собственно английской. У нас в первой трети XIX века каждый сопоставлял себя с Байроном. Пушкин также находился под влиянием Чайльд-Гарольда. Увлеченность Байроном он потом сообщит Евгению Онегину.

МВ:

На самом деле много кому сообщит. И Берестову потом сообщит в «Барышне-крестьянке». Помнишь: «Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Все это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума» (Т. 6. С. 101)?

ГС:

Конечно. Другое дело, что романтические мотивы он переосмысливает, особенно в «Цыганах», которых закончит в Михайловском.

МВ:

Но в которых использует свой личный бессарабский опыт. То, что Алеко кочует с цыганами, – это отображение в гиперболизированном виде того, что произошло с самим Александром.

ГС:

Да, и Алеко – типичный романтический герой. Но Пушкин не представлял бы собой такого интереса, если бы он просто копировал манеру Байрона, являя в своем герое разочарованность. Цыганам в эпоху романтизма приписывались свободолюбие, неподчиненность государственным законам; в них видели детей природы, которые не зависят от светских условностей. Пушкин противопоставляет два романтических символа – романтический герой Алеко, с одной стороны, и цыган, отец Земфиры, – с другой. Что это значит?

Алеко в приступе ревности убивает жену и ее любовника, когда застает их вместе. И отец Земфиры говорит:

Оставь нас, гордый человек,

Мы дики, нет у нас законов,

Мы не терзаем, не казним,

Не нужно крови нам и стонов;

Но жить с убийцей не хотим (Т. 4. С. 168).

И еще важные слова: «Ты для себя лишь хочешь воли»: он фактически разоблачает этого романтического героя, который на самом деле думает только о себе, а жена должна быть прикована к нему цепями. И вот эту суть романтического героя позже уже будут развивать в литературе у нас Достоевский и Толстой.

МВ:

Говоря о «Цыганах», надо еще сказать вот какие две вещи. Во-первых, Пушкин вставляет в «Цыган», помимо превосходной песни Земфиры («Старый муж, грозный муж…»), небольшую новеллу про Овидия. Видимо, с Овидием он себя тоже отождествлял. Не говоря уж про то, что масонская ложа, в которую он вступил в Кишиневе, называлась именно «Овидий».

ГС:

С одной стороны, он себя отождествлял, потому что точно такой же изгнанник…

МВ:

И тоже непонятно за что.

ГС:

А с другой стороны, он себя позиционировал немножко иначе: «Суровый славянин, я слез не проливал…» (Т. 2. С. 63) или «Октавию – в слепой надежде – молебнов лести не пою» (Там же. С. 33), не то что Овидий, который малодушно умолял Августа о прощении.

МВ:

Это все так. И во-вторых, рассуждая о мотивах «Цыган», о вставных новеллах, мы не должны выпускать из виду главного: «Цыганы», как и все южные поэмы, начиная с «Кавказского пленника», имели колоссальный успех в первую очередь потому, что они были написаны летучими стихами – собственно, тем, что мы называем «пушкинскими стихами». Мы так к ним привыкли, что нам это кажется чем-то само собой разумеющимся, но если сопоставить стихотворные тексты того времени, которые появились одновременно в 1821–1824 годах, становится понятно, что это небо и земля. Когда мы утверждаем, что живем и пишем на том языке, который создал Пушкин, – это утверждение обретает смысл именно с южных поэм. К которым технически надо отнести и первую главу «Онегина».

Пушкин – профессиональный поэт

ГС:

«Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать…» (Т. 2. С. 178)

МВ:

Вяземский, близкий друг Пушкина, пишет в своем разборе, что «Бахчисарайский фонтан» был продан за три тысячи рублей, это очень дорого. И это сразу вывело Пушкина в разряд не просто «лучших сочинителей», он понимает, что литературным трудом можно жить, отказавшись от службы, не рассчитывая на своих крепостных, для чего ему приходилось бы вступать в довольно унизительные отношения с отцом. Можно жить на то, что он пишет.

Петр Соколов

КНЯЗЬ ПЕТР АНДРЕЕВИЧ ВЯЗЕМСКИЙ (1792–1878).

1824

Петр Вяземский – блестящий поэт и остроумный собеседник; переписка Пушкина и Вяземского – это захватывающий разговор двух интеллектуалов

ГС:

До этих пор поэзия считалась даром богов, на котором зарабатывать как бы не вполне достойно.

МВ:

Нет, прости, я сразу должен тебя прервать. Ты рассуждаешь в данном случае, извини меня, как советский литературовед. Потому что дар богов, безусловно, но на протяжении всего XVIII века, с начала европеизации, поэзия была одной из придворных профессий. Придворный поэт – одописец, который пишет оды на восхождение на престол, на победы, на свадьбы и тезоименитства. По всем торжественным случаям положено писать торжественную оду. Это как при дворе есть всякие церемониймейстеры, шталмейстеры, придворные музыканты – и так же есть придворный поэт. И Пушкин противопоставляет себя как «поэзии как дару богов», так и «поэзии как придворной службе», на которой поэт воспевает подвиги царя и его военачальников. И то и другое для Пушкина одинаково неприемлемо. В отличие от Жуковского – вспомни его «Певца во стане русских воинов». Недаром зрелого Пушкина так взбесили утверждения, что он отправился в Арзрум, чтобы воспевать подвиги русского оружия. «Приехать на войну с тем, чтобы воспевать будущие подвиги, было бы для меня с одной стороны слишком самолюбиво, а с другой – слишком непристойно» (Т. 6. С. 433), – писал он во вступлении к своему загадочному травелогу. Но об этом позже.

ГС:

И Пушкин, по словам Лотмана, стоит у истоков того, что мы в наше время называем авторским правом.

МВ:

В России!

ГС:

Дело в том, что львиную долю денег за стихи забирал издатель. Например, поэма «Руслан и Людмила» явилась в 1820 году, тогда же она была вся раскуплена. Новые экземпляры в продаже не появлялись, и книга стоила 25 рублей. При этом Пушкин не получил почти ничего. Кстати, издателем был Гнедич, который также издавал произведения Батюшкова. Он выручил 15 тысяч рублей и выплатил из них две тысячи автору.

МВ:

Гнедич тоже понес расходы на печать, на бумагу, на доставку, в общем, залез в расходы, это не был чистый доход 15 тысяч рублей, это была выручка. Мы с тобой сейчас беседуем в книжном магазине, мы понимаем, что это не одно и то же.

ГС:

Пушкин относится к своим произведениям как к хорошему товару. Например, Гречу он пишет 21 сентября 1821 года: «Хотел было я прислать вам отрывок из моего „Кавказского пленника“, да лень переписывать; хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 800 стихов; стих шириною – 4 стопы, разрезано на 2 песни. Дешево отдам, чтоб товар не залежался» (Т. 10. С. 28).

МВ:

Пушкин иронизирует, понятное дело, но тем не менее предложение его вполне серьезно. И позиция выверена. В июне 1824 года, в самый острый момент конфликта с Воронцовым (о чем ниже), он пишет начальнику его канцелярии Казначееву: «Единственное, чего я жажду, это – независимости (слово неважное, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь ее. Я уже поборол в себе отвращение к тому, чтобы писать стихи и продавать их, дабы существовать на это, – самый трудный шаг сделан. Если я еще пишу по вольной прихоти вдохновения, то, написав стихи, я уже смотрю на них только как на товар по столько-то за штуку. – Не могу понять ужаса своих друзей (не очень-то знаю, кто они – эти мои друзья)» (Т. 10. С. 598–599)[54].

ГС:

Но были ж и настоящие друзья. Издателем «Бахчисарайского фонтана» выступил Вяземский. И с его помощью Пушкин добивается исключительно высокого по тем временам авторского гонорара.

МВ:

В современных терминах – скорее «выпускающим редактором». И он же сам, активно участвующий в переговорах с книгопродавцами, открыто объявил в журнальной статье (правда, анонимной) о небывало высоком гонораре Пушкина – три тысячи рублей[55]. Что вообще-то балансирует на грани профессиональной этики. Но, как объяснил сам Вяземский в письме А. А. Бестужеву 9 марта 1824 года, «это по-европейски и стоит быть известным».

ГС:

Русские журналы по поводу этого гонорара отметили, что, дескать, вот и в России теперь европейский подход к поэзии. То есть обсуждали не только поэтические достоинства, но и новую финансовую политику.

МВ:

И сам Пушкин с удовлетворением отметил в письме тому же Вяземскому, сообщая ему в начале апреля 1824 года о переговорах по поводу первой главы «Онегина»: «Слёнин предлагает мне за „Онегина“, сколько я хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе – а я думал, что это ошибка географов». Правда, тут же добавляет: «Дело стало за цензурой, а я не шучу, потому что дело идет о будущей судьбе моей, о независимости – мне необходимой» (Т. 10. С. 70). И сразу разбавляет пафос сравнением настолько фривольным, что его и сейчас невозможно воспроизвести.

И здесь, когда мы начали говорить о пушкинских поэмах, будет уместно небольшое лирическое отступление. Как у пианиста пальцы растут над клавиатурой, я, можно сказать, вырос с рыжим десятитомником Пушкина 1977–1979 годов, который мой отец привез из Польши. Это к вопросу о чудесном советском книгоиздании и о чудесных советских тиражах. Мой отец, русский интеллигент, хотел иметь дома полное собрание сочинений Пушкина и нашел его только в Варшаве.

Так вот, я с ним вырос; и я тоже как бы шутливо, но вполне серьезно говорю, что 7-й и 10-й тома этого собрания, а именно «Критика и публицистика» и «Письма», оказались моим журфаком. Я же ведь не учился на журфаке, а сейчас я работаю шеф-редактором интернет-СМИ, и это произошло в первую очередь благодаря тому, что я внимательнейшим образом читал эти два тома. По семейным причинам я с этим десятитомником надолго был разлучен. А когда, уже после карантина, снова с ним «воссоединился», принялся читать по порядку и вдруг понял, что десятитомник Пушкина – это такие десять номерных альбомов «Битлз». Примерно такое же ощущение возникает. И вот почему я сейчас об этом говорю: во-первых, как мы помним, битловские альбомы были невероятно успешны коммерчески, и, во-вторых, они тоже задали новый уровень того, как можно сочинять, записывать, распространять то, что раньше считалось ерундой, – подумаешь, песенки какие-то, а оказалось, не ерунда. И, конечно, понимая всю условность таких широких сравнений, тем не менее рискну сказать, что южные поэмы Пушкина – «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы»[56] – были такими первыми битловскими альбомами. То есть он сразу заявил о себе не просто как о невероятно ярком таланте, но как о мастере, который задает новые правила игры. И оказалось, что эта игра чрезвычайно выгодна для того, кто ее ведет.

ГС:

И это еще не вышел сборник его стихов в 1825 году. Но о нем позже. Мы подбираемся к концу южной ссылки, к переезду в Одессу под начальство генерала Воронцова, героя войны 1812 года.

Пушкин в Одессе

МВ:

Напомни, чья это была инициатива. Сам Пушкин захотел перебраться из Кишинева в Одессу?

ГС:

О переводе Пушкина из захолустного Кишинева в оживленную Одессу хлопотали его друзья, в частности Жуковский и Вяземский.

МВ:

И понятно почему: конечно, Инзов – «добрый старик», и отношения у них сложились самые патриархальные: «Старичок Инзов сажал меня под арест всякий раз, как мне случалось побить молдавского боярина. Правда – но зато добрый мистик в то же время приходил меня навещать и беседовать со мною об гишпанской революции» (Т. 10. С. 77)[57]. И он же, пятидесятидвухлетний «старичок Инзов», предложил молодому ссыльному поэту вступить в масонскую ложу «Овидий» – каковое предложение, естественно, было с восторгом принято. Но, быстро исчерпав весь exotique, Пушкин отчаянно скучал. Ему хотелось европейского общества, которое, конечно, могла ему дать Одесса – раз уж приходится оставаться на юге.

ГС:

Одесса – это маленький то ли Париж, то ли Петербург, как ее на тот момент называли. Портовый город, в котором встречались все культуры.

МВ:

Город невероятно космополитичный, населенный французами, итальянцами, греками, евреями, что в то время было далеко не так распространено. Конечно, двадцатичетырехлетнему Пушкину туда хотелось, конечно, ему было интересно. И он там воспрял душой.

ГС:

Итак, Пушкин оказывается при канцелярии Воронцова. Воронцов одним из первых отменил телесные наказания в армии. При этом он был убежденный военный и полагал, что если человек посвящает себя поэзии, то он бесполезен. Правда, поначалу Воронцов и Пушкин произвели друг на друга хорошее впечатление. Пушкин написал брату по прибытии в Одессу 25 августа 1823 года: «Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе…» (Т. 10. С. 53)

МВ:

При этом надо сказать, что у Воронцова был открытый дом. Он считал своей обязанностью генерал-губернатора принимать у себя образованное общество, выступать, что называется, стержнем этого общества. И, конечно, лицеиста, известного поэта он принял очень ласково.

ГС:

Поначалу да. В Одессе у Пушкина начинаются финансовые сложности, потому что отец выдавал деньги очень нерегулярно. Поэтическая и бытовая реальности контрастировали так же, как в наше время – жизнь и соцсети. С одной стороны, есть вот эта празднично-поэтическая реальность, в которой и кофе, и устрицы, и чего там только нет.

МВ:

Это потом было описано в «Путешествии Онегина»:

Что устрицы? пришли! О радость!

Летит обжорливая младость

Глотать из раковин морских

Затворниц жирных и живых,

Слегка обрызнутых лимоном.

Шум, споры – легкое вино

Из погребов принесено

На стол услужливым Отоном;

Часы летят, а грозный счет

Меж тем невидимо растет.

ГС:

Или еще, оттуда же:

Бывало, пушка зоревая

Лишь только грянет с корабля,

С крутого берега сбегая,

Уж к морю отправляюсь я.

Потом за трубкой раскаленной,

Волной соленой оживленный,

Как мусульман в своем раю,

С восточной гущей кофе пью.

Иду гулять. Уж благосклонный

Открыт Casino; чашек звон

Там раздается… (Т. 5. С. 176–177)

С другой стороны, вот прозаическая реальность, описанная в уже упомянутом письме брату: «Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти, хотя я знаю закон Божий и 4 первые правила…»

МВ:

Пушкин издевается, конечно, насчет закона Божьего, а «ремеслу столярному» это, возможно, намек на библейского Иосифа. Потому что где-то в это же время пишется «Гавриилиада».

ГС:

Уже написана. «На хлебах у Воронцова я не стану жить», – тоже он об этом пишет.

МВ:

И здесь еще надо добавить, что все это время Пушкин получал жалованье как чиновник 10-го класса – 700 рублей в год. Причем из Министерства иностранных дел. Но, по его собственному позднейшему признанию, рассматривал это жалованье чиновника как содержание ссыльного. И, очевидно, этого содержания не хватало на устриц и прочее.

ГС:

Или вот другое письмо брату, написанное в конце января – начале февраля 1824-го: «Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться» (Т. 10. С. 65).

МВ:

Пушкин бесился, потому что он, опять-таки если сравнить с «Битлз», на вершине славы, и ему надо, что называется, этой славой пользоваться, в том числе и материально, а он заперт вдалеке от столиц, не может сам проследить за печатанием своих книг, несет убытки, потому что его милый брат Левушка по любой просьбе просто переписывает его стихи и поэмы по памяти, занимаясь, как сейчас бы мы сказали, нелицензионным копированием.

ГС:

Вяземскому он пишет по поводу гонорарных денег 8 марта 1824-го: «Пришли их сюда. Расти им незачем». И он говорит еще: «Благо я не принадлежу к нашим писателям 18-го века: я пишу для себя, а печатаю для денег…»

Джордж Доу

МИХАИЛ СЕМЕНОВИЧ ВОРОНЦОВ (1782–1856).

Между 1820 и 1825

Генерал, герой Отечественной войны 1812 года, библиофил и англоман, граф Воронцов, будучи новороссийским и бессарабским губернатором, многое сделал для развития края, ограничил телесные наказания для солдат, но в едких эпиграммах Пушкина он предстает человеком, не заслуживающим уважения

МВ:

Писатели XVIII века – речь идет именно о тех, кто пишет оды.

ГС:

«…а ничуть для улыбки прекрасного пола» (Т. 10. С. 67), – дальше уточняет Пушкин. И в это же время разворачивается духовный кризис, связанный с поражениями греческого восстания и испанской революции. Встает вопрос: зачем бороться за свободу, если эта борьба неминуемо обречена на поражение? «…Дело Греции вызывает во мне горячее сочувствие, именно поэтому-то я и негодую, видя, что на этих ничтожных людей (в смысле, уступающих своими личными качествами Периклу и Леониду. – Г. С.) возложена священная обязанность защищать свободу», – пишет Пушкин В. Л. Давыдову (Там же. С. 600), возмущаясь действиями греков.

МВ:

Это когда он пишет?

ГС:

Письмо относят к одесскому периоду, то есть с июня 1823 по июль 1824-го, но точной датировки нет.

МВ:

Да, конечно, Греция, Испания… и это накладывается на его личные обстоятельства, переплетается с ними. Пушкин тесно общается с графом Воронцовым – и разочаровывается. Вообще, надо сказать, что из всех людей, с кем Пушкин сталкивался и кого жестоко прикладывал в стихах и эпиграммах, конечно, Михаилу Семеновичу Воронцову больше всех не повезло. Он совершенно не заслужил жесточайших нападок Пушкина. Помимо того, что он был боевой генерал и очень достойный военачальник, отменивший в своем полку телесные наказания, он по выходе из Парижа русского оккупационного корпуса, которым командовал, лично заплатил в парижских кабаках долги всех своих офицеров и солдат. Причем ему пришлось продать для этого собственное имение. Кроме того, я не без удивления и не без удовольствия узнал, что именно Воронцов оказался прототипом Наташи Ростовой в том трогательном эпизоде, когда она отдала свои подводы под раненых. Именно граф Воронцов вызвал 200 подвод для того, чтобы эвакуировать свое имущество из роскошного дома, кстати говоря, на Немецкой улице, где я живу, – на пересечении современной Бауманской улицы и Денисовского переулка. И отдал эти подводы под раненых. А перейдя на статскую службу, став генерал-губернатором Бессарабии и Южного округа, граф тоже показал себя очень достойным человеком: он много сделал для экономического развития этого края. Так что хлесткие слова «полу-милорд, полу-купец» – они, в сущности, мимоходом очень точны, как всегда у Пушкина, потому что сын русского посланника в Англии вырос в Лондоне, и он, пожалуй, один из основоположников лютой русской англомании – «овсянка, сэр!». Поэтому «полу-милорд». А «полу-купец» он потому, что очень много пекся именно об экономическом развитии края. Поощрял рассаживать виноградники, разводить тонкорунных овец, привлекал купцов, в общем, занимался всем тем, чем занимается толковый администратор, наделенный широкими полномочиями. И даже сам вложился в развитие Одесского порта и участвовал в его прибылях. Но Пушкин почему-то хотел уколоть Воронцова тем, что заслуживало уважения. Хотя понятно почему: муж возлюбленной!

ГС:

Нашла коса на камень.

МВ:

Воронцов смотрел на Пушкина как на чиновника 10-го класса, прикомандированного ему из Петербурга за неблагонадежность, и совершенно не желал видеть в нем поэта. Пушкина это бесило. «Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое», – написал он Тургеневу (Там же. С. 77), подводя итог своего годичного с лишним пребывания в Одессе.

ГС:

А вот Вигель, например…

МВ:

Филип Филиппыч Вигель тот еще источник!

ГС:

Какой есть… Так вот, Вигель рассказывает: «Раз сказал он [Воронцов] мне: „Вы, кажется, любите Пушкина; не можете ли вы склонить его заняться чем-нибудь путным под руководством вашим?“ – „Помилуйте, такие люди умеют быть только что великими поэтами“, – отвечал я. „Так на что же они годятся?“ – сказал он»[58].

МВ:

Да, такая английская складка, говоря по-современному. Он был очень рационален. В другой своей эпиграмме, «Сказали раз царю, что наконец…», Пушкин укоряет Воронцова в угодничестве, доходящем до бесчувственности. Полном отсутствии эмпатии, говоря по-современному. Однажды в сентябре 1823 года Александр I сообщил на торжественном обеде об аресте вождя испанской революции генерала Рафаэля дель Риего-и-Нуньеса, и Воронцов немедленно прокомментировал: «Какое счастливое известие, ваше величество». Что было очень верноподданно, но довольно бестактно, потому что все знали, что народный герой обречен на виселицу. На что обратили внимание все присутствующие. «Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить и в подлости осанку благородства», – энергично подытоживает Пушкин. И, сдается мне, опять не прав. Михаилу Семеновичу незачем было подличать. Он искренне думал, что устранение дестабилизирующего фактора сильно упростит обстановку в Европе. И, цинически говоря, он был прав. Но и Пушкин прав: мог бы и промолчать.

Тут еще вот что. Михаил Семенович был очень несчастен в семейной жизни. Еще до Пушкина. Сухостью и прагматизмом он, видимо, старался это скрыть, «запломбировать».

Любовь в Одессе

ГС:

У Пушкина было два серьезных увлечения в Одессе. Во-первых, Амалия Ризнич, двадцатилетняя жена одесского коммерсанта, и они некоторое время общались. Ровно до того момента, как Ризнич покинула Одессу в мае 1824 года.

МВ:

«Общались»! Попросту говоря, спали. Но вообще бедняжка умерла совсем молодой, всего-то двадцати двух лет от роду, представляешь?! От туберкулеза. Это в XX веке туберкулез стал болезнью бедняков. А в XVIII–XIX веках это была болезнь богачей – потому что просторные каменные дома, в отличие от тесных деревянных, трудно протопить. Был в ней такой, что называется, трагический надлом, на который, видимо, поэт и среагировал.

Джордж Доу

ЕЛИЗАВЕТА КСАВЕРЬЕВНА ВОРОНЦОВА (урожд. БРАНИЦКАЯ, 1792–1880). 1820

Жена Михаила Семеновича Воронцова; считается, что именно ей Пушкин посвятил стихи «Сожженное письмо», «Ненастный день потух…», «Желание славы», «Всё кончено: меж нами связи нет…»

ГС:

Ей посвящено две строфы. Одна из них, игривая, вошла в «Евгения Онегина»:

А ложа, где, красой блистая,

Негоциантка молодая,

Самолюбива и томна,

Толпой рабов окружена?

Она и внемлет и не внемлет

И каватине, и мольбам,

И шутке с лестью пополам…

А муж – в углу за нею дремлет… (Т. 5. С. 178)

Другая же, которая в «Онегина» не вошла, звучит как оплакивание:

Я не хочу пустой укорой

Могилы возмущать покой;

Тебя уж нет, о ты, которой

Я в бурях жизни молодой

Обязан опытом ужасным

И рая мигом сладострастным.

Как учат слабое дитя,

Ты душу нежную, мутя,

Учила горести глубокой (Там же. С. 450).

Второе сильное одесское увлечение Пушкина – Елизавета Ксаверьевна Воронцова, жена Михаила Семеновича…

Эдуард Вильгельм Бинеман

ВЕРА ФЕДОРОВНА ВЯЗЕМСКАЯ (урожд. ГАГАРИНА,

1790–1886). 1820-е

Жена поэта и друга Пушкина Петра Андреевича Вяземского, корреспондентка самого Александра Сергеевича

МВ:

И отчество Ксаверьевна указывает нам, что она была гордой полячкой, дочерью магната, то есть богатейшего аристократа Браницкого. Вышла замуж за Михаила Семеновича довольно поздно, тот тоже женился не мальчиком, ей было 26, ему 36. И их семейная жизнь поначалу складывалась вполне чинно и благородно, но, видимо, они друг от друга подустали и к моменту переезда в Одессу уже довольно холодно друг к другу относились. Хотя с 1820 по 1826-й у них родилось шестеро детей. Из которых дожили до взрослости только двое. При этом последняя, Софья, родившаяся в апреле 1825 года, – наверняка не дочь Воронцова[59]. Но чья?!

ГС:

Елизавета Ксаверьевна была старше Пушкина на семь лет, они встретились летом 1823-го, прошлой осенью ей исполнилось 30. Женщина она была образованная, просвещенная, и поэт ее заинтересовал. Но отделить домыслы и вымыслы от правды об их отношениях почти невозможно. В донжуанский список Пушкина она входит.

МВ:

Да, входит. Но мы сейчас, так сказать, испорчены сексуальной революцией и под «донжуанским списком» понимаем тех, с кем у составителя этого списка был секс. В то время это было совсем не так. В то время быть влюбленным значило много чего, не обязательно вот это самое.

ГС:

Вяземская, например, про их отношения говорит, что они были очень целомудренны и лишь с его стороны серьезны.

МВ:

С самой Верой Вяземской у Пушкина тоже были странные отношения, точнее, не то чтобы странные, но не до конца проявленные, и, видимо, никогда уже мы не узнаем, каковы они были на самом деле. С одной стороны, Вера Вяземская – жена ближайшего друга Пушкина. С другой стороны, когда это кого останавливало? С третьей стороны, Вера Вяземская – одна из тех очень немногих женщин, кроме жены[60], кому Пушкин писал письма по-русски, что для него означало признание корреспондентки коллегой или же высшую степень интимности. С четвертой стороны, может быть, Пушкин просто навязывал Вере эту интимность, которую она не готова была разделить. С пятой, она разрешала ему у себя дома «уйти на суденышко», то есть воспользоваться ее личным ночным сосудом в спальне. О чем сама же со смехом и рассказывала. В общем, у них было «все сложно».

ГС:

Отношения с Елизаветой Ксаверьевной усложняли и без того непростые отношения Пушкина с Воронцовым, и в итоге…

МВ:

Но я все-таки должен вступиться за нашего поэта. Он не стал коварным разлучником, который втерся в дом и т. д. Пушкин оказался не первым увлечением Воронцовой, и ни для кого это не было секретом. Более того: есть основания полагать, что мнимый роман с Пушкиным служил Екатерине ширмой для настоящего романа с его близким в то время другом Александром Раевским, тем самым Демоном из одноименного стихотворения. Он-то и был отцом Софьи Воронцовой.

ГС:

У Воронцова было две причины не любить Пушкина – это отношения по службе и отношения, связанные с ревностью.

МВ:

Да, и как бы Воронцов ни старался быть джентльменом, конечно, мудрено было отделить одно от другого.

ГС:

В итоге с легкой руки Воронцова находится повод для того, чтобы сослать Пушкина с юга России в Михайловское. Официально же его обвинили в том, что он атеист, придравшись к тексту одного из писем, где он писал об уроках чистого атеизма.

МВ:

«Афеизма». Который дает ему некий «глухой англичанин». Опять-таки, если поглядеть нынешними глазами, то это просто дико. Человек в письме пишет своему близкому другу, что занимается философией. И все! Не призывает к восстанию, к цареубийству…

ГС:

Это был формальный повод.

МВ:

Еще один формальный повод – «дело о саранче». В мае 1824 года Воронцов послал Пушкина как чиновника оценить ущерб, причиненный саранчой. Пушкин взял существенные «прогонные» в размере 400 рублей (то есть больше половины годового жалованья), поехал, немного потусовался и вернулся, а когда его спросили, где же, собственно, отчет о проделанной работе, он в качестве отчета сымпровизировал задней левой ногой стишок: «Саранча летела, летела и села; сидела, сидела, все съела, и вновь улетела». Стишок совершенно недостойный пера Пушкина, а в качестве отчета это, конечно, прямое оскорбление.

Тут, впрочем, вот какая штука.

Стишок про саранчу – это устойчивый пушкинский апокриф. Между тем достоверность его сомнительна, потому что он восходит к мемуарам, неточности которых в других случаях очевидны. Г. П. Сербский в статье «Дело „О саранче“» (1936)[61] доказывает, что никакого стишка не было, как не было и попытки Воронцова указать Пушкину его место чиновника, – а была лишь попытка надолго удалить слишком настойчивого поклонника своей жены – потому и такие прогоны, от которых нуждающийся поэт не смог отказаться.

Но Пушкин совершил нечто выходящее за рамки воронцовской административной логики, – прогоны взял… и вернулся через пять дней. Когда Екатерина Ксаверьевна с детьми и приглашенными гостями еще не успела уехать на дачу в Крым[62]. Потому что не терял надежды сам попасть в число приглашенных.

Пришлось пойти другим путем, менее джентльменским, но куда более действенным. Кстати, четыре года спустя, когда Раевский устроил Воронцовой публичный скандал, вопя во всеуслышанье об «их дочери», Михаил Семенович настолько вышел из себя, что сперва как частное лицо подал жалобу одесскому полицмейстеру, что по тем временам было просто неслыханно (да и по нынешним – представь себе губернатора, лично пишущего заявление участковому), но потом опомнился, нажал на нужные кнопки – и через три недели получил из Петербурга высочайшее повеление о немедленной высылке Раевского в Полтаву «за разговоры против правительства».

Так что «уроки чистого афеизма» – это было еще не самое страшное обвинение[63].

ГС:

Как бы там ни было, 1 августа 1824 года Пушкин уезжает из Одессы. Прощай, свободная стихия.

Отъезд в Михайловское

МВ:

Вот мне интересно, как это вообще было устроено? Как был устроен служебный перевод, я понимаю: списались два департамента, оформили перевод чиновника Министерства иностранных дел из Петербурга в канцелярию генерал-губернатора Новороссии. А тут глава региона, говоря по-современному, отсылает своего подчиненного, даже не своего, а прикомандированного к нему сотрудника другого ведомства, под полицейский надзор по месту жительства. Как это было юридически оформлено? То есть Воронцов написал служебное письмо – кому? Главе МВД или как это тогда все делалось?

ГС:

Письмо писалось на высочайшее имя – Александру I. И от него же пришло распоряжение отправить Пушкина под церковный и полицейский надзор.

МВ:

Церковный – потому что афеизм?

ГС:

Да.

МВ:

И это нам, что называется, дает перспективу, дает возможность лучше понять знаменитое начало «Мастера и Маргариты», когда Воланд с ужасом и изумлением спрашивает у Бездомного и Берлиоза: «Вы атеисты?» И Берлиоз гордо отвечает: «Да, мы атеисты». Сто лет назад – ерунда с точки зрения вечности – это было поводом для отсылки под полицейский надзор.

ГС:

И в Михайловском Пушкин пробудет с 1824 года до 1826-го.

МВ:

С лета до лета, с августа по сентябрь, полных два года. И здесь мы снова сталкиваемся с тайной. С тем «стеклянным потолком», который отделяет способного человека от гения. Пушкину в момент отсылки в Михайловское 25 лет. Уже пять из них он в ссылке, в отрыве от своей среды, от друзей и коллег, от литературной жизни. И, конечно, с нашей обыденной житейской точки зрения это ужасно: молодой человек, поэт, против своей воли оказывается совершенно не там, где он хочет быть, занимается не тем, чем он хочет заниматься. «Электричка везет меня туда, куда я не хочу», как формулировал уже упомянутый Цой. Но вот удивительное свойство любого гения (если к слову «гений» вообще применимо прилагательное «любой»): изучение их биографий показывает, что одно из неотъемлемых качеств человека, наделенного гениальностью в той или иной области, – это то, что ему все идет на пользу. То, о чем сам Пушкин позднее написал: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат» (Т. 4. С. 184). Эти слова можно в том числе и к нему лично обратить. Все те неблагоприятные обстоятельства, которые другого бы сломали, озлобили, загасили его дарование, – все это он смог обратить к своей пользе литературной. Он написал блестящие южные поэмы, он посмотрел на жизнь совсем иную, он, не будучи никогда за границей, посмотрел почти заграничный город Одессу, и теперь он со всем этим накопленным багажом едет совершенно в другие края – на русский Север.

ГС:

Причем он едет, переживая тяжкий духовный разлад с миром, потому что у него и личное сопротивление всему происходящему. Эту мысль подтверждает элегия «К морю», надрывная и полная мрачного предчувствия, что моря он больше не увидит, – так и произойдет. А кроме этого, стоял вопрос о смысле жизни: раньше он определялся гражданским служением идее свободы, но она оказалась несостоятельной.

МВ:

Полу-милорд, полу-купец Воронцов, образцовый европейский администратор, оказывается полу-подлецом – с «надеждой», что станет полным. Пушкин, поглядев на него вблизи, задумался: вот это то, ради чего стоит бороться за свободу? Чтобы такие полу-милорды, полу-купцы были у власти?

ГС:

Плюс греческое восстание, испанская революция. У него накопилось много вопросов к истории и к себе.

МВ:

A во Франции как раз пришел к власти Карл X, последний брат казненного Людовика XVI. Убежденный консерватор, но при этом энергичный, целеустремленный и по-своему порядочный человек. Так сказать, воплощение идеи монархизма в ее лучшем виде.

ГС:

Итак, Александр Сергеевич прибывает 9 августа в Михайловское, имение, которое принадлежало его матери. Она же его наследовала также по материнской линии.

МВ:

Восходящей непосредственно к Абраму Ганнибалу.

ГС:

Рядом расположены имения Петровское и Тригорское. Первое возведено «основателем династии», Абрамом Ганнибалом, собственно, Михайловское от него «отпочковалось» при росте семьи. Тригорское принадлежит посторонним людям. Хотя, конечно, за много поколений все передружились и даже перероднились.

Михайловское дважды горело, один раз в Гражданскую войну, и его построили снова, а второй раз в Великую Отечественную войну – и снова его восстановили. Сейчас там хороший музей.

МВ:

Да, музей хороший, и, наверное, именно Михайловское «ответственно» за создание и насаждение культа Пушкина. То есть, разумеется, не само Михайловское, – но его легендарный директор Семен Гейченко сыграл колоссальную роль в создании того медийного образа Пушкина, с которым мы сейчас имеем дело. Хотя, конечно, слова Ахматовой: «И столетие мы лелеем еле слышный шелест шагов»[64] – были впечатаны в общественное сознание задолго до Гейченко.

При этом совершенно забывается, что собственно пушкинское Михайловское пришло в запустение еще в XIX веке. В 1841 году сюда была перевезена огромная пушкинская библиотека. В 1844 году, когда вдова вторично вышла замуж, библиотеку вернули в Петербург, и свыше 20 лет здесь вообще никто не жил, все сгнило. Только в 1866-м сюда приехал на жительство Григорий Александрович, младший сын нашего героя. Он был вынужден снести старый барский дом и выстроить новый. В 1899 году, к столетию Пушкина, мемориальное место выкупила казна – и что с ним было делать? Псковское дворянство, в ведение которого оно было официально передано, в 1911 году открыло в усадьбе «колонию для престарелых литераторов». Но перед этим в 1908 году имение сгорело и было восстановлено. Потом, как ты уже сказала, оно сгорело еще раз в 1918-м – попросту было разграблено крестьянами. В 1921 году снова восстановлено и в 1922-м объявлено музеем-заповедником. Тогда-то и началось – «смуглый отрок бродил по аллеям»… Это, конечно, было написано про царскосельские аллеи, где Аня, тогда еще не Андреевна, сама бродила в девичестве, но быстро распространилось вообще на все аллеи, по которым Пушкин когда бы то ни было бродил. После Великой Отечественной снова разрушенную усадьбу снова восстановили – теперь уже научным образом, ориентируясь не на дом Григория Александровича, а на то, каким Михайловское было про Александре Сергеевиче. А главное, свеженазначенный директор Гейченко сумел донести до начальства ту неочевидную мысль, что пушкинский заповедник – это не просто старая усадьба со службами, а все то, что Пушкин мог видеть с переднего и заднего крыльца этой усадьбы, вплоть до горизонта. «Куда достают стихи, там и заканчивается граница Пушкинского заповедника», – как сказал мне в интервью наследник Гейченко, нынешний директор Георгий Василевич[65]. Тогда-то и началось – аллея Керн, скамейка «Три сосны» и т. д.

СЕМЕН СТЕПАНОВИЧ ГЕЙЧЕНКО (1903–1993)

Легендарный директор Музея-заповедника А. С. Пушкина; назначенный в 1945 году в разоренное войной Михайловское, восстановил его фактически с нуля и многократно расширил

ГС:

Аллеи-то действительно с пушкинских пор. И три сосны над излучиной.

МВ:

И это ставит перед нами вопрос о том, что такое аутентичность, что такое подлинность. Мы знаем умом, что вот эти стены Пушкина помнить никак не могут, но мы приезжаем в Михайловское и восхищаемся совершенно справедливо.

И опять я делаю лирическое отступление. Мне очень повезло, я впервые попал в Михайловское в августе 1999 года, в очень благоприятный момент. Музей только что заново отреставрировали и переоборудовали к юбилею. А главное, это была моя первая совместная поездка с будущей женой. Практически свадебное путешествие. И мое приподнятое состояние наложилось на то, что я был впервые в Михайловском, это было лето, изумительная красота, и Михайловское произвело на меня огромное впечатление. Но, конечно, не только по личным причинам, а потому что Михайловское и окрестности – это действительно воплощение русской северной красоты. Когда Пушкин писал: «Там русский дух… там Русью пахнет!» – он это писал именно в Михайловском.

ГС:

Михайловское – удивительное место и в жизни самого поэта: оно не связано с его детскими воспоминаниями, но оно связывало Пушкина с предками. И совершенно точно именно в Михайловском надо перечитывать деревенские главы «Евгения Онегина».

МВ:

Само собой разумеется. Ни для кого не секрет, что описание жизни и Лариных, и самого Онегина выросло из личного опыта Пушкина в Михайловском. Хотя, конечно, Пушкин в него не включил очень многое из того, что включать совершенно не следовало, – его, прямо скажем, тяжелые отношения с отцом.

ГС:

Сейчас мы к этому и подходим. Мы оставили Александра Сергеевича в дверях и пошли рассматривать имение. Он застал всю семью в сборе – и родителей, и брата, и сестру. Но после первых объятий выяснилось, что отец согласился досматривать за своим сыном для полиции.

МВ:

Возможно, из лучших побуждений. Мол, чтобы не совал нос полицейский в семейные дела, лучше я сам.

ГС:

Однако сын не оценил добрый посыл своего отца, и, конечно же, начался скандал, достойный пушкинского темперамента.

МВ:

Ну, там со всех сторон был «темперамент». Учти еще, что для Сергея Львовича это была катастрофа – столько сил вложено в старшего сына, такие надежды подавал, так гордились первыми успехами, и вот – всё! Уже не благовидный «перевод по службе», а просто ссылка под открытый полицейский надзор, как преступника. Семейный позор.

Чуть ли не в пику ему Александр через десять лет вложил в уста батюшки Петруши Гринева рассуждение, что царская опала – меньший позор, чем измена чести[66].

ГС:

По осени родители уехали. А далее брат Лев хотел помочь Александру Сергеевичу бежать за границу, Пушкин даже примерял на себя роль беглеца, но в жизни до дела так и не дошло, потому что дело было опасное, и брат…

МВ:

Справедливости ради, он хотел еще и из Одессы удрать.

ГС:

Да, но в итоге так и не удрал.

МВ:

Это тоже интересно. Особенно сейчас, когда мы это записываем. Вопрос «уезжать – не уезжать» для Пушкина тоже стоял. И он как бы на словах бранился, ругался, что не останется здесь ни единого дня, но до дела так и не дошло. Хотя в Одессе выправить паспорт и выдать себя за француза ему ничего не стоило.

ГС:

За француза точно ничего не стоило, причем и по внешности, и по жестикуляции.

МВ:

О языке и говорить нечего. Я давал читать письма Пушкина знакомой француженке – она подтвердила, что это настоящий аристократический французский язык XIX века. Да, ему очень легко было. Нашлись бы друзья, которые ему бы в этом помогли, но так и не срослось.

ГС:

Сестра хотела с ним остаться в Михайловском, но Пушкин настоял на ее отъезде, потому что она была девушкой на выданье и шансов найти жениха в столице было больше, чем в деревне. И он остался с няней.

МВ:

А мне кажется, не столько с няней, сколько с Осиповыми-Вульф.

ГС:

И с Вульфами, и с Анной Петровной Керн, которая много позже напишет воспоминания об очень кратковременном и очень бурном романе.

МВ:

Он не был кратковременным, он был очень долго эпистолярным. Пушкин писал ей бешеные письма, которые с большим трудом можно прочесть, потому что он писал их и вдоль, и поперек, и по диагонали, – это все было. Но, так сказать, плотское воплощение эта эпистолярная страсть получила уже позже, за пределами Михайловского. Но я почему сказал про Вульфов. Жестоко поругавшись с отцом, Пушкин летом 1824 года дневал у них, дома он только ночевал, а все время проводил в Тригорском, где на него смотрели с обожанием, где были юные девицы и добродушная матушка, ему там было гораздо комфортнее. Атмосфера дома, где много разнополой молодежи, – все готовы играть в фанты и шарады, все немножко влюблены, немножко флиртуют, немножко друг на друга дуются и ревнуют. «Как жарко поцелуй пылает на морозе!» (Т. 3. С. 124)

ГС:

Ты говоришь – Вульфы. Но хозяйка была Осипова. Прасковья Александровна Осипова.

МВ:

Урожденная Вындомская, по первому мужу Вульф. Ко времени приезда Пушкина она как раз только что снова овдовела в 43 года – Иван Сафонович Осипов, закончивший службу статским советником[67] почтового ведомства, умер в феврале 1824-го.

ГС:

Осипова управляла Тригорским больше сорока лет, и делала это так толково, что Пушкин советовался с ней по поводу управления своим имением. Она останется одним из самых близких друзей поэта и не простит Гончаровой дуэльную историю.

МВ:

Да, и, собственно, она явный прототип старушки Лариной: «Вела расходы, брила лбы… все это мужа не спросясь» (Т. 5. С. 43–44) – это абсолютно все про Прасковью Осипову.

Я тебе даже больше скажу: я недавно съездил в Пушкинские Горы, посмотрел там все своими глазами и обходил своими ногами, и вот какое соображение в голову мне пришло. Изначальный прототип Ленского – Алексей Вульф. Владимир Ленский, как мы помним, прискакал во вторую главу романа прямиком из Геттингена. То же самое проделал и Алексей Вульф, ко времени написания второй главы (1823) – как раз восемнадцатилетний. Только не из Геттингена, а из Дерпта. Впрочем, черт сходства между пылким романтическим поэтом и довольно заурядным юношей, скоро обнаружившим черты разве что незаурядного циника и бабника, не так уж много. Что дало повод сближать Ленского с Кюхельбекером и т. д. Но напоминание, так сказать, о генетической первооснове Ленского дает простой ответ на мучающий старшеклассников (и особенно старшеклассниц) вопрос: почему влюбленный Владимир давно уже не сделал предложение Ольге? Потому что прототипы сестер Лариных – сестры Вульфа. У него действительно был полноценный роман со сводной сестрой Александрой Осиповой (падчерицей его матери от первого брака ее мужа) – той самой Алиной, которую Пушкин тщетно умолял «притвориться» влюбленной, уверяя, что «он сам обманываться рад». Биологически это не инцест, общих родственников у них не было, но, разумеется, о браке никто и не заикался.

Пушкин, для которого Ленский, Ольга, старушка Ларина говорили – в прямом смысле – голосами Вульфа, Александры, Прасковьи Александровны, – просто не мог себе представить сцену сватовства. «Не билось», как сейчас сказали бы.

ГС:

Осиповых часто навещала Анна Петровна Полторацкая, племянница Осиповой. В 16 лет ее выдали замуж за генерала Ермолая Керна, который был старше ее на 35 лет. Родив мужу трех дочерей, две из которых рано умерли[68], Анна Петровна начала подолгу отлучаться из гарнизонов, где он служил, а к 1827 году разъехалась с ним окончательно. В то время это было моветоном, и генеральша Керн стала «отверженной».

МВ:

И именно тогда, в феврале 1828-го, Пушкин смог наконец «поставить галочку» в «чек-листе» своего «донжуанского списка». Я говорю нарочито цинично, потому что сам Пушкин оповестил об этом в письме Соболевского еще циничнее.

ГС:

После смерти Ермолая в 1841 году она в 1842-м повторно выйдет замуж.

МВ:

Да, причем в отношении возрастов, так сказать, вышибла клин клином: муж был моложе ее на 20 лет. И брак фактически начался, когда ей было 36, а ему 16. Но, к изумлению, оказался довольно счастливым, хоть и очень трудным в финансовом плане. Но мы от этого только выиграли: в 1865 году Анне Петровне пришлось продать письма Пушкина – по пять рублей за штуку. Но это уже сильно выходит за рамки нашей истории.

Но рассказ об Анне Петровне я хочу закончить рассказом о ее бабушке.

ГС:

Бабушке?!

МВ:

Вот видишь, ты тоже ничего про нее не знаешь. А между тем Агафоклея Александровна Полторацкая (1737–1822) – одна из самых необыкновенных русских женщин XVIII века, вообще-то не бедного на необыкновенных женщин. Выданная замуж в 14 лет за вдовца девятью годами ее старше, профессионального певца (императорского певчего, впоследствии регента Императорской капеллы), она стала матерью двадцати двух детей (из которых выжили двенадцать – но это просто огромная семья!), завела в своем поместье прибыльнейшее винокуренное производство – а ты ж понимаешь, что водочный бизнес во все времена – очень жесткий бизнес. А кроме того, последние годы, после неудачного дорожного происшествия (опрокинулась коляска), она провела в постели, не то парализованная, не то переломанная. Но не выпускающая из рук нити правления. Кажется, что это три варианта судьбы. Но это реальная судьба одного человека. Но Агафоклее Александровне никто не посвятил «Я помню чудное мгновенье…», и никто про нее не помнит. Деловая хватка дает богатство, богатство может продлить жизнь, а искусство дает жизнь вечную. К нему и обратимся.

Новая поэтика

ГС:

В Михайловском в это время меняется мироощущение Пушкина. Романтическая увлеченность южного периода – Байрон, изгнанничество…

МВ:

…дикие красоты Кавказа…

ГС:

…дикие красоты Кавказа, цыгане и так далее. А теперь явилась поэзия нового образца.

МВ:

Поэтика!

ГС:

И даже не поэтика, а способность видеть красоту в том, в чем не только ты, а никто ее не находил.

МВ:

Просто смотри начало «Графа Нулина»:

Кругом мальчишки хохотали.

Меж тем печально, под окном,

Индейки с криком выступали

Вослед за мокрым петухом;

Три утки полоскались в луже;

Шла баба через грязный двор

Белье повесить на забор;

Погода становилась хуже;

Казалось, снег идти хотел…

(Т. 4. С. 171–172)

ГС:

Пушкин обнаруживает новую для себя поэзию в обычном доме. Он открывает, что есть чем наслаждаться без Кавказа и без гор.

МВ:

Наслаждаться не в смысле комфорта – свежих сливок и пуховой перины, а наслаждаться – в смысле искать и находить в этом источник вдохновения.

ГС:

Да. У Лотмана я встретила такое любопытное противопоставление: романтизм – это господство позы: чтобы волосы развевались, чтобы шквал и ветер, и все по формуле: «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой». Пушкин же обнаруживает для себя поэзию того, что называется бытовым поведением. Лотман так сформулировал эту мысль: «Прозаическое поведение обыденно, естественно и находится в соответствии с поведением других людей»[69]. Позже это будет уже очень сильно влиять на самом деле на многие решения Пушкина. То есть находить соответствие с поведением других людей.

МВ:

Но я все-таки хочу подчеркнуть. Я не зря стал рассказывать про свою первую поездку в Михайловское, про поразившую меня красоту. Я тогда побывал в Пскове, Изборске, Великом Новгороде, Печорах. Больше всего меня Изборск поразил. Это невероятные красоты совершенно другого рода, это северная, варяжская Русь, которую мы знаем, например, по картинам Рериха догималайского периода. Это совершенно другая эстетика, и она по-своему тоже величественна. И, конечно, для Пушкина такой резкий переход от юга России оказался очень полезным, очень сильно расширил его представление о том, что можно делать в литературе и как это делать. Повторяю: гению все на пользу.

Как он стал первым поэтом России

ГС:

В это время очень хорошо пошли издательские дела. 30 декабря 1825 года, это уже после восстания декабристов, в продажу поступила книга «Стихотворения Александра Пушкина», которая имела феноменальный успех.

МВ:

Да, составленная самим Пушкиным в Михайловском.

ГС:

Петр Плетнев, друг Пушкина, преподаватель, позднее – ректор Московского университета…

МВ:

Говоря по-современному, агент, он ведет его издательские дела.

ГС:

Он про успех сборника вот что пишет: «Стихотворений Александра Пушкина у меня уже нет ни единого экз., с чем его и поздравляю. Важнее того, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего получить»[70]. В сборник вошли «Андрей Шенье», «Вакхическая песня», «Наполеон», «Лицей» и любовная поэзия. Конечно, каждое из произведений в нем шедевр, но только ли этим объяснялся его феноменальный успех? Сборник вышел через две недели после восстания декабристов.

МВ:

Но я опять-таки должен вставить замечание, что, конечно, книгоиздательские дела очень долгие, это не газета – сегодня произошло, а завтра на это отреагировали. Конечно, составлялся этот сборник еще летом, пока он печатался…

ГС:

Конечно, Пушкин не планировал издавать свой сборник на злобу дня к восстанию. Но получилось на злобу дня.

МВ:

Да, и он за это пострадал, потому что включенное в сборник стихотворение «Андрей Шенье» привязали к известным событиям.

ГС:

Хотя Пушкин их не имел в виду!

МВ:

Да, и ему пришлось в письменном виде оправдываться.

ГС:

Читатели ассоциативно связали восстание со стихами Пушкина, и стихи стали расхватывать.

МВ:

И Пушкин оказался в выгодном положении: он, говоря современным языком, очевидно, оппозиционер, даже сосланный. При этом он лично, говоря уже тогдашним языком, ни в чем не замаран, в отличие от поэта Рылеева, который есть государственный преступник. За Рылеевым я не следил, но думаю, что его «Думы» просто изъяли из печати. А Пушкина вроде не за что.

ГС:

И с этого момента Пушкин в поэзии остается единственным Пушкиным. А раньше всегда были пометы: Пушкин-дядя, Пушкин-младший…

МВ:

Лицеист Пушкин.

ГС:

Теперь Пушкин только один. Дельвиг написал ему: «Никто из писателей [наших] русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты»[71].

МВ:

Каменными сердцами? Да уж…

ГС:

Или Жуковский: «Ты рожден быть великим поэтом…»[72]

МВ:

И с тем же периодом ссылки в Михайловское связаны не только скандалы с родителями, не только порхание в цветнике девиц в Тригорском, но и один из самых загадочных моментов биографии Пушкина, изученной, казалось бы, вдоль и поперек. А именно – визит Пущина и связанный с этим прием или все-таки не прием в общество декабристов. Что по этому поводу нынче говорит наука?

Кто навещал Пушкина в Михайловском

ГС:

Пущин привез «Горе от ума» и читал его Пушкину вслух. А вот по поводу посвящения в декабристы я точно не знаю.

МВ:

Понятно, что тебя там не было, но ты читала, что по этому поводу говорят. Когда я сам учился в Литинституте, наш преподаватель, почтенный старичок Михаил Еремин (в отличие от Инзова – действительно старичок: ему тогда, в середине 90-х, было за восемьдесят, а по облику и манере речи казалось, что у него была и дореволюционная биография), говорил как о само собой разумеющемся, что Пущин принял Пушкина в декабристы. И главным аргументом является то, что Пущин привез Пушкину письмо Рылеева, в котором Рылеев обращается к Пушкину на «ты» и говорит: «Пущин познакомит нас короче»[73]. Из этого делают вывод, что «познакомит покороче» значит «введет в декабристскую тему». Но у меня все-таки большие сомнения.

ГС:

У меня тоже большие сомнения, потому что у них сто миллионов раз была возможность принять Пушкина в декабристы, и не принимали.

МВ:

Ну, «сто миллионов раз» – это сильно сказано.

ГС:

Сколько лет, извини меня, в Петербурге, сколько лет в южной ссылке.

МВ:

Но все-таки год 1820-й и год 1824-й – это разные вещи. Это очень близко для нас, 200 лет спустя, но это совершенно разные ситуации.

ГС:

Больше лет: с 1817 года по 1824-й. Да, принимали людей гораздо менее надежных, чем Пушкин. Пушкина не приняли. Я не вижу причин, почему теперь что-то должно было измениться, спустя столько лет.

МВ:

Да, это вопрос, на который мы никогда не получим окончательного ответа. Ну а даже если приняли, что это, собственно говоря, значило?

ГС:

Да, пожалуй, в практическом смысле ничего из этого не следовало, хотя… Есть же известный анекдот про зайца.

Неизвестный худжоник

АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ ГОРЧАКОВ (1798–1883)

Министр иностранных дел, канцлер; из всех лицеистов первого выпуска Горчаков сделал самую успешную карьеру

МВ:

Давай вкратце напомним. Когда до Михайловского дошли сведения о неожиданной смерти императора Александра, Пушкин засобирался в Петербург. Отчасти – справедливо рассудив, что в суматохе междуцарствия «самоволка» легче сойдет ему с рук, чем обычно, а отчасти – чувствуя своим обостренным «осмотическим» чутьем, «из воздуха», что готовится какая-то заварушка, и испытывая чисто мальчишескую досаду: опять, как в 1812 году, все самое интересное без него! 10 декабря 1825 года он выехал из Михайловского – но дорогу ему перебежал заяц, и поэт счел за лучшее уступить суеверию и вернуться. Впоследствии сам Пушкин уверял друзей, в частности Соболевского, что ушастый зверек спас ему жизнь: Пушкин собирался ехать на квартиру Раевского и попал бы прямо на собрание заговорщиков 13 декабря. Его бы приняли с распростертыми объятиями и наутро потащили бы с собой на площадь. А там – бог весть. Могли сослать в Сибирь, как Кюхельбекера, а могли и повесить, как Рылеева. Как бы карта легла.

В 2000 году, в ознаменование 175-летия подвига зайца, по инициативе двух известных затейников, Резо Габриадзе и Андрея Битова, и с одобрения Георгия Василевича в Михайловском поставили памятник зайцу, который стоит там до сих пор. Это, конечно, ужасно мило, но я все-таки думаю, что своим спасением Пушкин обязан не безвестному зайцу, а себе самому. Своей гениальной интуиции. Он почувствовал, что его место не на площади, как того требовали его убеждения и дружеские связи, а за письменным столом, как того требовал его дар.

Да, цинично говоря, подумай сама, как в зимнем экипаже можно было увидеть зайца, перебегающего дорогу? Если путешественник едет в крытом возке, то он видит перед собой только спину кучера и лошадиные крупы. А если в розвальнях, что более свойственно для тех глухих мест, то он смотрит назад, на уходящую дорогу. Зайца можно было увидеть, только если очень захотеть его увидеть.

ГС:

Действительно! Как-то мне не приходило в голову про розвальни.

МВ:

Но это опять область догадок, более или менее остроумных. А что мы знаем точно – в Михайловском Пушкина посетили трое его лицейских друзей – Дельвиг, Пущин и Горчаков. Про визит Пущина мы много, так сказать, размышляем: известное стихотворение «Мой первый друг, мой друг бесценный!», известная картина «Пушкин в селе Михайловском».

ГС:

Это картина Николая Ге, и, насколько я помню, он писал как раз тот интерьер Михайловского, который был при Григории Александровиче. А весной того же 1825 года Пушкина навестил Дельвиг, по случаю чего в стихотворении «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор…») есть строки:

О Дельвиг мой: твой голос пробудил Сердечный жар, так долго усыпленный, И бодро я судьбу благословил (Т. 2. С. 246).

МВ:

Этот интерьер воспроизведен сейчас при воссоздании музея. А что известно про визит Горчакова? Вообще-то это довольно неожиданно, потому что Горчаков не был близким другом Пушкина, он твердо был настроен на карьеру и, собственно, сделал блестящую карьеру, став канцлером.

ГС:

С Горчаковым история такая. Его дядя, Алексей Никитич Пещуров, был, помимо прочего, псковским гражданским губернатором. Ему и поручили надзор за Александром Сергеевичем во время михайловской ссылки. А он, стараясь облегчить поэту жизнь, разрешил ему покидать имение и свободно ездить по всей Псковской губернии. Этим разрешением Пушкин воспользовался, узнав, что в имении Пещурова, Лямонове, остановился больной Горчаков. Они провели вместе весь день. Горчаков рассказывал европейские новости – он недавно вернулся из Великобритании, а Пушкин читал ему сцены из «Бориса Годунова».

Творчество в Михайловском

МВ:

Вот теперь как раз о том, что Пушкин в Михайловском успел сделать.

ГС:

Во-первых, он там закончил «Цыган», которых начал на юге, закончил элегию «К морю», которую тоже начал на юге. Написал «Графа Нулина», завершил третью главу «Евгения Онегина», написал еще четвертую, пятую и шестую.

МВ:

И написал знаменитое вступление к «Руслану и Людмиле»: «У лукоморья дуб зеленый…».

ГС:

Нет, это было в 1828 году.

МВ:

В 1828 году оно было опубликовано – во втором издании поэмы. A написано как раз в 1825–1826 годах в Михайловском.

ГС:

Еще «Подражание Корану» и стихотворение «Андрей Шенье», в котором среди прочих крамольных строк есть такие: «Где вольность и закон? Над нами // Единый властвует топор». За «Андрея Шенье» его потом не похвалили.

МВ:

Скорее, тягали.

ГС:

И написал знаковое лично для меня произведение – трагедию «Борис Годунов», по сути, переложение Шекспира на новый и особенный манер.

МВ:

Я бы сказал, переложение Карамзина языком Шекспира.

ГС:

Хорошо сказано: «переложение Карамзина языком Шекспира». Примечателен выбор тирана. Казалось бы на первый взгляд, что в этой роли выигрывает Иван Грозный. Но Пушкин выбрал Годунова. Почему? Он задавался вопросами о причинах исторических социальных катаклизмов. Ведь на самом деле никто не хочет убивать, и никто не хочет умирать, по большому счету, но почему-то история развивается так, что убивают и погибают. Исследуя, как это происходит, Пушкин совершает, по-моему, революцию в нашей историографии.

МВ:

Поясни.

ГС:

Начнем с классицизма. История в классицизме представляет собой не процесс, а застывший античный идеал, в соответствии с которым следует построить общество. И не важно, что исторические условия уже иные. При романтизме концепция меняется. Люди делятся на «тварей дрожащих и право имеющих» (хотя до Федора Михайловича никто так не говорил), а эта формула означала, что яркая сильная личность ведет за собой народ. Пушкинская историософия меняется. Мы будем еще потом к ней возвращаться, потому что «Борис Годунов» – это подступы к ней. Итак, Борис Годунов отнюдь не кровожаден и вовсе не тиран по сравнению с Иваном Грозным.

МВ:

Безусловно, но содержание пьесы «Борис Годунов» – трагический момент появления самозванца.

ГС:

Смотри, что происходит. Пушкин использует бытовавшее тогда мнение, что Борис Годунов убил последнего законного наследника Ивана IV – восьмилетнего царевича Димитрия. Пушкин берет за краеугольный камень ту версию, которая казалась ему совершенно естественной и убедительной: Годунов расчищал себе путь к трону.

МВ:

И которая была ему выгодна драматически. Потому что трагедия Годунова в том, что он мечется между двумя полюсами, он хочет построить идеальное царство, он хочет добра своим подданным, но его добро покоится на кровавом основании.

ГС:

Абсолютно верно. А что происходит? Почему Борис Годунов становится царем? Потому что его попросил народ. Не Бог его помазал на царствование.

МВ:

Мы говорим про пьесу или про историю?

ГС:

Мы говорим про пьесу. Он становится царем при поддержке народа, который Пушкин впервые выносит в действующие лица. До него такого никто не делал, а сцена принадлежала великим царям, великим героям, но никак не народу. А здесь народ – одна из движущих сил и пьесы, и истории. У Бориса Годунова на самом деле благие намерения. Но когда власть принципиально несменяема, ее можно сменить только через насилие. Так и получается, что для того, чтобы воплотить свои самые светлые планы относительно будущего страны, Годунову необходимо устранить соперника единственно возможным способом – убийством. И это и есть трагедия царя. То есть ты должен выбирать между совестью и страной.

МВ:

Идеей и прагматикой.

ГС:

Да. Годунов становится правителем – начинается чудовищный московский голод, который длится два или три года и у которого были естественные причины.

МВ:

Попросту говоря, то, что называется «малым ледниковым периодом».

ГС:

Да, извержение перуанского вулкана[74]. В трагедию это не вошло.

МВ:

Естественно. Никто же тогда этого не знал. А когда мы смотрим картины, скажем, голландских мастеров XVII века, мы видим лед в каналах – сейчас невозможно представить, чтобы в Голландии замерзали каналы. Тогда это было возможно именно из-за этого «малого ледникового периода», нескольких лет резкого похолодания в Европе. И вот на Россию это пришлось таким образом.

ГС:

А что должен думать народ, у которого такое бедствие? Люди умирали от голода прямо на улицах. Естественно, в то время объяснение было одно – что-то с царем не так.

МВ:

Объяснение классическое. Еще чуму в Фивах объясняли тем, что с царем Эдипом «что-то не так».

ГС:

И в это время появляется Григорий Отрепьев, будущий Лжедмитрий. Он выдает себя за убиенного, но на самом деле выжившего по воле Господа сына Ивана Грозного, царевича Димитрия, и, естественно, народ поддерживает теперь его. Народ не может простить царю детоубийство и защищает сироту. Димитрий, заручившись заодно поддержкой польского Сигизмунда, входит в Кремль. Годунов в это время умирает, и бояре-заговорщики убивают детей Годунова. Пушкин замыкает круг: Годунову, чтобы стать царем, пришлось убить ребенка. И тем же самым заканчивается трагедия. А последняя фраза там: «Народ безмолвствует».

МВ:

Слушая тебя, я думаю, как же все-таки несправедливы оказались история, рок, фатум к Борису Годунову. Если бы его не разбил инсульт в самый неподходящий момент, ничего бы этого не было. Он бы справился. Он был умным…

ГС:

Он был очень умным. Выжить при Иване Грозном и пережить все, говоря современным языком, репрессии!

МВ:

Можно ссылаться на божью волю, на угрызения совести, на то, что он понимал, что не прав, и у него был такой раздрай, в общем, получилось то, что получилось. Пятидесятидвухлетний Борис скоропостижно умер, и его наследник, шестнадцатилетний сын Федор, конечно, не справился с ситуацией, это было совершенно невозможно.

ГС:

И что мы видим? Царями становятся те, кого поддерживает народ. Мысль о народном движении истории потом будет развивать уже Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире». Чем занят Кутузов? Он спит на военных советах и прислушивается к тому, куда движется народная сила. Но изначально мысль заложил Пушкин.

МВ:

В тексте пьесы это сказано прямо. Это сцена, в которой Гаврила Пушкин уговаривает Басманова перейти на сторону самозванца, Гаврила Пушкин говорит:

Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою помогой,

А мнением; да! мнением народным (Т. 5. С. 275).

И этот аргумент для умного, далеко вперед глядящего Басманова оказывается решающим. Александр Пушкин не отказывает себе в удовольствии вставить в пьесу собственного предка – Гаврилу Пушкина. Хотя здесь некоторая натяжка, не бывало у Гаврилы Пушкина таких переговоров с Басмановым, но Пушкин не смог устоять перед этим искушением.

ГС:

Историк описывает то, что было, а художник то, что могло быть.

МВ:

Но это не просто щегольство и шутка. Мне рассказывали, что в одном из романов Акунина фигурирует доктор Визель. Я сам этого не читал, но верю. Потому что в свое время Григорий Чхартишвили был замглавреда журнала «Иностранная литература», а я там подвизался в качестве автора, ему попалась моя звучная немецкая фамилия, и он куда-то ее вставил для антуража. Так вот, тут совсем другое: Пушкин вставляет Гаврилу Пушкина в текст пьесы про Годунова, Басманова, самозванца не из щегольства, не для антуража, а вписывая себя в эту историю. Это важная часть его личной историографии: я, Пушкин, – наследник, я не просто вольный поэт, сын эфира, я укоренен в эту почву, я часть истории этой страны, история страны – это моя история.

ГС:

Я согласна. И еще к вопросу о роли народа. И в начале трагедии, и в конце именно народ приводит к власти детоубийцу, совершенно этого не желая. Будучи главной исторической силой, народ слеп. Пушкин не просто так остановил действие трагедии на убийстве Федора. Читатель уже знает, что за ним последует череда смут, самозванцев и реки крови, которые льются при несменяемой власти.

МВ:

По-моему, ты немножко модернизируешь.

ГС:

А мне кажется, нет.

МВ:

Потому что власть несменяема в любом случае, это эпоха монархизма. До республиканской идеи выборной власти еще очень далеко.

ГС:

Мне кажется, это было не так уж далеко, например, существовал лондонский парламент…

МВ:

При чем здесь лондонский парламент? Мы про Москву.

ГС:

При том, что идея парламентской власти была знакома и декабристы ее тоже рассматривали.

МВ:

А-а-а! Да, конечно. Пушкин-то писал не в XVII веке. А прямо перед декабрьским восстанием. Но говорить, что трагедия Бориса Годунова как человека – это трагедия несменяемой власти, мне кажется, это все-таки большая модернизация, большой анахронизм. Да, там трагедия человека, который пришел к власти преступным путем через детоубийство, это безусловно. Но не трагедия бессменного лидера, не «осень патриарха».

ГС:

В том-то и дело, что у него нет других способов прийти к власти. Как по-другому Борис Годунов мог ее получить, мечтая реализовать свои планы?

МВ:

Но при этом я тебе напомню драматический акцент в сцене, когда Шуйский объявляет Годунову: знаешь, государь, объявился самозванец. Годунов приходит в ярость и кричит в лицо Шуйскому:

Постой. Не правда ль, эта весть

Затейлива? Слыхал ли ты когда,

Чтоб мертвые из гроба выходили

Допрашивать царей, царей законных,

Назначенных, избранных всенародно,

Увенчанных великим патриархом?

Смешно? а? что? что ж не смеешься ты? (Т. 5. С. 229)

ГС:

Потому что он на самом деле всенародно избран.

МВ:

Да, и именно на это он упирает.

ГС:

Движущая сила народа.

МВ:

То есть для него, для Годунова, не было такого противоречия между монархизмом и выборностью. Во всяком случае, в пьесе у Пушкина. Не просто помазанник Божий, а еще и народный избранник.

ГС:

Так мы как раз и сказали, что народ – это получается у нас главная историческая сила.

МВ:

И, конечно, это новаторство Пушкина. Он внимательно прочитал Карамзина, но сделал свои выводы.

Пушкин и восстание декабристов

ГС:

Немного хронологии. 17 декабря 1825 года в Тригорское приехал повар Осиповых Арсений с известием о бунте на Сенатской площади. В газетах Пушкин находил имена друзей-заговорщиков. Он сжег свои записки, в которых мелькали эти имена. 13 июля 1826 года состоялась казнь. Собственная участь была поэту неизвестна. И в ночь с 3 на 4 сентября 1826-го в Михайловское прискакал фельдъегерь с приказанием немедленно отправляться в Москву.

МВ:

Как все-таки медленно все происходило… 17 декабря пришло известие о самом восстании. В июле – казнь. И лишь в сентябре, когда Николай I приезжает в Москву, он вызывает туда Пушкина. Хотя до Петербурга из Михайловского куда ближе. Но молодой царь все делал по распорядку.

ГС:

Аж в сентябре следующего года.

МВ:

А еще в мае-июне 1826-го, то есть до казни, Пушкин пишет лично Николаю, испрашивая разрешения отбыть из Михайловского «в Москву, или в Петербург, или в чужие краи» для лечения «аневризма» (Т. 10. С. 162). Эта полупридуманная Пушкиным болезнь (что-то вроде варикоза ног) уже больше года рассматривалась им в качестве предлога удрать за границу. В июне 1825 года дело кончилось анекдотом: Жуковский, всерьез озаботившийся здоровьем «победителя-ученика», договорился по распоряжению Александра I со знаменитым дерптским врачом Мойером (и своим родственником – Мойер был женат на племяннице Жуковского), что тот приедет в Псков специально для пользования знаменитого пациента, который, не ожидая такого поворота, просто слился: дескать, ему неловко по столь ничтожному поводу отвлекать светило медицины! Но летом 1826-го уже не до шуток. Пушкин прямо пишет о своих планах Вяземскому (разумеется, с оказией): «Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, англ. журналы или парижские театры и <бордели>[75] – то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно – услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится – ай-да умница» (Т. 10. С. 161).

Но дальше желчного злословия в частных письмах и на сей раз дело не пошло. Царь ничего не ответил – а вместо этого просто вызвал поэта к себе.

ГС:

Фельдъегерь велел явиться именно в Москву, потому что Николай I приехал туда на коронацию. С одной стороны, конечно, это было страшно: дознание свирепствовало, и после казни пятерых Николай I хотел вызнать всех заговорщиков. Арестовали даже Грибоедова. У Пушкина были веские причины опасаться за свою участь. А с другой стороны, было одно утешающее обстоятельство: его было велено везти свободно, а не как арестанта.

МВ:

Еще бы не было причин опасаться! Уже в январе 1826 года Пушкин пишет с верной оказией своему вечному защитнику Жуковскому, с привычным горьким юмором перечисляя свидетельства своей благонадежности: «Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.

В Кишиневе я был дружен с майором Раевским,

с генералом Пущиным и Орловым.

Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той,

за которую уничтожены в России все ложи.

Я наконец был в связи с большою частью нынешних

заговорщиков» (Т. 10. С. 154).

Но к этому моменту уже был написан «Борис Годунов». Я стараюсь обычно не приписывать Александру Сергеевичу свои рассуждения, но здесь все-таки скажу: он уже выписал Гаврилу Пушкина и понимал – его предок историческую роль сыграл, и ему, Александру Пушкину, тоже пришла пора стать лицом не просто частным, а лицом историческим. Так что надо ехать навстречу своей судьбе.

Словами Пушкина

Amour, exil —

Какая гиль!

Запись в альбоме А. П. Керн, 1828 (Т. 3. С. 93)

Je sens que mon âme s’est tout-à-fait

développée, je puis créer.

Чувствую, что духовные силы мои достигли

полного развития, я могу творить.

Письмо Николаю Раевскому-сыну, вторая половина июля 1825 (Т. 10. С. 127, 610)

Советуем почитать

Альтшуллер М. Г. Еще раз о ссоре Пушкина с Воронцовым

Гроссман В. А. Арион. Любое издание

Керн А. П. О Пушкине и о себе. Любое издание

Листов В. С. Новое о Пушкине. М.: Стройиздат, 2000

Лотман Ю. М. Пушкин // В школе поэтического слова…

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Любое издание

Манн Ю. В. «Самое полное цветение русского романтизма» (Южные поэмы Пушкина) // Манн Ю. В. Русская литература XIX века: эпоха романтизма. Любое издание

Глава 4

Поэт и царь

Музыкальная пауза

Михаил Визель:

Прежде чем мы перейдем к зрелому творчеству Пушкина, я хочу сделать музыкальную паузу. Как ты думаешь, Гая, кто первым стал использовать безладовую бас-гитару?

Гаянэ Степанян:

Я даже не буду делать вид, что забыла и не могу вспомнить.

МВ:

Действительно, это мало кто знает. Я сам думал, что это какой-нибудь Джако Пасториус, Тони Левин – признанные виртуозы баса, потому что безладовая бас-гитара – довольно сложная в игре штука, ближе к контрабасу, чем к обычной бас-гитаре. Ну или Стинг – тоже известный инструменталист. Но оказалось, что первым порожки со своей басухи снял не кто иной, как Билл Уаймен, бас-гитарист группы The Rolling Stones.

ГС:

И почему тебя это так удивило?

МВ:

Потому что «роллинги», конечно, вписали свое имя в историю, но не как технари. У них имидж оторв, хулиганов, толком не умевших играть, всего добившихся упорством и дерзостью. А оказалось, что их бас-гитарист Билл Уаймен, такой же оторва, кичившийся своим невероятным количеством побед по женской части, и, между прочим, прототип Осла из «Бременских музыкантов», – при этом еще и музыкант-новатор. Для меня это важный момент. Рассуждая о британской рок-волне, о драйве, эпатаже, рок-н-ролле, надо помнить, что в основе всего этого – запредельно высокий технический уровень. И на него уже наслаивается все остальное.

Говоря о Пушкине, мы все время должны держать в голове, что мы уже двести лет восхищаемся, изучаем его биографию, размышляем вместе с его произведениями, потому что при всей внешней простоте и лаконичности в них присутствует глубина совершенно запредельная. Но мало того. Пушкин прожил короткую жизнь и многие ее этапы не успел реализовать. Мы никогда не узнаем Пушкина-мэтра, патриарха, мы не знаем, как бы он отреагировал на «Войну и мир» (где прозрачно выведены его друг Денис Давыдов и множество знакомых), но эта жизнь была уникальна. И мы подробно рассматриваем ее, потому что она сама по себе невероятна – даже помимо произведений, которыми мы восхищаемся, которые определили то, как развивается русский язык.

Переходя к рассматриваемому периоду – это годы с 1826 по 1831-й. Речь идет о молодом человеке 27–32 лет, причем шесть предшествующих лет он прожил в ссылке вдалеке от культурных центров. И – уникальный случай! – при отсутствии современных средств связи, он не выпал, что называется, из трендов. Он не просто оставался на острие тогдашней культурной жизни, а был тем, кто определяет тренды, новые направления русской литературы, и продолжал оставаться человеком, которым лично интересовалась верховная власть. Царь Николай, придя к власти, в самых смутных и экстраординарных обстоятельствах счел необходимым пригласить Пушкина для личной беседы и лично его судьбой озаботиться.

ГС:

Да, не сразу, а через полгода, но давай вспомним, чтó это были за полгода!

МВ:

Что ж, давай вспомним.

За полгода до встречи царя и поэта

МВ:

Двести лет спустя после декабрьского восстания история спрессовалась и выгладилась в единую линию: Александр I умер, к власти пришел Николай I, там было некое замешательство, которым воспользовались заговорщики. Николай сумел взять ситуацию под контроль, линия престолонаследия восстановилась. Всё. Современники видели происходящее совершенно по-другому. После бездетного Александра должен был наследовать его следующий по старшинству брат Константин, к чему, собственно, его готовили всю жизнь[76]. Они были погодки, вместе росли, их вместе готовили к роли царя. Как современные космонавты – основной экипаж и дублер. Константин был запасным, дублером. Spare, как выразился в наши дни его «коллега» принц Гарри. И Николай, поздний ребенок (разница с Александром – 19 лет!), не готовился к власти. Когда Николай родился, в 1796 году, Александр и Константин уже давно пережили младенчество (смерть в младенчестве не щадила ни царей, ни крестьян), и понятно было, что по крайней мере один из них станет царем. Замешательство возникло, когда Константин неожиданно для всех отказался занять престол. Он жил в Польше, считаясь наместником Царства Польского, коммуникация была небыстрой, и, прежде чем стало известно обескураживающее решение Константина, возник вакуум власти, которым и воспользовались декабристы. Двадцатидевятилетнему Николаю пришлось проявить незаурядную твердость, чтобы переломить ситуацию в свою пользу.

Егор Ботман

ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I (1796–1855). 1850-е

«Он бодро, честно правит нами…» – написал Пушкин в 1828 году в стихотворении «Друзьям»

Это довольно подробно разобрано в фильме «Союз спасения» (2019). Идеологически ангажировано и, конечно, с элементами мелодраматизма, но подробно.

И конечно, это был такой момент истины для Российской империи, после которого пришлось ее пересобирать. Пушкин этого не застал – он был в Михайловском. И мог только обмениваться с ближайшими друзьями тревожными письмами – с верной оказией.

Почему я так подробно об этом говорю? Николаю было совершенно не до поэтов, не до литературы. И это не проявление его солдафонства, нечуткости к возвышенному, а объективная ситуация – ему было чем заняться помимо разговоров с сочинителями. Но тем не менее едва закончилось следствие по делу декабристов и смертный приговор был приведен к исполнению, у Николая Романова дошли руки до Александра Пушкина, который сидел в ссылке в Михайловском под явным надзором полиции. И это, повторяю, частное лицо, нетитулованный дворянин, который шесть лет был практически выключен из общественной жизни.

В сентябре 1826 года в Михайловское приезжает фельдъегерь и требует в чем есть, как есть сочинителя Александра Пушкина в Москву на аудиенцию, куда Николай приехал на коронацию. Они встретились в Кремле в Чудовом монастыре.

ГС:

В книге «Мятеж реформаторов: 14 декабря 1825 года» Яков Гордин пишет, что армия на самом деле очень ждала Константина, а не Николая. Первого знали по военным действиям, его уважали, а Николай был непонятным.

МВ:

Например, тот же Милорадович, о котором мы только что сказали столько хорошего, твердо стоял за Константина. А ведь это не просто боевой генерал, но столичный генерал-губернатор!

ГС:

После почти любой революции (не важно, кто побеждает) наступает период реакции. Это норма исторического процесса. После декабрьского восстания реакция приняла форму политического сыска, когда дворянские семейства трепетали, потому что все они были тесно связаны друг с другом: как те, что были на стороне власти, так и те, что были на стороне заговорщиков.

МВ:

При этом все были замешаны. Не было семей, у которых брат или племянник остались в стороне.

ГС:

Эти родственные связи подкупали тех, кого арестовывали, допрашивали, и в итоге со следователями говорили как со своими, с близкими, как с родственниками, как с друзьями, и это тоже очень часто играло не на руку заговорщикам.

МВ:

Известная мрачная шутка Михаила Муравьева-Виленского: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Намекая на своего родственника, одного из повешенных, Сергея Муравьева-Апостола. Его родного брата Александра, тоже декабриста, впрочем, не повесили, а сослали.

Пушкин и Николай

ГС:

Новому императору, очевидно, было не до поэзии, но ему надо было что-то делать с общественным мнением. Поэт и власть в этом смысле – давняя оппозиция, стороны которой, выступая антагонистами, в то же время нуждаются друг в друге.

МВ:

Оппозицию «поэт – власть» мы воспринимаем как нечто давнее, укоренившееся, но эта «давняя оппозиция» возникла на самом деле именно при Пушкине. Более того: благодаря Пушкину. Он создал эту парадигму, и она теперь кажется настолько естественной, что воспринимается как данность. Кого еще можно вспомнить? Елизавета – Ломоносов? Екатерина – Фонвизин? Но их отношения и близко не напоминали те, что сложились у Пушкина с Николаем. Хорошо известна убийственно ироническая реакция Екатерины на попытки Сумарокова вступить на гражданское поприще: «Господин Сумароков хороший поэт, но слишком скоро думает, чтоб быть хорошим законодавцем; он связи довольной в мыслях не имеет, чтоб критиковать цепь, и для того привязывается к наружности кольцев…» Это далеко от николаевского отзыва о Пушкине как об «умнейшем человеке России». Байрон – Георг? Или, если угодно, Байрон – парламент? Смешно говорить. Это как раз тот момент, когда Пушкин преодолевает свой байронизм и движется дальше былого кумира.

ГС:

Хоть Фонвизин писал стихи, вспоминают его в первую очередь как комедиографа.

МВ:

Он был человеком эпохи Просвещения. Он видел свою задачу в том, чтобы указывать и искоренять пороки. Он мыслил себя какой-никакой оппозицией. Более того, составленная им анкета «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание» удостоилась честных и здравых ответов Екатерины[77] – и Пушкин с удовольствием процитировал их в своем «Путешествии из Москвы в Петербург».

ГС:

Но в итоге она его, говоря современным языком, все-таки забанила.

МВ:

Но не сослала, ничего такого. Просто лишила милости. А оппозиция «поэт и власть» – это заслуга нашего героя.

ГС:

Николай, говоря современным языком, нуждался в уважаемом лидере мнений, который создал бы ему положительную репутацию. Кнута было недостаточно. Требовался еще какой-то приятный облик власти.

МВ:

В июле состоялась казнь пятерых заговорщиков. Она шокировала Россию. Никто не мог представить, что дворян и уж тем более аристократов лишат чинов и повесят.

ГС:

Поэт и царь встречаются 8 сентября 1826 года. Пушкину полных 27 лет, а Николай старше его на три года. Они ровесники. Они встретились наедине, и потому свидетелей разговора не было. Но мы можем судить по их воспоминаниям, о чем шла речь.

Николай признал, что реформы необходимы. И он не лукавил, потому что прекрасно понимал, что любые эксцессы – это результат подводных процессов. Войны и революции не случаются внезапно посреди всеобщего благополучия. Потому Николай предложил Пушкину приблизительно вот что: мол, зачем революции, когда мы можем все сделать законодательно спокойным путем. Мол, ты становишься моим придворным поэтом и помогаешь моему делу своим словом, а я доделываю то, ради чего декабристы вышли на Сенатскую площадь. Такое предложение звучало очень соблазнительно.

Кроме всего прочего, Пушкин подкупил Николая личным мужеством. Николай спросил Пушкина: «А где б вы были, дорогой Александр Сергеевич, окажись вы не в ссылке, а в Петербурге в момент восстания». И Пушкин, не лукавя, ответил: мол, где же мне быть? Конечно же с друзьями. Конечно же на Сенатской площади. И при всей парадоксальности этого шага очевидно, что это был самый выигрышный ответ, потому что вряд ли бы Николай поверил другой версии событий, а Пушкин продемонстрировал способность к искреннему и очень смелому шагу. Такое нельзя было не уважать. Кстати, рассказ Николая I об этом эпизоде разговора с поэтом записал со слов императора Модест Андреевич Корф в 1848 году и включил в свои «Записки».

Пушкин согласился быть придворным поэтом, а Николай посулил стать его личным цензором. Это не только почетно выглядело, но и избавляло от бремени цензуры, но лишь на первый взгляд. Спустя время все оказалось сложнее.

Когда они распрощались, Николай сказал, что разговаривал с умнейшим человеком своего времени.

МВ:

Не Пушкину!

ГС:

Верно. Но Пушкин вдохновился открывавшимися для него перспективами. Он был нормальный человек, и, если можно выбирать между кровавым переворотом и нормальным эволюционным развитием, конечно же, выбирал второе.

Бенкендорф и «архивные юноши»

МВ:

Николай, ведя Пушкина под руку после аудиенции, проходившей в Чудовом монастыре в Кремле, сказал придворным: «Господа, вот вам новый Пушкин, забудем про старого». Это, конечно, звучит очень помпезно. Но главное – Пушкину было даровано «прощение». То есть разрешение жить в столицах.

Хотя, разумеется, театральное правило, что импровизация хороша, когда она тщательно подготовлена, сработало и здесь.

ЧУДОВ МОНАСТЫРЬ В МОСКОВСКОМ КРЕМЛЕ

Снесен в 1929–1932 годах; в 1934-м на его месте был построен 14-й корпус Кремля (разобран в 2015-м)

ГС:

Это как?

МВ:

Если коротко, в мае 1826 года в Псковской губернии вдруг вспыхнули крестьянские волнения. А в Петербург от одного из местных мелких чиновников, между прочим, поэта, Висковатова полетели настоящие доносы на Пушкина с упреками в безбожии, возмутительных речах и т. д. И начальник Главного штаба личной е. и. в. канцелярии Иван Осипович Витт послал в конце июля в Новоржевский и Опочецкий уезды своего тайного агента Бошняка навести справки – так ли это? Причем по очередному неслучайному совпадению тот прибыл на место именно в тот день, когда сам Пушкин отослал Николаю свое прошение об «аневризме».

Александр Карлович Бошняк был провокатором, шпионом и т. д., но – опытным «кадровым работником» и к ремеслу своему относился добросовестно. Он опросил множество людей, от хозяина гостиницы до святогорского игумена, и все в один голос утверждали, что ничего крамольного стихотворец Пушкин не говорил и ничего предосудительного не делал! Так что по всему выходило, что доносы – просто клевета завистника. О чем агент Бошняк по инстанции и доложил. Что и послужило окончательным толчком к решению Николая пригласить к себе поэта – который, оказывается, не так плох, как принято считать[78].

Что же касается личной царской цензуры… Если я правильно помню, Пушкин потом рассказывал друзьям, как именно об этом зашла речь. Николай спросил Пушкина: «А что это вы, Александр Сергеевич, сидите в уединении и так мало пишете?» Пушкин ответил, что цензура теснит, делает самые нелепые привязки, чинит придирки. И Николай сказал, что сам будет его цензором и они все это уладят.

ГС:

А в реальности – как всегда: мем «Ожидание – реальность». Мы тоже можем в чем-то извинить Николая, потому что он был царем. И конечно же у него были еще многие нерешенные вопросы помимо стихотворства. Поэтому цензурой в реальности занялся Александр Христофорович Бенкендорф. Кавалерийский генерал, участвовавший в ряде военных кампаний с 1803 по 1814 год, он был шефом жандармов и начальником Третьего отделения канцелярии его императорского величества.

Джордж Доу

АЛЕКСАНДР ХРИСТОФОРОВИЧ БЕНКЕНДОРФ

(1782–1844). 1822

В письме Пушкину от 23 декабря 1826 года Бенкендорф выразил взгляды, которым оставался верен на протяжении всей своей жизни: «Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть до́лжно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному»

МВ:

К моменту, когда он стал куратором Пушкина, ему уже было за сорок.

ГС:

И у него была отличная репутация и светского человека, и очень храброго деятельного генерала.

МВ:

Но запомнился он не этим. «Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии» звучит бюрократично. Но на самом деле это была политическая полиция, возглавляемая боевым генералом. Политический сыск. Мы говорим про разные парадигмы – и здесь тоже была заложена губительная парадигма русской истории и русской бюрократии. Фактически Третье отделение дублировало функции Министерства внутренних дел. Это вызывало трения, зафиксированные в художественной форме в фильме «О бедном государе замолвите слово». Чиновник по особым поручениям (это цензурная версия: в сценарии он прямо назван жандармским офицером, а жандармы были как раз исполнительным органом Третьего отделения) приезжает в город и проводит некую провокацию, о которой не знает местная полиция.

ГС:

Эта модель была заложена еще при Елизавете.

МВ:

При ней был тайный сыск, существовавший отдельно. А тут непосредственно под руководством императора, в его канцелярии. Нам очень легко это представить, потому что «собственная его императорского величества канцелярия» – это именно то, что сейчас называют АП, администрацией президента.

ГС:

Выяснилось, что у Бенкендорфа все-таки истинное призвание не военное, а политический сыск. На этом поле он преуспел.

МВ:

И даже есть такой трогательный анекдот. Когда создавалось Третье отделение, Николай, назначая Бенкендорфа, вынул из кармана мундира платочек, подал ему со словами: «Вот, Александр Христофорович, вам платочек, утрите им слезы всех обездоленных». Очень пафосно, в духе того времени. Ампир – колонны, арки, медноблещущие шлемы – буквально. Все на людях играли в древних римлян.

ГС:

Это 1820-е годы?

МВ:

Да. Это, собственно, 1826 год. Такая была риторика. В разделе «Русская античность» книги «Теория и история культуры» Георгия Кнабе приводятся не очень уклюжие стихи Николая Огарева, которыми он описывал эту эстетику:

Дикий царь в античной каске,

И в каске дикий генерал…

Все римляне, народ задорный…

И вот в центр этого великолепия попадает взъерошенный поэт. Причем прямо с дороги, небритый. А мы ж понимаем, тогдашнее путешествие в бричке – это не путешествие в «Сапсане». И даже не ночь в купе. Пушкин сам писал об этом весьма энергически: «Русский человек в дороге не переодевается и, доехав до места свинья свиньею, идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь?»[79]

ГС:

А здесь ему даже не дали привести себя в порядок. В тот момент он меньше всего походил на лощеного светского человека.

МВ:

И поэт оказывается вынужденным говорить о чем-то предельно важном, предельно серьезном с новым императором, которого он видит впервые.

ГС:

И поначалу эта встреча была воспринята как пушкинский триумф. Например, Владимир Измайлов, опубликовавший еще в 1814 году первое стихотворение Пушкина, сказал: «Завидую Москве. Она короновала императора, теперь коронует поэта»[80].

МВ:

Пушкин из Чудова монастыря поехал к своему дядюшке на Разгуляй. И, что называется, закрутился в вихре московской жизни. Лишь через неделю он пишет своей верной соседке Осиповой: «Вот уже 8 дней, что я в Москве, и не имел еще времени написать вам, это доказывает вам, сударыня, насколько я занят. Государь принял меня самым любезным образом. Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому, т. е. по Тригорскому… <…> Простите нескладицу моего письма, – оно в точности отражает вам нескладицу моего теперешнего образа жизни» (Т. 10. С. 201).

ГС:

Пушкин честно пытался следовать всем договоренностям с Николаем. Он пишет «Стансы» в честь императора, которые начинает словами: «В надежде славы и добра // Гляжу вперед я без боязни». Правда, одновременно он пишет и «Ариона», в котором есть красноречивые строки:

Я гимны прежние пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою. (Т. 3. С. 15)

МВ:

Все товарищи погибли, он один спасся, «чистит перышки» и снова берется за старое.

ГС:

Погиб и кормщик и пловец! —

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою… (Т. 3. С. 15)

И параллельно он в это время пытается войти в литературную жизнь, которая переместилась из Петербурга в Москву. Что неудивительно: Петербург – столица, здесь глаз да глаз за всем. Москва же была посвободнее. До 1828 года в Московском благородном пансионе, в котором учился Михаил Юрьевич Лермонтов, читали стихи декабристов.

МВ:

Сейчас в наших реалиях все в точности до наоборот. В Москву приезжают со всей страны делать карьеру, в Петербург – заниматься творчеством: богемная среда, культурная столица.

Любомудры

МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ ПОГОДИН (1800–1875),

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ КИРЕЕВСКИЙ (1806–1856),

ВЛАДИМИР ФЕДОРОВИЧ ОДОЕВСКИЙ (1804–1869),

ДМИТРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ВЕНЕВИТИНОВ (1805–1827)

И СТЕПАН ПЕТРОВИЧ ШЕВЫРЁВ (1806–1864)

«Им же хуже, если они меня не слушают», – писал о них Пушкин в письме Антону Дельвигу 2 марта 1827 года

ГС:

В это время в Москве сложилось литературное объединение вокруг «Московского телеграфа», который издает Николай Алексеевич Полевой при поддержке Вяземского. Полевой был талантливым самоучкой, родом из купцов, и он старался придать романтизму радикальную политическую окраску. Пушкину это показалось уже, мягко говоря, устаревшим, и поэтому он «Московский телеграф» как свою дальнейшую платформу не рассматривал. Но его привлекло молодежное объединение, называвшее себя любомудрами. Они были умеренные в политике, преданные кабинетным занятиям, и их называли архивными, потому что они служили в архиве Министерства иностранных дел. Их можно назвать младшими братьями декабристов.

МВ:

Кроме того, это были его, так сказать, коллеги: по выходе из Лицея в этот архив записали и самого Пушкина.

ГС:

Среди любомудров были Дмитрий Веневитинов, Степан Шевырев, Михаил Погодин, Владимир Одоевский, Иван Киреевский и другие. Именно в их кругу вызревали мысли, которые продолжат свое бытие в противоположных лагерях: в окружении Белинского и в стане славянофилов. Для Пушкина любомудры были младшим поколением. То, что его к ним влекло, свидетельствовало об изменениях взглядов. До ссылки он тянулся к людям старше себя, а теперь – к молодежи.

МВ:

Они ненамного младше годами, на пять-семь лет, но это generation next. Пушкин подростком рвался на войну 1812 года, они ее вообще не застали. Пушкину 27, им где-то 21–22.

ГС:

Веневитинов умрет в 22 года.

МВ:

С поэтом Веневитиновым история обошлась очень несправедливо. Про него помнят только то, что он умер в 22 года. Ни одной строки его не помнят.

ГС:

При этом Дмитрий Святополк-Мирский в своей истории литературы очень сокрушается о его ранней кончине и говорит, что мы много потеряли с его смертью.

12 октября 1826 года Пушкин и любомудры встретились на квартире Веневитинова. Там Пушкин зачитал еще не опубликованного «Бориса Годунова». Трагедия привела молодых людей в неописуемый восторг. При этом язык, которым был написан «Борис Годунов», их обескуражил, подобного они просто не слышали.

МВ:

Я объясню простыми словами, что их ошарашило. События русской истории излагались вольным языком Шекспира. Им, привыкшим к классическим трагедиям Сумарокова, это поначалу казалось дико. Но они втянулись и поняли, что да, это круто. Возвращаюсь к моему изначальному тезису о Билле Уаймене как создателе безладовой бас-гитары. Когда Билл показал, как можно играть на бас-гитаре без ладов, то, что раньше звучало хорошо, теперь стало восприниматься как банальность. Открылись новые горизонты.

ГС:

Судя по всему, Пушкин тоже открыл «архивным юношам» новые горизонты. Дело было не только в самом произведении. Погодин так вспоминает о личных впечатлениях: «…Почти низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками, с приятным голосом…»[81] Ничего особенного во внешности – но под конец чтения покорил всех.

МВ:

Добавлю и я свое личное впечатление. Дальнее эхо этого чтения на мне тоже отразилось. Дом Веневитинова до сих пор стоит на углу Кривоколенного переулка. То место, где он как раз и делает крутое колено от Мясницкой улицы. Там висит мемориальная доска в честь того, что здесь Пушкин впервые читал «Бориса Годунова». Я встречал двухтысячный год со своей девушкой – той самой, с которой мы летом ездили в Михайловское, – на Красной площади. Мы отслушали куранты под Спасской башней и пошли в сторону тогдашнего блаженной памяти клуба «ОГИ» на Чистых прудах. Естественно, проходили мимо Кривоколенного переулка, я увидел в окнах того самого дома свет, удивился, сказал: «Давай-ка зайдем, посмотрим, что там». Мы зашли со двора, дверь оказалась открыта. Мы поднялись на второй этаж, там были какие-то артистического вида люди, поющие под гитару. Я там тоже что-то прочел и спел. Это был, конечно, очень романтический эпизод, который сильно способствовал тогда моей личной жизни. Так что спасибо Александру Сергеевичу еще и за это.

ГС:

С 1827 года Пушкин затеял с любомудрами издавать журнал «Московский вестник». Он рассчитывал, между прочим, на десять тысяч рублей в год за свое участие. Опять же, «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

МВ:

Говоря современным языком, Пушкин собирался стать стафф-райтером, постоянным «контрибутором» – надо же ему было устраивать свою новую столичную жизнь.

ГС:

Конечно. Он публиковал в «Московском вестнике» сцены из «Бориса Годунова», отрывки из «Онегина», стихотворения, например всем известного «Пророка».

МВ:

Зная способность Пушкина попадать в тон того, с кем он разговаривает, конечно, легко понять, что возвышенный библейский слог «Пророка» коррелировал с возвышенным строем мыслей любомудров, которые были погружены в вопросы философии.

ГС:

Любомудрам это понравилось, а вот целевая аудитория журнала оказалась плачевно мала. И поэтому выручка не получалась. Журнал терпел фиаско, усугубившееся недопониманием между поколениями. Пушкин по сравнению с любомудрами уже зрелый мужчина. А архивные юноши занимались литературой не ради литературы, а ради великих метафизических истин.

МВ:

Что совершенно нормально в 22–23 года.

ГС:

И совершенно нормально было бы и для Пушкина в этом же возрасте. А он жалуется Дельвигу в марте 1827-го: «Я говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать – всё это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы…» (Т. 10. С. 175) В общем, ничего у него не получалось с любомудрами. Такой была повестка дня в журнальной деятельности.

МВ:

И на лето 1827 года Пушкин снова уезжает в Михайловское – теперь уже добровольно.

Пушкин и жены декабристов

ГС:

В общественной деятельности повестка была такая. Нашлись те, кто обвинял Пушкина в предательстве. Якобы он отступился от идей декабристов. Тут люди лили кровь на Сенатской площади, а ты теперь за царя.

МВ:

Говоря современным языком – «прогнулся».

ГС:

А он не прогнулся. Он написал уже упомянутое стихотворение «Арион», но не только. Напомню, что в это время одной из самых обсуждаемых тем стала судьба жен декабристов. На самом деле их было мало. Тому есть простое объяснение: декабристы были молодыми и очень молодыми людьми. В ту эпоху не было принято жениться раньше тридцати. А большинству декабристов было меньше.

МВ:

Плюс к этому декабристы были офицерами. А в то время было принято, что офицер женится, уходя в отставку, чтобы не оставить молодую жену вдовой. Боевая кочевая жизнь семейную не предполагала.

ГС:

Тот же Воронцов.

МВ:

Да, Воронцов сделал блестящую карьеру, вышел в отставку, стал штатским губернатором и женился.

ГС:

Итак, жен декабристов было мало. У Николая I, естественно, к декабристам были огромные претензии. И он задумывал для них своего рода историческую казнь. Это значит, что царь желал бунтовщикам исторического забвения. Декабристы стали людьми, имена которых нельзя было упоминать. Появился свой «перечень запрещенных слов».

Царские претензии не распространялись на жен декабристов. Женщины в ту эпоху не считались участницами политической жизни, хотя зря. Грибоедов показал, что именно женщины формировали общественное мнение. И жены декабристов сказали, что намерены оставаться верными своей супружеской клятве, быть со своими мужьями не только в радости, но и в горе. Это произвело фурор, никакие «стоп-слова» уже не действовали, потому что не обсуждать такое решение было просто невозможно.

МВ:

При этом невозможно было к ним придраться, ведь они буквально следовали библейской заповеди: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью». Парадокс. С одной стороны, жены декабристов открыто поддерживали преступников, с другой – выполняют свой библейский долг. Венчание – таинство, которое нельзя нарушить, вот они его и не нарушают.

ГС:

Николай как христианин не мог запретить им выполнять их долг, и потому он попытался как администратор создать условия, при которых уезжать было невыгодно. Он запретил брать с собой уже рожденных детей и распорядился, чтобы дети, которые родятся в ссылке, не наследовали дворянское звание.

МВ:

Это тоже было по строгой букве закона, потому что декабристов лишили прав и состояния, они становились ссыльнокаторжными. Соответственно, их дети никакого дворянства уже не имели.

ГС:

Пугали и сложными бытовыми условиями.

МВ:

Тогда нигде и ни у кого не было канализации, горячей воды, газовой плиты, но эти женщины с рождения были окружены прислугой, которая выполняла за них все черные работы. Включая заботы о собственном теле. Что, кстати, сильно корректирует восхищенные слова Толстого о старой жене декабриста, «будущей Наташе Ростовой» из едва начатого «романа о декабристе»: «Нельзя было себе представить ее иначе, как окруженную почтением и всеми удобствами жизни. Чтоб она когда-нибудь была голодна и ела бы жадно, или чтобы на ней было грязное белье, или чтобы она спотыкнулась, или забыла бы высморкаться – этого не могло с ней случиться. Это было физически невозможно. Отчего это так было – не знаю, но всякое ее движение было величавость, грация, милость для всех тех, которые могли пользоваться ее видом…» Вот уж точно – подумаешь, бином Ньютона… Но, конечно, эти молодые дамы не были избалованными дурочками. Они понимали, на что шли, что условия будут очень суровы. И все понимали.

ГС:

Весь Петербург о них заговорил. Мне кажется, мы до сих пор так много о декабристах говорим в том числе и из-за их жен.

МВ:

У нас получается заход в феминистский дискурс, но невозможно отрицать, что так оно и есть. И более того, несмотря на то что в России были великие царицы: Екатерина, Елизавета, Анна Иоанновна (она не великая, но тоже сыграла существенную роль), – декабристки оказались основоположницами этого дискурса. Русские императрицы были «королевами-девственницами» в том смысле, что мужей у них не было и быть не могло. Когда Екатерина, официально овдовев после переворота, собралась замуж за своего фаворита Григория Орлова, которого она безумно любила, от которого к этому моменту уже имела сына (основателя графского рода Бобринских) и который был, в общем, славный малый, гвардия дала ей понять, что готова служить императрице, но не госпоже Орловой. Так что никакой семейной жизни у них по определению быть не могло, они были «выше этого». А эти молодые аристократки, наоборот, настаивали: мы женщины, мы жены, мы должны выполнять свой супружеский долг, в том числе таким образом.

Так что это первое появление женщин как политического субъекта, в качестве жен, а не бесполого существа.

ГС:

У них был выбор на самом деле.

МВ:

Мужья говорили им: забудь про меня, я даю тебе развод. Развод бы легко утвердили, потому что, с одной стороны, государственный преступник, а с другой – женщина с хорошей фамилией. Они все отказались. Ни одного развода так и не было. Этот феномен декабристок породил одно из самых хрестоматийных стихотворений Пушкина: «Во глубине сибирских руд…»

ГС:

Естественно, он знал об этих событиях и написал то самое стихотворение, которое подтверждало его верность друзьям и их свободолюбивым чаяниям. Но ему не было смысла тоже ехать в Сибирь и отказываться от реформаторских устремлений. Пушкин надеялся на помилование декабристам.

МВ:

В этом стихотворении есть одна загадка. Последняя строка, «панчлайн», замóк стихотворения: «И братья меч вам отдадут». Что Пушкин имел в виду? То, что вам отдадут меч карающих судей, намек на то, что революция неизбежна?

ГС:

Имеется в виду восстановление дворянского достоинства.

МВ:

Меня смущает слово «меч», потому что символ дворянского достоинства – шпага.

ГС:

Рыцарский меч.

МВ:

Неочевидно. А у Пушкина, как у великого поэта и невероятного версификатора, не было бы технических проблем вставить «шпагу»…

ГС:

Дело в масонстве: их ордена имеют рыцарскую символику. А не масонов в тогдашнем высоком обществе почти не было. Слово «братья» в стихотворении также из масонского лексикона.

МВ:

В общем, у Пушкина все многозначно. С одной стороны, это дворянское достоинство, с другой стороны, масонство, с третьей – намек на возможное возмездие.

ГС:

Если это все-таки с масонством связано, то это очень даже прозрачный намек. В масонской ложе вынашивались заговоры. Более того, Екатерина пыталась разоблачить Новикова в связи с масонским заговором, который должен был поддержать Павла, его притязания на власть – при живой-то матери.

МВ:

Павел тоже активно заигрывал с рыцарской символикой. Свой Михайловский замок он стилизовал под средневековую крепость. После захвата Мальты Наполеоном дал приют рыцарям Мальтийского ордена и даже стал его великим магистром, что только укрепило его репутацию «безумца на троне». В общем, коротенькое слово «меч» в этом стихотворении многозначно и допускает самые разные толкования, вплоть до тех, по которым Пушкина называют провидцем.

ГС:

Если есть намеки на масонство, значит, есть намеки на революцию. В русском контексте, не в европейском.

МВ:

Дополнительный нюанс: это хрестоматийное стихотворение отвезла в Сибирь княгиня Волконская – его когдатошняя «нереида».

ГС:

Нет. Мария Волконская написала в «Воспоминаниях»: «…Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое „Послание к узникам“ для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александре Муравьевой»[82]. Впрочем, откуда было Марии точно знать, чего он «хотел».

МВ:

Да, точно; я спутал, потому что они перед отъездом Марии встретились в салоне у Зинаиды Волконской на Тверской – рядом с площадью, где сейчас стоит бронзовый Пушкин.

ГС:

Зинаиду любил Веневитинов. Ее портрет висит в музее Веневитинова.

МВ:

О, ее много кто любил! Из чего не следует, что она сама много кого любила.

Пушкин, история, народное образование и Фаддей Булгарин

ГС:

В рукописях Пушкин рисует виселицу. Естественно, он не может не размышлять о причинах поражения декабристов: они намного ближе, чем греческие повстанцы или испанские революционеры. И географически, и в плане личных отношений: они вместе о чем-то мечтали, что-то планировали, видели свою роль в истории.

Пушкин еще пристальнее вглядывался в исторический процесс, чем в пору написания «Бориса Годунова». Он замечал в нем внутреннюю логику и объективные закономерности.

МВ:

На Пушкина произвела глубокое впечатление «История государства Российского» Карамзина, прочитанная им в восемнадцатилетнем возрасте, во время шестинедельной болезни. Позже он написал, что Карамзин открыл русскую историю, как Колумб открыл Америку[83].

Нам сейчас трудно представить, что история была таким открытием, что светские люди, которые не сильно заморачивались учеными изысканиями, открыли для себя историю собственной страны. Пушкин выразил этот общий интерес в четкой чеканной форме.

ГС:

В это же время Пушкин наживает серьезных врагов.

МВ:

И вообще, эйфория «государь дарует прощение» прошла довольно скоро. С того самого памятного чтения у Веневитинова. Он быстро получил нагоняй от Бенкендорфа за то, что читал «Годунова» без разрешения царя. Для Пушкина это был шок: он просто читал с листа в компании друзей свои произведения, какое тут нужно разрешение?! И откуда, собственно, Бенкендорфу это стало известно?! Но генерал справедливо указал, что коли царь вызывался лично цензуровать его сочинения, они отныне суть дело государственное.

Пушкин опешил; он знал себе цену, но не представлял, что эта его цена так явно, так быстро будет подтверждена самой властью. И 29 ноября в панике пишет из Пскова в Москву Погодину: «Милый и почтенный, ради бога, как можно скорее остановите в московской цензуре всё, что носит мое имя – такова воля высшего начальства; покамест не могу участвовать и в вашем журнале – но всё перемелется и будет мука, а нам хлеб да соль. Некогда пояснять; до свидания скорого» (Т. 10. С. 168–169).

Обрати, кстати, внимание, как Пушкин в письме создает ощущение спонтанного разговора! Словно не пишет за сотни верст, зная, что адресат получит письмо в лучшем случае через день-другой-третий, а строчит в мессенджере.

И. Фридерик

ФАДДЕЙ ВЕНЕДИКТОВИЧ БУЛГАРИН

(1789–1859). 1828

Журналист и писатель, работавший для массового читателя; уже при жизни многие его произведения были переведены на европейские языки

Вернемся к «Годунову». Естественно, Пушкин поспешил отправить трагедию на чтение Николаю; он думал, сейчас с одобрения царя напечатаю, все будет хорошо. Но вышло совсем не так. Потому что Николай – опять-таки в передаче Бенкендорфа, что для Пушкина тоже оказалось неприятным открытием, он-то думал, что будет напрямую общаться с царем! – так вот, в передаче Бенкендорфа Николай выразил свое недовольство трагедией и предложил переделать ее в роман «наподобие Вальтер-Скотта». Вот так… В одном из писем, жалуясь на свои обстоятельства, Пушкин привел старую пословицу: «Жалует царь, да не жалует псарь». Но здесь все-таки инициатива исходила от царя. Откуда Николаю было знать, что романтические романы Вальтера Скотта для смотрящего вперед поэта уже пройденный этап. «Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное» (Т. 10. С. 174), – твердо ответил он Бенкендорфу.

И еще один разочаровывающий момент. Встреча с верховной властью никогда не может заканчиваться просто разговором, должно быть дано поручение.

Так, в 2013 году Путин созрел встретиться с писателями. Ради чего в ноябре было проведено целое Первое Российское литературное собрание, организованное от имени Владимира Толстого, Дмитрия Достоевского, Александра Шолохова – потомков понятно кого. Идея не без странности, но никто не знал, как к делу подступиться, – а тут под рукой обаятельнейший Владимир Ильич Толстой, готовый все организовать. Но когда это собрание готовили в АП и Роспечати, нужна была какая-то результативная часть. В ее качестве кто-то (на самом деле я знаю, кто конкретно) предложил идею объявить в России Год литературы. Что это такое, никто не понимал. Но звучало эффектно. Владимир Путин приехал, выступил с речью и объявил, что 2015 год будет Годом литературы. Что ж, он прошел – и не без пользы. Остался фестиваль «Красная площадь». И остался одноименный сайт, который я в данный момент возглавляю.

Но дело, разумеется, не во мне, а в том, что такова матрица взаимоотношений верховной власти со своими подданными или подчиненными. Заложенная отнюдь не Путиным. Николай не мог просто поговорить с Пушкиным и отпустить – мол, иди с миром. Николай дал поручение Пушкину написать некую докладную записку. Но, не имея еще опыта взаимодействия с «творческой интеллигенцией», это поручение не сузил. Просто сказал: «Напишите о чем хотите, что считаете нужным, что считаете важным, вам виднее, даю вам полный карт-бланш».

Пушкин проникся, уехал в Михайловское и два месяца сочинял то, что мы знаем как записку «О народном воспитании». Как потом Пушкин признавался Алексею Вульфу: «…Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро»[84]. И эти мысли, сводящиеся к тому, что народное образование должно воспитывать в молодых людях в первую очередь личное достоинство и инициативность («гений», в тогдашней терминологии), пришлись Николаю не по нраву.

Николай ответил Пушкину через Бенкендорфа буквально следующее: «Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть дóлжно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание»[85].

ГС:

С тех пор примерно так народное образование и диктуется.

МВ:

Это был еще один нюанс, который Пушкин не учел: его готовы выслушивать, но не готовы следовать тому, о чем он говорит. Более того, его докладная записка заканчивалась словами: «Ободренный первым вниманием государя императора, всеподданнейше прошу его величество дозволить мне повергнуть пред ним мысли касательно предметов, более мне близких и знакомых» (Т. 7. С. 35). Иными словами – как преобразовать процесс литературный. Пушкину было что сказать: про авторское право, про цензуру, про тиражи, про гонорары… Но Николай на это никак не отреагировал. И второй записки про литературу и книгоиздание Пушкин так и не написал.

Кстати, кроме Пушкина предложение написать Николаю докладные записки получили и другие «деятели культуры». В их числе – Фаддей Венедиктович Булгарин. Это не было жестом примирения с Пушкиным. Николая интересовал спектр мнений.

ГС:

Александр Сергеевич действительно стоит у истоков авторского права.

МВ:

Напомним: Евстафий Ольдекоп, издававший в Петербурге журнал на немецком языке, напечатал в этом журнале в 1824 году немецкий перевод «Кавказского пленника». И сопроводил его полным русским текстом. Как читатель, я его понимаю, я тоже люблю билингвы, но это подрывало возможность сделать второе издание сразу разошедшейся в 1822 году поэмы. А когда Пушкин из Одессы подал жалобу в цензурный комитет (поэтому он и бесился, что все дела делаются без него, пока он в этой ссылке), выяснилось, что в своде законов Российской империи такой «кейс» просто не предусмотрен, – и соответствующий раздел пришлось создавать с нуля. Если бы у нас прижилась американская традиция давать законам имена их инициаторов, закон об авторском праве в России назывался бы «законом Пушкина».

ГС:

Фактически именно он показал, как можно профессионально жить на литературе. Но помимо Пушкина существовали писатели, видевшие в литературе отличный способ заработать. Они смекнули, что литература вовсе не обязана возвышать, а может стоять вровень или быть ниже читателя, чтобы льстить его вкусу. Одним из таких деятелей был Фаддей Булгарин, который научился заигрывать с массовым сознанием, в то время как Пушкин имел дело с сознанием культурным.

МВ:

«Массовое» в то время – это грамотная, образованная публика. Но, конечно, условного «милорда глупого» (по Некрасову) создавал как раз Булгарин.

ГС:

А еще Булгарин понял, что от цензуры зависит заработок. Александр Сергеевич зарабатывал бы больше, если бы к печати допускали больше его сочинений. Булгарин стал дружить с полицией, и фактически его усилиями произошло сращивание массовой периодики, литературы и полицейского аппарата государственной власти.

Вернемся к «Борису Годунову». Александр Сергеевич рассчитывал на публикацию. Но Николай передал материалы анонимному референту, который посоветовал переделать роман в духе Вальтера Скотта. Пушкин переделывать отказался. А в 1830 году выходит роман Булгарина «Димитрий-Самозванец», который дает основание полагать, что он и был тем самым референтом, который выполнил свою же рекомендацию. Трагедию «Борис Годунов» не печатают, а этот чудо-роман печатают. Пушкин в бешенстве.

МВ:

Знакомая ситуация. Сценарист предоставляет сериальному продюсеру драфт сериала, его зарубают. А через пару лет выходит сериал, в котором зарубленный сценарист узнает свои сюжетные положения.

Тут еще вот что наложилось. Николай Павлович 1796 года рождения, время его юности пришлось на взлет романного творчества Вальтера Скотта (дебютный роман, «Уэверли», вышел в 1814 году). У него не было проблем с чтением на иностранных языках и с получением заграничных новинок. Я допускаю, что Николай Павлович, будучи молодым человеком, зачитывался Вальтером Скоттом, и для него он был просто идеалом, высшей ступенью литературы. А потом, когда Николаю стало уже не до романистики, идеал остался тот же. Поэтому он охотно внял совету референта. Он искренне полагал, что, рекомендуя Александру Сергеевичу переделать трагедию, делает добро, «благодеяние». И, пожалуй, в смысле коммерческом так оно и было.

ГС:

Я думаю, все, что Николай делал для Пушкина, он делал, веря в то, что это благодеяние.

У Пушкина появился первый могущественный враг – Булгарин. В противостоянии Булгарину появляется «Литературная газета», которая продолжает жить и в наше время.

МВ:

Булгарин не просто враг, а враг-конкурент. Что куда хуже.

ГС:

Началась борьба за массового читателя. Пушкин с Дельвигом затевают «Литературную газету» с 1830 года, и поначалу Дельвиг ее возглавляет. Ближайшим участником стал еще Вяземский.

Поиск избранницы

МВ:

На 1827–1830 годы приходится расцвет Пушкина как независимого поэта. «Короля поэтов». Пушкин вернулся из ссылки. Все знают, что он помирился с царем (и не знают про невидимые со стороны подводные камни). Он ведет жизнь рок-звезды того времени. Он не обзаводится собственным домом, живет по гостиницам или подолгу гостит у друзей, которым льстит такое положение. Особенно надолго, на полгода, он «вписывается» к давнему, еще доссыльному знакомому, ставшему теперь близким другом, – Сергею Соболевскому, в его трехкомнатную квартирку на Собачьей площадке. Это на углу Борисоглебского переулка, где сто лет спустя будет жить Цветаева, и нынешнего Нового Арбата. Примерно там сейчас кинотеатр «Октябрь». Соболевский избавляет Пушкина от всех бытовых хлопот и расходов, и тот допоздна спит, развлекается, играет в карты, что дает повод жандармскому генералу Волкову каламбурить в донесении, что поэт «променял Музу на Муху»[86]. Они с Соболевским принимают гостей, о чем Соболевский и сорок лет спустя, оказавшись снова в доме, ставшем трактиром, вспоминает с огромным удовольствием: «Дом совершенно не изменился в расположении: вот моя спальня, мой кабинет, та общая гостиная, в которую мы сходились из своих половин и где заседал Александр Сергеевич в… (как называется тулуп с мехом кверху??). Вот где стояла кровать его, на которой подле него родила моя датская сука, с детьми которой он так нежно возился и нянчился впоследствии; вот то место, где он выронил (к счастию – что не в кабинете императора) – свои стихотворения о повешенных, что с час времени так его беспокоило, пока они не нашлись!!! Вот где собирались Веневитинов, Киреевский, Шевырев, вы, я и другие знаменитые мужи, вот где болталось, смеялось, вралось и говорилось умно!!!»[87]

Погодин, к которому обращен этот печатный мемуар, в целом соглашается, но добавляет несколько других деталей: «Помню, помню живо этот знаменитый уголок, где жил Пушкин в 1826 и 1827 годах, помню его письменный стол между двумя окнами, над которым висел портрет Жуковского с надписью: „ученику-победителю от побежденного учителя“. Помню диван в другой комнате, где, за вкусным завтраком (хозяин был мастер этого дела), начал он читать мою „Русую косу“… <…> Однажды пришли мы к нему рано с Шевыревым за стихотворениями для „Московского вестника“, чтобы застать его дома, а он еще не возвращался с прогульной ночи, – и приехал при нас. Помню, как нам было неловко… в каком странном положении мы очутились из области поэзии в области прозы»[88].

Ксенофонт Полевой дает другое выразительное описание «симпосионов» того холостого периода: «Пушкин несколько развеселился бутылкою шампанского (тогда необходимая принадлежность литературных бесед!) и даже диктовал Соболевскому комические стихи в подражание Вергилию. …Тут я видел, как богат был Пушкин средствами к составлению стихов: он за несколько строк уже готовил мысль или созвучие и находил прямое выражение, не заменимое другим. И это шутя, между разговором!»[89]

Сам Пушкин не менее откровенно (хотя и с неизбежной идеализацией) описал этот период своей жизни во фрагменте «Участь моя решена – я женюсь»: «Пока я не женат, что значат мои обязанности? <…> Утром встаю когда хочу, принимаю кого хочу, вздумаю гулять – мне седлают мою умную, смирную Женни, еду переулками, смотрю в окна низеньких домиков… Приеду домой – разбираю книги, бумаги, привожу в порядок мой туалетный столик, одеваюсь небрежно, если еду в гости, со всевозможной старательностью, если обедаю в ресторации, где читаю или новый роман, или журналы; если ж Вальтер Скотт и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса, то требую бутылки шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь, что обед стоит мне 17 рублей и что могу позволять себе эту шалость» (Т. 6. С. 388–389).

В 1826 году первая его попытка женитьбы, на Софье Пушкиной.

ГС:

У него географические и душевные метания. Ноябрь 1826 – Михайловское, декабрь – Москва, май 1827 – Петербург, в июне – Михайловское, в октябре опять Петербург.

МВ:

Как мы часто ездим на дачу, так же он посещал свое имение, где его встречали с распростертыми объятиями. Попытка отправиться в действующую армию – вещь более серьезная, попытка выйти за пределы привычной рутины. Когда в 1828 году началась русско-турецкая кампания, Пушкин и Вяземский попросились в действующую армию, чтобы их приписали к генералу Паскевичу. Я читал у Вересаева: не кто иной, как Константин Павлович, дал резко отрицательный отзыв на эту инициативу: этим господам-литераторам нечего делать в действующей армии.

ГС:

1826 год. Пушкин сватается к Софье Пушкиной, которую видел два раза в жизни. 1828 год. Сватовство к Аннет Олениной. 1829 год – сватовство к Гончаровой и неопределенный ответ. И в письме Вяземского к жене от 20 марта 1830 года: «Из Москвы… пишут, что он женится на старшей Ушаковой»[90].

МВ:

И на этих четырех очаровательных девушках я остановлюсь. Что касается Софьи Пушкиной. Однофамильство неслучайно: Федор Пушкин, ее отец, четвероюродный брат Сергея Львовича. Она 1806 года рождения, в 1826 году ей 20 лет. Девушка в расцвете красоты, на выданье. Пушкин видит ее дважды в публичном месте. В театре. Она была южной красавицей, смуглой, «прекрасная гречанка».

После двух встреч он посылает сватов, естественно, ему отказывают. Я полагаю, Пушкин повелся на совпадение, ему, что называется, было прикольно, что Пушкин женится на Пушкиной. И родители Софьи Федоровны справедливо рассудили, что это не основание. Если бы Пушкин был генералом или тайным советником, наверное, они бы отнеслись к его поступку более благосклонно. Но в этой ситуации они решили, что это шалопайство, хотя «жениху» уже 27 лет, он совсем не юноша.

Избранницы Пушкина:

СОФЬЯ ФЕДОРОВНА ПУШКИНА (1806–1862),

АННА АЛЕКСЕЕВНА ОЛЕНИНА (1808–1888),

ЕКАТЕРИНА НИКОЛАЕВНА УШАКОВА (1809–1872),

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА ГОНЧАРОВА (1812–1863)

«И сердце вновь горит и любит – оттого, / Что не любить оно не может…» – писал поэт

Но! С Софьей Пушкиной связана странная история. В ноябре Александр Сергеевич, как ты уже сказала, собирался в Михайловское, Софья с ним ласково распрощалась, сказала «обязательно приезжайте первого декабря». И вот, что называется, злой рок его преследовал. Возвращаясь из Михайловского, он попал в дорожное происшествие, коляска перевернулась. Пушкин отлеживался в гостинице в Торжке. Писал корреспондентам, что тележка впечаталась ему в бок и было тяжело дышать. Видимо, сломал пару ребер. С горя резался в штосс, здорово проигрался, а когда, наконец, приехал в Москву, Софья уже оказалась официально просватана за некоего Валериана Панина. Состоялось официальное предложение, и всё.

И, видимо, Софья настаивала на дате 1 декабря, потому что в этот день Панин должен был к ней свататься. Она прямо просила Пушкина опередить его. Но он не приехал. Не срослось.

В апреле следующего, 1827 года Пушкин запретил Погодину печатать в его журнале стихотворение «Черкешенка», ей посвященное: «…Вы больно огорчите меня, если ее напечатаете» (Т. 10. С. 177). Зная то, что знаем сейчас мы, понятно, почему «больно».

С Олениной получилась еще более странная история. Анна Оленина – дочь президента Академии художеств, девушка из культурного круга, тоже с хорошей фамилией. Пушкин отнесся к ней гораздо серьезнее. Он за ней ухаживал, без конца рисовал ее профили. И пушкинисты разобрали, что в одной рукописи (а как мы знаем, Пушкин думал пером на бумаге) осталось густо зачеркнутое, но читаемое «Annette Pouchkine». Он прикидывал, как ее имя будет выглядеть с его фамилией.

А дальше произошла странная история, в которой источники расходятся. По одному источнику, Пушкин, трезво оценив свои шансы, так и не посватался, а по-другому – собрался свататься, объявил отцу Олениной, Алексею Николаевичу, дескать, я к вам приеду для важного дела. Оленин созвал своих близких друзей на парадный обед, ждали-ждали, а Пушкин так и не приехал.

Потом это странное событие нашло косвенное отражение в повести «Метель», когда все ждали жениха, а он так и не приехал.

ГС:

Я еще читала, что это Керн стала причиной, почему ему отказали.

МВ:

Керн действительно была двоюродной сестрой Олениной, и об их отношениях Оленины могли знать. Как и о репутации самой Керн к тому времени. Но отказали ли? Если не приехал? Вообще это как-то странно, не по-взрослому. Приехал бы, сказал с глазу на глаз: «Знаете, Алексей Николаевич, я чувствую себя неготовым», а то как-то все ждали, а он не приехал. Правда, еще я читал версию, что это как раз Алексей Николаевич отказал – потому что, как член Государственного совета, сам подписывал решение об учреждении за Пушкиным тайного надзора. Получается, если бы его Аня вышла за Пушкина, шпионы следили бы и за ней. А оно ему надо? Но, естественно, прямо он сказать Пушкину об этом не мог.

Как бы там ни было, именно Олениной посвящено «Я вас любил…». Которое лично я считаю вообще лучшим любовным стихотворением в русской литературе.

ГС:

Она долго не выйдет замуж – до 32 лет! Дело не в любви к Пушкину. Судя по всему, Аннет была барышней по характеру независимой. Потом она выйдет замуж за полковника лейб-гвардии Гусарского полка, а впоследствии президента (то есть мэра) Варшавы Федора Андро.

МВ:

Причем обрати внимание: если Софья Пушкина вышла за чиновника, в дальнейшем никакой карьеры не сделавшего (пик его карьеры в 1840-е годы – смотритель московского Вдовьего дома), то Аннет вышла замуж вполне удачно.

Третья несостоявшаяся невеста Пушкина – Катя Ушакова. С ней – самая грустная история. Она была ему абсолютная ровня, если так можно выразиться, потому что, конечно, гению никто не ровня. Катя и все семейство Ушаковых, в отличие от семейства Гончаровых, понимало значение Пушкина уже тогда, закрывало глаза на его сложные отношения с властями и могло закрыть глаза на бывшие некогда шашни то с одной, то с другой девицей. Катя ценила Пушкина как поэта, знала множество его стихов наизусть. И, как это ни парадоксально, Пушкина именно это отвратило. Он же кичился своим дворянством, мужской неотразимостью, дендизмом, и ему не нравилось, что Катя ценила его именно как поэта. Пушкин в этом смысле был человеком своего времени. Ему совершенно не нужна была жена-наперсница, которая ценила бы его стихи.

С Ушаковой у него были нежные отношения, интимные в тогдашнем смысле, без секса. Пушкин писал ей в альбом всякие двусмысленности, полупризнания в любви. «Вы ж вздохнете ль обо мне, если буду я повешен?» (Т. 3. С. 13) Это как – засчитывать за признание? Особенно если учесть, что после июля 1826 года опасение быть повешенным перестало быть в дворянских домах милой шуткой…

Викентий Вересаев в книге «Спутники Пушкина» прямо пишет, что если бы был доведен до конца матримониальный проект с Ушаковой, не возник бы проект с Гончаровой, не было бы ужасной дуэли, и все пошло бы по-другому. На что Пастернак язвительно отвечал, что Пушкину нужно было жениться на Щеголеве, тогда все бы у него было расчудесно. Но, к счастью, Пушкин женился, как считал нужным сам, а не как считали нужным пушкиноведы.

Но как бы там ни было, три несостоявшихся матримониальных проекта имели место в краткий период с 1826 по 1830 год.

Сватовство к Гончаровой и путешествие в Арзрум

ГС:

И в наш рассказ входит Наталья Гончарова.

МВ:

Это случается в мае 1829 года. А в августе ей исполнится 17 лет. Она входит в эту историю, по-нашему говоря, даже не выпускницей, а старшеклассницей.

ГС:

При этом она происходит из семьи очень молодого дворянства. Гончаровы получили его только в середине XVIII века. Но к этому моменту они были уже очень богаты.

МВ:

Когда Пушкин сочиняет в октябре 1829 года «Роман в письмах», одна из его героинь пишет своей конфидентке: «Спешу объясниться и заметить гордо, как истинная героиня романа, что родом принадлежу я к самому старинному русскому дворянству, а что мой рыцарь внук бородатого мильонщика» (Т. 6. С. 45). Так вот, это Александр принадлежит к самому старинному дворянству, а Наташа – правнучка миллионщика.

ГС:

У них был полотняный завод, востребованный для производства парусов. Он приносил большой доход, но дед Натальи спустил все состояние, и отец не смог его восстановить. Всего в семье было шестеро детей, три дочери и три сына. Дочери остались без приданого.

Мать Натальи была женщиной деспотичной. И есть такая версия, что Натали хотела замуж за Пушкина не столько по любви, сколько ради того, чтоб выйти из-под опеки матери.

МВ:

Наташа была хорошей девочкой, о ее желании, по-моему, никто и не спрашивал.

ГС:

На первое свое предложение Пушкин ответа не получил. Повторное предложение он сделал весной 1830 года, и 6 мая состоялась помолвка.

МВ:

Пушкин посватался первый раз накануне собственного тридцатилетия – для него, для рок-стар, это очень важный рубеж. «Ужель мне скоро тридцать лет?» – как бы в шутку ужасался он в «Онегине». Но для Пушкина это не было шуткой; не просто потому, что он был поэт, а потому, что, как он сам писал в своей «докладной записке», в России «необходимо 30-ти лет быть полковником или коллежским советником» (Т. 7. С. 31). Это, может, и неправильно (продолжает Пушкин), но это так. А сам он – ни то, ни другое. Он понимает, что жизнь надо круто менять.

ГС:

В одном из писем близкому другу, Николаю Кривцову, он писал уже перед свадьбой: «В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться» (Т. 10. С. 263).

МВ:

Вот именно. По этим соображением весной 1829 года он сватается к Гончаровой и получает неопределенный ответ – ни да, ни нет. Потому что Гончаровы в сложном положении. С одной стороны, им лестно, что это знаменитый поэт, собеседник царя, с другой – человек с сомнительной репутацией, без особых доходов. Но бесприданницы сестры Гончаровы на многое рассчитывать не могут. А кроме того, барышня действительно же совсем молодая, ей шестнадцать. Тут можно вспомнить, как в начале «Войны и мира» Васька Денисов неожиданно сватается к Наташе. Ростовы ошарашены – Денисов неплохой человек, хорошего рода, но вот прям чтоб жених? И их девочка Наташа – вот прямо уже невеста?! Пушкин тоже все это понимает, он осознает мотивы Гончаровых и делает неожиданный шаг – уезжает в Закавказье, к действующей армии.

Это любят использовать те, кто хочет представить Пушкина милитаристом, «певцом русского оружия». Это совсем не так. Если бы он сознательно хотел чего-то подобного, то честь по чести прикомандировался бы в штаб к Паскевичу, где ему нашли бы занятие по силам и интересам. Но он поехал наобум. Или хотел представить, что наобум. Во всяком случае, когда он схватил пику убитого казака и поскакал вперед вместе с казаками в атаку и посланный офицер тогда его с трудом остановил, это было проявлением «пиитического восторга», желанием получить новый для себя опыт, а не заранее спланированным действием.

Кроме того, для Пушкина оказалось очень важно, о чем он потом писал, что именно во время своего путешествия в Арзрум он первый и единственный раз выехал за границы Российской империи: «Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России» (Т. 6. С. 454). Пушкин в тот момент чувствовал себя скорее пленником России, чем «певцом русского оружия».

Но. Повторим очередной раз. Пушкин – гений. Каждый его шаг, даже самый импульсивный, мог иметь глубокую подоплеку. Так и здесь – он мог иметь далекоидущие планы, о которых мы можем только догадываться. Он был в очень смятенном состоянии после неопределенного ответа Гончаровых. В самом «Путешествии…» он писал о Грибоедове: «Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда со своею молодостию и круто поворотить свою жизнь» (Т. 6. С. 452). Трудно не применить эти слова к другому Александру Сергеевичу, то есть к самому Пушкину. У него-то тоже и страсти, и обстоятельства, и, главное, необходимость «круто поворотить».

Мы не можем утверждать, но мне лично очень соблазнительно думать, что Пушкин собирался переправиться к Грибоедову в Персию, присоединиться к его миссии. Встреча по дороге в Арзрум с арбой, везшей тело Грибоедова, оказалась для него такой же роковой, как перевернувшаяся кибитка, помешавшая ему сделать предложение Софье Пушкиной.

Александр Сергеевич увидел, что его авантюрные планы присоединиться к русской миссии в Персии провалились, надо возвращаться, жить дальше, идти другим путем. А «Путешествие в Арзрум» осталось образцом травелога в русской литературе. О подводном сюжете которого мы можем только догадываться[91]. А на поверхности Пушкин был вынужден вынести укол Булгарина, который пенял ему, почему он поехал к действующей армии и не воспел ее.

ГС:

И Николай был не очень доволен этой поездкой.

МВ:

Николай был не очень доволен тем, что Пушкин отправился без разрешения. А Пушкин разыграл дурачка: «А что такое? Я отправился по своим частным делам, навестить брата в Тифлис, а там оказалось, что армия уже выступила в поход, – ну и я отправился за ней следом, обидно же столько проехать зря».

Брат действительно служил тогда в армии Паскевича, но Пушкин очевидно лукавил. Но – персидский проект если и был, то не состоялся, опять вмешалась в его жизнь и судьбу непредсказуемая случайность. Он не попал на помолвку Софьи из-за сломанных ребер, не попал на восстание декабристов из-за перебежавшего дорогу зайца. Но я все-таки склонен думать, что ни в том, ни в другом случае это не было простой случайностью. Если бы он был твердо намерен поехать в Петербург в самоволку, никакой заяц бы его не остановил. И если бы твердо хотел посвататься, понял бы, почему Софья его торопила, и послал бы депешу.

Итак, вернувшись в Москву, Пушкин осенью 1829 года с головой ушел в журналистику. Он затеял «Литературную газету» и даже здесь оставался частным лицом. Издателем газеты официально был Дельвиг, помогал Вяземский, а Пушкин оставался внештатным автором и редактором, притом что они с Дельвигом делали газету в четыре руки. Многие анонимные заметки написаны Пушкиным. До сих пор пушкинисты спорят, кто за что отвечал. С каждым новым собранием сочинений в раздел «Критика и публицистика» добавляются все новые статьи, которые удается атрибутировать Пушкину.

ГС:

В мае 1830 года Пушкин уже жених Натали. Финансовые дела у обоих так себе.

МВ:

Пушкин не богат, но в холостяках самодостаточен. Но жить семейным домом – иное дело.

Болдинская осень

ГС:

Чтобы разобраться со своими финансовыми вопросами, Пушкин решил заложить деревню…

МВ:

Он не может заложить имение, потому что это не его имение. Сначала он приходит к отцу Сергею Львовичу: «Папа, я женюсь, выделите часть моего наследства». Деваться некуда, причина более чем уважительная и положительная. Сыночку тридцать лет, девочка из хорошей московской семьи, нет причин отказывать. Но! Прежде чем прийти к отцу с этим обыкновенным разговором, Пушкин вынужден сделать нечто необыкновенное: отправить Бенкендорфу прошение. Называя вещи своими именами, семья Гончаровых потребовала подтверждение его благонадежности. И Бенкендорф пишет Пушкину официальное подтверждение, что государь всячески одобряет его намерение остепениться и т. д., – можно сказать, выдает справку, что Пушкин не верблюд, то есть не декабрист. Специально для того, чтобы жених показал будущей родне.

С одной стороны, Пушкину, наверное, было лестно, что его частное семейное дело решается на уровне императора, с другой стороны, можно представить, как его это бесило! Я хочу жениться, а мне об этом надо уведомить императора, получить согласие.

И только после этого Пушкин идет к папеньке. Кстати, о самой помолвке он извещает родителей отнюдь не лично, а французским письмом. До нас не дошел ответ, но он, очевидно, был положительным – и жениховство становится реальным.

Но в Болдино Пушкин попадает опять-таки в силу трагической случайности. 20 августа 1830 года умирает его любимый дядя-поэт. В семье траур, жениться нельзя. Пушкин рвет и мечет, пишет своей конфидентке Вере Вяземской письмо, дескать, ни один дядя не умирал так некстати. Но решает воспользоваться трагическим форс-мажором и уезжает в Болдино осуществить раздел имущества. То самое финансовое семейное дело, с которым он пришел к отцу.

ГС:

31 августа он выехал, 3 сентября прибыл.

МВ:

Перед отъездом он успевает жестоко поругаться со своей будущей тещей, тоже Натальей, из-за денег. Теща, она, кстати, всего на 14 лет старше зятя, в очередной раз говорит про приданое, Пушкин в очередной раз говорит, что, дескать, не нужны мне все эти тряпки и сервизы! Но Наталья Ивановна упирается – как это можно, чтобы барышня не принесла в дом приданого! «Что люди скажут». Удивительно – образованная дама, болтающая на разных языках, проявляет психологию самой узколобой мещанки. Хотя могла бы смотреть на вещи шире[92]. Оба наговорили в сердцах много лишнего. Пушкин с дороги пишет невесте: «Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. <…> …Вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь» (Т. 10. С. 237). И едет в Болдино в расстроенных чувствах разбираться с финансами. А, собственно, зачем, если свадьба опять повисла на волоске?

ГС:

А еще ему очень хочется работать. Это осень, а у писателей и поэтов бывают времена, когда пишется лучше, чем в другие.

МВ:

Пушкин заранее строит планы весной, что вот он осенью сядет и напишет. И продаст. У него четкий сезонный цикл, как у крестьянина.

ГС:

Мне очень нравится, как он описывает тогдашнюю болдинскую осень: «…Осень чудная, и дождь, и снег, и по колено грязь» (Т. 10. С. 243). Он планировал пожить в Болдине месяц, но началась эпидемия холеры, и объявили карантин. Пушкин был вынужден оставаться дольше, чем планировал, и испытывал двоякие чувства: вроде как свадьба откладывается – и это дурно, а с другой стороны, он словно и рад задержаться в Болдине подольше по уважительной причине.

МВ:

Мы сейчас, собираясь куда-то дольше чем на неделю, берем с собой ноутбук. А Пушкин возил в дорожном сундуке свои рукописи, чтобы можно было их доработать. И еще он взял с собой небольшую дорожную библиотечку. Так что, конечно, он рвал и метал, что свадьба убегает, ведь он должен был успеть обернуться до рождественского поста, который начинается 15 ноября[93], – в пост жениться нельзя! Но при нем были его рукописи, его книги и веская причина оставаться.

ГС:

В 1830 году разразилась очередная революция в Париже, вслед вспыхнули другие европейские города. Неспокойно оказалось везде – и в мире природы, если воспринимать холеру как стихию, и в мире людей. И это ощущение опасности, конечно, будоражило воображение поэта.

Во время холеры очень благородно проявил себя Николай I: он примчался в охваченную эпидемией Москву. И восхищенный Пушкин написал Вяземскому: «Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит» (Т. 10. С. 246). Не отпускают его мысли про декабристов.

МВ:

Причем скачок этой мысли не очень понятен. Николай проявил мужество и мудрость, явившись лично в Москву и утихомирив своим появлением народные волнения. А ведь доходило до того, что там убивали лекарей и офицеров, пытавшихся их защитить.

ГС:

Стихотворение «Герой» этот скачок мысли объясняет. Оно не напрямую про Николая, а про Наполеона, про его посещение чумного госпиталя в Яффе. И Пушкин считал этот визит вершиной деятельности Наполеона как государственного лица, потому что он явил гуманизм и мужество одновременно. Николай точно так же являет сердце, ведь помиловать каторжников – это тот же самый акт милосердия. Вероятно, ассоциативно эти цепочки связаны именно таким образом.

В стихотворении «Герой» есть две строчки:

Оставь герою сердце… что же

Он будет без него? Тиран… (Т. 3. С. 189)

Они станут предметом творческого переосмысления для последующих великих литераторов. Например, Раскольников пытается избавиться от сердца, чтобы быть настоящим героем согласно собственной теории.

Назовем и другие плоды Болдинской осени. Сентябрь: «Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка», «Сказка о попе и о работнике его Балде», завершение «Евгения Онегина». Октябрь: «Метель», «Выстрел», «Домик в Коломне», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», написана и сожжена десятая глава «Евгения Онегина». Ноябрь: «Каменный гость», «Пир во время чумы», «История села Горюхина», критические статьи.

МВ:

Можно суммировать: в Болдине были написаны «Маленькие трагедии» и «Повести Белкина». Пушкин заложил основы русской реалистической прозы («Повести Белкина») и явил себя как русский европеец («Маленькие трагедии»).

Десятая глава «Онегина» не дописана. Но в Болдине Пушкин окончательно понял, что она не укладывается в цензурные рамки, потому что там речь идет о военных поселениях, восстании декабристов. Пушкин не хотел держать в семейном доме опасное сочинение и просто сжег его. Но не полностью. Он зашифровал главу, оставив на бумаге только первые четверостишия: надеясь на свою профессиональную память и на то, что «все перемелется».

Уже в наше время по меньшей мере двое людей попытались по пушкинской «мнемограмме» восстановить сожженную главу. Довольно остроумно получилось, хотя никто не претендует, что это Пушкин; но такой артефакт существует. Мы говорим совершенно справедливо об «Онегине», что это вершина творчества Пушкина как поэта, что это энциклопедия русской жизни, но мы забываем, что эта энциклопедия дошла до нас с вырванными страницами.

То, что мы знаем, дошло до нас в усеченном самим автором виде. Парадоксальным образом Пушкин, основоположник современной русской литературы, выступил как последний поэт Средневековья, даже Античности. Потому что до нас дошли произведения античных поэтов с большими купюрами, пропусками. То же самое можно сказать про поэта, который жил всего двести лет назад. Мы ходим по тем же улицам, по которым ходил он, видим те же дома, но при этом какая-то часть его наследия потеряна безвозвратно, мы принимаем это как данность.

ГС:

В Болдине Пушкин окончательно перешел к тому, что мы называем реалистическим методом. В «Евгении Онегине» он добился поразительного звучания языка, которым он умудряется рассказывать о том, о чем не принято было в тогдашней поэзии. В Болдине начался прозаический период. В это же время Пушкин начал задумываться о том, как исторические кризисы влияют на человеческие характеры.

Маленькие трагедии

ГС:

Остановимся еще на «Маленьких трагедиях». В их последовательности есть строгая логика. В первой трагедии, в «Скупом рыцаре», молодому Альберу предлагают отравить отца. Вместо этого он вызывает его на поединок.

МВ:

Заканчивается тем, что старик умирает.

ГС:

Но идея отравления уже возникла, а разовьется в следующей трагедии – «Моцарт и Сальери». Если в «Скупом рыцаре» отношения с людьми заменяются отношениями с вещами (то есть с деньгами), то во второй трагедии цикла Пушкин ставит вопрос об идее, которая ценится выше человеческой жизни. В качестве идеи он выбирает искусство. Сальери размышляет о том, что Моцарт не служит собственному дару, что он «недостоин сам себя», что ценность его жизни определяется исключительно мерой его полезности искусству.

МВ:

Мне кажется, что Сальери жестоко завидует Моцарту и сам себе придумывает логическое обоснование иррациональной зависти.

ГС:

Его объяснение совпадает с размышлениями немецких романтиков о том, что искусство – это культ, которому следует поклоняться.

МВ:

Разное отношение к искусству ярко выражается в отношении к слепому скрипачу. Это очень тонкий момент. Обычно эпизод толкуют так, что приведенный скрипач играл очень плохо, фальшиво, что Моцарт нашел какого-то уличного попрошайку, не попадающего в ноты. Но это совсем не так. Если мы прочитаем непредвзято, там другая ситуация: Моцарт услышал скрипача, проходя мимо открытого окна трактира. Это не нищий, стоящий со шляпой на улице и пиликающий для пущей жалостливости, это музыкант, профессионально играющий перед публикой. Это расцвет музыкальной культуры в Вене, скрипачей много, кто попало в кабацкие музыканты не попадет. Этот человек не играет плохо, он играет так, что может удовлетворить вкусы кабацкой публики. Он слеп, значит, он не читает ноты, а подбирает по слуху и играет, как ему кажется правильным. Говоря по-современному, этот скрипач «обджазовывает» классицистическую музыку. Именно на это Моцарт делает стойку, ему это интересно, он подобного еще не слышал.

И Моцарт приглашает Сальери насладиться своеобразным искусством слепого скрипача без всякой иронии: «Погляди, как можно наши произведения совершенно неожиданно, по-своему сыграть». А Сальери это возмущает. Он этого джазового свинга не может уловить, для него это просто дурное исполнение. Он не в состоянии заглянуть на сто с гаком лет вперед, как Моцарт (и Пушкин), но зато он искренне, истово считает искусство святыней, а себя – ее жрецом.

К нам на дачу как-то приехала моя дальняя родственница, профессиональная скрипачка, играющая в венском оркестре. Меня нелегкая дернула поставить ей сольный диск Леонида Федорова, солиста «АукцЫона». Она послушала и сказала: «Боже мой, у него гитара не строит!» А он просто ищет необычный звук, ему так интересно.

ГС:

Напомню, что в «Скупом рыцаре» упоминается возможность отравления. А в «Моцарте и Сальери» эта возможность реализовывается. Пушкин создает сериальную систему, где каждый эпизод самостоятелен, но находится в сцепке с другими эпизодами.

Моцарт говорил, что «гений и злодейство – две вещи несовместные». А уже в следующей трагедии, в «Каменном госте», Пушкин показывает гения, который на злодейство вполне способен. Дон Гуан произносит: «Я никого в Мадрите не боюсь». Он бесстрашен и вызывает симпатию, он гениальный сердцеед, разбивающий жизни женщин.

МВ:

И он даровитый поэт – Лаура приводит гостей в восторг песней на его стихи.

ГС:

Развивается и тема вещей, вытеснивших людей, заявленная в «Скупом рыцаре». Сальери кажется живым человеком, но на самом деле он закаменел в своей идее.

Дон Гуан же встречается с настоящим Каменным гостем. Каменный гость – это надгробный памятник командору, убитому Дон Гуаном мужу Доны Анны. Его образ также двоится. При жизни он был внешне неказист. Он женился на бедной девочке, спасая ее из нищеты. Анна вышла за него замуж по воле матери. Статуя же не похожа на покойника, каким он был внешне при жизни, зато передает его благородный дух.

МВ:

При этом сам Дон Гуан говорит: «А сам покойник мал был и щедушен… а был он горд и смел – и дух имел суровый» (Т. 5. С. 332).

ГС:

В «Каменном госте» повторяется расстановка сил «гений – статуя», но получает совсем иную этическую оценку. Каменный гость губит Дон Гуана, но это справедливое возмездие за презрение героя к законам.

Одно из основных мест действия в «Каменном госте» – кладбище. Кладбище распространяется на все пространство последней трагедии цикла – «Пир во время чумы». Пир живых людей, который, по Пушкину, воплощает в себе идеи братства, жизни, дружбы, перемещается из дома на улицу, а мимо пирующих проезжает повозка с трупами. И перед нашим удивленным взором возникает кинематографическая картина XX века в духе Тарантино: пиршественный стол, повозка с трупами, пустующий дом.

В этой трагедии также есть фигуры «нарушителя законов» и «законохранителя». В роли первого выступает председатель Вальсингам, а в роли второго – священник. Каждый из них завершает галерею «нарушителей» и «хранителей» в цикле. Вот галерея «нарушителей»: Альбер (хочет растратить отцовское состояние), Моцарт (не воспринимает себя служителем собственного дара или музыки), Дон Гуан (не чтит законов семьи), Вальсингам (бросает вызов миру смерти). А вот «хранители»: барон (сохраняет любой ценой нажитое нечистой совестью состояние), Сальери (служитель идеи), Каменный гость (хранитель семьи) – и священник, который осуждает Вальсингама за неуместность пира во время чумы. Но только в последней трагедии цикла обе стороны остаются при своем, и никто из них не гибнет. Удивительным образом, находясь в царстве смерти, оба антагониста выживают, фактически утверждая идеал гармонии.

МВ:

Я изучал оригинал маленькой трагедии «Пир во время чумы» – огромной пьесы Джона Уилсона ‘The City of the Plague’ (по-русски – «Город чумы»). Это, конечно, тема для отдельной книги. Которую я, если Бог даст сил, еще напишу. Скажу сейчас только, что «Пир во время чумы» – поразительное произведение: Пушкин выступил здесь не просто как реалист, но и модернист. Он использовал readymade-объект: взял одну сцену из огромной трагедии, чуть-чуть поменял какие-то реплики, чуть-чуть подрезал, сместил акценты… и получилось произведение Пушкина. И опять как бы случайность. Пушкин сунул сборник четырех авторов ‘The Poetical Works of Milman, Bowles, Wilson and Barry Cornwall’ в свой дорожный сундук не потому, что заранее планировал именно над ней работать, а просто это была только что пришедшая из Парижа новинка, он взял на всякий случай, чтобы в деревне поизучать. Хотя, повторяю, собирался в короткую деловую поездку. И вообще ехал в очень расстроенных чувствах.

ГС:

Меня поражает, что все трагедии цикла не являются разрозненными произведениями. Их можно читать в любом порядке, но общая картина складывается, если читать их, как задумывал Александр Сергеевич.

МВ:

Заканчивается все знаменитой песней председателя: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…» (Т. 5. С. 356) Это апофеоз, кульминация не одной маленькой трагедии, а всего этого цикла, четырехактной пьесы.

Появилась необычная мысль: «Можно ли пировать, можно ли веселиться, когда происходят такие события?» Сейчас она актуальна. И этот самый священник – по-своему прав.

ГС:

Обе стороны по-своему правы. Один утверждает торжество морального закона, другой – торжество жизни. И то и другое справедливо в равной мере. «Пир во время чумы» рассказывает о стихии, которая врывается в жизнь людей и полностью все меняет. У Пушкина они пируют не в доме, а на улице, для Пушкина это противоестественный порядок дел.

МВ:

На эту тему Михаил Гаспаров писал, что таким образом Пушкин перекидывает мостик к пиру античному.

ГС:

Пир – одно из ключевых слов у Пушкина, которое символизирует не только веселье, но и идеи братства, свободы, разговоров.

МВ:

Да, именно начиная с «Пира во время чумы», 1830 года, пир для Пушкина – универсальный топос:

Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают;

Все уж увенчаны гости; иной обоняет, зажмурясь,

Ладана сладостный дым; другой открывает амфору… (Т. 3. С. 231)

ГС:

Он встречается у Пушкина раньше, в «Вакхической песне». Но в тридцатые пир как стихия свободы трансформируется, его значения расширяются, обогащаются и подсвечивают друг друга.

МВ:

Пир упоминается и в сожженной десятой главе «Евгения Онегина». Причем дважды:

У них свои бывали сходки.

Они за чашею вина,

Они за рюмкой русской водки…

<…>

Сначала эти заговоры

Между Лафитом и Клико

Лишь были дружеские споры,

И не входила глубоко

В сердца мятежная наука… (Т. 5. С. 182–183)

Пушкин пишет, что восстание декабристов началось с дружеских попоек, прямо сказать.

Но мы увлеклись.

Итак, Пушкин три месяца провел в Болдине невероятно продуктивно, при этом он писал отчаянные письма Наташе Гончаровой, не менее отчаянные письма друзьям и деловым партнерам. У него встали платежи из-за карантина. В общем, все нам знакомо[94].

Венчание

ГС:

5 декабря 1830 года он наконец-то, с третьей попытки, вернулся из Болдина в Москву. 24 декабря кончается рождественский пост. 18 февраля 1831 года Александр Пушкин и Наталья Гончарова венчаются.

МВ:

Он все-таки не смог приехать до начала поста. Как и в случае с Софьей Пушкиной, опоздал, но опоздание оказалось не роковым. Когда все идет как должно, любое опоздание оказывается абсолютно неважным.

Храм Вознесения Господня в Сторожах, или Большое Вознесение, – место, где венчался Пушкин, как любят рассказывать туристам. Это пять минут неспешной езды от гончаровской московской усадьбы на Большой Никитской. Кстати сказать, в то время церковь выглядела совершенно по-другому.

Увез Пушкин молодую жену недалеко, за два бульвара, на Арбат. Для медового месяца он снял роскошную барскую квартиру на первой линии Арбата. Ему это было вообще-то не по средствам, снять весь этаж большого дома на Арбате. Это было такой же роскошью, как сейчас снять на том же Старом Арбате квартиру бизнес-класса, ничего не изменилось. Но это было жестом: Пушкин шиковал, пускал пыль в глаза, в том числе и новой родне. Показывал: дескать, я тоже не лыком шит, тоже могу.

После медового месяца Пушкины уехали на жительство в Царское Село под Петербург. Отъезд ускорила бесцеремонность тещи, которая вздумала давать дочери советы, как обращаться с мужем. Объективно, Наталья Ивановна имела богатый опыт, потому что папенька Наташи к этому времени то ли сошел с ума, то ли спился. Но Пушкин этого терпеть не мог и не хотел. И уехал строить семейную жизнь в столицу. Как выяснилось – навсегда.

Словами Пушкина

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

О нет! хоть юность в нем кипит,

Но не жесток в нем дух державный;

Тому, кого карает явно,

Он втайне милости творит.

Текла в изгнанье жизнь моя;

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Простер – и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье;

Освободил он мысль мою.

И я ль в сердечном умиленье

Ему хвалы не воспою?

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав: Он горе на царя накличет, Он из его державных прав Одну лишь милость ограничит.

Он скажет: презирай народ, Глуши природы голос нежный. Он скажет: просвещенья плод – Разврат и некий дух мятежный!

Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу, А небом избранный певец Молчит, потупя очи долу (Т. 3. С. 47–48).

1828

Cela peut courir, mais pas être imprimé (Это можно распространять, но нельзя печатать)[95].

Собственноручная резолюция Николая I

Я женат – и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился.

Письмо П. А. Плетневу 24 февраля 1831 (Т. 10. С. 265)

Советуем почитать

Визель М. Я. Пушкин. Болдино. Карантин. М.: Бослен, 2020

Долинин А. А. Путешествие по «Путешествию в Арзрум». М.: Новое издательство, 2023

Кнабе Г. С. Избранные труды: Теория и история культуры. М.: Летний сад, 2006

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Любое издание

Сергеева-Клятис А. Ю. Повседневная жизнь Пушкиногорья. М.: Молодая гвардия, 2018

Глава 5

Покоя сердце просит…

Наталья Гончарова

Гаянэ Степанян:

Мы начнем разговор с описания жизни семейной после 1831 года.

Михаил Визель:

Ты, наверно, заметила, я периодически называю Наталью Николаевну Наташей. Мне кажется, это создает более правильную перспективу. Ведь речь идет о восемнадцатилетней девушке, которая вышла замуж если не по пылкой любви, то во всяком случае из понимания своего чувства долга, из понимания того, что она должна выйти замуж. Наташа была воспитана в очень традиционной системе ценностей. На такой типаж дворянской девушки, понимающей свое предназначение, безусловно ориентировался Лев Толстой, когда писал Наташу Ростову. Когда в эпилоге при старой графине Ростовой удивлялись, как переменилась ее дочь, вся с головой ушла в быт и пеленки, та лишь отвечала, что она всегда знала, что ее Наташа будет примерной женой и матерью. Вот и Наташа Гончарова стала такой же.

Иван Макаров

МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА ПУШКИНА (в замужестве ГАРТУНГ, 1832–1919).

1849

Старшая дочь Александра Сергеевича и Натальи Николаевны; активно участвовала во всех делах, связанных с сохранением памяти о своем отце; попечительница Московской аудитории-читальни, известной сегодня как Библиотека-читальня имени А. С. Пушкина

Она вела дом в очень непростых условиях, потому что Пушкин был то при деньгах, то при долгах. Он искренне старался быть отцом семейства, но получалось, скажем прямо, по-разному.

И самый главный – жестокий, можно даже сказать, циничный аргумент: за шесть лет брака Наташа родила четырех детей плюс одного не доносила, но те, которые родились, – все дожили до взрослого возраста. Плюс к этому у нее родилось трое детей во втором браке от Ланского, и все семеро ее детей дожили до зрелости, что для того времени было просто чудом, потому что у самого Александра было семеро братьев и сестер и до взрослого возраста из восьми детей дожили только трое: сам Александр, его брат Лев и сестра Ольга. При этом из пятерых умерших трое не пережили младенчества. А у Наташи Гончаровой все семеро детей дожили до зрелости. Пушкин выбирал жену как мать своих детей. И попал абсолютно точно. Чуйка не подвела и здесь. Или большой опыт? По нынешнему времени это звучит чудовищно, но в системе координат того времени его выбор оказался правильным.

Иван Макаров

ПОРТРЕТ КАМЕР-ЮНКЕРА (ГРИГОРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ПУШКИН,

1835–1905). 1884 (с оригинала 1852–1853 годов)

Младший сын Александра Сергеевича и Натальи Николаевны; в 1870 году стал полноправным хозяином усадьбы в Михайловском

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ ПУШКИН

(1833–1914). 1913

Старший сын Александра Сергеевича и Натальи Николаевны; считается, что из всех детей он более всего походил на отца, и его фотография в возрасте дает возможность представить, как выглядел бы поэт, доживи он до преклонных лет

Но при этом, поскольку сестры Гончаровы росли в большой строгости, всяких «вольных стишков» не читали, Наташа была единственной московской барышней, которая стихов Пушкина не знала вообще.

ГС:

И, судя по всему, он из-за этого не переживал…

МВ:

Ты знаешь опять-таки: по-разному. Я внимательно изучал письма Пушкина, в том числе – Наталье, невесте и жене, и в одном из них, от 4 ноября 1830-го из Болдина в Москву, «допускает слабину» – вставляет во французское письмо три строки из «Кавказского пленника»:

Не долго женскую любовь Печалит хладная разлука, Пройдет любовь, настанет скука… (Т. 10. С. 244)

НАТАЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА ПУШКИНА-ДУБЕЛЬТ, ГРАФИНЯ МЕРЕНБЕРГ

(1836–1913). 1850-е

Младшая дочь Александра Сергеевича и Натальи Николаевны; решившись опубликовать письма отца к матери, Наталья обратилась за помощью к Ивану Тургеневу, который отнесся к этому поручению как к величайшей награде за свое служение русской литературе

При этом сам с нарочитой скромностью пишет: «4 mauvais vers». Где же четвертый «плохой стих»? «Скромный» поэт уверен, что он сам выщелкнется у его адресатки в голове: «красавица полюбит вновь». Это редчайший случай, Пушкин – человек с хорошим вкусом, он избегает сам себя цитировать в письмах, только в переписке с друзьями-поэтами позволяет себе шутливые аллюзии, потому что они стихи друг друга знали прекрасно. А здесь он на полном серьезе цитирует собственное стихотворение в письме невесте, чтобы, с одной стороны, напомнить, что вообще-то, Наташа, знаешь, я, на минуточку, первый поэт России. А с другой стороны, чтобы спросить с нажимом: «Красавица полюбит вновь – это не твой ли случай?!» Но Наташа просто не поняла. Повторяю, Пушкин выбирал себе невесту по другим критериям.

ГС:

Старшая дочь, Маша, родилась в 1832 году.

МВ:

В мае, через 15 месяцев после свадьбы родителей. Жила дольше всех, дожила до революции. Есть трогательная и жуткая легенда, что голодающая старушка зимой 1918–1919 годов приходила на Тверской бульвар и подолгу сидела на скамейке напротив памятника Пушкину. То есть это для всех – «памятник Пушкину», а для нее одной – просто отец.

Александр Александрович стал генералом от кавалерии. Все говорили, что он был очень похож на отца. Его позднее фото показывает, каким мог быть Пушкин в старости. Надо сказать, довольно чудно видеть известную нам физиономию украшенной очками и окладистой белой бородой.

ГС:

Есть еще любопытное замечание Лотмана, что на самом деле этот брак был непрост и для Натальи Николаевны: Пушкин гений, и он безмерен. Он одинаково легко говорит с царем и с ямщиком, он участвует в светских мероприятиях и любит народные гуляния с дракой.

МВ:

Это в какие же годы «с дракой»?

ГС:

Думаю, в Михайловском. Лотман пишет: «Став женой Пушкина, Наталья Николаевна достойно исполняла эту нелегкую роль. Пушкин был гениален не только как поэт, но и как человек – полнота жизни буквально взрывала его изнутри: ему нравилось… быть и поэтом, и светским человеком, и ученым, и уединенным меланхоликом, и любителем шумных народных гуляний (непременно с дракой!), и семьянином, и карточным игроком, беседовать с царем и с ямщиками, с Чаадаевым и светскими дамами. Его на все хватало, и всего ему еще не хватало»[96]. И от жены он ожидал такой же необъятности во всем: ему казалось, что она тоже может быть одновременно и хозяйкой, и светской дамой, и книгоиздательницей, и матерью детей, и звездой балов.

МВ:

Да, к сожалению или к счастью. При этом я напомню, что между ними 13 лет разницы.

ГС:

Поразительно, что у Цветаевой, признававшей гениальность выбора Пушкина, совсем другая оценка самой Гончаровой. Она видит в ней не необъятность, а, напротив, пустоту: «Тяга Пушкина к Гончаровой (…) – тяга гения – переполненности – к пустому месту. Чтобы было куда. Были же рядом с Пушкиным другие, недаром же взял эту! (Знал, что брал.) Он хотел нуль, ибо сам был – все. И еще он хотел того всего, в котором он сам был нуль. Не пара – Россет, не пара Раевская, не пара Керн, только Гончарова пара. Пушкину ум Россет и любовь к нему Керн не нужны были, он хотел первого и недостижимого. Женитьба его так же гениальна, как его жизнь и смерть» (эссе 1929 г. «Наталья Гончарова»).

Письма к жене

ГС:

Но, как говорит Лотман, «она была неглупа и добродетельна»[97]. Пушкин переписывался с женой, и на этих письмах я хочу остановиться. Эпистолярный жанр был чрезвычайно развит в XVIII–XIX веках. И здесь, дорогие читатели, необходимо себе представить вот что. В современной системе быстрых сообщений можно обойтись смайликом, потому что контекст не успевает устареть. Контекст общения в мессенджерах сводится к разговорным сиюминутным ситуациям, а в предыдущие века положение дел было иным. Тогда письма писали обстоятельно, потому что скорость обмена сообщениями была несравнимо ниже.

В эпоху Пушкина язык письма имел большое значение. Например, Лотман приводит такой пример: в начале XIX века один важный вельможа, обратившись к равному себе, написал: «Милостивый государь мой». А тот счел это страшным оскорблением и в ответе трижды прописал: «Милостивый государь, мой, мой, мой».

МВ:

Да-да, я тоже, когда читал, обратил внимание на этот момент.

ГС:

Пушкин и в эпистолярном жанре выступает как новатор. Он создает новую культуру общения в плане отношений мужа и жены. Он переписывался с Натальей Николаевной на русском языке, хотя большинству прочих своих адресатов он писал по-французски. Своей жене Пушкин писал: «женка», «душка моя», «какая ты дура, мой ангел», «ты баба умная и добрая». Использует просторечия и патриархальный тон: «Не смей купаться – с ума сошла, что ли», «теперь полно врать; поговорим о деле; пожалуйста, побереги себя». Про свою жизнь он тоже рассказывает ей в таком нарочито просторечном стиле: «Эх, женка! почта мешает, а то бы я наврал тебе с три короба», «одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое»…

МВ:

А еще он писал ей так: «Покамест грустно. Поцелуй-ка меня, авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не оттянешь. Сиди да горюй – что прикажешь!»

ГС:

Он и в письмах осваивал возможности языка.

МВ:

Да-да, безусловно. Особенно это бросается в глаза, когда читаешь письма Пушкина Наталье Николаевне подряд. И переход от писем невесте к письмам жене, конечно, разителен. Они выглядят абсолютно современными. Пушкин в переписке как бы преодолевает в прямом смысле слова расстояние, он пишет послания, которые будут прочитаны получателем через неделю, в лучшем случае через два-три дня, – и пишет их так, словно это мгновенное сообщение.

Он, разумеется, не думает об этом сознательно, это не «упражнение в стиле». Он просто интуитивно разрабатывает русский интимный язык. То, что у него не получилось, когда он писал невесте из Болдина: «Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте». А с женой он себе мог позволить настоять на том, чтоб именно таким вот интимным тоном писать. В то время, еще раз напомню, «интимные отношения» – это значит не только сексуальные, это значит домашние, короткие, предельно откровенные.

Корпус писем Пушкина жене – отражение, срез тех отношений, которые Пушкин пытался выстроить у себя дома: ведь для него были очень важны дом и семья, то, что называется «мой дом – моя крепость».

ГС:

Языковые новаторства Пушкина мы разберем в шестой главе. Но оговоримся уже сейчас, что сам Пушкин осознавал значение писем для развития литературного языка, и шутливо писал по поводу французского письма Татьяны к Онегину: «Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе не привык». Но уже в письмах жене есть отсылки к басням Крылова, ставшим школой литературного языка того времени. Например, у Крылова в басне «Мор зверей» есть строки:

И все, кто были тут богаты

Иль когтем, иль зубком, те вышли вон

Со всех сторон

Не только правы, чуть не святы.

И Пушкин в письме к жене цитирует «Ты, женка моя, пребезалаберная… <…> Подумай обо всем, и увидишь, что я перед тобой не только прав, но чуть не свят».

МВ:

И, по-моему, именно к этому слову, «пребезалаберная», сам же сделал примечание: «Насилу слово написал».

ГС:

С писем начинается и откровенное противостояние Пушкина и власть имущих. В то время частные письма на почте вскрывали и читали. Все помнят почтмейстера в «Ревизоре» у Гоголя. Он даже оставлял себе некоторые письма «на память».

МВ:

При этом, что характерно, Гоголь обставил дело так, словно почтмейстер Шпекин вскрывает письма исключительно для собственного удовольствия.

ГС:

В России читать письма в целях полицейского надзора стали со времен Екатерины II по инициативе тогдашнего почт-директора Ивана Пестеля, отца декабриста.

МВ:

Как это по-русски: радикальный диссидент – сын крупного чиновника.

ГС:

Читали не только письма Пушкина. Например, Александра Осиповна Смирнова из-за границы писала: «В матушке России, хоть по-халдейски напиши, так и то на почте разберут <…> я иногда получаю письма, просто разрезанные по бокам»[98]. Даже миролюбивый Жуковский и тот возмущается: «Кто вверит себя почте? Что ж выиграли, разрушив святыню – веру и уважение правительству? – Это бесит!»[99] Как современно…

МВ:

Жуковский отнюдь не лютый оппозиционер. Жуковский учитель царских детей.

ГС:

Как-то Пушкин, чтоб не участвовать в одном светском мероприятии, сказался больным. Об этом он в письме рассказал жене. Письмо прочитали, и разразился скандал с участием Николая I. Пушкин был возмущен, потому что он счел происходящее вмешательством в частную жизнь.

МВ:

Он был обязан присутствовать как камер-юнкер.

ГС:

Он не пошел поздравлять наследника престола, будущего Александра II, с присягой.

МВ:

Видимо, Николай возмутился, что Пушкин нарушил негласный договор. И вообще, ему, служаке, это было непонятно: он сам свое царствование воспринимал как службу.

ГС:

А Пушкин возмущенно в дневнике записывает: «…Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться» (Т. 8. С. 38).

А вот из его письма Наталье Николаевне: «Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше» (Т. 10. С. 379). И еще: «Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни» (Там же. С. 377).

МВ:

Здесь вот что интересно. Он добавляет к фразе про семейственную неприкосновенность это же выражение по-французски: «inviolabilité de la famille». Зачем? Для Наташи, не доверяя ее способности понять отвлеченную моральную идею по-русски? Но тут же добавляет: «Это писано не для тебя…» А для кого же? Видимо, как раз для того своего постоянного корреспондента, которому по-французски читать ловчее, чем по-русски.

ГС:

Он отказывается принимать вмешательство в частную переписку как норму и начинает писать жене еще более резкие письма, имея в виду не только ее, но и другого «читателя».

МВ:

Не то чтобы резкие, а более неформальные. Включает какие-то грубые просторечные вкрапления, вполне откровенные намеки на интимность в современном смысле…

Еще я хочу добавить. Вот ты процитировала известные слова из дневника Пушкина. Этот дневник до нас дошел. Что удивительно. Пушкин, как все люди того времени, порой уничтожал свои бумаги – дневники, «записки». Это было принято после каждого какого-то крупного потрясения – восстания, смены власти. Люди сжигали свои дневники, чтобы не навредить знакомым. А эта тетрадь до нас дошла. У меня такое ощущение, что Пушкин не хотел ее сжигать, даже не исключая того, что она попадет в руки правительства. Так сказать, предтеча блога, публичного дневника. А одна из страниц этого дневника, посвященная Сергею Уварову, настолько груба и оскорбительна по отношению к министру, что, кажется, Пушкин специально оставляет ее «на виду».

ГС:

Вставляя в свои письма оскорбительные замечания, Пушкин создает безвыходную ситуацию для человека, который потенциально читает его послания: он пишет так, чтоб читать было крайне неприятно – а поделать с этим ничего нельзя, потому что за частные письма на дуэль не вызывают. Например, в его дневнике фигурировал московский почтмейстер Александр Булгаков, которого Пушкин называет не иначе как Сашкой. Они с Пушкиным питали друг к другу взаимную антипатию. Булгаков писал брату: «Я познакомился с поэтом Пушкиным. Рожа ничего не обещающая»[100]. Пушкин же, зная, что его письмо попадет в руки московского почт-директора, предупреждал жену быть осторожнее, так как в Москве «состоит почт-директором н<егодя>й Булгаков, который не считает грехом ни распечатывать чужие письма, ни торговать собственными <дочерьми>»[101]. В некоторых же письмах жене чувствуется тонкая ирония: «Но будь осторожна… вероятно, и твои письма распечатывают: этого требует Государственная безопасность» (Т. 10. С. 381). Одним словом, страсти накалялись. Особенно с января 1834 года, после того как Пушкину пожаловали чин камер-юнкера.

Новоиспеченный камер-юнкер

МВ:

Это было оскорбительно – первый придворный чин, который давался восемнадцатилетним юношам, и для Пушкина, женатого человека, к тому времени с двумя детьми, это было странно. Хотя, с другой стороны, это была совершенно неизбежная ступень, потому что через придворные чины, как и через любые другие, невозможно было перескочить. Это только уже упомянутый Григорий Орлов мог в день восшествия на престол своей любовницы Екатерины скакнуть из капитанов в генерал-майоры и камергеры. А при Николае, которому претили подобные «случаи», нужно было начинать службу с первого чина.

ГС:

Камер-юнкера давали молодым людям, которых собирались как-то продвигать.

МВ:

Да, совершенно верно. Жалование этого чина тридцатичетырехлетнему отцу двоих детей было не то чтобы уникально и оскорбительно (особенно учитывая, что среди камер-юнкеров была и высшая знать – что Александру Сергеевичу не могло не быть приятно), но все-таки нетипично[102].

ГС:

«Царю наперсник, а не раб». Пушкин стремился к равноправному диалогу, к отношениям на равных, а вместо этого вынужден был подчиняться придворной рутине.

МВ:

Да, это все так, но это не только так. Потому что этот первый придворный чин открывал дорогу. При Николае Россия держалась на циркуляре, на уставе, и только включение в систему чинов и званий давало человеку возможность быть полноценным членом общества.

Пушкин сам предложил Николаю написать историю Петра. Николай ответил: «Да-да, прекрасно. Одобряю. Я открою тебе доступ, иди копайся в архивах». Но для того, чтобы это его словесное, устное разрешение копаться в архивах могло облечься в допуски, служебные отношения и докладные записки, на основании которых Пушкину открыли бы доступ к этим архивам, его нужно было встроить в систему. А поскольку он не желал идти в службу ни военную, ни штатскую, оставалась только придворная. В качестве вольного художника никто бы доступ в архивы ему не открыл. Это и до сих пор так. Чтобы попасть в любой государственный архив, нужно письмо с места работы с объяснением причин. Только в последнее время они стали приоткрываться для частных лиц.

Кроме того, не забывай такой крайне неприятный для Пушкина момент, что камер-юнкеру прилагался оклад, и Пушкин скрежетал зубами, но ему эти деньги были очень нужны. Все его 30-е годы, вся его недолгая, к сожалению, семейная жизнь преследовала жестокая нужда.

А в дневнике при этом он записал: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове» (Т. 8. С. 27).

Придворный историограф

ГС:

Мундир ему нашли друзья. Вопреки этикету Пушкин даже не поблагодарил царя за полученный чин, а вместо того начал с ним разговор про Пугачева, чтобы вернуть ощущение утраченной равновеликости. Он разговаривал с царем не как камер-юнкер, а как поэт и историк.

МВ:

Да-да. И опять-таки надо сказать, что это было дерзостью со стороны Пушкина. И не просто легкомысленной дерзкой выходкой, это была, так сказать, основательная дерзость зрелого человека. Потому что в то время история пугачевского бунта была крайне болезненной темой для императора, для Российской империи. По-моему, когда Пушкин представил цензурному комитету рукопись своей книги «История Пугачева», чуть ли не сам Николай это название забраковал словами, что мошенники, бунтовщики, смутьяны истории не имеют. Только великие мужи, вроде Юлия Цезаря, могли иметь историю. Пушкин сознательно взялся за тему крайне неоднозначную. Прошло 60 лет. Давно – но еще памятно. Еще живы свидетели. Это как сейчас писать историю Новочеркасского расстрела 1962 года. Тут космическая эра началась, а ты, понимаешь, про всякие досадные явления. Николай не мог прямо запретить, потому что такой факт в истории был, его невозможно вычеркнуть – слишком много людей было вовлечено. Однако выбор исторического сюжета говорил Николаю не в пользу Пушкина.

ГС:

А ведь с Николаем договаривался, что напишет историю Петра.

МВ:

А он отложил Петра Великого и занялся бунтовщиком!

ГС:

Причем с удовольствием. Исследования про Петра шли медленнее; встречи с царем бывали очень неприятны для Пушкина, потому что Николай интересовался, как продвигается работа про Петра, а Пушкин…

МВ:

Говоря по-простому, Пушкин профукал все дедлайны.

ГС:

Да.

МВ:

Чисто по-человечески ситуация вполне понятна. Писатель берет аванс и, так сказать, достигает устной договоренности о теме, которая интересна для издателя, а сам занимается совершенно другой темой.

ГС:

Причем не самой приятной для издателя.

МВ:

Да. Но издатель при этом тоже не может просто «разорвать контракт». Такая вот взаимно неприятная ситуация.

Придворная жизнь

ГС:

Если Пушкину камер-юнкерство было не вполне приятно, то его жене оно открыло возможность посещать придворные балы и блистать. Мы можем ее понять: она совсем молодая женщина, и, конечно, ей льстили все те знаки внимания, которые ей оказывал даже царь.

МВ:

Да. Гончаровы были миллионеры, потом резко обеднели, и Наташа понимала, равно как и ее родители, что блестящую партию ей не найдут. Пушкин не сумел обеспечить Наташу богатством, но сумел обеспечить ей успех. Жена поэта Пушкина вызывала всеобщий интерес просто в силу своего статуса.

ГС:

Я читала дневники придворных дам, в частности Долли Фикельмон, которая восхищалась красотой Натальи Николаевны. Показательно, когда женщина восхищается красотой другой женщины.

МВ:

Да. И при этом сама Дарья, урожденная Тизенгаузен – внучка Кутузова, носительница многосложной европейской фамилии – по мужу, по отчиму, по отцу, вероятный прототип «молодой величавой красавицы» с «аристократической ручкой» из «Египетских ночей» – это самые сливки тогдашнего петербургского общества. И Наташа в эти сливки угодила, просто как клубника свежая.

ГС:

Признавая безусловную красоту Натальи Николаевны, многие писали о том, что она неумна и невоспитанна. Кажется, эти толки пошли от женщин. Вернемся к камер-юнкерству. Оно тяготило Пушкина не только потому, что не соответствовало его статусу, но и потому, что он хотел работать. А для этого славно было бы поехать в деревню и засесть за труды.

МВ:

Не совсем так. В сентябре 1830 года Пушкин писал Плетневу из Болдина о ждущем его положении женатого человека так: «Доселе он я – а тут он будет мы» (Т. 10. С. 241). Он понимал, что должен учитывать интересы не только свои, но и жены. И понимал, что чувствовала Наташа: сейчас она молода, прекрасна, но с непрерывными родами молодой и красивой долго не останется. Что, кстати говоря, оказалось неправдой. Она сохраняла прекрасную фигуру, хорошо выглядела до зрелых лет. Хотя умерла, к сожалению, относительно молодой.

ГС:

Мне ее поздние портреты нравятся даже больше, чем в юности.

МВ:

Не расплылась, не обрюзгла. Но умерла в 51 год. Но это еще не скоро. А пока ей около двадцати, и ей совершенно не хотелось, по понятиям того времени и того общества, «гробить», замуровывать себя в деревне.

ГС:

В стихотворении «Пора, мой друг, пора…» Пушкин говорит:

Давно завидная мечтается мне доля,

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег (Т. 3. С. 258).

Обращаю внимание на словосочетание «обитель трудов». Он ищет безыскусные радости, вроде тех, которым научился радоваться Пьер Безухов, вернувшийся из французского плена.

МВ:

Мне сейчас чуднó представить, как бы Пушкин читал «Войну и мир». Казалось бы, там описываются события и люди, Пушкину памятные, а читать роман Пушкин не мог.

ГС:

С этой точки зрения, я думаю, прав Достоевский, утверждавший, что вся литература его поколения – это развитие тем, заданных Пушкиным.

МВ:

Мы отвлеклись на любезного тебе Достоевского, а если вернуться к нашему герою – в этом стихотворении речь о том, что в поздние, зрелые женатые годы Пушкина все время раздирает между двумя противоположностями. Причем в разных областях. Он ненавидит придворную службу, но она дает ему возможность институализироваться, позволяет ему заниматься тем, что ему по-настоящему интересно. Ему обременительны балы, в том числе чудовищно обременительно в финансовом отношении, потому что он вынужден вращаться в кругу князей, графов и богачей, не будучи ни графом, ни богачом. Но он горд выступать под руку со своей красавицей-женой, что запечатлено на известной картине Николая Ульянова.

Он понимает, что Наташа молода и имеет полное право блистать, а он как муж должен ей обеспечивать это удовольствие. Хотя ясно, что он не может ей обеспечить дворец и сотню слуг. А еще он рвется в деревню, но потом понимает, что исторические изыскания, а потом и издательские дела, как и его семейная жизнь, требуют его присутствия в Петербурге. И вот на фоне всей этой раздвоенности, можно даже сказать, раздерганности до конца его недолгой жизни вся его деятельность и проходит.

Пушкин и Уваров

ГС:

В это время у Пушкина появляются могущественные недоброжелатели. Один из них – Сергей Семенович Уваров, автор знаменитой формулы «православие, самодержавие, народность». Человек блестяще образованный, в прошлом карамзинист. Он входил в «Арзамас», дружил с Жуковским и имел репутацию знатока литературы.

МВ:

До этого он был лютым античником, грекофилом, переводил античные эпиграммы, сам и публиковал свои изыскания. То есть он не просто так стал министром просвещения.

ГС:

Он стал им не только благодаря образованию…

МВ:

Не только благодаря образованию. Точнее говоря, образование он получал отовсюду. Я недавно читал письма принца де Линя. Этот бельгийский владетельный князь, чей род был давно отставлен от реальной власти, почему-то вошел в русскую историографию именно с этим титулом, принц. Он был истинный вельможа, аристократ, даже генерал. В том числе, кстати, предлагал свои военные услуги Екатерине, которая даже его успела пожаловать землями в Крыму. Он вел обширную переписку с русскими корреспондентами, эта переписка воспроизведена в толстом томе, изданном НЛО[103]. Это само по себе очень любопытно, но я сейчас о другом – о том, что в 1806–1809 годах двадцатилетний Сергей Уваров, прикомандированный к русскому посольству в Вене, «не остался равнодушным», как деликатно пишут во вступлении составители, к обаянию семидесятилетнего «чаровника Европы». И, как бывает при такой разности в летах, их тесное общение было скорее интеллектуальным, чем плотским. О чем не стоило бы упоминать, если бы речь не шла о том самом Сергее Семеновиче Уварове. Не обязательно полностью разделять утверждение составителей, что «вместе с госпожой де Сталь он (де Линь. – М. В.) сформировал ум юноши, ставшего затем идеологом царствования Николая I», но трудно не согласиться, что ответ на вопрос «Откуда что берется?» бывает порой неожиданным.

ГС:

Женился он очень удачно с точки зрения карьеры.

МВ:

Да. Он женился по расчету[104].

ГС:

Дело было так. У министра просвещения Алексея Разумовского была уже очень взрослая и некрасивая дочь. Никакой надежды выдать ее замуж не было, а вот Уваров на ней женился.

МВ:

Что только говорит в пользу версии, изложенной в книге про де Линя. Впрочем, и без нее известно, что Уваров не оставлял этих своих «наклонностей» всю жизнь. А в «Арзамасе», кстати, носил прозвище Старушка.

ГС:

Есть гипотеза, что Уваров стал прототипом Молчалина.

МВ:

Вполне может быть. Он сделал блестящую карьеру и, будучи не аристократического происхождения, стал графом.

ГС:

До восстания Уваров общался с декабристами, а после – встал на сторону силы. Сделавшись одним из недругов Пушкина, Уваров начал соперничество с ведомством Бенкендорфа.

МВ:

Ну да, но опять-таки я поправлю, это же не звездные войны, не империя и повстанцы, Бенкендорф – сам часть государственной системы.

ГС:

Бенкендорф занимался полицейским надзором за литературой, а Уваров – идеологическим. В начале 1830-х он хотел покровительствовать Пушкину, рассудив, что дружба с поэтом улучшит его репутацию. В качестве доброго жеста он перевел стихотворение Пушкина «Клеветникам России» на французский, а кроме того, пытался посредничать между Пушкиным и Бенкендорфом. Пушкин пресек все попытки Уварова сблизиться и тем самым приобрел в его лице еще одного могущественного недоброжелателя.

Уваров назвал «Историю Пугачева» вредным и опасным произведением. Пушкин в дневнике за февраль 1835 года написал: «Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении» (Т. 8. С. 47).

МВ:

В конце 1835 года Пушкин опубликовал стихотворение «На выздоровление Лукулла», в котором описывается некий наследник, который поторопился описать имение своего заболевшего дядюшки, не дожидаясь его смерти. Заболевший богач выздоровел и вытолкал «наследника» взашей. Когда стихотворение вышло, весь Петербург узнал Уварова, который тоже излишне поторопился принять меры по защите наследства родственника своей жены. Все тыкали пальцем, и дошло до того, что Бенкендорф вызвал Пушкина на ковер с упреком, зачем же он выставил министра в таком неприглядном виде. На что Пушкин ответил, что, мол, это сатира ни на какого не на министра, а на вас, Александр Христофорович. Бенкендорф опешил: что же общего? «Вот видите, вам и в голову не пришло. А почему же Уваров находит что-то общее с собой? Неужели он и вправду воровал казенные дрова?!» Бенкендорф, как и весь Петербург, знал, что это Уваров заворачивал возы с дровами, предназначенными для отопления казенных учреждений, на свою частную квартиру, но, разумеется, молчал. «Сатиры пишутся на общие пороки, а не на отдельных частных лиц», – продолжил тогда Александр Сергеевич. Бенкендорфу пришлось согласиться. Да он, я думаю, особо и не настаивал. Как говорится, быстро дал себя убедить. Но скандал вышел громкий. После этого Уваров возненавидел Пушкина и всячески ставил ему палки в колеса.

При этом если в столкновении с Воронцовым Пушкин был категорически не прав, то здесь он был столь же категорически прав. Но свою правоту выражал порой очень резко, до грубости. Например, знаменитая эпиграмма на Уварова «В Академии наук заседает князь Дундук…» (1835) посвящена даже не самому Уварову, а его близкому другу, сказать проще – его давешнему любовнику Михаилу Дондукову-Корсакову, который стал вице-президентом Академии наук благодаря протекции Уварова.

Шутка, конечно, по нынешним временам не просто непечатная, но и некорректная. Мало ли у кого с кем отношения. Кстати, сам Михаил Александрович оказался не самым плохим человеком: получив в 1836 году в качестве попечителя Санкт-Петербургского цензурного комитета немалую власть над Пушкиным как над издателем журнала, отнюдь не стал мстить за всем известную эпиграмму, а, наоборот, выказал поэту-издателю явное благоволение. Во всяком случае, в их личной переписке.

Но сам Уваров, конечно, взбесился, когда это прочитал. И оказался куда более злопамятен. Так что да, действительно: Пушкин, что называется, одним росчерком пера нажил себе влиятельного врага, который совершенно не скрывал того, что он враг.

ГС:

Подвожу итоги расстановки сил. Формально цензором оставался Николай, реально цензурировал Бенкендорф. А Уваров добился того, чтобы журнал Пушкина «Современник» проходил дополнительное цензурирование.

МВ:

«Особое отношение» царя распространялось только на личные сочинения поэта Пушкина. Пушкин пытался было сделать вид, что решил, будто это отношение распространится и на издаваемый журнал, – мол, царь доверяет Пушкину, а он отвечает за свой журнал. Но Уваров посмотрел на этот вопрос совершенно по-другому: сочинения, подписанные Александром Пушкиным, читает сам царь, а сочинение, которое Пушкин публикует как издатель, подвергается общей цензуре. Причем весьма строгой и, главное, долгой. Так что издателю Пушкину пришлось лично просить «князя Дундука» в апреле 1836 года о не предусмотренной должностной инструкцией поблажке – назначении второго цензора: «…двойная цензура отымает у меня чрезвычайно много времени, так что мой журнал не может выходить в положенный срок. Не жалуюсь на излишнюю мнительность моего цензора; знаю, что на нем лежит ответственность, может быть не ограниченная Цензурным уставом; но осмеливаюсь просить Ваше сиятельство о дозволении выбрать себе еще одного цензора: дабы таким образом вдвое ускорить рассматривание моего журнала, который без того остановится и упадет» (Т. 10. С. 445).

Пушкин и гусар-девица

ГС:

«Современником» с легкой руки Уварова занимались самые неприятные цензоры.

МВ:

Да. И на это, кстати, нарвалась Надежда Дурова – знаменитая кавалерист-девица. Пушкин сам предложил ей выступить издателем ее сочинений. Между ними завязалась активная переписка. Дурова была дама очень незаурядная. О ней бы книгу отдельную написать…

ГС:

Почему именно о ней?

МВ:

Надежда Дурова – фактически первый в русской истории «гендер-флюид». Серьезно. Елизавета и Екатерина регулярно надевали офицерский мундир, объезжая полки, а Надежда Андреевна проходила в нем десять лет. Она не просто провела одну военную кампанию 1812 года, как это показано в фильме «Гусарская баллада» (в целом имеющем к ней очень малое отношение), но прослужила в гусарах с 1806 по 1816-й и всю свою дальнейшую довольно долгую жизнь (1783–1866) ходила в мужской одежде и, по ее собственным словам, предпочитала оканчивать глаголы на «-ъ», а не на «-а» («пошелъ», «сделалъ»). Даже отпевать она себя завещала как «раба божьего Александра». Священник не стал нарушать божеских законов, но при погребении ей отдали воинские почести, что было тогда изрядным попранием законов гражданских. При этом биологически она была полноценной женщиной – прежде чем начать военное поприще, она, вопреки киношной Шурочке, была выдана замуж и родила сына. Но когда выросший сын попросил в письме благословения на брак, она бросила письмо в огонь, едва завидев обращение «маменька». Только когда сын прислал еще одно письмо, адресованное «Александру Андреевичу» – он(а) начертал(а) ответ: «благословляю».

Александр Брюллов

НАДЕЖДА АНДРЕЕВНА ДУРОВА (1783–1866).

1839

Единственная женщина в XIX веке, ставшая кадровым офицером русской армии, «кавалерист-девица»

Неудивительно, что Пушкин «сделал стойку» и загорелся издать мемуары такого необычного человека. Надежда Андреевна забросала Пушкина письмами самого резкого содержания: ну что же вы, взялись меня издавать, и когда же? Дошло до того, что она написала Пушкину: все знают, что царь ваш цензор, подсуньте ему мою рукопись, что вам стоит. И бедный Александр Сергеевич оправдывался, что да, действительно государь оказал мне такую честь, но на сочинения мои как издателя его милость не распространяется. Вот я вам подробнее расскажу при встрече, писал он ей. Интересно и то, что Дурова при своей этой горячности и резкости оговаривается: «Думал ли я когда-нибудь, что буду говорить такую проповедь величайшему гению нашего времени!..»[105] Резкость сочеталась у нее с полным пониманием, с кем она имеет дело. Очень интересная переписка. Помимо прочего, показывающая, как глубоко в последний год жизни поэт ушел в издательскую деятельность.

Творчество последнего периода

МВ:

В новом статусе женатого человека Пушкин осваивается с новой для себя реальностью. Он живет семейным домом, растит детей и несет госслужбу. Но одновременно продолжает делать то, что он и должен делать: пишет новые сочинения, причем не просто новые, а новаторские.

ГС:

Иными словами, не подумайте, будто бы он занимался лишь тем, что страдал по поводу камер-юнкерства или бодался с Уваровым, вовсе нет. Например, Александр Иванович Тургенев вспоминает, что Пушкин был полон идей, и с 1833 по 1836 год появляется россыпь произведений. Он пишет две поэмы – «Анджело» и «Медного всадника» в 1833-м; создает прозаические произведения: «Дубровского» (не закончен), «Пиковую даму», «Египетские ночи», «Капитанскую дочку». Появляются значительные лирические произведения: «Осень», «Пора, мой друг, пора…», «Песни западных славян», «Вновь я посетил». Я даже не все сейчас перечисляю.

В 1836 году Пушкин пишет «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Он активно занимается публицистической деятельностью и с 1836 года издает журнал «Современник», золотое время которого настанет чуть позже, во второй половине XIX века.

«Современник»

МВ:

«Современник» появился не случайно и не вполне так, как сам Пушкин хотел. Еще со смерти Дельвига в 1831 году, когда естественным образом умерла созданная им «Литературная газета», он носился с идеей сделать какой-то литературный журнал. Но идея эта не вызывала понимания даже у ближайших его друзей. Друзья Пушкина, «поэты пушкинского круга», понимали: для того чтобы быть успешным, нужно гнать ширпотреб, как это делает Булгарин в «Северной пчеле» и Сенковский в своей «Библиотеке для чтения». И никто не понимал, как это Пушкин сможет конкурировать с ними. Александр Сергеевич был оптимистом, думал хорошо о читающей русской публике и был уверен, что под свое имя он сумеет создать журнал, который будет успешен не только идейно, но и коммерчески. И действительно, он начал издавать такой журнал, назвав его «Современник». Ему надо было спросить разрешения у царя, набросать концепцию, оставить заявку, хотя царь не вкладывал ни копейки своих денег, просто давал разрешение. И с 1836 года Пушкин издавал, по сути дела, первый толстый литературный журнал в нынешнем понимании: там не было ни новостей из-за границы, ни «смеси», то есть мелких анекдотов, над которыми потешался Гоголь и издевался Салтыков-Щедрин. Помнишь, в сказке про мужика и двух генералов?[106] Там было все про литературу, и, несмотря на громкое имя Пушкина и первоначальный интерес, надо признать, что его коммерческие расчеты в тот год с треском провалились. Нераспроданные тиражи лежали в прихожей пушкинской квартиры.

ГС:

У него было всего 600–700 подписчиков. Сравни: у журнала «Библиотека для чтения» 5000 подписчиков. Но при этом Пушкин в «Современнике» закладывает те традиции, которые продолжит Некрасов. Из своих произведений он в «Современнике» опубликовал «Капитанскую дочку», «Путешествие в Арзрум», «Пир Петра Первого», «Скупого рыцаря», «Родословную моего героя».

МВ:

На что ему справедливо замечали, что он выпускает свои произведения фактически себе в убыток, хотя мог бы получать за них верную прибыль.

ГС:

Он также опубликовал несколько произведений Гоголя: «Нос», «Утро делового человека», «Коляска». Из поэзии в «Современнике» появляются стихи Тютчева, Жуковского, Баратынского, Вяземского, Кольцова. Публицистика была представлена статьей Гоголя «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году». Пушкин пытался привлечь Белинского, который в тот момент был молод, неизвестен и недоверчив к пушкинскому журнальному начинанию.

МВ:

Я слушаю этот список и с большим удовольствием думаю вот о чем. Во-первых, конечно, Пушкин проявил чуйку главреда. Он выявил Гоголя, Белинского. Даже трагический момент: последнее письмо, написанное Пушкиным, – это было письмо Александре Ишимовой, автору детских книг. Не как женщине, а как коллеге[107].

ГС:

Ее он тоже очень хотел привлечь в свой журнал.

МВ:

Конечно! Более того: я сейчас понимаю почему. Старшему ребенку Александра Сергеевича в 1836-м пошел шестой год. Приближался момент, когда его надо было учить писать, и Александр Сергеевич, как всякий нормальный родитель, заново для себя открыл детскую литературу и заново ею восхитился. Да, разумеется, он сам автор великолепных литературных сказок, но когда он просто как молодой отец начал читать Ишимову, он подумал, что вот как надо разговаривать с детьми о русской истории, а не «У лукоморья дуб зеленый…». Поэтому и такой комплимент в этом последнем письме, который даже кажется преувеличенным: «Вот как надобно писать!» (Т. 10. С. 486)

Но Пушкина как главреда интересовала другая, авангардная литература. Он смог напечатать в «Современнике», ни у кого не спрашивая, «Нос» Гоголя, который, увы, как раз современники-то совершенно не поняли.

Пушкин ради этого затеял журнал, впрягся в эти хлопоты, издавая то, про что он сам понимает, что это круто, но это невозможно никому объяснить. Кроме того, помимо «Носа» Пушкин опубликовал в своем «Современнике» еще более странный текст: «Последний из свойственников Иоанны д’Арк».

ГС:

Разве он дописан?

МВ:

Конечно! Пушкин готовил его в пятый номер «Современника» – который, увы, отправили в печать уже его друзья, в январе 1837-го. Это очень странная миниатюра, ее называют пастишем, потому что просто не знают, как еще назвать. Напомню, это как бы журнальная заметка о том, что после смерти в Лондоне некоего французского дворянина продали с аукциона переписку его отца с Вольтером. Этот дворянин, оказывается, вел свой род от брата Жанны д’Арк. Он мало интересовался литературой, но, узнав случайно о существовании поэмы «Орлеанская дева», купил задорого оное сочинение, думая найти там описание подвигов своей прабабки. А найдя нечто совсем другое (да еще и снабженное «удивительными картинками»), не в шутку оскорбился и вызвал Вольтера на дуэль. На что сам Вольтер, перепугавшись, отвечал дворянину, что он не один из тех рыцарей, от коих вы происходите, он всего лишь дряхлый старик и совершенно к этой поэме отношения не имеет! А о вашей великой прабабке писал только с подобающим почтением. То есть выбрал ровно ту линию, которой поначалу придерживался сам Пушкин, когда его приперли с «Гавриилиадой»[108]. «Публикатор» делает неожиданный вывод, что, мол, перевелись ныне такие прямодушные люди, способные вступиться за честь рода, но штука здесь в том, что, кроме самого того факта, что Вольтер – автор «Орлеанской девы», все остальное Пушкиным придумано! Это полностью его мистификация. Такой текст предполагаешь прочитать у Борхеса в «Замурованных текстах», у Павича, может быть, у Набокова, но совершенно не ожидаешь в начале XIX века у писателя, которого мы чтим как основоположника реализма.

Важно то, что Пушкин эту странную историю тоже готовил для «Современника», никого не спрашивая. Закон не нарушает, на верховную власть не покушается, а остальное его дело как редактора. Но обратная сторона этой свободы, этой возможности не давать никому отчет в том, что он публикует как редактор, – то, что свои собственные произведения, которые очень дорого стоили, он фактически отдавал даром. Он опубликовал «Капитанскую дочку», хотя мог бы ее продать тому же Смирдину и выручить несколько тысяч, а он печатал ее в своем журнале, который приносил одни убытки вместо возможного дохода.

Но Пушкину была дорога идея журнала, и он, разумеется, предполагал, что со временем идея разовьется, что публика «распробует» его журнал и он выйдет в плюс. Но, к сожалению, не успел…

Пушкин, история и фан-фикшн

ГС:

А еще в эти годы он реализуется как историк. Пишет историю Пугачева, работает над историей Петра I, выводит свои закономерности в историческом процессе; он не только констатирует некие факты, но пытается найти им объяснения, пытается понять, что движет историческим процессом.

МВ:

Несмотря на то что он профукивает дедлайны и отвлекается на другие тексты, он действительно работает. Почти весь девятый том десятитомника Пушкина – это его выписки, конспекты, подготовительные материалы для истории Петра. Он, пользуясь своим статусом камер-юнкера, забирается в архивы и там делает выписки. Сам по себе этот конспект еще, конечно, сочинение незаконченное, но его уже можно читать. Там уже сжатые, емкие пушкинские формулировки. Например, то самое замечание, что указы Петра словно бы писаны кнутом, – это именно оттуда.

ГС:

Он отмечает, что, с одной стороны, это очень прогрессивное время, а с другой стороны – очень варварское.

МВ:

Вот точная цитата: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости; вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика» (Т. 9. С. 287). Как видишь, это не просто выписка из какого-то архивного дела, а вполне сформировавшаяся пушкинская мысль.

Напомню, что Пушкин уже начинал писать «нормальный» исторический роман про своего чернокожего предка и бросил: ему просто неинтересно оказалось писать про великого Петра и его верного наперсника Ибрагима так, как было принято в то время. Он чувствовал, что ему нужно найти какой-то свой угол…

В числе этих поисков – сделанный в том же 1831 году набросок романа «Рославлев». Это вообще черт знает что, покруче «Последнего из свойственников Иоанны д’Арк»: Пушкин берет только что вышедший роман Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» и… используя тех же героев, переиначивает все события по-своему! Уверяя, что у него-то «все как было на самом деле». Вот вводный абзац: «Читая „Рославлева“, с изумлением увидела я, что завязка его основана на истинном происшествии, слишком для меня известном. Некогда я была другом несчастной женщины, выбранной г. Загоскиным в героини его повести. Он вновь обратил внимание публики на происшествие забытое, разбудил чувства негодования, усыпленные временем, и возмутил спокойствие могилы. Я буду защитницею тени, – и читатель извинит слабость пера моего, уважив сердечные мои побуждения» (Т. 6. С. 132).

Сейчас это назвали бы фан-фикшн. Причем от женского лица. Только Загоскин был массовым автором, бестселлермейкером. Представь себе, в нынешних реалиях, Александра Иличевского или, если угодно, Михаила Елизарова, который берется переписать новый роман Дины Рубиной. При всем уважении к Дине Ильиничне.

ГС:

Многие замыслы остались в черновиках. Во-первых, «Роман на Кавказских водах» – это замысел большого приключенческого романа. Вполне возможно, напиши его Пушкин, опередил бы лермонтовского «Героя нашего времени». Во-вторых, авантюрно-психологический роман «Русский Пелам», в котором Пушкин хотел изобразить Россию от декабристского Союза благоденствия до притона разбойников.

МВ:

И опять, заметь, своего рода фанфик: прямая отсылка к роману Бульвер-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена» (1828).

ГС:

Замыслы, в которых Пушкин думал вслед за Бульвер-Литтоном показать дворянина – благородного разбойника, так и остались в черновиках, даже «Дубровский» не доведен до конца. Пушкин понял, что описанная ситуация нереалистична.

МВ:

В смысле – нереалистична?!

ГС:

Видишь ли, он приходит к выводу, что дворяне и крестьяне не могут действовать заодно, потому что их интересы противоположны.

МВ:

Да, плюс к этому, мне кажется, он понял, что произведение решительно выходит за цензурные рамки.

ГС:

Это тоже, скорее всего.

МВ:

Я почему так удивился – он же начал с реального случая. Ты же помнишь, он просто вложил в текст рукописи подлинный судебный акт[109]. Но, конечно, начал-то он с реального случая, а дальше его мысль увела…

ГС:

Я здесь сделаю отступление. Дело в том, что романтизм показывает исключительную личность в исключительных ситуациях. Героем может быть исключительный злодей или какой-то исключительный герой. Английский писатель Эдуард Бульвер-Литтон впервые соединил эти два типажа: главный герой у него днем джентльмен, а ночью – разбойник. Соединение двух противоположностей в одном человеке очень увлекло современников, в том числе и Пушкина. И он начал писать про Дубровского, который тоже джентльмен и разбойник в одном лице. Потом эта идея перейдет к Гоголю в «Мертвые души». Упомянем еще один замысел, у которого даже нет названия. Это повесть о римской жизни. Он важен потому, что Пушкин подходил к мысли описать жизнь Христа.

МВ:

Да. Фрагмент, начинающийся со слов, которые я могу воспроизвести, никуда не заглядывая: «Цезарь путешествовал, мы с Титом Петронием следовали за ним издали» (Т. 6. С. 411). Эта одна небольшая главка, до нас дошедшая как обрывок античного свитка, – образчик сверхсжатой пушкинской прозы. Я бы всем русским сочинителям советовал его перечитывать, перед тем как браться за новое произведение. Пушкин добивается такой невероятной плотности языка!.. Вроде без всяких кудрей, без прикрас, без выпендрежа, как у Набокова или Олеши, но все настолько плотно… Я читаю и понимаю: вот к чему надо стремиться…

ГС:

В это же время он находился в разъездах, собирал материалы, путешествовал по Оренбургской губернии, по Казанской губернии, искал еще живых свидетелей пугачевского бунта. В 1833 году он вернулся в Петербург.

МВ:

Но по дороге заехал в Болдино – второй раз после невероятной Болдинской осени 1830 года. И попытка «войти второй раз в одну и ту же реку» оказалась успешной: он провел там втрое меньше времени – весь октябрь – и за это недолгое время написал там «Медного всадника» и «Анджело», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о мертвой царевне и о семи богатырях», «Пиковую даму», ряд стихотворений, а главное – закончил немаленькую «Историю Пугачева». В общем, творческая жизнь, как и семейная, шла своим чередом. Как тут не вспомнить:

…Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить… И глядь – как раз – умрем (Т. 3. С. 258).

Развязка

ГС:

А в столичной светской жизни появилась новая фигура – Жорж Дантес.

МВ:

Это начало 1834 года. Дантесу едва исполнилось 22, он родился в феврале 1812-го.

ГС:

Дантес был сыном небогатого эльзасского дворянина. После Июльской революции 1830-го он был вынужден оставить элитную Сен-Сирскую военную школу, а потом и вовсе покинуть Францию. Потому что был ультрароялистом.

МВ:

Мы думаем о Дантесе, точнее, д’Антесе как о французе. Но он эльзасец – то есть скорее немец. При этом семья его вообще имеет шведское происхождение. Но это действительно не столь важно. В Петербурге он воспринимался, конечно, как блестящий молодой француз.

Неизвестный художник

ЖОРЖ ШАРЛЬ ДАНТЕС (1812–1895). Около 1830 «Да нам плевать, каким он был, / Какую музыку любил, / Какого сорта кофий пил… / Он Пушкина убил!» – строки из стихотворения Леонида Филатова «Дантес»

ГС:

В Петербурге Дантес сошелся с голландским послом бароном Геккерном. Отношения у них сложились двусмысленные…

МВ:

Да, «усыновление». Нельзя сказать, что само по себе усыновление было тогда в диковинку. Но когда сорокатрех-сорокачетырехлетний никогда не женатый мужчина официально усыновляет молодого, но безусловно взрослого двадцатитрех-двадцатичетырехлетнего мужчину, у которого жив родной отец, и, более того, отец сам «благословляет» усыновление, это действительно выглядит более чем странно. Да, конечно, тогда все были подкованы в римской истории, где династические усыновления были в порядке вещей. Но к тому времени уже были разработаны довольно строгие правила усыновления. В общем, малоотличные от современных. И, конечно, прошение Луи де Геккерна их все нарушало.

Но ты сама употребила глагол «сошелся», снимающий все недоумения. Да, конечно, их отношения имели сексуальную основу. Но было бы неверным сказать, что дело исключительно в сексуальной привлекательности высокого белокурого юноши. Напомню, что речь идет о крепостнической России. Где крепостные гаремы были в порядке вещей – вспомни «Дубровского»[110]. Вспомни, как Коробочка, почтенная вдова, предлагает Чичикову прислать ему на ночь девку «чесать пятки». Казанова полувеком раньше, въезжая в Россию, просто купил себе крестьянскую наложницу. Геккерн, живя в России с 1822 года, тоже мог за десять лет наладить сексуальную жизнь по своему вкусу, не привлекая внимания. Но стареющий одинокий гей действительно искал опору в старости, наследника, которому он мог бы передать титул, состояние и с которым, что немаловажно, мог поделиться жизненным опытом. И нашел в Жорже ту смесь наглости и почтительности, ума и податливости, которая его полностью устроила.

ГС:

8 февраля 1834 года благодаря протекциям отца (на тот момент – еще будущего) его устроили корнетом в Кавалергардский полк – один из самых привилегированных в России.

МВ:

Да, и Пушкин, ничего еще не зная о дальнейшем, отмечает в дневнике: «Барон д’Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет» (Т. 8. С. 28). Когда я впервые прочитал эту запись, я подумал, что «два шуана» – это «два шалуна». Но шуанами называли мятежников, выступавших за возрождение монархии Бурбонов во Франции. Дантес, следуя семейной традиции, примкнул в 1832 году к заговорщикам, возглавляемым герцогиней Беррийской. Немудрено, что в Петербурге его встретили весьма благосклонно. Николай даже лично, по рекомендации одного из своих приближенных, назначил молодому роялисту неофициальное содержание, которое и позволило ему служить в блестящей гвардии. Причем не рядовым, как полагалось, а сразу офицером.

Но для Пушкина в тот момент это просто еще один флажок падения нравов, падения престижа гвардии.

ГС:

Бездомный эмигрант без гроша в кармане внезапно стал очень влиятельным человеком.

МВ:

В защиту его надо сказать, что не он один приехал в Россию делать карьеру. С петровских времен так поступали множество европейцев, и многие из них служили России верой и правдой – не забывая, впрочем, притом и о собственной выгоде. Вспомни Франца Лефорта, Патрика Гордона, Андрея Остермана, Антона Девиера. Не говоря уж о Растрелли, Росси, Кваренги, Монферране. И о бесчисленных гувернерах, домашних учителях. Особенно этот процесс «интенсифицировался» после Французской революции – благодаря которой невероятный аристократ герцог Ришелье стал основателем Одессы. Так что когда Лермонтов обрушивает свое стихотворение на «сотни беглецов, на ловлю счастья и чинов заброшенных к нам по воле рока», его возмущение понятно, но под воздействием момента сильно преувеличено.

Но то, что молодого человека усыновляет бездетный неженатый дипломат, – это, конечно, ситуация, мягко говоря, странная. И все это понимают.

ГС:

В сложившейся скандальной ситуации стало необходимо отвлечь внимание публики от сути отношений Дантеса и Геккерна. Для этого требовался другого рода скандал.

МВ:

Я не думаю, что они вот прямо как современные пиарщики сознательно раскрутили скандал. Дипломату Геккерну, дальновидному и осторожному взрослому человеку, скандалы были совсем ни к чему. Другое дело Дантес. Он приехал в далекую и чужую ему Россию делать карьеру – и не брезговал никакими средствами. Противно, но, увы, более чем понятно в любые времена. Но он был обычным молодым человеком, его тянуло к красивым женщинам. Это не была ширма.

ГС:

Когда я читала переписку Дантеса и Геккерна, у меня сложилось впечатление, что ширма.

МВ:

Нет, Дантес пользовался успехом у дам. Которые восхищались его внешностью и парижским шармом, входили в трудное положение… и охотно «жалели».

ГС:

Наталье Николаевне, скорее всего, тоже льстило, что он оказывает ей знаки внимания, потому что он был очень популярен.

МВ:

Да. Да и Геккерну наверняка было приятно, что «его мальчик» пользуется успехом.

ГС:

История стремительно набирала обороты. Даже в наше время возникают вопросы к мужчине, который оказывает слишком много знаков внимания замужней женщине. А что уж говорить о начале XIX века. Первой кульминации история достигла, когда Наталья Николаевна приняла приглашение в гости к Идалии Полетике, одной из ярых недоброжелательниц Пушкина. Дантес был также в числе приглашенных. Но хозяйка устроила так, что Наталья Николаевна и Дантес остались в комнате с глазу на глаз, и Дантес с пистолетом у виска потребовал взаимности, причем немедленно, угрожая, что в противном случае покончит с собой.

МВ:

Она начала говорить громче обычного. И пятилетняя девочка вошла в соседнюю комнату из понятного любопытства. Понимаешь, в том-то и дело, это все развивалось как бы в рамках обычного светского дискурса, если и выходило за его пределы, то на первый взгляд совсем чуть-чуть, почти незаметно. Мы говорим о высшем свете, где все люди изысканно-приличные, и даже самые низменные страсти облекаются в очень благопристойные одеяния. В том-то и вся горечь, как говорится.

И еще в связи с этим инцидентом вот что надо сказать. До нас дошло беспрецедентно много документов, связанных с Пушкиным, – письма, дневники, воспоминания, рассказы, официальные бумаги, донесения шпионов, в конце концов. Его жизнь изучена лучше, чем жизнь любого другого частного лица первой половины XIX века. Что еще раз свидетельствует о необычности, масштабе этой личности. И все равно остается много белых пятен. Вот этот драматический эпизод у Полетики уверенно относили к октябрю 1836 года – то есть считая его предшествующим «диплому ордена рогоносцев». Но появились новые версии, относящие его к январю 1837 года – то есть непосредственно перед вторым, уже неотменимым вызовом. Всего несколько месяцев разницы – но разница колоссальная.

ГС:

Меня поражает Пушкин. Он не стал слушать недоброжелателей, а спросил у жены, справедливы ли слухи. И ему оказалось достаточно ее слов, что она невиновна.

МВ:

Пушкин знал толк в том, как охмурять чужих жен, прямо сказать. И теперь вот сам оказался по ту сторону этого вопроса… Как он сам предвидел еще перед женитьбой: «Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля» (Т. 6. С. 390).

ГС:

Но жене он верил. Мне кажется, это урок для любого века – вне времени.

МВ:

Одну дату, одну веху этой трагической истории мы знаем точно. 4 ноября 1836 года Пушкин и его друзья получили каждый по анонимному письму, в котором говорилось о включении Пушкина в «орден рогоносцев». Дескать, собрался великий капитул Ордена Рогоносцев и избрал своим членом и историографом господина Пушкина. Сейчас, будучи человеком взрослым, я понимаю, насколько это дурацкая школярская шутка. При этом «великим магистром ордена» поименован не кто иной, как Дмитрий Львович Нарышкин – муж общеизвестной любовницы Александра I. Очень низкопробная шутка, говорящая о невысоком уме тех, кто такие шуточки отпускает, – именно что «казарменная», но, конечно, крайне оскорбительная.

Владимиру Соллогубу, тоже получившему один из конвертов и решившему принести его лично (не зная, разумеется, что в нем), Александр Сергеевич спокойно ответил: «Я уж знаю, что такое; я такое письмо получил сегодня же от Елисаветы Михайловны Хитровой: это мерзость против жены моей. Впрочем, понимаете, что безыменным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое. Жена моя – ангел, никакое подозрение коснуться ее не может»[111]. Но это все-таки оказалось его дело.

ГС:

Пушкин догадался, кто инициатор, и отреагировал немедленно.

МВ:

Ты правильно сказала: «инициатор». Потому что, несмотря на двухсотлетние разыскания, в которые были вовлечены и ближайшие друзья Пушкина, с ним общавшиеся в последние месяцы, и историки, перекопавшие впоследствии сотни архивных дел, и даже криминалисты-графологи, мы так и не знаем в точности, кем именно были написаны и разосланы эти злосчастные «дипломы». Но так ли важно, чья именно рука их старательно переписывала: Дантеса, Геккерна, Петра Долгорукого, Марии Нессельроде, когда понятно, из какого круга, я бы даже сказал, интимного кружка, он вышел?

ГС:

Пушкин вызвал на дуэль Дантеса. Но пока тот нес службу, письмо распечатал Геккерн (еще одна вопиющая странность) и начал, как дипломат, «заматывать» дело. Для начала попросил двухнедельной отсрочки – мол, у Жоржа сплошные наряды, он не может поменяться, не объясняя причины.

МВ:

Письмо об «Ордене Рогоносцев», естественно, не было подписано, и то, что его авторство принадлежит Геккерну, – разыскание самого Пушкина. «По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата», – объяснял он сам Бенкендорфу в письме от 21 ноября (Т. 10. С. 693).

ГС:

Вмешались друзья Пушкина: Жуковский и Загряжская. Они пытались эту дуэль предотвратить. Геккерн и Дантес сами не очень хотели к барьеру, потому что одно дело письма писать, а другое дело – стреляться.

МВ:

Вмешался даже император – 23 ноября он после разговора с Жуковским, в котором тот обрисовал, в каком положении находится и душевном состоянии пребывает «победитель-ученик», дал Пушкину аудиенцию. И взял с него обещание не посылать больше вызовов. Ну а что еще он мог сказать?

ГС:

К тому же Дантес стал уверять, что его похождения совсем не то, что вы подумали, что на самом-то деле он имел в виду сестру Натальи, Катерину.

МВ:

То есть он уверял, что липнет к замужней Наталье, чтобы через нее найти дорожку к незамужней Екатерине.

ГС:

Конечно, Пушкин ему не поверил.

МВ:

Трудно поверить. Дантес везде принят, Екатерину никто не прячет, наоборот, она девушка на выданье, что ему мешает адресоваться прямо? Да и к тому же Екатерина была почти тремя годами старше самого Дантеса. Ей в ноябре 1836 года было уже полных 27.

ГС:

И вообще, очень странный путь к сердцу любимой женщины через ее замужнюю сестру.

МВ:

Да, там все было странно: усыновление взрослого человека, путь к сердцу любимой (если мы в него поверим). Кроме того, Дантес был просто слишком молод для женитьбы.

ГС:

Мужчина же обычно женился после 30.

МВ:

Да-да. Это было шито совершенно белыми нитками, но Пушкин как раз ставил себе в заслугу, что он припер Дантеса к стенке и заставил его жениться. Сбыл с рук засидевшуюся родственницу, так сказать.

Тут еще надо напомнить, что две незамужние сестры Гончаровы, Екатерина и Александра, последний год жили в одной квартире с Пушкиными, внося часть оплаты. Сам Александр был не очень этим доволен, это создавало определенные бытовые неудобства и порождало оскорбительные для сестер сплетни о «трехбунчужном паше» Пушкине (историки до сих пор не знают и едва ли когда-нибудь узнают окончательный ответ на вопрос, в какой степени эти сплетни были справедливы) – но сестры никак не смогли бы найти себе женихов в Полотняном Заводе, и деваться было некуда. Так что Александр сбыл с рук свояченицу в прямом смысле.

ГС:

Счастья ей это не принесло.

МВ:

Ну, как посмотреть – принесло, не принесло… Вышла замуж за молодого красавца (с которым, вероятно, у нее и до всякой свадьбы был плотский роман), уже потеряв на то надежду; уехала с мужем подальше от тяжелых воспоминаний, родила ему четырех детей, которые тоже, как и у сестры Наташи, все стали взрослыми. Умерла последними родами, в 34 года – это, конечно, никак не назовешь «счастьем», но, увы, это тогда не было каким-то исключительным несчастьем. Обычная для того времени женская судьба, как ни грустно говорить.

ГС:

Да. Уже после женитьбы Дантес продолжил волочиться за Натальей.

МВ:

Свадьба состоялась 10 января 1837 года. То есть за 17 дней до дуэли. И ей предшествовали довольно жесткие переговоры. Дантес заявил (все это, естественно, устами Геккерна), что готов немедленно посвататься к Екатерине – но только если Пушкин отзовет вызов и объявит его не имевшим место. Потому что, дескать, не может же он жениться под дулом пистолета. Пушкин охотно на это согласился – потому что шила в мешке не утаишь: объявляй не объявляй, об имевшем место вызове все знали. И особо отметил в том самом январском письме Геккерну, которое и оказалось поводом для дуэли: «…Я заставил вашего сына играть роль столь гротескную и жалкую, что моя жена, удивленная такой пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в отвращении самом спокойном и вполне заслуженном» (Т. 10. С. 748).

А после свадьбы, когда Дантес пытался подкатиться к Пушкину со словами, что, мол, теперь мы будем дружить домами, по-родственному, Пушкин резко ответил, что нет, ничего общего между нами как не было, так и не будет.

ГС:

Атмосфера вокруг Пушкина невыносимая. Он всего лишь камер-юнкер, а враги у него – как у первого поэта. Посуди сама: и министр народного просвещения Уваров, и министр иностранных дел Нессельроде, и голландский посланник Геккерн. И с шефом жандармов, начальником Тайной канцелярии Бенкендорфом тоже все сложно. Многие ли камер-юнкеры могли похвастаться недоброжелателями такого уровня? С другой стороны, друзья Пушкина не одобряют его поведение. Они считают, что он как-то недостаточно дипломатичен и лоялен, что мог бы проявить больше терпения и понимания. Иными словами, они полагают, что он мог бы пойти на какие-то уступки.

МВ:

С третьей стороны, его начинают нещадно ругать литературные критики: уверять, что Пушкин исписался, что «променял свою золотую лиру на скрипучее перо журналиста», что его новые сочинения уже не так великолепны, как те, что были когда-то. То есть, грубо говоря, его не понимают. Не понимают его реализма, не понимают его отказа от романтизма. Происходит смена поколений. Это вещь естественная, и для Пушкина, как для представителя теперь уже старшего литературного поколения, крайне болезненная. Подобно тому как в личной жизни Пушкин оказался по другую сторону проблемы рогоносцев и любовников, теперь он оказался с другой стороны извечной проблемы отцов и детей. На него нападают, его обвиняют, его объявляют устаревшим. Это, конечно, болезненно, это обидно.

ГС:

Пушкин всегда очень смело относился к тому, что мы называем конвенцией между читателями и писателями. Он это демонстрирует уже в «Руслане и Людмиле» и не отказывается от своих экспериментов. Не намерен идти на уступки. Он вообще не из тех, кто подчиняется обстоятельствам, что в литературе, что в личной жизни.

МВ:

В клубке проблем, приведших к последней дуэли, есть еще одно измерение, о котором часто забывают, а зря. На Пушкине висят чудовищные долги, 136 тысяч рублей, из них 43 тысячи – казне. Притом что доходы от Кистеневки (выделенная ему часть болдинского имения) ничтожны и управление ею требует хлопот, на которые у него нет ни времени, ни желания, а назначенное Николаем жалованье камер-юнкера – пять тысяч. Вообще-то это совсем не мало. Вспомни: толстовский Иван Ильич был готов на любую службу, которая приносила бы ему пять тысяч жалованья. И это полвека спустя, с учетом инфляции. Но одно дело провинциальный чиновник, а другое дело – петербургский придворный. К тому же в июне 1835 года Пушкин пошел на отчаянный и беспрецедентный шаг: попросил у царя через Бенкендорфа жалованье за шесть лет вперед, то есть 30 тысяч на руки сразу. Николай просьбу удовлетворил, как удовлетворял он и раньше просьбу о ссуде в десять тысяч на печатание «Истории Пугачевского бунта» (хотя Минфин и выплачивал высочайше одобренный «транш» частями и со скрипом). Это дало временную передышку – но лишило будущих доходов. Вся надежда была на «Современник», но она оправдывалась туго. Пушкин все больше и больше запутывался в долгах. С ним случались натуральные истерики, о чем до нас дошли прямые свидетельства его сестры Ольги. Наталья Николаевна жаловалась родным, что порой не знает, как «вести дом», то есть хозяйство, и настойчиво напоминает о необходимости выделить ее долю наследства. Но дело идет ни шатко ни валко.

ГС:

И еще она писала, что Александр помогал ее семье и пора бы уже помочь ему.

МВ:

Это к вопросу о легкомысленности Натальи Николаевны. Какая, к черту, легкомысленность, у нее на руках трое детей, и четвертым она беременна (дочь Наталья родилась 23 мая 1836 года), она ведет дом, выкраивает деньги на хозяйство, куда ей до молодых офицеров. Просто времени нет. Пококетничать на балу – и только.

ГС:

Конечно. А Пушкин защищает дом, дом для него – это святыня. Он понимает, что, если сам вызовет на дуэль Дантеса, тот снова улизнет. И Пушкин пишет письмо Геккерну, одновременно чудовищное по своей оскорбительности и гораздо более элегантное, чем то про рогоносцев, которое получил он сам. Этим письмом Пушкин отрезал всякую возможность примирения. Теперь уже Геккерн и Дантес оказываются в безвыходном положении. Не отреагировать на такое письмо просто невозможно. Дантес сам должен был вызвать Пушкина на дуэль.

МВ:

Письмо написано не просто резко, оно действительно сознательно и обдуманно оскорбительно.

ГС:

Дуэль предрешена. Пушкин просит своего лицейского друга Данзаса быть секундантом.

МВ:

Я не зря упомянул про чудовищные долги. Я убежден, что Пушкин искал именно дуэли для того, чтобы разом разрубить этот гордиев узел. Пушкин, я подозреваю, рассуждал примерно так: стреляю я нормально, дай бог, он меня не убьет, а государь уж верно на каторгу не сошлет, вышлет в деревню. А мне того и надо – отдохнем от Петербурга, дети отъедятся на парном молоке… А самое главное – по понятиям кодекса чести того времени, с ссыльного нельзя было взыскивать долги. Когда человек попадал в ссылку, все его долги как бы замораживались.

ГС:

Дуэль была стратегическим шагом и в этом отношении тоже. Не только защитить честь жены, но и наконец-то уехать, избавиться от светского церемониала.

МВ:

Да-да; если бы он просто уехал в деревню, во-первых, его сняли бы с жалованья – да еще и, пожалуй, обвинили бы в «черной неблагодарности», во-вторых, ему надо было бы платить по счетам. А тут как бы ситуация замораживалась.

ГС:

Да. И все решилось бы само.

МВ:

Но есть и неудобство: надо было вставать под пистолет молодого офицера.

ГС:

И случилось это уже 27 января.

МВ:

Надо заметить, что меньше года назад, в начале февраля 1836-го, Пушкин уже оказался вовлечен в три дуэльные истории. Причем два вызова он отправил сам.

ГС:

Расскажи подробнее. Об этом мало говорят.

МВ:

Изволь. Первый – молодому (1813 года рождения) графу Соллогубу. История дурацкая: юный граф, любезничая в октябре 1835 года на приеме у Карамзиных с Натальей Николаевной, стал преувеличенно вздыхать о своей несчастной любви к некоей красавице. Возможно, кстати, имея в виду ее саму. А та, видимо, ему в тон, стала преувеличенно над этой любовью потешаться. На что он воскликнул: «Вы ведь давно замужем!» То ли он имел в виду, что матери семейства не пристали девчачьи подколки в духе «все мальчишки дураки», то ли он намекал, что, сколько ни фыркай, а все неприступные красавицы кончают одним и тем же – замужеством и детьми. В общем, прямо сказать, без этого можно было обойтись. Но в любом случае ничего обидного для чести мужа тут не было. Но присутствующие при разговоре дамы связали восклицание Соллогуба с молодым поляком, мастером мазурки, по фамилии, между прочим, Ленский, о котором шла речь несколькими минутами раньше, и внушили Наталье Николаевне, что намек этот неприличен. Так что когда Наташа эту дурацкую светскую болтовню пересказала вернувшемуся из Болдина мужу, тот послал Соллогубу вызов. Но Владимир, не только светский болтун и начинающий литератор, но и начинающий чиновник (впоследствии он дослужится до тайного советника), по делам службы уже уехал в Тверь. Они долго не могли совпасть, обменивались письмами и наконец уже в мае в московском доме Нащокина[112] окончательно помирились. Пушкин при этом сказал: «Неужели вы думаете, что мне весело стреляться. Да что делать? J’ai le malheur d’être un homme publique et vous savez que c’est pire que d’être une femme publique»[113]. То есть «я имею несчастье быть публичным человеком, а это, знаете ли, хуже, чем быть публичной женщиной». Шуточка тоже так себе… Пушкин, как обычно, попадает в тон собеседника. Который, как показала дальнейшая жизнь, образцом добродетели не был. Но он же впоследствии писал, что если бы дело дошло до барьера – ему пришлось бы выдерживать огонь Александра Сергеевича, потому что рука бы у него не поднялась. А уже в конце года он, в числе близких Пушкину великосветских людей, получает подметное письмо.

Вторая дуэльная история такая же дурацкая, но уже ближе к литературе. Племянник Федора Толстого, сосед Гончаровых по имению Семен Хлюстин, тоже 11 годами моложе Пушкина, будучи в первых числах февраля у него в гостях, имел неосторожность заговорить о литературе. Ну как – неосторожность? Понятно, что Пушкин кого угодно наведет на мысли о литературе. Беда в том, что получивший французское воспитание богач ни черта в русской литературе не смыслил. И представить себе не мог, что, пересказывая отзыв Сенковского о переводе «Вастолы», он совершает чудовищную бестактность.

История такая: в пушкинские времена в Лицее служил секретарем хозяйственного правления некто Ефим Люценко. Через двадцать лет он обратился к знаменитому лицеисту, которого помнил мальчишкой, с просьбой посодействовать опубликовать свой перевод поэмы Кристофа Виланда «Вастола». Пушкин свел его со Смирдиным, но перевод был очень тяжеловесный, и Смирдин отказался. Но Пушкин все-таки хотел помочь (в том числе – материально) небогатому пожилому человеку – и поэма вышла у другого издателя, без указания имени переводчика, но с указанием на обложке: «Издал А. Пушкин». Сенковский в своей «Библиотеке для чтения» сделал вид, что не понимает разницу между «издать» и «перевести», и разругал перевод как пушкинский, а потом еще и делано возмутился: «Некоторые, однако, намекают, будто А. С. Пушкин никогда не писал этих стихов, что „Вастола“ переведена каким-то бедным литератором, что Александр Сергеевич только дал на прокат ему свое имя, для того, чтобы лучше покупали книгу, и что он желал сделать этим благотворительный поступок. Этого быть не может!» А Пушкин, со своей стороны, сделал вид, что не понимает, как так можно было смешать. Можно сказать, что он выступил новатором в том, что касается брендирования, но выступил вообще-то очень неудачно.

В общем, если бы Хлюстин все это знал, он бы, конечно, не стал в доме у Пушкина эту тему поднимать и уж тем более ссылаться на Сенковского. Для него это была просто еще одна малозначащая светская тема. Не то для Пушкина. Он так завелся, что Хлюстин и его спутник сочли за лучшее немедленно откланяться. И уже в дверях хозяин заявил гостю, что так этого не оставит. Наутро Хлюстин, отставной офицер, между прочим, послал Пушкину письмо с простым вопросом: «Ну и?» Улаживать конфликт пришлось Сергею Соболевскому.

И ровно в те же самые дни разворачивается самая серьезная дуэльная история – с Николаем Григорьевичем Репниным-Волконским, двадцатью годами старше Александра Сергеевича. Она-то и дает понимание причины такой горячности тридцатипятилетнего отца троих детей. Дело в том, что Репнин-Волконский и Сергей Уваров были женаты на родных сестрах. И издевательская ода «На выздоровление Лукулла» формально могла относиться и к Репнину-Волконскому. Сам Николай Григорьевич, разумеется, никаких поводов заподозрить себя в неуместной спешке на давал, но счел сатиру вмешательством в чужие семейные дела, о чем, видимо, несколько раз обмолвился при посторонних.

И буквально на следующий день после обмена нервными письмами с Хлюстиным, 5 февраля, Пушкин пишет Репнину-Волконскому ледяное французское письмо с просьбой подтвердить или опровергнуть авторство переданных Пушкину комментариев: «Некто г-н Боголюбов публично повторял оскорбительные для меня отзывы, якобы исходившие от вас. Прошу ваше сиятельство не отказать сообщить мне, как я должен поступить». При этом по дошедшему до нас черновику письма видно, что Пушкина буквально захлестывает ярость: «Говорят, что князь Репнин позволил себе оскорбительные отзывы. Оскорбленное лицо просит князя Репнина соблаговолить не вмешиваться в дело, которое его никак не касается» (Т. 10. С. 700).

Но Пушкин все-таки сумел выдержать правильный тон, и пятидесятисемилетний генерал, бывший посол в Испании и губернатор Малороссии, который, кстати, тоже переживал не лучший период в жизни, сумел найти в ответ такие же решительные и правильные слова. Князь уверил по-русски, что ничего подобного не говорил, и заметил: «…Генияльный талант ваш принесет пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением честных людей»[114]. На что Пушкин ему отвечал уже очень по-дружески, тоже по-русски. Что называется, опомнился.

Но дворянин Пушкин оказался как бы заложником поэта Пушкина. Пушкин вызывал ровню – но никто из людей его круга не стал бы в него реально стрелять. Мы не знаем глубоко Хлюстина, но знаем, что после смерти Пушкина он написал жене: «Я чуть не плачу, вспоминая о нем». Но для французских господ он был просто карикатурный «ревнивый муж». И то не для всех: секундант Дантеса, виконт д’Аршиак, тоже дипломат, прекрасно понимал, ктó есть Пушкин. И очень хотел предотвратить эту дуэль.

ГС:

Когда читаешь его записи, трудно поверить, что он секундант Дантеса. Он ведет себя как близкий друг Пушкина.

МВ:

А вот Данзас действительно был близким, лицейским другом Пушкина. Собственно, поэтому он и согласился. Но он был честным армейским офицером, а не дипломатом и не светским человеком – он видел свою задачу в том, чтобы строго соблюсти все дуэльные правила. А в причину дуэли он вникать не хотел и не считал себя вправе. Не говоря уж о попытке примирить стороны. Александр вышел на жестокую дуэль – значит, имеет на то причины. Да, собственно, у него и возможности не было – Пушкин привез его прямо во французское посольство на встречу с д’Аршиаком.

ГС:

Есть еще многозначительная деталь. Дуэли же были вне закона…

МВ:

По закону запрещены, но закон прижмуривается. Вспомни, в изначальном приговоре специально созданной для рассмотрения этого дела комиссии военного суда черным по белому было сказано: «…Подполковника Данзаса… по долгу верноподданного не исполнившего своей обязанности… повесить»[115]. Но это была чистая проформа; немыслимо представить себе, чтобы офицер отказался выполнить просьбу друга такого рода и уж тем более донес. И все это понимали. Потому окончательное решение самого Николая было таково: «Подполковника Данзаса заключить в крепость на два месяца, после чего вернуть на службу». А поручика Дантеса, которого по тому же приговору следовало тоже повесить, а по мнению других участников судебного дела – «разжаловать в рядовые с определением в дальние гарнизоны на службу», – лишить офицерского патента и выслать за границу.

ГС:

Когда они встретились, Дантес выстрелил первым. Пушкин, упав, не сразу понял, куда его ранили. Он даже думал, что в бедро, и решил сделать свой выстрел. Пушкин же очень недурно стрелял и физически был замечательно подготовлен. Просто представь, он из Петербурга доходил пешком до Царского Села. Когда же выстрелил Пушкин, Дантеса спасло то, что он встал вполоборота и был ранен в плечо.

МВ:

Ну да, он правильно встал, как полагается по дуэльной науке, закрылся пистолетом. Прострелив Дантесу руку, Пушкин все-таки попадал в туловище, но пуля – а это на самом деле шарик диаметром 1,2 сантиметра, маленькое ядрышко! – угодила в пуговицу мундира. При этом Дантес упал, и Пушкин, увидев это, воскликнул: «Bravo!»

ГС:

И Пушкин спросил у д’Аршиака: «Убил ли я его?» Тот ответил, что нет. А Пушкин сказал: «Странно… я думал, – что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем»[116].

МВ:

Но этого не случилось.

ГС:

Его приносят домой. Наталья все это время не знала, что муж затеял дуэль…

МВ:

Тут просто можно отослать к пьесе Булгакова «Последние дни». Там это все очень четко расписано и хорошо показано. Как Наталье Николаевне докладывают, что пришел Данзас, просит принять, та, только что поругавшись с Александрой, в сердцах бросает: «Откажи, не могу принять». Тут входит сам Данзас и говорит: «Вам придется меня принять. Я привез Александра Сергеевича. Он ранен».

ГС:

Пушкин умирал три дня: рана была смертельная, боль мучительная. И эти последние три дня явили и Николаю, и вельможам истинное значение Пушкина. Тысячи людей приходили к дому на Мойке каждый день, чтобы узнать, как себя чувствует поэт. Наверное, в наши дни их разгоняли бы дубинками за несанкционированный митинг.

МВ:

Собственно, это он и был.

ГС:

Василий Андреевич Жуковский вешал на дверь квартиры бюллетени, чтобы люди могли справиться о здоровье Пушкина. Начались бурные обсуждения, что же на самом деле произошло: является ли Пушкин жертвой, или он сам искал смерть. Лермонтов в «Смерти поэта» заложил традицию поэта-жертвы. Были предположения, что Пушкин сам искал смерть. Но думается, что обе версии несостоятельны.

МВ:

Я уже сказал, что могу допустить: он искал дуэли как способа вырваться из душного Петербурга. Но он точно не искал смерти.

ГС:

Пушкин был слишком полон идей и замыслов, чтоб считать его уставшим от жизни. Дуэль же могла освободить ему время для трудов. Она не угол для загнанной жертвы, а способ уехать из столицы, не дожидаясь разрешения царя. К тому же Пушкин защищал свою главную святыню – свой дом, объявляя, что инстинкт сохранения лица, дающий шанс на жизнь в истории, намного важнее и весомее инстинкта сохранения жизни.

ГС:

Каким бы остался Пушкин, пойди он на попятный, пойди он на уступки, как этого ему желали.

МВ:

Ну да. Причем не очень понятно, о какого рода «уступке» может идти речь.

ГС:

Вяземский и Жуковский неодобрительно относились.

МВ:

К чему?

ГС:

Жуковский, например, попрекал Пушкина, что тот не поблагодарил государя. Упрекал же?

МВ:

Ну да. Был, можно сказать, более осмотрительным по службе, чем «победитель-ученик». Эпиграммы на министров точно себе не позволял. Но никто не ожидал такой развязки. Друзья Пушкина, осведомленные о его домашних обстоятельствах, думали, что это какая-то затянувшаяся светская сплетня, затянувшаяся дежурная шутка про рогоносца. Не может же тридцатисемилетний человек, отец семейства, отец четырех детей, великий поэт, понимающий, кто он есть, собеседник царя, реально встать под пулю этого двадцатипятилетнего светского пошляка! «Сына», прости господи. А он встал.

ГС:

Лотман в биографии Пушкина пишет: «Петербург видел смерть Петра I, а затем – несколько естественных и много „чрезъестественных”, как говорили в XVIII в., смертей императоров. Но Петербург хоронил и Ломоносова, и Державина, видел смерть Суворова и шепотом рассказывал о казни пяти декабристов. Но ничего похожего на то, что вызвала дуэль Пушкина, он не знал. Один из современников вспоминал, что „стену в квартире Пушкина выломали для посетителей”. У гроба Пушкина побывало неслыханное число людей. Жуковский осторожно назвал перепуганному Бенкендорфу цифру 10 000 человек, но другие источники называют 20 000 (С. Н. Карамзина) или 50 000 (прусский посол Либерман)»[117].

МВ:

Это стало полной неожиданностью, новой ситуацией, ведь речь шла о частном лице, живущем в частной квартире. Да – частное лицо, частная квартира, довольно маленькая, по тогдашним аристократическим понятиям. Не усадьба Державина! Но его смерть, его похороны стали общенациональным делом.

ГС:

И так как даже последние дни жизни Пушкина сопровождались массовыми волнениями, у власти были основания опасаться, что достаточно искры, чтобы началось что-то посерьезнее, чем всенародная скорбь.

МВ:

Все еще свежи воспоминания о декабрьском восстании, поэтому дули на холодное.

ГС:

В это же время широко расходится стихотворение «Смерть Поэта», об авторе которого Николай I якобы сказал: «Этот, чего доброго, заменит России Пушкина». Жуковский с возмущением вспоминает, что все происходило в сопровождении жандармов, что Пушкина ночью тайно вывезли из Петербурга, чтобы не хоронить его здесь же, чтобы избежать…

МВ:

Подожди, не преувеличивай. Пушкина захоронили там, где он сам завещал себя захоронить. Была мелкая жандармская пакость, связанная с переносом места отпевания. Его должны были отпевать в Исаакиевском соборе. Не по статусу, а просто потому, что его квартира принадлежала к приходу Исаакиевского собора чисто географически[118]. Но в ночь накануне гроб перенесли, никого не предупреждая, в другую церковь, на Большой Конюшенный двор.

ГС:

Да, все правильно, никого не предупредив. Студентов не отпускали с занятий, хотя многие из них хотели прийти. На отпевании присутствовали в основном иностранцы.

МВ:

Софья Николаевна Карамзина написала брату: «Конюшенная церковь не велика, и туда впускали только тех, у кого были билеты, т. е. есть почти исключительно высшее общество и дипломатический корпус, явившийся в полном составе. (Один из дипломатов сказал даже: „Лишь здесь мы впервые узнали, что значил Пушкин для России. До этого мы встречали его, были с ним знакомы, но никто из вас – он обращался к одной даме – не сказал нам, что он – ваша народная гордость“.) Вся площадь была запружена огромной толпой, которая устремилась в церковь, едва только кончилось богослужение и открыли двери; и ссорились, давили друг друга, чтобы нести гроб в подвал, где он должен был оставаться, пока его не повезут в деревню. Один очень хорошо одетый молодой человек умолял Пьера (П. И. Мещерского. – М. В.) позволить ему хотя бы прикоснуться рукой к гробу, тогда Пьер уступил ему свое место, и тот со слезами его благодарил»[119].

ГС:

И гроб повезли в Михайловское.

МВ:

Точнее, в Святые Горы – в соседний Святогорский монастырь. Меньше чем за год до этих событий, в марте 1836-го, умерла мама Пушкина, Надежда Осиповна, Пушкин как старший сын распоряжался похоронами и там сразу заодно купил место для себя. Обычное дело: хоронишь кого-то из родителей и думаешь о бренности, о смерти и о себе. Но он не думал, что это произойдет так быстро.

Словами Пушкина

Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться.

Письмо П. В. Нащокину, 10 января 1836 (Т. 10. С. 436)

Я чай, так и раскокетничалась. Что-то Калуга? Вот тут поцарствуешь! Впрочем, женка, я тебя за то не браню. Все это в порядке вещей; будь молода, потому что ты молода – и царствуй, потому что ты прекрасна. Целую тебя от сердца – теперь поговорим о деле. <…> Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети – покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься и семейственного спокойствия не будет. Впрочем, об этом еще поговорим.

Письмо Н. Н. Пушкиной, 14 июля 1834 (Т. 10. С. 393–394)

Вы знаете, что я сделался журналистом (это напоминает мне, что я не послал вам «Современника»; извините, – постараюсь загладить мою вину). Итак, сделавшись собратом Булгарину и Полевому, обращаюсь к вам с удивительным бесстыдством и прошу у вас статей. В самом деле, пришлите-ка мне что-нибудь из ваших дельных, добросовестных, любопытных произведений. В соседстве Бештау и Эльбруса живут и досуг и вдохновение. Между тем и о цене (денежной) не худо поговорить. За лист печатный я плачу по 200 руб. – Не войдем ли мы и в торговые сношения.

Письмо В. Д. Сухорукову, 14 марта (?) 1836 (Т. 10. С. 441)

Советуем почитать

Абрамович С. Л.: Пушкин в 1836 году. Предыстория последней дуэли. М.: Наука, 1985

Аникин А. В. Муза и мамона: Соц. – экон. мотивы у Пушкина. М.: Мысль, 1989

Булгаков М. А. Последние дни. Любое издание

Гордин Я. А. Право на поединок. Пушкин и власть. СПб.: Изд-во «Пушкинского фонда», 2019

Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. Подлинное военно-судное дело 1837 года. СПб., 1900

Последний год жизни Пушкина: Переписка. Воспоминания. Дневники / Сост., вступ. очерки и примеч. В. В. Кунина. М.: 1988

Седова Г. М. Ему было за что умирать у Черной речки. СПб.: Росток, 2012 или 2020

Глава 6

На корабле современности

Вступление и ода банальности

Михаил Визель:

Нам предстоит разобрать тот вопрос, с которого, собственно, надо было начинать. Почему творческое наследие и сама короткая жизнь поэта первой трети XIX века до сих пор составляют предмет пристального внимания, изучения и восхищения как у профессиональных филологов, так и людей, далеких от филологии? Почему мы продолжаем в эту жизнь и в эти произведения всматриваться и находить что-то свое, что-то новое? Почему именно Пушкин занял особое положение в русской литературе, в общем-то не бедной на яркие имена и на удивительные произведения?

Гаянэ Степанян:

Я тоже позволю себе маленькое вступление. Эту лекцию для цикла Манежа я назвала «Наше все», комментируя свой опыт работы как с русскими абитуриентами, так и с иностранными студентами. Русские абитуриенты – это школьники 10–11-х классов, и обычно их взгляд на Пушкина замылен: им неочевидно, в чем гениальность его стихов и прозы. Они мне говорят: «У нас столько современных прекрасных поэтов». Например, вспоминают Полозкову, даже цитируют ее. И тогда я задаю провокационный вопрос: «Ну да, правда, вот стихотворение „Я вас любил…“ – кто-то счел, что это вершина нашей любовной лирики, а что в нем особенного?» И они обычно ничего, кроме общих слов вроде «в нем любовь показана как общечеловеческая ценность», не находят. Самые смелые из школьников резюмируют, что любой может так написать.

Ситуация с иностранными студентами сходная. У Пушкина двойственное положение за границей. С одной стороны, он, конечно же, известен, потому что русские говорят про Пушкина, он самое представительное лицо в нашей литературе. А с другой стороны, тоже не вполне понятно, что особенного. Правда, перевод стихотворения «Если жизнь тебя обманет…», со слов то ли китайских, то ли корейских студентов, висит чуть ли не в каждом доме, правда, без подписи.

Когда Лекторий «Достоевский» пригласил меня прочитать лекцию про Пушкина, «техническое задание» было сформулировано так: «Вот говорят, что Пушкин – создатель литературного русского языка. Гаянэ Левоновна, вы можете нам объяснить, почему именно он?» Я решила провести эксперимент и спросила у наших российских студентов-филологов: «Друзья, можете ли вы мне объяснить, почему Пушкин – наше все?» И они: «Ну, великие стихи, гениальная проза»… А ведь это слова-химеры, которые на самом деле не означают в принципе ничего: их можно повторить в отношении Толстого, Достоевского, Гоголя.

Набоков сравнивал язык Пушкина с воздухом. Он говорил, что мы не замечаем воздух, но без него жить не можем – мы не дышим. И любые прочие летучие элементы мы сравниваем с воздухом. Только на фоне Пушкина мы можем говорить про Гоголя, про Толстого, про Достоевского.

МВ:

Про Набокова!

ГС:

И я бы хотела остановиться еще на одной вводной мысли – на мысли о силе банальности. Я считаю, что банальность, ее роль и значение, очень сильно недооценивают. В некоторых случаях банальность, бесспорно, – признак скудоумия человека, способного лишь повторять за другими.

Но банальность становится знаком гения, если некая мысль, им высказанная, повторенная многократно вслед за ним другими людьми, становится банальностью. Такого рода банальность свидетельствует о том, что мы живем в мире победившей идеи. Например, нет ничего банальнее голубого неба, зеленой травы, круглого солнца. Почему? Потому что мы живем в мире голубого неба, зеленой травы и круглого солнца.

МВ:

Да, но достаточно перебраться туда, где небо одиннадцать месяцев в году не голубое, а серое, как голубое небо становится желанным и просто необыкновенным.

ГС:

Нет ничего банальнее заповеди «Не убий». Но она банальна, потому что мы живем в мире, где эта заповедь действует. По крайней мере, мне очень хочется в это верить, хотя она и не достигла силы безусловного императива.

МВ:

Да, здесь нужна большая оговорка. Заповедь «Не убий» одна из древнейших, но человеческий мир существовал тысячелетиями и до нее. Когда убийство было не только оправданно, но и приветствовалось. И то, что мы воспринимаем ее как банальность, и впрямь говорит о том, что мы живем в определенной парадигме, системе ценностей. Но мы можем далеко так зайти. Давай все-таки ближе к Пушкину.

ГС:

То, что нам сегодня кажется банальным, до Пушкина не существовало в том виде, в котором мы сейчас это воспринимаем. Цель нашего разговора – не только продемонстрировать «до и после», но и показать, что именно Пушкин нашел ту развилку, которая предопределила дальнейший путь развития как нашего языка, так и литературы. Мы поговорим про роль Пушкина в двух сферах: «Пушкин – создатель новой литературы» и «Пушкин – создатель русского литературного языка».

МВ:

Давай еще раз напомним об аспекте техническом. Ты в девичестве писала стихи, я тоже в юношестве писал. Не знаю, как ты, а я это занятие бросил, но продолжаю стихи переводить. И прежде чем мы занялись этой книгой, я как раз закончил перевод с итальянского языка детской поэмы про барона Мюнхгаузена. Детская-то она детская, но там 790 строк, срифмованных перекрестно трехстопным ямбом. И поскольку это барон Мюнхгаузен, я положил себе за правило писать с соблюдением строгого размера и рифм, как это было принято в XIX веке, именно во времена Пушкина, потому что забираться дальше для современного читателя было бы архаизмом. Почему я сейчас об этом говорю? Потому что я все время обращался к Пушкину. К словарю Пушкина, к языку Пушкина. И я могу оценить, каким выдающимся технарем, версификатором он был.

В уже упомянутой пьесе Булгакова «Последние дни» есть такой эпизод. Александра Гончарова и Жуковский гадают на «Онегине». Александра читает:

Познал я глас иных желаний,

Познал я новую печаль;

Для первых нет мне упований,

А старой мне печали жаль (Т. 5. С. 119).

И Жуковский восторгается: «Как черпает мысль внутри себя! И ведь как легко находит материальное слово, соответственное мысленному! Крылат, крылат!»

Но надо все время помнить, что под этой «крылатостью» лежит колоссальная работа. Основанная на выдающихся способностях к этому делу. Но отнюдь не исчерпывающаяся ими. Могу привести параллель из другой области, из спорта. Все великие футболисты, типа Роналду или Пеле, – выдающиеся атлеты. То есть тот же Роналду – он бежит стометровку и прыгает как минимум на уровне мастера спорта. И поэтому так легко убегает от защиты и делает невероятные удары в прыжке через себя. Но он, конечно, гораздо больше чем мастер спорта по легкой атлетике: основные его достижения – в футболе. Это к нашему герою – Пушкину – тоже относится. Он создатель русского языка, русской литературы, и это основывается на его выдающихся способностях, предрасположенности именно к литературе в узком, техническом, версификационном смысле слова. Вспомни восторги Полевого, случайно оказавшегося свидетелем пушкинской импровизации. Но, опираясь на них, на свои способности, он смог создать нечто гораздо большее.

ГС:

Фразу «Пушкин – наше все», которая разошлась, как афоризм, в 1859 году высказал мыслитель, писатель Аполлон Григорьев. А в 1880 году у нас в Москве устанавливали опекушинский памятник Пушкину. В честь этого события выступали выдающиеся люди, включая Достоевского, с его памятной пушкинской речью. Среди выступавших был и Тургенев, и он сказал: «…Ему (Пушкину. – Г. С.) одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу»[120]. Эту мысль развивает Лотман: «…Чтобы сделать первый шаг в мировой литературе, надо было произвести революцию в русской»[121]. И такой революцией стал роман «Евгений Онегин», самое трудное для переводов на иностранные языки произведение. И поэтому, хотя Пушкин выводит русскую литературу на мировую арену, осознано это будет ретроспективно, во времена Толстого и Достоевского.

Мы начнем тогда с литературы, потом перейдем к языку.

Пушкин, статуя Вацлаву Воровскому и прочий классицизм

ГС:

Я вкратце объясню, в чем была суть этой революции. И древнерусская литература, и сменившая ее литература XVIII века следуют канону. Они требуют соблюдения правил, продиктованных или религиозным мировоззрением, если мы говорим о древнерусской культуре, или требованиями классицизма, если говорим о XVIII веке. И в романтизме были обязательные правила, несмотря на то что романтическая литература взыскала оригинальности. Например, герои непременно должны или жениться, или убиться. Главный герой – или злодей, или, наоборот, чудо добродетели, и так далее.

ПАМЯТНИК ВАЦЛАВУ ВОРОВСКОМУ

Памятник установлен в 1924 году, во время недолгого романа советской власти с художественным авангардом. Через год после этого скульптор Михаил Кац, работавший с Воровским в Италии, уехал в Швецию и в Россию больше не вернулся

Литература ориентировалась на внешние правила, а не на установки самого писателя. Об этой допушкинской данности сказал Островский в своей речи на открытии памятника Александру Сергеевичу в 1880 году: «До Пушкина у нас литература была подражательная, – вместе с формами она принимала от Европы и разные, исторически сложившиеся там направления, которые в нашей жизни корней не имели, но могли приняться, как принялось и укоренилось многое пересаженное. Отношения писателей к действительности не были непосредственными, искренними; писатели должны были избирать какой-нибудь условный угол зрения. Каждый из них, вместо того, чтоб быть самим собой, должен был настроиться на какой-нибудь лад. Тогда еще проповедывалась самая беззастенчивая риторика; твердо стоял и грозно озирался ложный классицизм; на смену ему шел романтизм, но не свой, не самобытный, а наскоро пересаженный, с оттенком чуждой нам сентиментальности; не сошла еще со сцены никому не нужная пастораль»[122].

МВ:

Причем если в Европе Новое время началось в XVII веке с Ньютоном, то в России Средневековье, затянувшееся до петровских времен, резко обрушилось. И дальше случилось вот что. В русской литературе этот канон был свой – внутренний, шедший от Киевской Руси, от Византии, а в XVIII веке этот канон стал внешним. Своего рода экзоскелет, в виде «теории трех штилей» и практики переводных сочинений. Это были внешние правила, но тем не менее они были очень жесткие. Не зря я сравнил с экзоскелетом. И ко времени, когда Пушкин вышел на историческую арену, начал свое поприще, этот скелет стал изрядно тесен. И просто надоел.

ГС:

У Пушкина были предшественники, которые уже начали создавать альтернативу. Оды Державина – яркие тому примеры, например «Фелица».

МВ:

Ее визуальный аналог – удивительный памятник Вацлаву Воровскому недалеко от Лубянской площади в Москве. Если ты его не видела, посмотри при случае.

ГС:

Я хорошо знаю этот памятник.

МВ:

Какой же москвич не знает. Но обратила ли ты внимание, в чем его особенность? Этот памятник, кажется, сделан по всем канонам классицизма: на высоком постаменте – огромная статуя, изображающая выдающегося деятеля в полный рост. Но сама фигура ничего общего не имеет с классичностью. Это живой человек, одетый в пиджачок и пузырящиеся на ветру брюки, стоящий в живой позе: то ли фигу показывает, то ли на митинге выступает, то ли просто отворачивается в сердцах: «Ай, да ну вас!» В общем, абсолютно ничего от застывшего классицизма. При этом, повторяю, формально соблюдены все признаки классической статуи: размер, материал, надпись на постаменте. Он как бы одновременно классический и антиклассический. Его поставили в 1924 году, сразу после убийства Вацлава Воровского – в тот короткий период, когда советская власть, искренне считавшая себя самой передовой, заигрывала с художественным авангардом. Но уже через десятилетие от этого полностью отказались…

Державин, Жуковский и потрясение оснований…

МВ:

Вернулись к классицизму. И ода «Фелица» (1783) – то же самое. По форме – классическая ода, а по содержанию – антиода, абсолютно ничего общего с классикой не имеющая.

ГС:

Читателям я поясню, почему она антиода. Дело в том, что ода – это жанр высокого штиля. Иными словами, она воспевает высокие темы, например государственного деятеля…

МВ:

…его подвиги, добродетели…

ГС:

…его деяния, которые имеют государственное значение. При этом ода должна быть написана стилем, который исключает просторечные, разговорные и тем более бранные слова. Это значит, что о высоком мы должны говорить высокими словами, с большим количеством старославянизмов. Что делает наш Гавриил Романович? Он воспевает достоинства императрицы (собственно одическая часть) и одновременно высмеивает вельмож (а это уже сатира). Высмеивая вельмож, он использует вовсе не высокий стиль. Одновременно он описывает быт, что невозможно в классической оде. Вот, например:

Иль, сидя дома, я прокажу,

Играя в дураки с женой;

То с ней на голубятню лажу,

То в жмурки резвимся порой;

То в свайку с нею веселюся,

То ею в голове ищуся;

То в книгах рыться я люблю,

Мой ум и сердце просвещаю,

Полкана и Бову читаю;

За Библией, зевая, сплю[123].

Ничего более антиодического представить здесь нельзя.

МВ:

Да уж. «То ею в голове ищуся» – это, если кто не понял, значит, что жена ищет вшей. Причем едва ли там действительно были вши, скорее это просто принятый повод для ласки с перебиранием прядей, массажа головы, едва ли не эротического.

ГС:

В той же «Фелице» Державин пишет:

Полкана и Бову читаю,

За Библией, зевая, сплю.

А мы потом очень схожую формулу найдем у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Читал охотно Апулея, а Цицерона не читал».

МВ:

Можно сопоставить и с куплетом, принадлежащим кому-то из декабристов (Рылееву или Бестужеву):

Ах, где те острова,

Где растет трынь-трава,

Братцы!

Где читают Pucelle,

И летят под постель

Святцы…[124]

То есть уже совсем радикальное докручивание мысли Державина.

ГС:

Конечно, если учесть, какое значение имел Державин и как поэт, и как человек, удивляться не приходится. Продолжаю про «Фелицу». Сравнивая царствование Екатерины с другими царствованиями, например Анны Иоанновны, и отношения между властью и дворянами, Державин использует недопустимое для высокого стиля слово «рожи». Да и восхваление императрицы у него звучит необычно по тем временам. В оде было принято восхвалять черты, которые имеют государственное значение. А Державин восхваляет личные добродетели: чтение книг, привычку к простой пище, к пешим прогулкам. Если выбирать иллюстрацию к державинской Екатерине, то это будет не рокотовский парадный портрет, а Екатерина с собачкой кисти Боровиковского.

Итак, Державин один из первых разрушает ожидания читателей. Это значит, что читатель думает: «Сейчас прочитаю оду», а ода нарушает все мыслимые каноны. Пушкин, вслед за Державиным, также начинает миксовать, как гениальный диджей.

Мы уже затрагивали вопрос о «Руслане и Людмиле» с точки зрения нарушения стилистических ожиданий и неопределенной точки зрения. Пушкин понимал значение этого произведения, и потому, начав в 1823 году «Евгения Онегина», во второй строфе первой главы романа он обратился к «друзьям Людмилы и Руслана», хотя в тот момент уже был автором очень известного «Кавказского пленника».

МВ:

Пушкин предельно конкретен. Он обращается не к своим друзьям, а к своей широкой аудитории. Как бы еще сказали – к «неопределенному кругу читателей».

Гая, но ты поешь оды Державину, а упомянешь ли ты в качестве непосредственных предшественников тех, от кого Пушкин отталкивался, – Жуковского и особенно Крылова?

ГС:

Жуковский считается, с легкой руки Белинского, отцом русского романтизма.

МВ:

Да, не без того.

ГС:

Жуковский создал гениальные переводы Гете, Шиллера, Гейне и других поэтов-романтиков.

МВ:

И стал таким первым меланхоличным юношей чернобровым. Благодаря матери-турчанке. Кружил голову барышням.

ГС:

Пушкин опирался на литературные открытия Жуковского, который был его учителем и наставником во всех смыслах, а не только в литературном. Во-первых, Жуковский продолжил развивать державинские начинания. Например, Державин чрезвычайно конкретен в описании пейзажа ли, быта ли. Его нельзя читать на голодный желудок, так вкусно он описывает еду. Но он показывает то, что видит любой человек. Жуковский пошел дальше. Он впервые в нашей литературе показал особые психологические состояния, которые позволяют заметить то, что в других обстоятельствах заметить невозможно. Вот, например, отрывок из «Подробного отчета о луне»:

…Под усыпительным лучом

Все предавалось усыпленью —

Лишь изредка пустым путем,

Своей сопутствуемый тенью,

Шел запоздалый пешеход,

Да сонной пташки содроганье,

Да легкий шум плеснувших вод

Смущали вечера молчанье[125].

Можно ли заметить «легкий шум плеснувших вод», гуляя с веселой компанией? Нет, такие наблюдения происходят в одиночестве и в настроении особенно острого восприятия окружающей жизни, включая «жизнь малых существ». Например, «сонной пташки содроганье», если сослаться на приведенный отрывок. Кстати, сравни с пушкинским «Пророком»:

…И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье (Т. 3. С. 304).

Жуковский показал, что те чувства, которые раньше воспринимались как коллективные, например патриотизм, составлявший пафос одической поэзии, могут переживаться как глубоко личные, интимные. Например, строки в «Певце во стане русских воинов»: «…Поля, холмы родные, родного неба милый свет…» – невозможно представить в одическом контексте. Эту находку Пушкин развил в стихотворении «К Чаадаеву», в котором сравнивает ожидание «минуты вольности святой» с тем, как «ждет любовник молодой минуты верного свиданья».

И переход от Жуковского к новаторствам самого Пушкина я предварю мыслью о том, что Пушкин стремился максимально приблизить литературу к жизни. Как жизнь обманывает ожидания живущих, так и Пушкин обманывает предуготованные прошлой традицией ожидания читателей.

«Евгений Онегин»: жизнь и канон

МВ:

Здесь я тоже хочу встрять. Ты сказала, что Пушкин стремился всем своим естеством приблизить литературу к жизни, но равно справедливо и обратное. Мы охотно говорим о Пушкине – любителе шампанского, женских ножек и прочих прелестей жизни, о том, как он тратил время в свете, в дружеских пирушках, кочевал с цыганами. Но мы забываем, на чем все это основывается. На базе: Пушкин – типичный московский книжный мальчик, который с пяти-шестилетнего возраста пасся безвозбранно в роскошной библиотеке своего отца. И мёл там все подряд. Начиная от куртуазных и, прямо сказать, похабных стишков, кончая тем же Державиным и всем возвышенным.

ГС:

И в гости к ним кто только не приходил! Из пишущей братии.

МВ:

Да, он вырос на коленях у крупнейших литераторов своего времени. Поэтому он и литературу привязал к жизни, и жизнь его была с ранних лет пропитана литературой.

ГС:

Но он был противником канонов. Литература тогда была конвенциональна. Например, герои должны пройти трудный и не всегда успешный путь сближения, а потом или умереть, или, наоборот, жениться. А в «Евгении Онегине» эти ожидания разрушаются.

МВ:

Да, и так хитро разрушаются!

Напомню в качестве эпиграфа общеизвестное из «Онегина»:

Читатель ждет уж рифмы розы;

На, вот возьми ее скорей![126]

То есть Пушкин, с одной стороны, сам смеется над тем, какой он деконструктор канона, ниспровергатель. Но не сразу можно обратить внимание, что Пушкин не просто иронически воспроизводит банальную рифму «розы-морозы», а делает ее глубокой и заударной: «морозы – …мы розы». Вот так, исподволь он не просто говорит, что канонов больше не будет, мы вас сбрасываем с корабля современности, он именно что, оставаясь в его рамках, на самом деле разрушает изнутри. Борется с системой изнутри, говоря по-современному.

Вот поэтому мы им восхищаемся.

ГС:

Да, это можно счесть эпиграфом к анализу «Онегина». Итак, роман начинается с внутренней речи.

МВ:

Не совсем так. Он начинается с одного эпиграфа, другого эпиграфа, посвящения, вступления.

ГС:

Ну, если говорить о сюжете, он начинается с внутренней речи героя.

МВ:

В которой цитируется Крылов. Причем – кто цитирует? Пушкин, Онегин, рассказчик? Засада в том, что роман, который мы считаем основополагающим текстом русского реализма, начинается прямо с постмодернистской лукавой цитаты. Переиначенной строки из басни Крылова, в которой, если ее правильно считать, можно увидеть насмешку Пушкина над собственным родным дядей. Потому что первоисточник – басня про незадачливого сторожа «Осел и мужик»:

Мужик на лето в огород,

Наняв Осла, приставил

Ворон и воробьев гонять нахальный род.

Осел был самых честных правил…[127]

Герои «Евгения Онегина»: мечты, реальность и читательские ожидания

ГС:

В романе три героя: Владимир Ленский, Татьяна Ларина и Евгений Онегин. И эти герои очень похожи на читателей-современников пушкинского романа. Что общего между читателями и героями? Тогда читателей было меньше, чем сейчас…

МВ:

Не думаю, что меньше, чем сейчас, на самом деле. Если посмотреть тиражи современных книг, читателей было примерно столько же. Конечно, грамотных было гораздо меньше. Но если посмотреть тираж любой книги… Да хотя бы нашей. Мы же не рассчитываем на стотысячный тираж, верно? Мечтаем, конечно, но не рассчитываем. А каким тиражом сейчас может выйти поэма? Дай бог, если выйдет 1000 экземпляров, это будет нормальный тираж. Так что мы вернулись в свое естественное состояние. Да, поэтическая книга упомянутой тобой выше Веры Полозковой «Работа горя» вышла в 2021 году тиражом 20 000 экземпляров. Это фантастический тираж – но Вера одна такая. Великолепный роман Леонида Юзефовича «Филэллин», принесший ему «Большую книгу», и, на мой взгляд, вообще лучший современный роман об интересующей нас эпохе, вышел в том же году тиражом 5000 экземпляров.

ГС:

Ну хорошо, читателей тогда было не сильно меньше. Но речь о другом. О том, что герои очень похожи на тогдашних читателей в том смысле, что они тоже сами являются читателями и смотрят на действительность вокруг себя глазами прочитанных книг. Например, псковская барышня Татьяна, которой романы «заменяли все». Не имея иного опыта, о жизни она судит по прочитанным книгам.

МВ:

Я хочу напомнить, что мне говорил Жорж Нива, когда я имел счастье брать у него интервью[128]: «Да, мы все помним, что герои Пушкина и Толстого свободно говорили по-французски, но мы забываем, что они впитали, растя в деревне, с одной стороны, французский язык своих гувернеров, а с другой – русский язык своих крепостных нянек, мамок». Нива даже употребил сравнение – «дышали двумя легкими». Если мы говорим конкретно о Татьяне Лариной, конечно, для нее общение с няней было столь же важно, как и общение с французской гувернанткой. И говорить, что она выросла на романах, – значит сильно ее ограничивать. Она выросла в деревне, видела все подробности деревенской жизни. Она видела, как ее матушка управлялась с крестьянами, как вела хозяйство. И вообще, когда растешь в деревне, это делает тебя как-то ближе к земле. Во всех ее проявлениях.

ГС:

Однако об Онегине и своих отношениях с ним она судит исходя из романов.

МВ:

Естественно, для нее он пришелец из мира романов, прямиком сошел со страниц. Он же из Петербурга.

ГС:

Потому что он был не похож ни на кого из тех, кого она тогда знала. Он столичная штучка, то ли Грандисон, то ли Ловлас. Ловлас и Грандисон, напомню, – это герои очень популярных тогда английских романов Ричардсона.

МВ:

Годы жизни этого Сэмюэла Ричардсона – 1689–1761. То есть ко временам Татьяны это была не то чтобы заслуженная классика… просто наглядный пример того, как консервативно было чтение провинциальных барышень.

ГС:

Ах-ах, да. Развратник Ловелас вышел у него в «Клариссе» чрезвычайно живым. Потому и имя стало нарицательным. А потом Ричардсон захотел показать добродетельного героя, которого назвал Грандисоном, но тот вышел очень занудным. Автор же по поводу фантазий Татьяны об Онегине иронично замечает:

Но наш герой, кто б ни был он,

Уж верно был не Грандисон.

В своих фантазиях Татьяна разыграла романную партию, представляя себя в ролях Клариссы, Юлии, Дельфины, а Онегина – в роли Грандисона или Ловласа. То есть она уже предполагала некий сценарий действий.

МВ:

Прости, так все девочки поступают если не со времен Адама и Евы, то уж точно со времен «Дафниса и Хлои».

ГС:

Я не спорю. У девочек нет другого опыта, кроме книжного.

МВ:

Ну да. То есть девочки, едва встречают какого-то симпатичного мальчика или, не дай бог, симпатичного взрослого юношу, сразу все расписывают вплоть не то что до колец, а до трех детей с их именами. Не все признаются, но расписывают, думаю, многие. Просто тогда этот герой представал в виде Ловласа и Грандисона, а сейчас в виде модного ютубера или тик-токера с крашеной челкой.

ГС:

Занимательно другое: у пушкинского читателя на самом деле точно такие же ожидания, как у Татьяны. Это мы сейчас понимаем, что в романе все может развиваться по-разному. Особенно если мы читаем не только жанровую литературу. А тогдашний читатель ожидает вместе с Татьяной, что наш герой или Грандисон, или Ловлас.

Дальше – Онегин и Ленский.

Они представляют собой два направления тогдашней культурной мысли. Оба увлечены романтизмом, но романтизмом разного свойства. Кумиры Онегина – Байрон и Наполеон, что свидетельствует о его принадлежности к индивидуалистической романтической философии. И Онегин все время, с одной стороны, хандрит и скучает, потому что ему нечем заняться, у него нет никакого смысла в жизни. А с другой стороны, он демонстрирует свою инаковость и эпатирует общество, играя на грани фола, но не переступая черту. Ленский же, как вы помните, «из Германии туманной»…

МВ:

Они еще противоположности в том смысле, что Ленский получил заграничное образование, а Онегин, хоть и денди, байронист, никогда за пределы России не выезжал.

ГС:

«Родился на брегах Невы». И гулять его водили в Летний сад.

МВ:

Да. И даже, в отличие от Набокова, который рос на тех же берегах сто лет спустя, никогда не возили ни на какие курорты. Он никогда пределы России не покидал. Даже в своем «Путешествии…», о котором мы можем судить только по отрывкам.

ГС:

Это на самом деле важная мысль, потому что мы видим, что Онегин и Ленский – типичные представители своей культуры, но принадлежат ее разным реализациям.

МВ:

Далее: Онегин столичная штучка, а Ленский восторженный провинциал.

ГС:

И тем не менее «он из Германии туманной».

МВ:

Да, да. Он поехал в Германию прямиком из Псковской губернии.

ГС:

Он учился в Геттингенском университете. И теперь, обращаю внимание, дорогие читатели! Из Геттингенского университета он что привез?

МВ:

«Восторженную речь и кудри черные до плеч».

ГС:

Далеко не только.

Он из Германии туманной

Привез учености плоды:

Вольнолюбивые мечты,

Дух пылкий и довольно странный,

Всегда восторженную речь

И кудри черные до плеч.

МВ:

Естественно, помимо кудрей, он все-таки чему-то выучился.

ГС:

У меня есть занятная ремарка про Геттингенский университет и «кудри черные до плеч». Старший современник Пушкина – Гете. Жуковский ездил к нему и, в частности, рассказывал о том, что есть у нас Пушкин. По легенде, Гете передал ему свое перо.

МВ:

Почему бы и нет. К Гете в то время приезжало много почитателей. У него наверняка перья были заготовлены на раздачу. Гете не обременительно, а получателю приятно.

ГС:

Как президент раздает свои часы.

МВ:

Да-да. Причем перья куда дешевле.

ГС:

Читая воспоминания Эккермана, секретаря Гете, я неожиданно вспомнила про Ленского. Эккерман учился в Геттингенском университете, и, как выяснилось, там и правда было модно носить волосы до плеч. И Гете эта мода раздражала, он полагал ее глупым романтизмом.

МВ:

Да? Надо же, какая мелочность в великом человеке. Я сам, как ты помнишь, носил по молодости кудри черные до плеч. Сейчас перестал, но мне в голову не придет раздражаться на парней с хаером. Пусть их. Придет время – состригут.

ГС:

Пусть их… Но вот такой мостик между Гете и Ленским. Вернемся к последнему. Помимо кудрей и восторженных речей юноша привез из Германии идеи. Так, говорится, что «цель жизни нашей для него была заманчивой загадкой…».

Немецкий романтизм рассматривает человека во взаимосвязи с окружающим миром и опирается на немецкую философию с ее учением о Вселенной как о макрокосме, которому соответствует микрокосм человека. Немецкий романтизм не отрицает смысл жизни.

МВ:

Я здесь задумался о Новалисе, который, что называется, стал такой ролевой моделью, культовой фигурой романтизма, отыгравшей все черты прóклятого поэта: ранняя смерть, туманная поэзия, посмертная слава. По-моему, там разочарований в жизни более чем. Но я вообще-то плоховато знаю немецкую литературу.

ГС:

Разочарования разочарованиями, но помимо них в немецком романтизме отразились идеи немецкой философии. Посмотри сам. Тот же Тютчев – романтик. Там нет никакого разочарования.

МВ:

Позвольте! Тютчев – великий русский поэт.

ГС:

Он великий русский поэт, который писал стихи, опираясь на немецкую философию.

МВ:

И собственно, когда Пушкин опубликовал в «Современнике» первые стихи Тютчева, подписывая их Ф. Т., – они были сопровождены ироничным примечанием: «стихотворения, присланные из Германии».

ГС:

И про Ленского сообщается, что он «поклонник Канта и поэт». Правда, автор иронизирует над его стихами. И тем не менее Онегин – это человек холодного рацио, полностью избавившийся от чувств, а Ленский, наоборот, очень глубоко чувствует, но мало думает в силу юного возраста и влияния романтизма. И Ленский, точно так же как и Татьяна, видит жизнь как романтический сценарий. Так, когда Онегин, чтобы просто досадить ему, весь вечер танцевал с Ольгой, Ленский уже себе нарисовал картину, в которой порок пытается соблазнить ангела. А себе он отвел красивую роль спасителя.

Итак, герои мыслят и действуют и согласно ожиданиям читателя, и согласно своим представлениям, которые почерпнули из книг. При этом Пушкин показывает читателю, что жизнь идет совсем не так, как себе представляют герои. Например, история «влюбленных», то есть Татьяны и Онегина. Будь это классический любовный роман, им пришлось бы преодолевать непреодолимые препятствия. Счастью же пушкинских героев не препятствует ничего, кроме самих героев.

МВ:

У меня наивный вопрос, который твои абитуриенты, наверно, задавали: почему, собственно, Ленский не сделал Ольге предложение?

ГС:

Она считалась его невестой.

МВ:

Но официально она не была его невестой, не было помолвки. Да, все соседи их уже «поженили» мысленно, но, по-моему, даже до помолвки дело не дошло. Иначе Ленский бы ездил к Лариным уже в другом статусе. Нигде не упоминается, что у них была помолвка. Описывая именины Татьяны, автор действительно пишет про Ленского:

Он весел был. Чрез две недели

Назначен был счастливый срок.

И тайна брачныя постели,

И сладостной любви венок

Его восторгов ожидали.

Но, повторяю, удивительно, что Пушкин упоминает об этом как-то мимоходом. Можно робко предположить, что через две недели должна была состояться официальная помолвка, а еще не сама свадьба, «тайна брачныя постели», которая ему грезится когда-нибудь в будущем, о котором он еще боится помыслить, – но все равно это странно.

ГС:

Мы с абитуриентами об этом не говорили, потому что он ее воспринимал как свою невесту.

МВ:

Слушай, ну он и Онегина воспринимал сначала как близкого друга, а потом сразу, без перехода, как страшного врага. Ленский все преувеличивал. При прочтении у меня возникало такое ощущение, что он был и точно страстно влюблен, но никаких практических действий не предпринимал. И все не понимали почему, включая саму «старушку Ларину».

Помолвка в то время была серьезным шагом. Если бы они были уже помолвлены, Пушкин был бы обязан нам, вводя этих героев, об этом упомянуть, а он об этом не упоминает. Это породило даже остроумные предположения, что Татьяна с Ольгой – девочки-подростки, а Ленский просто ждал, когда она подрастет.

ГС:

Лотман, комментируя внутреннюю хронологию романа, пишет следующее: «Ольга, младшая сестра Татьяны, в 1820 г. была невестой Ленского. По нормам той эпохи она, вероятнее всего, была несколько моложе его и одновременно ей не могло быть меньше 15 лет. Вероятнее всего, ей было 16 лет. Татьяна, видимо, была старше Ольги на год». А возраст Татьяны Юрий Михайлович комментирует письмом Пушкина к Вяземскому: «Летом 1820 г. Татьяне было 17 лет. См. возражения П. Вяземскому 29 ноября 1824 г. в ответ на замечания относительно противоречий в письме Татьяны Онегину: „…письмо женщины, к тому же 17-летней, к тому же влюбленной!“»[129]

МВ:

Но это характеризует Ленского. Он был такой восторженный юноша. Он как лев кинулся на защиту своей невесты, над которой, как ему показалось, нависла страшная угроза. Но при этом каких-то практических действий к тому, чтобы стать ее мужем, он не предпринимал. Писал исступленные стихи, «приди: я твой супруг», вместо того чтобы просто прийти к Лариной и сказать: «Я прошу руки вашей дочери», чего от него все ждали. Он этого сделать так и не успел.

Более того: «первое явление» Ленского во второй главе Пушкин сопровождает строками:

Но Ленский, не имев конечно

Охоты узы брака несть…

И вдруг: «Приди, приди: я твой супруг!..»

Впрочем, от восемнадцатилетнего студента и поэта накануне дуэли трудно ждать последовательности и уравновешенности.

ГС:

Да уж. Как он себя «накручивает» перед этой дуэлью:

Он мыслит: «Буду ей спаситель.

Не потерплю, чтоб развратитель

Огнем и вздохов и похвал

Младое сердце искушал;

Чтоб червь презренный, ядовитый

Точил лилеи стебелек;

Чтобы двухутренний цветок

Увял еще полураскрытый».

Все это значило, друзья:

С приятелем стреляюсь я.

Пушкин, Джордж Мартин и история онегинской дуэли

ГС:

То, как Пушкин строит сюжет дальше, подробно описал Лотман в «Беседах о русской культуре», в главе «Дуэль». Как мы помним, Онегин противопоставляет себя обществу и демонстрирует свое презрение к обывателю. При этом Онегин – умный герой и понимает, что вся эта дуэль – глупость страшная. Он понимает, что нужно «чувство обнаружить», «не щетиниться, как зверь». Вот как об этом говорится в романе:

И поделом: в разборе строгом,

На тайный суд себя призвав,

Он обвинял себя во многом:

Во-первых, он уж был неправ,

Что над любовью робкой, нежной

Так подшутил вечор небрежно.

А во-вторых: пускай поэт

Дурачится; в осьмнадцать лет

Оно простительно. Евгений,

Всем сердцем юношу любя,

Был должен оказать себя

Не мячиком предрассуждений,

Не пылким мальчиком, бойцом,

Но мужем с честью и с умом.

И поделом: в разборе строгом, На тайный суд себя призвав, Он обвинял себя во многом: Во-первых, он уж был неправ, Что над любовью робкой, нежной Так подшутил вечор небрежно. А во-вторых: пускай поэт Дурачится; в осьмнадцать лет Оно простительно. Евгений, Всем сердцем юношу любя, Был должен оказать себя Не мячиком предрассуждений, Не пылким мальчиком, бойцом, Но мужем с честью и с умом.

Человек, знакомый с дуэльным кодексом, понимает, что Онегин старается этой дуэли избежать. Он стремится к тому, что в наше время называется техническим поражением. С одной стороны, Онегин хочет сохранить лицо, чтоб его не сочли трусом. И вот «общественное мненье» – говорит автор, цитируя Грибоедова. Вот как описаны аргументы за то, чтоб принять вызов:

«К тому ж – он мыслит – в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист…

Конечно, быть должно презренье

Ценой его забавных слов,

Но шепот, хохотня глупцов…»

И вот общественное мненье!

Пружина чести, наш кумир!

И вот на чем вертится мир!

С другой стороны, Онегин не хочет стрелять. Поэтому что он делает? Он опаздывает на два часа. В принципе, для технического поражения достаточно и десяти-пятнадцати минут. На два часа – он перестраховался. Не получилось. Далее, он берет нелепого секунданта.

МВ:

Не просто нелепого. В качестве секунданта он представляет собственного слугу. Это страшное оскорбление для Зарецкого. Таким образом Евгений, с одной стороны, мстит Зарецкому за то, что он из пустячного дела раздул полноценную дуэль, вместо того чтобы остудить юношу, с другой стороны, создает возможность для технического поражения, ведь секундант никаким критериям не соответствует.

ГС:

Онегин так рассчитывает на техническое поражение, потому что он петербургский житель, и в Петербурге к дуэльному кодексу относились серьезно. А в деревне выяснилось, что все эти сложности, которые Онегин создает, конечно, неприятны второй стороне, но она готова перетерпеть: «Зарецкий губу закусил».

МВ:

Все замечают, что дуэль Онегина с Ленским странно рифмуется с дуэлью Дантеса с Пушкиным. Тоже лютая зима, Дантес тоже выстрелил на опережение, не доходя до барьера. Менее известно, что Пушкин сам вспоминает о «неконвенциональном» секунданте. Перед самым выездом на место дуэли, в очередной раз отвергая предложение секунданта Дантеса, д’Аршиака, прислать для переговоров своего секунданта (которого у него просто не было), Пушкин пишет ему: «…Я не согласен ни на какие переговоры между секундантами. Я привезу моего лишь на место встречи. Так как вызывает меня и является оскорбленным г-н Геккерн, то он может, если ему угодно, выбрать мне секунданта; я заранее его принимаю, будь то хотя бы его ливрейный лакей»[130]. Но д’Аршиак все-таки настоял, и Пушкин привез встреченного им Данзаса прямо с Пантелеймоновского моста во французское посольство. Интересная деталь: в аристократическом французском языке того времени «ливрейный лакей» обозначался словом chasseur, которое буквально значит «охотник» – то есть человек в охотничьей униформе. Таким образом, получается, что Пушкин как бы говорит: присылайте охотника, дичь загнана! Едва ли он сам в тот момент об этом думал – как не думали мы ни о каких военных действиях, называя частного таксиста «бомбилой», но зная, чем через несколько часов закончится его дуэль, от этих мрачных рифм трудно удержаться.

ГС:

Современники Пушкина, прекрасно знавшие дуэльный кодекс, воспринимали развитие сюжета поэмы совсем не так, как мы. Для них он разворачивался как триллер: ага, Онегин опаздывает, точно не должно быть дуэли. Читатель сопереживает не только Евгению, но и Ленскому, небезосновательно ждет положительной развязки: созданы все условия для технического поражения Онегина. Но Пушкин неумолимо подводит друзей к барьеру.

Ни одна уловка не сработала. Автор не оставил своему герою ни малейшего шанса избежать личного выбора, который разделит его жизнь на до и после. Или проигнорировать общественное мнение и быть тем самым истинно романтическим героем, которому безразлично, что о нем думают. Или поступить так, как поступает типичный представитель дворянства: все-таки сохранить свою честь. Онегину надо или сохранить честь, или поступить как романтический герой. И выясняется, что перед нами вовсе не романтический герой. А умный, образованный, но типичный представитель своей среды. Не бунтарь-одиночка. У Онегина не хватает духу выбрать друга.

МВ:

Я должен вступиться за честь Онегина. Это такая ситуация… У Онегина, взявшего в руки пистолет, отключается рациональное мышление и включается инстинкт самосохранения, инстинкт охотника и воина. Пушкин совершенно точно показывает, что в этот момент отключаются все соображения этики, морали, включается звериный инстинкт выживания.

Я не могу представить, как бы я себя повел под дулом пистолета, но могу представить, что Онегин чутьем понял, когда Ленский прищурил глаз и целился в него, что этот выстрел будет точен. И единственный его шанс – это выстрелить первым, что он, собственно, и сделал. Так что здесь Пушкин нам показывает не столько борьбу между моралью и дворянской честью, сколько борьбу между звериным и человеческим. И, видимо, к Дантесу это тоже относится. Он почувствовал печенками, что выстрел этого комического ревнивого мужа будет точным. Но у Дантеса-то и борьбы не было. «Пустое сердце бьется ровно».

ГС:

Онегин сделал выбор – то, что переиграть невозможно. Здесь проявляется истинный характер Евгения.

Пушкин делает еще одну вещь. Поясню на примере Джорджа Мартина. Тот прославился тем, что убивает симпатичных зрителю, читателю героев. Только все привыкли к Неду Старку, и он всем очень нравился, а его взяли и казнили. Примерно то же самое делает Пушкин. Ленский – очень симпатичный герой, все ждут, что все как-то должно нормально развязаться. А тут – всё: Ленский погибает. Хотя Пушкин приведет нас к нему на могилу.

МВ:

Я тебе больше скажу: Пушкин потом его оживит в молодом Берестове, который в «Барышне-крестьянке» приезжает в деревню с черными кудрями до плеч, с печалью на челе, с кольцом в виде черепа. Романтический герой! Но у него все оказывается гораздо благополучнее.

«Роман жизни»: поле возможностей, и так мало реализованных…

ГС:

Роман Пушкина необычен тем, что это роман нереализованных возможностей. Пушкин накидывает массу возможных сюжетных линий, как бывает в жизни. Но в итоге многие возможности так и остаются нереализованными. Мог ли Ленский стать известным поэтом?

МВ:

Пушкин пишет, что мог. Хотя, признаться, его приводимые стихи дают мало оснований на это надеяться.

ГС:

А вот жениться мог бы и стать помещиком. И, возможно, он разочаровался бы в своем романтизме и ушел от него. Мог бы Евгений Онегин жениться на Татьяне? Мог бы при каких-то обстоятельствах. Могли бы они быть вместе?

МВ:

Не знаю, для меня это не столь важно.

ГС:

Важно то, что Пушкин показывает, что каждый раз открывается поле возможностей, но выбор предопределяет единственно возможный ход событий. Но возможности Пушкин показывает. Я веду к той мысли, что до Пушкина литература изображала происходящее между героями как единственный возможный выбор. Герои встретились, полюбили друг друга, между ними множество препятствий. Читатель заранее знает, что они будут прилагать все усилия, чтобы эти препятствия преодолеть. А Пушкин показывает, что нет никаких реальных препятствий, есть разные возможности. И каждый раз жизнь выбирает только одну из них, оставляя за бортом все остальные.

МВ:

Я сейчас подумал, что в жизни Онегин с Татьяной могли пожениться в том единственном случае, если бы Онегин приехал в деревню с этим намерением, как герой «Гордости и предубеждения» Джейн Остин. Ну, помнишь знаменитое начало романа: «Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену»[131].

ГС:

Более того, Онегин напрямую говорит: «Если бы я думал жениться, вы бы, Татьяна, были лучшей партией». Кстати, у меня есть коллега, которая занимается исследованиями деловой переписки. Она анализирует речь Онегина как идеальный отказ. «Дело не в вас, дорогая, дело во мне». С Татьяной он поступает, на всеобщий взгляд, благородно.

МВ:

Да, он легко мог бы «соблазнить и бросить».

ГС:

Печорин бы так и сделал.

МВ:

Ну, не знаю, как бы сделал Печорин… Другая ситуация.

По твоим словам, «Онегин» – роман нереализованных возможностей. Но ведь это произведение само по себе на двадцать процентов нереализованное. Я говорю про две уничтоженные главы: сожженную «десятую песнь» и выброшенную девятую главу, которую мы знаем как «Путешествие Онегина». Пушкин написал, что после дуэли, смерти Ленского и отъезда из деревни Онегин путешествует по всей России. Он добирается до Одессы, о чем до нас дошли строфы, затем до военных поселений, о которых Пушкин пишет весьма критично.

После бесед с друзьями да и с царем Пушкин понял, что написанное про военные поселения публиковать невозможно. А без них глава скукожилась, и Пушкин ее просто выкинул, опубликовав отдельные блестящие строфы в качестве приложения к первому изданию романа в одной книге в 1833 году. То же самое случилось с десятой главой про декабристов. Мы считаем «Онегина» энциклопедией русской жизни, но на самом деле этот роман недописанный, не дошедший до нас в том виде, в котором предполагался, по чисто политическим причинам. И тем не менее мы его воспринимаем как нечто цельное и законченное.

ГС:

Пушкин создает открытый финал. Случайно ли это получилось или нет?

МВ:

Нет, не случайно, разумеется! Просто такое время пришло…

ГС:

Я, возможно, тороплюсь с выводами, но это ноу-хау того времени. Как у Чехова в письме Суворину: «Не даются подлые концы! Герой или женись, или застрелись…»[132] Вот Пушкин уходит и от смерти героя, и от его женитьбы. Он показывает, что герой изменился и дальше перед ним открылся какой-то новый путь.

МВ:

Мне это напоминает знаменитый «круглый стол овальной формы» из «Преступления и наказания».

ГС:

«Пусть так и остается», – сказал Достоевский, когда ему указали на эту фразу.

МВ:

Да-да. Когда ему редакторы указали, он якобы сказал сначала – «Ой, вы правы, нехорошо, надо поправить», а потом, подумав: «Слушайте, а пускай так и остается, и так ведь хорошо». Пушкин, думаю, подумал то же самое. Он думал сначала, что надо какой-то финал присобачить. Как он сам писал в 1835 году:

В мои осенние досуги,

В те дни, как любо мне писать,

Вы мне советуете, други,

Рассказ забытый продолжа

Вы говорите справедливо,

Что странно, даже неучтиво

Роман не конча перервать,

Отдав уже его в печать,

Что должно своего героя

Как бы то ни было женить,

По крайней мере уморить,

И лица прочие пристроя,

Отдав им дружеский поклон,

Из лабиринта вывесть вон (Т. 3. С. 323).

А потом подумал: «А ведь и так хорошо».

ГС:

Пушкин создает лекало русского романа, по которому будет работать следующее поколение русских писателей. Эту черту отметил Достоевский, считавший, что гении нашей литературы – это Ломоносов, Пушкин и частию Гоголь.

Цветаева в эссе «Мой Пушкин» указала на прямую связь между Татьяной и Анной Карениной, которые, оказавшись в одной ситуации, сделали разный выбор: «Да, да, девушки, признавайтесь – первые, и потом слушайте отповеди, и потом выходите замуж за почетных раненых, и потом слушайте признания и не снисходите до них – и вы будете в тысячу раз счастливее нашей другой героини, той, у которой от исполнения всех желаний ничего другого не осталось, как лечь на рельсы»[133].

МВ:

Цветаева была дама восторженная, как положено поэтессе. Не совсем здесь полные параллели у Татьяны с Анной. Анну тоже выдали замуж без любви по расчету. Но Алексей Каренин важный государственный муж, сановник, сильно старше ее годами, а у Татьяны «толстый генерал» – мы знаем только, что он толстый, но ничего не знаем о его возрасте. Это опера всем глаза застит, там генерал Гремин – непременно старик, вплоть до Марка Рейзена, который в день своего девяностолетнего юбилея вышел на сцену и спел Гремина[134].

Хорошо спел и вообще восхищения достоин, только Пушкин к этому отношения не имеет. В самом романе генерал с Онегиным на «ты». Онегин и с Ленским на «ты», и с генералом. Они не очень далеки по возрасту. Кроме того, Анна Облонская-Каренина – это вовсе не провинциальная девочка, она изначально петербургская барышня. Для нее брак с Карениным был престижным, достойным, но вовсе не спасительный канат, который поднимал ее из болота. Ее роман с Вронским происходил внутри одного круга, к которому она принадлежала по рождению. Так что не совсем полная параллель, не говоря уже о том, что это совсем другая эпоха, пореформенная, 1880-е годы.

Пушкин как постмодернист

МВ:

Пушкин в тексте, который мы знаем как «Тable-talk», приводит высказывание Екатерины Великой. Когда она задумывалась о каком-то новом учреждении, постановлении, распоряжении, то первым делом велела справиться в архивах, не распоряжался ли о чем-нибудь подобном Петр Великий. И в большинстве случаев, пишет Пушкин, цитируя Екатерину, так оно и оказывалось. То, что только сейчас задумывалось, Петр задумывал в свои годы.

Это вполне применимо к Пушкину. Когда мы говорим о нем как о создателе русской литературы, я, как профессиональный журналист, переводчик, писатель, понимаю, что все, что мы сейчас изобретаем как некий велосипед, изобретенный, замечу мимоходом, Леонардо в его эпоху, было уже затронуто Пушкиным. Даже тот самый «Тable-talk», по сути дела, то же самое, что через сто лет после Пушкина Василий Васильевич Розанов переизобрел в своих «Опавших листьях».

Мы говорим о Пушкине как о романтике, реалисте, но о нем можно говорить и как о сентименталисте, как о модернисте или постмодернисте. Мне очень нравится момент в «Арапе Петра Великого», когда Ибрагим беседует почтительно с батюшкой своей нареченной невесты, и его приятель Корсаков, подойдя к зеркалу, видит в нем, как сестра этого самого батюшки делает ему какие-то знаки из-за двери, не смея войти, и говорит: «Вас зовут, Гаврила Афанасьевич». И такой мотив отражения в зеркале, событие, увиденное через зеркало, скорее у нас ассоциировалось с Набоковым, Борхесом. Или уже упомянутый анекдот про «Последнего из свойственников Иоанны д’Арк» и «Рославлева».

Это, как бы мы сейчас сказали, постмодернистский дискурс, конструирование слоев реальности. Но с Пушкиным мы никакого дискурса не ассоциируем. И это можно отнести не только к постмодернизму, но практически к любому литературному явлению. Пушкин наметил практически все темы и жанры, которые мы сейчас усердно разрабатываем. Поэтому мы и говорим, что Пушкин – создатель современной русской литературы, и в этом смысле надо понимать загадочные слова Гоголя о Пушкине как о русском человеке в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет.

ГС:

Я вспомнила Мандельштама. В статье «Слово и культура» у него есть очень интересная мысль, своя концепция (очень акмеистическая): культура бессмертна.

МВ:

Звучит несколько общо.

ГС:

Он говорит так: поэзия «воспринимается как то, что должно быть, а не как то, что уже было. Итак, ни одного поэта еще не было. Мы свободны от груза воспоминаний. Зато сколько радостных предчувствий: Пушкин, Овидий, Гомер»[135]. С этой точки зрения Пушкина вполне можно представить и модернистом, постмодернистом, и метамодернистом, потому что он преодолевает противоречия и является самым гармоничным поэтом.

МВ:

Для меня всякий выдающийся деятель культуры – не отрезок, а луч. Он не ограничен, а все длится, длится… На отдельных этапах тусклее, а потом снова ярче. Подводя итоги: Пушкин заложил все направления литературы, которые только можно себе представить.

Русский литературный язык до Пушкина

ГС:

Революция в литературе стала возможна благодаря революции в литературном языке.

Я кратко опишу, что происходило с нашим литературным языком до Пушкина. В древнерусские времена языковая ситуация описывается лингвистическим термином «диглоссия», то есть «двуязычие». Это означает, что тогда в равной мере использовалось два языка: старославянский язык для священных текстов и церковных служб и древнерусский для бытового общения и светских книг, например летописи или «Слова о полку Игореве». При Петре I в нашу культуру пришли новые реалии: не только отдельные вещи, но и сферы мысли. Для них не существовало понятийного аппарата. Как такового светского образования не было. Университет основали не при Петре, а позже.

В итоге в XVIII веке сложилась такая языковая ситуация: баланс между старославянским и русским языками нарушился, и обрушилась лавина заимствований.

При Петре заимствования приходили из немецкого и голландского, позже на смену пришел французский, который стал языком общения для дворян. И дело было не в том, что они не любили родной язык, а в том, что многие мысли было проще выражать не по-русски, а по-французски: на том этапе развития в русском языке не сформировался терминологический аппарат, позволяющий выражать те или иные суждения.

МВ:

И для подавляющего большинства дворян, далеко не самых невежественных Простаковых, Скотининых, а, скажем, для Лариных, русский язык был тем языком, на котором они разговаривали с крестьянами. И была дика мысль писать какие-то книги для крестьян.

ГС:

И это тоже можно было понять: крестьяне-то не читали.

Первым человеком, который установил нормы, был Ломоносов.

МВ:

Опять, как всегда, забывают Тредиаковского, который был тружеником…

ГС:

Я буду опираться на учение Ломоносова о трех штилях, потому что пуристы начала XIX века на него ссылались. Ломоносов систематизировал лексику и объяснил, в каких случаях какие слова лучше употреблять. Слова высокого штиля, по Ломоносову, следовало употреблять в высоких жанрах, слова низкого (к ним относилось большинство собственно русских слов) – в жанрах низких. Средний штиль оказался самым размытым в формулировках, и именно поэтому приверженцы ломоносовской системы рассматривали высокий штиль как литературную норму, которую требовалось соблюдать литераторам.

МВ:

Ситуация, хорошо знакомая людям, чье детство пришлось на конец брежневского времени, когда сторонники высокого штиля призывали говорить словами газеты «Правда».

ГС:

Абсолютно верно. И при этом обиходный язык почти никогда не пересекался с литературным. Книжная высокая речь, например, между старославянским словом и его русским аналогом всегда выбирала старославянский: не «голова», но «глава», не «молодой», но «младой», не «золотой», но «златой». В обиходной же речи не использовались слова церковнославянского стиля, например, такие, без которых мы наш нынешний язык себе и представить не можем: торжествовать, воспламенять, предстать, скрежет, провозгласить, охладить, призрак, – это всё слова, которые пришли к нам из церковнославянского.

МВ:

Я тебе больше скажу, в известной всякому русскому человеку поговорке: «Устами младенца глаголет истина» – все четыре слова из старославянского языка. В переводе на низкий слог было бы: «Ртом ребенка говорит правда».

ГС:

Таким образом, литературный язык и разговорный язык очень различались.

При Пушкине с 1806 по 1822 год переиздавался очень влиятельный Словарь Академии Российской. Подчеркну, что в 1822 году Пушкину 23 года, он находился в южной ссылке. И вот примеры слов, которые в этом словаре давались как просторечные: «вполне», «раздумье», «удача», «впервые», «вышка», «задушевный», «крыша». Литератор того времени не должен был использовать эти слова в своих художественных произведениях.

МВ:

Это очень живо сейчас отзывается в наших баталиях вокруг «авторки», «актерки», «докторки» и т. д. Нам эти слова кажутся преувеличенными, искусственно насаждаемыми феминитивами.

ГС:

А вот просторечные выражения, которые считались неприменимыми в литературной речи: «опустить крылья», «говорить сквозь зубы», «ни дать ни взять», «след простыл», «смотреть сквозь пальцы». Бытовые предметы и явления тоже в литературе употребляться не могли: «дровни», «задворки», «посиделки» – это тоже недопустимые слова. Вспоминаем:

Зима!.. Крестьянин, торжествуя,

На дровнях обновляет путь…

В. В. Виноградов приводит цитату из журнала «Цветник» (1800 год, при Карамзине), в котором критикуют использование неуместных, с точки зрения редакции, слов: «Иногда г. сочинитель употребляет низкие слова и выражения, которые нельзя даже употребить в хорошем разговоре, например, он сравнивает сердце несчастного с раскаленной сковородой. Сковорода – вещь очень нужная и необходимая на поварне, но в словесности, особливо в сравнениях и уподоблениях, можно и без нее обойтись»[136].

Предшественники Пушкина

ГС:

Карамзин был одним из первых, кто заговорил о том, что писать и говорить нужно сходным образом. Его последователи, карамзинисты, пытались следовать этим рекомендациям, но оставались в рамках канонов и ограничений, продиктованных сентиментализмом.

МВ:

Я вычитал у Вайля и Гениса в «Родной речи» про Карамзина, что в «Бедной Лизе» он стал первым использовать по-русски стиль, который можно обозначить как «плетение словес». То есть первым стал добиваться журчания – такого звучания русской фразы, чтобы оно оказывалось самодостаточным. Хоть его и называют «последним летописцем», он первым стал писать не языком летописи и не языком донесений, реляций, не угловатым языком петровского времени. Он стал писать приятно, легко, непринужденно. Появилась беллетристика, чего ранее не было.

ГС:

Уточню. Появление в русской литературе стиля «плетение словес» Лихачев отмечает уже в XIV веке. Правда, его использовали для восхваления церковных и светских деятелей, а не только ради красоты слога. Что касается беллетристики, то Карамзин, бесспорно, во многом новатор, однако не пионер. Предпосылки уже были. Светская повествовательная литература появилась уже в XV веке, например «Повесть о Дракуле» («Сказание о Дракуле воеводе»).

МВ:

И кто сейчас в состоянии прочесть ее без специальной подготовки? «Бысть в Мунтьянской земли греческыя вéры христианинъ воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим – диаволъ. Толико зломудръ, яко же по имени его, тако и житие его.

Приидоша к нему нéкогда от турьскаго поклисарие и, егда внидоша к нему и поклонишась по своему обычаю, а капъ своих з главъ не сняша. Он же вопроси их: „Что ради тако учинисте, ко государю велику приидосте и такову срамоту ми учинисте?“ Они же отвéщаша: „Таковъ обычай нашь, государь, и земля наша имéет“»[137].

Я понимаю желание Дмитрия Сергеевича углубить русскую светскую литературу ко временам «Декамерона», но это же просто на другом языке писано! На церковнославянском, а не на современном русском. А на современном русском это должно читаться так:

«Был в Мунтьянской земле воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему – Дьявол. Так жесток и мудр был, что каково имя, такова была и жизнь его.

Однажды пришли к нему послы от турецкого царя и, войдя, поклонились по своему обычаю, а колпаков своих с голов не сняли. Он же спросил их: „Почему так поступили: пришли к великому государю и такое бесчестие мне нанесли?“ Они же отвечали: „Таков обычай, государь, наш и в земле нашей“» (перевод О. В. Творогова)[138].

И вот это как раз тот язык, который разработал Карамзин.

ГС:

До него этого никто сделать просто не мог. В XVIII веке романы не сильно жаловали. Например, Сумароков, добиваясь от государства пенсии, угрожал, что, если не получит желаемое, начнет писать романы. Зато на этом поприще прославился Федор Александрович Эмин, штамповавший свои произведения со скоростью Дарьи Донцовой, на радость неприхотливым читателям. О нем еще Пушкин упоминал в «Домике в Коломне», рассказывая про героиню:

В ней вкус был образованный.

Она Читала сочиненья Эмина́ (Т. 4. С. 237).

МВ:

А Карамзин первый показал, что проза может быть светской. Не в смысле не церковной, а в смысле «высшего света». Написанной не условным фабульным языком, а языком образованного светского человека.

ГС:

Другим предтечей Пушкина стал Крылов – создатель басен, но на самом деле больше чем баснописец. Он издавал журналы, писал комедии, трагедии. Человек поразительной жизни, судьбы и мысли. Но помним мы его по басням совершенно не случайно. Дело в том, что его басни написаны очень свободным разговорным языком, который обработан настолько, что мы их до сих пор читаем, а многие строки превратились в афоризмы: «А воз и ныне там», «А Васька слушает да ест». И Гоголь, и Белинский, и Пушкин восхищались Крыловым. Более того, Пушкин с Крыловым много лично общался. Крылов его восхищал не только как поэт, но и как человек.

Но отцом русского литературного языка Крылов не стал: одних басен недостаточно, чтоб повлиять на все языковые сферы.

Огромную роль в становлении русского литературного языка сыграл Грибоедов. Пушкин, прочитав «Горе от ума», сказал, что пьеса разойдется на цитаты. Так и произошло. Но в комедии Грибоедова только три тысячи слов, и их тоже недостаточно для языковой революции. Глобальные изменения в русском литературном языке стали возможны благодаря Пушкину.

Приведу еще примеры из журнальной периодики тех лет: «гордый дуб, претыканием бурь и вихрей», «не могли произвести сего намерения в действа», «много денег в общественных казнохранильцах» – так писали. И вот комментарий Пушкина. Делая заметки на полях статьи П. А. Вяземского «О жизни и сочинениях В. А. Озерова», он предлагает во фразе «Может быть, и совсем поглотила бы его (Сумарокова. – Г. С.) бездна забвения» правку: «И совсем его забыли». Нам это кажется совершенно очевидным вариантом. А Пушкин создает ту самую прозрачную норму, в сравнении с которой мы можем оценить и Гоголя, и Достоевского, и Толстого, и всех остальных. Или вот из чернового наброска статьи «О прозе»: «Читаю отчет какого-нибудь любителя театра: сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Апол… боже мой, да поставь: эта молодая хорошая актриса – и продолжай – будь уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не скажет» (Т. 7. С. 12).

МВ:

Да-да, Пушкин начинает статью так: «Д’Аламбер сказал однажды Лагарпу: „Не выхваляйте мне Бюфона. Этот человек пишет: Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное гордое, пылкое и проч. Зачем просто не сказать лошадь“». И потом пишет: «Презренный зоил, коего неусыпная зависть изливает усыпительный свой яд на лавры русского Парнаса, коего утомительная тупость может только сравниться с неутомимой злостию… боже мой, зачем просто не сказать лошадь: не короче ли – г-н издатель такого-то журнала» (Там же). Сарказм здесь в том, что в 1822 году для Пушкина всякий, любой издатель журнала есть «презренный зоил». Он еще и в мыслях не имеет, что через 14 лет сам станет издателем журнала.

ГС:

Теперь сравни. В литературе до Пушкина был экзоскелет, а Пушкин показал, что художественное произведение может жить и двигаться за счет внутреннего скелета, то есть замысла автора. То же самое с языком…

МВ:

Экзоскелет в виде французской литературы, правил тех же Корнеля и Расина, а Пушкин как раз отрастил свой скелет, внутренний. Его проза развивается по законам русского языка и естественной природы русской речи.

Пушкин – отец русского литературного языка

МВ:

Верификационные способности – не только умение подбирать точную рифму к любому слову и вгонять нужную мысль в строку. У каждого поэта есть свое неповторимое соотношение длинных и коротких слов, гласных, согласных, точек и запятых – всего того, что создает, собственно говоря, сам текст. И у каждого поэта это индивидуально, есть какое-то количество неудачных строк, как у всякого живого человека есть какие-то неудачные движения, слова. У Пушкина это количество неудачных строк не просто минимальное – оно отсутствует. У него каждая его строка абсолютно естественна, гармонична, стихотворная строка несет на себе отпечаток «я тоже Пушкин».

ГС:

Меня восхищает, что он добивается этого колоссальным трудом.

МВ:

Он много раз переделывал. Он знает с какого-то момента, что любое его стихотворение опубликуют, заплатят большие гонорары, – нет, он все равно до изнеможения переписывает…

ГС:

Он писал на века. Конечно, у Пушкина много таких слов, которые мы сейчас не используем. Те же «дровни» и много чего другого. Но сам по себе язык звучит современно.

МВ:

Ну просто дровни вышли из употребления – а за ними и слово.

ГС:

На Пушкина в его языковой работе оказали влияние декабристы, говорившие, что любовь к родине включает любовь к своему языку. Они ратовали за сближение литературного языка с языком народным. Эта мысль витала в воздухе. Но именно Пушкин стал ее реализовывать. Он писал: «Только революционная голова, подобная Мирабо и Петру, может любить Россию, так, как писатель только может любить ее язык.

Всё должно творить в этой России и в этом русском языке» (Т. 7. С. 352).

У Пушкина есть статья «Опровержение на критики», написанная в 1830 году, по-моему, в ответ на критику «Евгения Онегина».

МВ:

В том числе. Но не исключительно. Просто он засел в Болдине, и у него наконец дошли руки ответить на все обвинения разом.

ГС:

И он говорит о том, что разговорный язык простого народа – достойный предмет изучения: «Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований» (Т. 7. С. 122).

МВ:

Он предлагает прислушиваться «к московским просвирням».

ГС:

Пушкинские замечания можно включать в списки в духе «Советы писателям». Вот, например: «Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые писатели – вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах» (Т. 7. С. 55); «Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка. Критики наши напрасно ими презирают» (Т. 7. С. 120).

В статье «О причинах, замедливших ход нашей словесности» Пушкин размышлял и о том, почему нет или очень мало такой прозы, которую было бы хорошо читать: «Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны» (Т. 7. С. 14).

Он находит объяснение в том, что все наши знания, понятия с младенчества мы почерпнули в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке. Ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись, метафизического языка у нас вовсе не существует. Тем не менее это задача писателей, литераторов: исправить положение дел.

МВ:

Это поразительно, прошло 200 лет, и мы в том же положении. Русскому языку, как и во времена Пушкина, по-прежнему приходится усваивать новые концепты и идеологемы. Я пытался заглядывать в книги по сценарному мастерству переводные – ровно та же проблема. По-русски звучит топорно даже не потому, что топорный перевод, а потому, что нет таких понятий, нет такого в языке. Вот пример анекдотический: решил я почитать американскую книгу под названием «Путешествие писателя». Мне было очень интересно, потому что я как раз от переводов решился обратиться к оригинальной прозе. И что же оказалось? Что под «писателем» автор книги подразумевает исключительно сценариста. Хотя в названии стоит именно writer. Других писателей у них в Америке просто нет! А у нас нет понятия о писателе как об универсальном производителе нарративов. Для нас писатель – непременно автор романов.

ГС:

На моих курсах повышения квалификации лекции читал заслуженный учитель России Сергей Волков. Он рассказал про интересный эксперимент, который я теперь тоже провожу со своими абитуриентами. Школьникам предлагаются два текста, которые они, скорее всего, не узнают: что-то из раннего Пушкина – и что-то из позднего. Далее спрашиваем: автор какого из текстов жил раньше? И обычно насчет раннего Пушкина школьники полагают, что это автор XVIII века, а насчет позднего – что это середина XIX века. Обычно мы приходим к 100 годам разницы между текстами. Но на самом деле это жизнь одного человека.

Как он это сделал? Пушкин не только изучал народный язык. Он явил себя не только как историк, журналист, писатель, поэт. Пушкин занимался филологической работой. Во-первых, он заговорил о различиях между языком разговорным и литературным. Изучая народную речь, Пушкин не стремился включить в свой литературный язык вообще все, что слышал. Он отсеивал вульгаризмы, например «нализаться», просторечные варианты литературных слов вроде «евойный».

МВ:

Он иронично писал в «Истории села Горюхина»: «Язык горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями, некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко понять горюхинца, и обратно» (Т. 6. С. 125). Понятно, что это пародийная, шуточная история, тем не менее Пушкин показывает, что крестьянская речь сильно отличается от литературной.

ГС:

Пушкин не исключает старославянизмы, которые использует, во-первых, для создания исторического колорита (например, в «Песни о вещем Олеге», «Борисе Годунове»), во-вторых, для создания библейского колорита, как в «Пророке», в котором описывается встреча человека и Бога, непередаваемая повседневным языком. Неповседневные события описываются неповседневными словами. В-третьих, старославянизмы нужны для создания одического стиля, как, например, в «Полтаве». Иными словами, Пушкин берет привычные читателю средства выразительности, но использует их не согласно сторонним правилам, а согласно своему замыслу.

МВ:

Ну и как писал сам Пушкин Бестужеву в январе 1825-го: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным» (Т. 10. С. 96).

ГС:

Эта же мысль и в пятой статье Белинского: «Вы требуете от поэта, чтоб он был верен не вами предписанному ему направлению, но своему собственному, чтоб он не противоречил себе самому, своей собственной натуре, не уклонялся от своего призвания (ибо вы поняли его призвание из его же собственных творений, а не навязали ему его от себя), словом, вы требуете от него той внутренней последовательности, которая составляет необходимое условие всякой разумной деятельности»[139].

Более того, Пушкин был очень аккуратен с заимствованиями. С одной стороны, он не переходил в этот безумный пуризм, исключающий всякую возможность заимствования.

МВ:

Да, хотя к Шишкову это привязывают напрасно. Это тот случай, когда насмешка над Шишковым превратилась в слова самого Шишкова, хотя он лично не предлагал ни мокроступов, ни гульбища. У Пушкина в прижизненном издании «Онегина» нет никакого «Шишков, прости, не знаю, как перевести». В издании 1833 года вместо фамилии стоят три звездочки, кто-то удачно предложил «Шишков», с тех пор так и печатают.

Du comme il faut… ***, прости:

Не знаю, какъ перевести[140].

ГС:

Пушкин говорил, что заимствования возможны в тех случаях, когда по-другому сказать нельзя. Например, «панталоны», «фрак», «жилет».

МВ:

Потому что очевидно, что панталоны – это не портки, а фрак, очевидно, – не армяк. А кстати, «армяк» – само по себе слово, заимствованное из татарского.

ГС:

Пушкин использует иностранные слова и в необычном для русского языка значении. У него есть статья «О народной драме и драме „Марфа-посадница“», в которой он употребляет слово «масса» в обозначении «масса читателей». В его время так не говорили, а сейчас мы вполне можем так сказать.

В заметке «О прозе», написанной еще в 1822 году, Пушкин пишет: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы» (Т. 7. С. 12). В этом русле он и будет работать.

МВ:

Многие писатели века XX это горячо опровергали, но мало кто в этом преуспел.

ГС:

В конце жизни, в конце 1830-х, язык прозы и язык поэзии у Пушкина сближаются. Вот из «Медного всадника»:

Евгений за своим добром

Не приходил. Он скоро свету

Стал чужд. Весь день бродил пешком,

А спал на пристани; питался

В окошко поданным куском.

Одежда ветхая на нем

Рвалась и тлела. Злые дети

Бросали камни вслед ему.

Нередко кучерские плети

Его стегали, потому

Что он не разбирал дороги

Уж никогда… (Т. 4. С. 284–285)

А вот из «Станционного смотрителя»: «Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Я приехал в село при закате солнца и остановился у почтового домика. В сени (где некогда поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год как помер, что в доме его поселился пивовар, а что она жена пивоварова» (Т. 6. С. 97).

МВ:

Для меня более яркий пример – программное стихотворение (оказавшееся завещанием), которое написано строго и буднично, словно проза. Я имею в виду «Из Пиндемонти»: «Не дорого ценю я громкие права…».

ГС:

Не просто стихотворение, а вечно актуальная декларация свободы мысли и совести. Кстати, в нем же Пушкин использовал лесенку, которая разделяет стихотворение на две части. Первая лесенка – у Пушкина! Как ни крути, он первый футурист.

МВ:

У Пушкина можно найти и другие примеры такого рода. Как на картинах Джотто и Мазаччо находят примеры супрематизма: наложения простых цветных объемов.

ГС:

Заглянем в другой словарь, уже 1847 года: «Словарь церковнославянского и русского языка». Вот пример слов, которые не снабжены в нем ограничительными пометами: «авось», «бедняк», «бедняжка», «былую», «быль», «быт», «буянить», «визгливый», «грохотать» и т. д. Можно предположить, что такое стало возможно благодаря лингвистической работе Пушкина.

МВ:

Авторы словаря не ссылаются на авторитет Пушкина, но они, безусловно, читали все его тексты и, конечно, принимали их в расчет. А мы сейчас можем сослаться на известную цитату Пушкина: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности»[141].

Словами о Пушкине

То, как Пушкин определял свое значение и роль, он сформулировал в «Памятнике». Мы же предлагаем читателю несколько высказываний из речей по случаю открытия памятника Пушкину в Москве в 1880 году, которые ретроспективно свидетельствуют о месте Пушкина в нашей литературе.

Но нет сомнения, что он создал наш поэтический, наш литературный язык и что нам и нашим потомкам остается только идти по пути, проложенному его гением[142].

И. С. Тургенев. Речь по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве

Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем[143].

Ф. М. Достоевский. Речь о Пушкине

Пушкиным восхищались и умнели, восхищаются и умнеют. Наша литература обязана ему своим умственным ростом. И этот рост был так велик, так быстр, что историческая последовательность в развитии литературы и общественного вкуса была как будто разрушена и связь с прошедшим разорвана. <…> Пушкин застал русскую литературу в период ее молодости, когда она еще жила чужими образцами и по ним вырабатывала формы, лишенные живого, реального содержания, – и что же? Его произведения – уж не исторические оды, не плоды досуга, уединения или меланхолии; он кончил тем, что оставил сам образцы, равные образцам литератур зрелых, образцы, совершенные по форме и по самобытному, чисто народному содержанию. Он дал серьезность, поднял тон и значение литературы, воспитал вкус в публике, завоевал ее и подготовил для будущих литераторов, читателей и ценителей[144].

А. Н. Островский. По случаю открытия памятника Пушкину

М<илостивые> г<оспода>, я предлагаю тост за русскую литературу, которая пошла и идет по пути, указанному Пушкиным. Выпьем весело за вечное искусство, за литературную семью Пушкина, за русских литераторов! Мы выпьем очень весело этот тост: нынче на нашей улице праздник[145].

А. Н. Островский. По случаю открытия памятника Пушкину

Советуем почитать

Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая. Любое издание

Виноградов В. В. А. С. Пушкин – основоположник русского литературного языка. Любое издание

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Любое издание

Платт Дж. Б. Здравствуй, Пушкин! Сталинская культурная политика и русский национальный поэт. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017

Подводя итоги. И долго будет тем любезен он народу, что…

Михаил Визель:

Пушкин мало того, что создал литературу, новый язык, на котором покоится литература. Его вклад уходит еще глубже, на базовый уровень. Мы его изучаем, восхищаемся им, его произведениями, потому что Пушкин, наверное, первым в русской истории дал нам пример удивительного жизнестроительства.

Он был первым в русской истории, кто показал, как можно быть великим, оставаясь частным лицом, не будучи императором, фельдмаршалом, игуменом, проживая жизнь частного человека. При этом он показывает на каждом этапе своей жизни: от раскованных забав петербургской юности до ограничений ссылок, через семейную жизнь, самые разные обстоятельства, – что можно оставаться полнокровным, проживать каждый этап своей жизни по максимуму. Не «поджигая свечу с двух концов», как представители богемы, не впадая в аскезу самоограничения, которой любил себя истязать Лев Толстой, шагая за плугом босым, или Достоевский, написавший роман наперегонки со временем с жестким дедлайном.

Пушкину в силу его гения, избытка сил удавалось избегать этих радикальных проявлений, крайностей, и каждый момент его жизни наполнен светом творчества. Даже в самые тяжелые моменты депрессий, любовных разочарований, отношений с родителями, карточных проигрышей, о которых мы знаем, может быть, даже больше, чем нам хотелось бы, он оставался светлым и позитивным – прости за это слово.

Это лежит в основе и его отношений с литературой, с языком. Именно поэтому мы изучаем Пушкина двести лет. Даже такое уродливое явление, которое имело место в пушкинистике – невероятно пышное торжественное празднование столетия со дня смерти поэта (а не рождения), – даже оно не поколебало отношения к Пушкину как к чему-то светлому.

Гаянэ Степанян:

Речь о годовщине в 1937-м.

МВ:

Да, разумеется. Странная история… Макабрическая, я бы сказал. Происходили торжественные собрания в честь Пушкина, выходили такие книги, как «Наследие Пушкина и коммунизм». Кажется пародией, но, клянусь, я сам держал ее в руках[146]. Абсурд.

ГС:

В 1937 году тираж пушкинский – 13 миллионов экземпляров. Тираж грампластинок составил шесть миллионов копий, а спрос все равно превышал предложение.

МВ:

Мы сейчас понимаем, что, конечно, Пушкиным лакировали репрессии.

ГС:

В двадцатые годы после революции наш миф был о том, что пролетарии всех стран должны соединиться, то есть мы стремились к интернационализму, а в тридцатые годы курс был взят уже на шовинизм. Пушкин был призван объединить пролетариев под русской культурной традицией.

МВ:

Также произошел перелом от авангардизма к большому стилю.

ГС:

Я ознакомилась с традициями западной историографии в отношении нашей советской истории культуры. У нас боролись монументалисты и авангардисты. В тридцатые годы победили монументалисты, поэтому стал невозможен памятник Воровскому. Пушкинская агиография не уступает ленинской, а произведения, в которых поэт не выступает борцом с режимом, затеняются.

МВ:

Закрывают глаза на то, что он сам был помещиком, на то, что в двадцатые годы многие деятели пролеткульта, советского авангарда искренне писали, что Пушкин устарел, он был барин, выражал чувства дворянского класса. Это постарались замять, а тех, кто продолжал на этом настаивать, сослали в лучшем случае.

ГС:

Сам Пушкин в программном «Памятнике» не упоминает свои литературные заслуги, ему важны заслуги иные:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал (Т. 3. С. 340).

Что делает Пушкина непреходящим? Язык еще изменится, и, наверное, язык Пушкина в будущем покажется устаревшим и появятся свои какие-то постпостпостмодернисты и те, кого нам вообразить невозможно. Любые технические, литературные заслуги устаревают рано или поздно. Но гуманизм не устаревает. Милосердие не устаревает. Свобода не устаревает. И именно эти вещи Пушкин провозглашает как залог бессмертия.

К. И. Чуковский, будучи недоволен собой, написал однажды в дневнике: «Поступил не по-чеховски». Пусть же мы будем поступать по-пушкински – творчески относясь к своей частной жизни, сохраняя чувство человеческого достоинства в отношениях с властью и историей.

МВ:

Соглашаясь со всем вышесказанным, могу добавить, что я сам со школьных лет восхищаюсь Пушкиным, его сочинениями и биографией, перечитываю без конца письма. Потому что Пушкин и через сто, и через двести лет будет давать пример того, как частный человек – не царь, не император, не миллиардер! – может противостоять обстоятельствам, благоприятным или неблагоприятным, и смотреть на них как на ветер, наполняющий паруса, откуда бы он ни дул. По этой причине Пушкина мы изучаем и будем изучать. Опять-таки Достоевский – великий гений, спору нет, вот как раз, в отличие от Пушкина, Достоевский – тот, по кому знают русскую литературу за рубежом. Читая Достоевского, мы видим, что человек преодолевает себя, свои недостатки, эпилепсию, безденежье, а у Пушкина ровно наоборот. Его несет какой-то мощный энергетический поток, и все его тексты – сколы, отпечатки этого мощного жизненного потока. Потому-то, несмотря на то что он прожил короткую жизнь – 37 лет, – этой энергии нам хватило на двести лет и будет хватать дальше.

В 1999 году Роман Лейбов, профессор Тартуского университета, отец-основатель русского гуманитарного интернета, написал биографию Пушкина, которая заканчивалась довольно неожиданно: после дуэли с Дантесом Пушкин жил еще долго, написал «Войну и мир», «Анну Каренину», «Братьев Карамазовых», «Петербург», «Тихий Дон». И в этом есть своя правда. Все мы спрыгнули с пушкинской пролетки.

Авторы от всей души благодарят

Гостеприимный книжный магазин «Достоевский», в котором встречались, спорили и соглашались, беседуя про Пушкина;

Ассоциацию союзов писателей и издателей России (АСПИР) за приглашение Гаянэ Степанян в писательскую резиденцию и возможность плодотворно работать над текстом;

Директора Всероссийского музея А. С. Пушкина Е. А. Богатырева и Дом-музей В. Л. Пушкина, предоставивший ряд иллюстраций для этого издания.

Примечания

1

Строфа в рукописи вычеркнута, приводится по изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л.: Наука, 1977–1979. Т. 3. С. 425, 215. Далее, за исключением особо оговоренных случаев, произведения Пушкина цитируются по этому изданию.

2

Письмо В. Л. Давыдову. Первая половина марта 1821.

3

Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года.

4

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб.: Искусство-СПб., 2003. С. 24.

5

Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб.: Тип. т-ва М. О. Вольф, 1910. С. 40. URL: https://goo.su/H5vpQ4k (дата обращения: 20.02.2023).

6

Грибоедов А. С. Горе от ума. 2-е изд., доп. М.: Наука, 1987. С. 101.

7

Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской // Записки очевидца: Воспоминания, дневники, письма / Сост. М. Вострышев. М.: Современник, 1989. С. 291.

8

«Словно гуляка с волшебною тростью, / Батюшков нежный со мною живет» (Мандельштам). – М. В.

9

Цит. по: Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 25.

10

Революционер Николай Бауман, убитый на этой улице, происходит из поволжских немцев. Так что название улицы остается немецким. Интересно, что в XVII веке здесь же, в Немецкой слободе, жил его полный тезка – генерал Николаус Бауман, фактический создатель современной русской артиллерии. Мне приятнее производить название улицы от него, а не от боевика РСДРП. – М. В.

11

Уже снесли. – М. В.

12

Пушкин не объясняет, что за газета, чтобы не рекламировать лишний раз.

13

Письмо Л. С. Пушкину. Середина января – начало февраля 1824.

14

Биография А. П. Ганнибала: [Перевод] // Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л.: Academia, 1935. С. 51–52.

15

Рассказы бабушки: [Рассказы Е. П. Яньковой]: Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л.: Наука, 1989. С. 338.

16

Эйдельман Н. Я. «Революция сверху» в России. М.: Книга, 1989.

17

Волошин М. А. Россия // Волошин М. А. Собр. соч. Т. 1. М.: Эллис Лак 2000, 2003. С. 373.

18

На бочонке выведено «№ 6», из чего делают вывод, что в качестве модели выступал Павел Юдин, живший в комнатке с этим номером. – М. В.

19

Цит. по: Манфред А. З. Марат. М.: Молодая гвардия, 1962. С. 17.

20

Дельвиг А. А. Прощальная песнь воспитанников Царскосельского лицея // Дельвиг А. А. Полное собрание стихотворений. Л.: Советский писатель, 1959. С. 114.

21

Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. СПб.: Академический проект, 1998. Т. 1. С. 71.

22

О, громкий век военных споров, Свидетель славы россиян!   Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов, Потомки грозные славян,   Перуном Зевсовым победу похищали;   Их смелым подвигам страшась дивился мир;   Державин и Петров героям песнь бряцали Струнами громозвучных лир (Т. 1. С. 71).

23

URL: https://academy.foma.ru/byval-li-pushkin-v-dome-chukovskogo.html (дата обращения: 03.04.2023).

24

Карамзин Н. М. Письмо П. А. Вяземскому. 24 декабря 1817 // Старина и новизна: Исторический сб. Кн. 1. СПб.: Типография М. Стасюлевича, 1897. С. 43.

25

Пушкин В. Л. Письмо П. А. Вяземскому. 8 июня 1818 г. Москва // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). Л.: Наука, 1983. Т. 11. С. 220.

26

«…Наконец ваше последнее письмо, повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать его? Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня. Право же, я готов снова наговорить резкостей» (Т. 10. С. 251).

27

Пущин И. И. Записки о Пушкине. С. 85–86.

28

«Воображаемый разговор с Александром I» написан в конце 1824 – начале 1825 года. Князь Цицианов – Дмитрий Евсеевич Цицианов (1747–1835), сын грузинского князя, знаменитый московский рассказчик и острослов того времени, все наследие которого разошлось в виде анекдотов. См. о нем: Курганов Е. Я. «Русский Мюнхгаузен»: Реконструкция одной книги, которая была в свое время создана, но так и не была записана. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2017. – М. В.

29

Цит. по: Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 46.

30

Жуковский В. А. Собр. соч.: В 4 т. М.; Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1959–1960. Т. 1: Стихотворения. 1959. С. 297.

31

Цит. по: Модзалевский Б. Л. Примечания // Пушкин А. С. Письма. 1815–1825. М.; Л.: Гос. изд-во, 1926. С. 192.

32

Там же. С. 182.

33

Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 73.

34

Цит. по: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: В 4 т. / Сост. М. А. Цявловский. Т. 1. М.: Слово, 1999. С. 174.

35

Цит. по: Чулков Г. А. Жизнь Пушкина. М.: Республика, 1999. С. 84.

36

Мандельштам О. Э. Петр Чаадаев // Аполлон. 1917. № 6–7. С. 57.

37

Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 71.

38

Давыдов Д. В. Сочинения. СПб.: Типография книжн. маг. П. Крашенинникова и комп., 1848. С. 80. URL: https://rvb.ru/19vek/davydov/bp/89.html (дата обращения: 05.04.2023).

39

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 54.

40

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Серия 1: Произведения. Т. 30. М.; Л.: Гос. изд-во, 1951. С. 109.

41

Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 286–287.

42

Мюрат сразу запретил Милорадовичу называть себя «ваше величество» – мол, я здесь не король Неаполитанский, а такой же кавалерист, как и вы, – что было сущей правдой. – М. В.

43

Жуковский В. А. Собр. соч.: В 4 т. М.; Л.: Гос. изд-во худож. лит. Т. 1. 1959. С. 151.

44

Цит. по: Томашевский Б. В. Примечания // Пушкин А. С. Т. 4. 1977. С. 436.

45

Игорь Пильщиков и Максим Шапир в 2002 году сделали сводное научное издание разных списков поэмы, доказывая авторство Пушкина. См.: Пушкин А. С. Тень Баркова. Тексты. Комментарии. Экскурсы. М.: Языки славянской культуры, 2002. URL: https://clck.ru/33AhNY (дата обращения: 05.03.2023). – М. В.

46

Чаттертон Томас (1752–1770) – бристольский работник антикварной лавки, написавший несколько поэм на старинном английском языке от имени средневекового монаха Роули. Поэмы были поначалу благожелательно встречены богатыми дилетантами – любителями древностей в Лондоне, но после того, как настоящие эксперты разоблачили подделку, Чаттертон, лишившийся их покровительства и возможности заработка, покончил с собой за несколько месяцев до восемнадцатилетия. Трагическая судьба феноменально одаренного бедного юноши произвела большое впечатление на поэтов-романтиков. – М. В.

47

Юзефович Л. А. Филэллин. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2021. – М. В.

48

«Вольность».

49

О соучастии Александра в убийстве отца, Павла I.

50

Память о нем – в названии московского Брюсова переулка, примыкающего к Тверской улице. – М. В.

51

Петр II неожиданно yмep в январе 1730 года в самый день назначенной свадьбы – и это круто изменило русскую историю. См. об этом мою повесть-комикс «Воксрекордер инженера Термена» (М.: Рутения, 2022). – М. В.

52

Неоконченный набросок «Чиновник и поэт» (1821), примыкающий к очерку «Кирджали». Необходимо напомнить, что слово «жид» во времена Пушкина (и Гоголя, много этим словом пользовавшегося) не носило в русском языке оскорбительного оттенка. Оно начало приобретать такой оттенок только в начале XX века с распространением еврейских погромов. И окончательно сделалось умышленным оскорблением после Великой Отечественной войны – после того, как фашистские оккупационные власти активно использовали его (калька с немецкого Jude) в своих объявлениях на русском языке. – М. В.

53

Некрасов Н. А. Русские женщины // Некрасов Н. А. Стихотворения. Т. 2. Л.: Советский писатель, 1956. С. 206.

54

До нас дошел черновик письма.

55

Вяземский П. А. О «Бакчисарайском фонтане» не в литературном отношении // Новости литературы. 1824. Ч. 8. № 13. С. 10–12. Без подписи.

56

Не считая уничтоженных Пушкиным «Братьев-разбойников», от которых до нас дошла только одна глава, и изначально не предназначавшейся для печати «Гавриилиады». – М. В.

57

Письмо А. И. Тургеневу. 14 июля 1824. Из письма может сложиться впечатление, что Пушкин только и делал, что бивал «молдавских бояр». Но документально зафиксирован только один такой случай – хотя, конечно, на практике их могло быть больше. – М. В.

58

Вигель Ф. Ф. Из «Записок» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 220.

59

Самому Воронцову при этом столь же устойчиво приписывается связь с подругой жены и хозяйкой крымского имения Мисхор Ольгой Станиславовной Нарышкиной, урожденной Потоцкой (1802–1861), и отцовство одного из ее детей. – М. В.

60

И, в последний год жизни, двух коллег-писателей: Александры Ишимовой и Надежды Дуровой. Впрочем, он имел основания сомневаться в беглости их французского. – М. В.

61

Сербский Г. П. Дело «О саранче»: (Из разысканий в области одесского периода биографии Пушкина) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Ин-т литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. [Вып.] 2. С. 275–289.

62

Это не знаменитый впоследствии дворец в Алупке – он тогда еще не был построен.

63

М. Г. Альтшуллер в относительно недавней статье «Еще раз о ссоре Пушкина с Воронцовым» (Пушкин и его современники: Сборник научных трудов. Вып. 5 (44). СПб.: Нестор-История, 2009. С. 345–357; URL: http://lib2.pushkinskijdom.ru/pis-5–2009-pdf; дата обращения: 07.03.2023) решительно опровергает достоверность широко разошедшихся по интернету «выдержек из письма Воронцова к Фонтону», в которых Воронцов, демонстрируя прекрасное чувство юмора, якобы признает, что «отчет» Пушкина был содержательнее пухлых «настоящих» отчетов, им полученных. – М. В.

64

Ахматова А. А. Смуглый отрок бродил по аллеям… // Ахматова А. А. Бег времени. Л.: Советский писатель, 1965. С. 16.

65

URL: https://rg.ru/2022/11/20/direktor-muzeia-zapovednika-mihajlovskoe-georgij-vasilevich-v-nashe-vremia-pushkin-byl-by-animatorom.html (дата обращения: 07.03.2023).

66

«Сей неожиданный удар едва не убил отца моего. Он лишился обыкновенной своей твердости, и горесть его (обыкновенно немая) изливалась в горьких жалобах. „Как! – повторял он, выходя из себя. – Сын мой участвовал в замыслах Пугачева! Боже праведный, до чего я дожил! Государыня избавляет его от казни! От этого разве мне легче? Не казнь страшна: пращур мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей совести; отец мой пострадал вместе с Волынским и Хрущевым. Но дворянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопьями!.. Стыд и срам нашему роду!..“» (Т. 6. С. 355)

67

Согласно петровской табели о рангах, гражданский чин статского советника соответствует воинскому чину бригадира. То есть Осипов – действительно «почтенный муж (на двоих с женой у них было восемь детей!) и бригадир». Правда, чин бригадира был упразднен в 1796 году. Так что это скорее отсылка к герою-типажу одноименной комедии Фонвизина – честному и недалекому служаке. – М. В.

68

А третья, смолянка, напротив, прожила очень долго – успев побывать возлюбленной композитора Михаила Глинки, который как раз под ее влиянием положил на музыку «Я помню чудное мгновенье…». – М. В.

69

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 101.

70

Плетнев П. А. Письмо А. С. Пушкину. 27 февраля 1826 // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 13. Переписка. 1815–1827. 1937. С. 263.

71

Дельвиг А. А. Письмо А. С. Пушкину. 28 сентября 1824 // Там же. С. 110.

72

Жуковский В. А. Письмо А. С. Пушкину. 12 (?) ноября 1824 // Там же. С. 120.

73

Рылеев К. Ф. Письмо А. С. Пушкину. 5–7 января 1825 // Там же. С. 133.

74

19 февраля 1600 года произошло извержение вулкана Уайнапутина в Южном Перу, сильнейшее за всю историю Южной Америки. Считается, что это извержение стало причиной больших климатических изменений в начале XVII века, вызвавших, в частности, великий голод 1601–1603 годов и, как следствие, Смуту.

75

Инъектура по: https://rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1815_30/01text/1826/1378_195.htm

76

Константин получил свое имя как воплощение претензий его великой бабки на константинопольский престол, который он при благоприятном стечении политических обстоятельств должен был занять, но после смерти Екатерины проект утратил реалистичность. – М. В.

77

Фонвизин Д. И. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М.; Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1959. С. 271–275.

78

См. главу «Когда б я был царь…» книги Анны Сергеевой-Клятис «Повседневная жизнь Пушкиногорья» (М: Молодая гвардия, 2017). – М. В.

79

Пушкин А. С. Письмо Н. Н. Пушкиной. 3 октября 1832 // Т. 10. С. 327.

80

Измайлов В. В. Письмо А. С. Пушкину. 29 сентября 1826 года // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 13. С. 297.

81

Погодин М. П. Из «Воспоминаний о Степане Петровиче Шевыреве» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 34.

82

Волконская М. Н. Из «Записок» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 208.

83

«Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Коломбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили» (Т. 8. С. 49).

84

Вульф А. Н. Из «Дневника» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 423.

85

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 13. С. 315.

86

Популярная в то время карточная игра.

87

Соболевский С. А. Квартира Пушкина в Москве: (Письмо к редактору) // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 11–12.

88

Там же. С. 12.

89

Полевой К. А. Из «Записок» // Там же. С. 59.

90

Пушкин в письмах П. А. Вяземского к жене (1830–1838): [Отрывки из писем] // Литературное наследство. Т. 16–18. Александр Пушкин. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. С. 804.

91

Отсылаю к замечательной книге Александра Долинина «Путешествие по „Путешествию в Арзрум“» (М.: Новое издательство, 2023). – M. B.

92

Наталья Ивановна Гончарова, урожденная Загряжская, родилась в результате довольно необычного союза: она была незаконной дочерью генерала Загряжского и баронессы Поссе, которую он отбил в Дерпте у законного мужа, привез к себе в имение и… познакомил с законной женой. Которая прекрасно ее приняла, а после ее ранней смерти горячо заботилась о ее дочке Наталье.

93

По тому календарю, по которому жил Пушкин.

94

Отсылаю к своей книге «Пушкин. Болдино. Карантин» (М.: Бослен, 2020). – М. В.

95

Дела III Отделения собственной его императорского величества канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. СПб., 1906. С. 66. URL: https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_003737204?page=33&rotate=0&theme=white (https://goo-gl.me/Kuanv) (дата обращения: 10.03.2023).

96

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 152.

97

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 152.

98

Цит. по: Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 156.

99

Жуковский В. А. Письмо А. И. Тургеневу. 4 декабря 1827 // Жуковский В. А. Собр. соч.: В 4 т. М.; Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1959–1960. Т. 4. 1960. С. 503.

100

Цит. по: Модзалевский Б. Л. Примечания // Пушкин А. С. Письма. Т. 2. Письма. 1826–1830. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928. С. 188.

101

Цит. по: Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 158.

102

Соломон Рейсер произвел скрупулезнейший подсчет: «Результаты подсчетов можно резюмировать так: наибольшая группа – одиннадцать человек (13 %) стали камер-юнкерами в 22 года, девять человек (11 %) – в 16 лет, восемь человек (9 %) – в 17 лет, семь человек (8 %) – в двадцать пять лет. В „пушкинском” возрасте – в 34 и 35 лет – камер-юнкерами стали только по одному человеку. <…> Камер-юнкерами становились от 16 до 39 лет, но основная масса стала ими в возрасте от 20 до 25 лет. Пушкин, стало быть, имел все основания считать себя обиженным. Он был единственный, кому оно было дано в половине четвертого десятка лет его жизни. Это и вызвало нескрываемое раздражение поэта; он не знал тех подсчетов, какие мы можем произвести сегодня, но ясно и верно представлял себе общую картину» (Рейсер С. А. Три строки дневника Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1981. Л.: Наука, 1985. С. 150).

103

Принц Шарль-Жозеф де Линь. Переписка с русскими корреспондентами. М.: НЛО, 2022.

104

В 1810 году двадцатичетырехлетний Уваров женился на двадцатидевятилетней Екатерине Разумовской, после чего перешел с дипломатической службы в ведомство тестя – Министерство просвещения. В этом браке родилось четверо детей.

105

Дурова Н. А. Письмо А. С. Пушкину. 24 июня 1836 // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 16. С. 129.

106

«Из Тулы пишут: вчерашнего числа, по случаю поимки в реке Упе осетра (происшествие, которого не запомнят даже старожилы, тем более что в осетре был опознан частный пристав Б.), был в здешнем клубе фестиваль».

107

СМ.: Визель М. Я. Последнее письмо Пушкина. URL: https://godliteratury.ru/articles/2021/02/10/poslednee-pismo-pushkina (дата обращения: 10.03.2023).

108

«Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение столь жалкое и постыдное» (Показания по делу о «Гавриилиаде». 19 августа 1828 // Т. 10. С. 497).

109

Сопроводив припиской: «Мы помещаем его вполне, полагая, что всякому приятно будет увидать один из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение коим имеем неоспоримое право» (Т. 6. С. 149).

110

«В одном из флигелей его дома жили 16 горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окна во флигеле были загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место» (Т. 6. С. 142–143).

111

Соллогуб В. А. Из «Воспоминаний» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 333–334.

112

Дом этот, в котором Пушкин провел в Москве далеко не худшие часы и дни, сохранился. Его современный адрес: Нащокинский переулок, 2/4.

113

Цит. по: Модзалевский В. Л. Пушкин. СПб.: Прибой, 1929. С. 375.

114

Репнин Н. Г. Письмо А. С. Пушкину. 10 февраля 1836 // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 16. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 84.

115

Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. Подлинное военно-судное дело 1837 г. СПб., 1900. С. 134.

116

Разговоры Пушкина / Сост. С. Гессен, Л. Модзалевский. М.: Политиздат, 1991. С. 270.

117

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. С. 183.

118

Это не тот величественный Исаакиевский собор, который мы знаем сейчас. Он был освящен только через 20 лет. Исаакиевским собором тогда называли церковь здания Адмиралтейства.

119

Карамзина Е. А, Карамзина С. Н., Карамзин А. Н. Из писем 1836–1837 года // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 380–381.

120

Тургенев И. С. Речь по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве // Тургенев И. С. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 12. М.: Художественная литература, 1979. С. 345.

121

Лотман Ю. М. Пушкин. Очерк творчества // Лотман Ю. М. Пушкин. С. 194.

122

Островский А. Н. По случаю открытия памятника Пушкину // Островский А. Н. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 10. М.: Искусство, 1978. С. 112–113.

123

Державин Г. Р. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1957. С. 100.

124

Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений. Л.: Советский писатель, 1971. С. 78.

125

Жуковский В. А. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1956. С. 244–245.

126

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 5. Далее поэма цитируется по этому изданию.

127

Крылов И. А. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1954. С. 255.

128

«Знание русского языка приносит мне огромное удовольствие». Известия. 23 мая 2014. URL: https://iz.ru/news/569743 (дата обращения 17.03.2023).

129

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий // Лотман Ю. М. Пушкин. С. 481.

130

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 16. С. 409–410.

131

Пер. И. Маршака.

132

Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. Т. 11. М.: Художественная литература, 1963. С. 554.

133

Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М.: Эллис Лак, 1994. С. 72.

134

https://youtube.com/watch?v=BX7egidgpOU&si=EnSIkaIECMiOmarE, https://clck.ru/33LPii

135

Мандельштам О. Э. Слово и культура // Мандельштам О. Э. Слово и культура: Статьи. М.: Советский писатель, 1987. С. 41.

136

Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л.: Academia, 1935. С. 204.

137

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М.: Художественная литература, 1982. С. 554.

138

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М.: Художественная литература, 1982.

139

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 7. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 309.

140

Пушкин А. С. Евгений Онегин. СПб., 1833. С. 236.

141

Пушкин А. С. Отрывки из писем, мысли и замечания // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 11. С. 52.

142

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. Т. 12. М.: Наука, 1986. С. 344.

143

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 26. Л.: Наука, 1984. С. 148–149.

144

Островский А. Н. По случаю открытия памятника Пушкину. С. 112.

145

Там же. С. 113–114.

146

Благодаря любезности Андрея Рубанова. – М. В.

Content

Михаил Визель, Гаянэ Степанян
Пушкин. Наше время. Встречи на корабле современности

Вступление. Как возникла эта книга

Прелюдия. Александровская эпоха

Общественное мнение

Декабристы: мечтатели и заговорщики

Глава 1 Сон о Ганнибале в Царском Селе

Москва и московские дворяне

Арап Петра Великого

Родители

Брат и сестра

Бабушка, няня

Дядя, тетя

Лицей и царская фамилия

Новаторства Лицея

Лицей как монастырь

Лицейское образование

Лицейские друзья

Он будет поэт

Окончание Лицея

Глава 2 Вольность Петербурга

Выбор Пути

Литературные объединения

Любовь в Петербурге

Пушкин и декабристы

Пушкин и Чаадаев

Конец петербургского периода

Творчество петербургского периода

Глава 3 Amour, EXIL – какая гиль!

Пушкин и Инзов

Пушкин и Раевские

Пушкин и Байрон

Пушкин – профессиональный поэт

Пушкин в Одессе

Любовь в Одессе

Отъезд в Михайловское

Новая поэтика

Как он стал первым поэтом России

Кто навещал Пушкина в Михайловском

Творчество в Михайловском

Пушкин и восстание декабристов

Глава 4 Поэт и царь

Музыкальная пауза

За полгода до встречи царя и поэта

Пушкин и Николай

Бенкендорф и «архивные юноши»

Пушкин и жены декабристов

Пушкин, история, народное образование и Фаддей Булгарин

Поиск избранницы

Сватовство к Гончаровой и путешествие в Арзрум

Болдинская осень

Маленькие трагедии

Венчание

Глава 5 Покоя сердце просит…

Наталья Гончарова

Письма к жене

Новоиспеченный камер-юнкер

Придворный историограф

Придворная жизнь

Пушкин и Уваров

Пушкин и гусар-девица

Творчество последнего периода

«Современник»

Пушкин, история и фан-фикшн

Развязка

Глава 6 На корабле современности

Вступление и ода банальности

Пушкин, статуя Вацлаву Воровскому и прочий классицизм

Державин, Жуковский и потрясение оснований…

«Евгений Онегин»: жизнь и канон

Герои «Евгения Онегина»: мечты, реальность и читательские ожидания

Пушкин, Джордж Мартин и история онегинской дуэли

«Роман жизни»: поле возможностей, и так мало реализованных…

Пушкин как постмодернист

Русский литературный язык до Пушкина

Предшественники Пушкина

Пушкин – отец русского литературного языка

Подводя итоги. И долго будет тем любезен он народу, что…

Авторы от всей души благодарят

Примечания