Адам Нэвилл

Спешащие во тьму. Урд и другие безлюдья (сборник)

AdamNevill

HASTY FOR THE DARK: SELECTED HORRORS

WYRD AND OTHER DERELICTIONS

Печатается с разрешения литературных агентств

M. Heath и Andrew Nurnberg.

Stories © Adam L. G. Nevill

Wyrd and Other Derelictions © Adam L. G. Nevill

© Андрей Локтионов, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Девять рассказов, входящие в сборник «Спешащие во тьму», – это умные и разнообразные истории, которые говорят о сверхъестественном как в повседневных, так и в очень необычных ситуациях.

Gingernuts of Horror

Эти рассказы мрачные, иногда крайне жестокие, но в то же время изысканные и многозначные.

This Is Horror

«Урд и другие безлюдья» – это изобретательная, свежая концепция… Я рекомендую этот сборник всем любителям хоррора, которым по нраву сложный и продуманный мир, изображенный убедительно и детально.

Cemetery Dance

Спешащие во тьму

Посвящается читателям, которым ежегодно приходится терпеть мои ужасы, но чей вклад

в мою мотивацию и боевой дух бесценен.

Спасибо вам всем за то, что вы так спешите в созданную мной тьму.

– Что же тебя так беспокоит и не дает тебе спать?

– Ветры, – прошептала она из темноты. Целыми часами она лежала и смотрела, как за незашторенными окнами раскачиваются ветви деревьев. – Сегодня они разгулялись, разговорились и не дают мне заснуть. Все время так громко зовут тебя!

И этот странный произнесенный шепотом ответ на мгновенье ужаснул ее, но затем его истинное значение померкло, оставив во мраке спутанного сознания, откуда она почти не выходила.

Алджернон Блэквуд. Человек, которого любили деревья

Предисловие автора

Вы держите в руках второй сборник моих рассказов. Они были написаны в период с 2009 по 2015 год и опубликованы в период с 2010-го по 2017-й. Моя изначальная цель состояла в том, чтобы собрать в двух томах истории, которые я счел достойными. Таким образом, эта книга завершает первый двадцатиоднолетний период моего творчества в области страшных и странных рассказов, последние из которых относятся к 2015 году. Я рассчитываю, что в будущем их будет больше, но пока это последние, которые я извлек из тьмы на свет.

Истории расположены в хронологическом порядке, но, полагаю, между теми, которые попали сюда, и теми, которые вошли в сборник «Уснут не все», есть легкие отличия. Сюжеты в этом сборнике, я бы сказал, имеют чуть более умозрительный характер, чем раньше; в них чудовищное и сверхъестественное выражается в более абстрактной и загадочной форме.

Еще здесь представлены четыре трибьют-рассказа. Ими я сознательно отдал дань уважения другим мастерам хоррора. В «Уснут не все» есть лишь одна история в подобном ключе: «Куда приходят ангелы».

Когда создавались эти рассказы, я был уже более зрелым писателем. Не думаю, что эти истории сильнее или слабее ранних, но они отличаются, хотя бы в нюансах. Однако, скорее всего, лучшими судьями обоих томов станут читатели.

В «Спешащих во тьму» девять историй, а не одиннадцать, как в «Уснут не все». Но рассказ «Призови имя» тянет на повесть, и чутье подсказывает мне, что объем этого сборника остается комфортным. Большее количество страниц и рассказов рискует размыться в сознании. Эту гипотезу я вывел из собственного читательского опыта.

Также этот том выпущен с выгодной позиции автора и издателя, меня, получившего более обширный опыт в независимой издательской деятельности. Когда я бросился в водоворот независимого книгоиздания, у меня были о нем минимальные представления. Но когда я приступил к созданию второго сборника, высокие оценки первого наполнили благоприятным ветром мои паруса. Читатели встретили «Уснут не все» с таким энтузиазмом, что «Спешащих во тьму» я посвящаю вам. Издательство Ritual Limited существует лишь благодаря вашему интересу и поддержке.

Название сборника предполагает, что я, возможно, виновен в потворстве самому себе, поскольку оно взято из моего недавнего романа «Под неусыпным надзором». Это часть цитаты, принадлежащей одному из его героев, М. Л. Хаззарду, исследователю странных практик и лидеру культа. Оглядываясь на свою жизнь, наполненную ментальными проекциями в сферы, невидимые невооруженным глазом, гнусный Хаззард пришел к выводу, что «никому не стоит спешить во тьму». Ни живой, но и не совсем мертвый, доктор Хаззард становится доказательством собственного тезиса в пределах своего жуткого чистилища. Но сидим ли мы дома в безопасности или путешествуем, с помощью этих историй мы можем опосредованно испытать страдания тех, кто искал тьму или цеплялся за то, что они считали светом…

Manes exite patern[1]

Адам Нэвилл

Девон, май 2017 г.

На всех линиях лондонского метро

«На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме».

Слишком много нас здесь, внизу.

– Простите меня. Простите, – проскрипел слева старческий голос. Ко мне повернулось лицо с желтыми зубами.

«Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Разве не видите, что я тороплюсь?»

Улыбка, которую я возвращаю женщине, слишком натянута и превращается в гримасу. Похоже, я слишком сильно скалю зубы, как и она.

– Не подскажете, как добраться до линии Пикадилли? – спрашивает старуха. У нее ломкие от химической завивки волосы, напоминающие панцирь из мертвых кораллов, который в любой момент может отломиться. Лицо испещрено глубокими порезами морщин, словно она пробила им оконное стекло. Хотя сомневаюсь, что в этой голове есть хоть капля крови. Ни грамма косметики. Она по-настоящему себя запустила. Лондонский образ жизни плохо сказывается на женщинах. Все это метание по «подземке» с долгими часами толчеи и стрессом между поездками. Тщетное стремление к профессиональному росту при нынешнем кризисе. Мечта найти правильного мужчину и создать семью. Потребность в одобрении со стороны сверстниц, в статусе, гламуре, самореализации. Они сводят их с ума, а затем превращают в мумий. Когда волосы становятся вот такими жесткими, с пучками седины и странными оранжевыми вкраплениями, торчащими как деревья на игрушечной железной дороге, считай, все кончено. А потом люди просто превращаются здесь, внизу, в медлительных надоедал, спрашивающих дорогу.

От обезвоживания я слишком туго соображаю, не могу придумать, что ей ответить, не говоря уже о том, чтобы складывать слова в предложения. Внутри у меня все пересохло. Суставы как деревянные, мышцы ноют. Нужно больше спать. Я уже забыл, о чем меня спрашивали. Мысль о бутылке воды, которую я куплю со скидкой на станции «Виктория», гонит дальше, к концу платформы.

Страница из бесплатной газеты, подлетев, прилипает к голени. Я дергаю ногой, но мне не удается ее сбросить. Приходится поворачиваться, и она сама сползает по ботинку.

Женщина разговаривает с другим мужчиной.

– Простите, простите меня.

Тот сидит, наклонившись вперед, на скамейке в задней части платформы. Он не шевелится. Возможно, спит. Внезапно, я вспоминаю ее вопрос.

– По Центральной линии на восток, – кричу я женщине. – До Холборн. Там пересядете.

На ее лице я вижу непонимание. Она хочет мне что-то сказать. Ее вопрос – всего лишь уловка. Разве может лицо быть таким серым? Она возвращается на свое место рядом с интеркомом, к которому пассажирам рекомендуют обращаться за помощью. Нажимает зеленую кнопку. Никто не отвечает. Не думаю, что справочная работает. Смутно помню, как сам нажимал ту зеленую кнопку, давным-давно, но никто не ответил.

– Простите. Простите меня, – говорит она в микрофон.

Стоя на платформе Центральной линии восточного направления, станции «Оксфорд Серкус», я вижу, как вдали уже начала собираться очередь желающих попасть на линию Виктория южного направления. Должно быть, задержка на ней колоссальная, раз все они ждут на этой платформе. Я готов просто упасть на колени и разрыдаться.

Подходя к очереди, сталкиваюсь со стеной поникших плеч. Все эти люди стоят на месте? Или медленно движутся вперед, шаг за шагом, в направлении дальней платформы, обещанной грязным указателем, висящим у них над головой? Сложно сказать. И как долго они здесь ждут?

Придется проехать по линии Бейкерлу до станции «Эмбанкмент», а затем пересесть на Круговую линию и так добраться до Виктории. В противном случае такими темпами я безнадежно опоздаю на работу. Снова.

Жмусь к краю лестницы, иначе никак. Ни одно из бледных лиц в этой давке даже не поворачивается ко мне. Они привержены своему тщетному стремлению попасть наверх. Над толпой висит запах старой одежды, оставленной в душном помещении, и чего-то еще. Сладковатый запах портящегося мяса.

Поднявшись по лестнице, я ныряю в туннель, уходящий налево, и направляюсь к следующей лестнице, ведущей к линии Бейкерлу. Иду вдоль арочного свода, бесцветного, как длинный пустой бассейн, изогнутого над россыпью фигур, которые, кажется, замерли под мерцающими лампами дневного света. Они шевелятся, но не движутся вперед, словно заблудились. Возможно, растерялись. Нет времени выяснять это. Хрен с ними. Мне нужно попасть на поезд.

Я приседаю, уклоняясь от проводов, свисающих с алюминиевой сетки. Это правда опасно? Протираю циферблат своих часов и смотрю на время. Пятнадцать минут десятого.

– Вот дерьмо. Черт.

Я должен быть за своим столом через пятнадцать минут. Но этому не бывать. У меня впереди как минимум двадцатиминутная поездка в метро, а затем пятнадцатиминутный путь пешком от станции до офиса. Такими темпами я в лучшем случае доберусь к десяти. От отчаяния внутри все сжимается настолько сильно, что мне светит расстройство желудка или изжога. Я чувствую слабость. Когда я ел в последний раз?

В туннеле, вмещающем вторую лестницу, жарко и душно. Чувствую запах пота и чего-то похожего на смрад старых штор, сгнивших от сырости в гараже, который я обследовал как-то в детстве. У подножия лестницы на пути у меня возникает какая-то маленькая женщина, и я со вздохом останавливаюсь. Она пытается поднять чемодан с колесиками на следующую ступеньку. От него исходит ужасная вонь. Обычно в таких случаях я помогаю, но сейчас спешу и не могу терять ни секунды.

На деревянных ногах поднимаюсь на второй пролет лестницы и вхожу в соединительный туннель, который ведет к платформам Бейкерлу.

Свет в туннеле такой тусклый, что я натыкаюсь на кого-то идущего в противоположную сторону. Ни он, ни я не извиняемся, и оба спешим дальше. Но я все еще чувствую ребрами толчок его костлявого локтя, как и он моего.

Временно сбитый с толку столкновением и плохим освещением, наступаю на что-то хрустящее. Всмотревшись в илистую темноту у себя под ногами, вижу скрюченную, прижавшуюся к стене фигуру. Я наступил ей на ногу. Вижу сандалию и стелющийся по полу подол чего-то, похожего на халат. Но на что бы я ни наступил всем своим весом, оно издало звук ломающихся пополам хлебных палочек. Смотрю вниз. Морщусь.

– Извините.

Голова, плотно завернутая в грязный платок, смотрит на меня или, наоборот, никак не реагирует? В тусклом свете я вспоминаю, как однажды в школе покрыл воздушный шарик обойным клеем и полосками газеты, а затем раскрасил. Через несколько дней я проткнул и вынул шарик, а высохшую, пустую голову выкинул, не захотев брать ее домой. С радостью затолкал в мусорное ведро, пахнущее апельсиновыми корками и карандашной стружкой.

У человека на полу тоже нет четко обозначенных глаз. Они кажутся бумажными и плоскими в резко очерченных глазницах. Но под одеждой что-то шевелится. Кажется, сидящая на грязной плитке фигура протягивает ко мне руку, но та падает и клацает, будто сжимает игральные кости.

В конце туннеля на платформе «Бейкерлу, восточное направление» полно пассажиров, которые, кажется, не особо торопятся садиться в поджидающий поезд. Наверное, они ждут, когда люди сперва выйдут.

Между неподвижными телами пробивается ванильный свет из стоящего состава. Сквозь грязные окна виднеются затылки пассажиров, которым посчастливилось занять сидячие места в это время суток. Некоторые головы опущены – они читают газеты и книги либо просто смотрят вниз, отведя взгляд от толпящихся вокруг людей. Кто хочет поймать на себе недобрый взгляд незнакомца, вынужденного делить с тобой вагон метро?

Я обхожу толпу сбоку и двигаюсь вдоль края платформы, в надежде разглядеть щель между телами, сквозь которую смогу подобраться к открытой двери. Но я не могу приблизиться к ней, потому что вокруг каждой полукругом, неподвижно стоят люди, желающие попасть в вагон. Никто, кажется, не выходит, и места для посадки больше нет. Пассажиры в поезде стоят у открытых дверей и молчат. Никто никому не смотрит в глаза.

«Уважаемые пассажиры, не оставляйте свои вещи без присмотра».

Объявление повторяется дважды, после чего я теряю терпение и спрашиваю ближайшего ко мне мужчину:

– Что происходит?

Но потом вижу кусочек белого провода, тянущийся из его уха и исчезающий под пальто. «Айпод». Его пальто знавало лучшие времена, и я гадаю, почему он не стряхивает перхоть с плеч.

«Из-за падения человека под поезд движение по линии Джубили остановлено в обоих направлениях».

Возможно, это сказалось и на Бейкерлу. Я знаю, какой страшный импульс распространяется здесь от любого сбоя.

Повернувшись, ловлю на себе взгляд молодой женщины. Вскидываю вверх брови и качаю головой – знакомый признак опаздывающего пассажира лондонской подземки. Но ее лицо остается непроницаемым. Кожа у нее в плохом состоянии, и мне кажется неприличным пялиться на нее слишком долго. В любом случае разговаривать она не в настроении. Просто хочет ехать своей дорогой. И стоит неподвижно, вместе со всеми остальными, молча желая, чтобы поезда на линии Бейкерлу снова пришли в движение.

Я поднимаю глаза на цифровой дисплей, в надежде, что тот поделится со мной информацией. На нем горит надпись; «КУРЕНИЕ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ СТАНЦИИ ЗАПРЕЩЕНО». Затем она меняется на сообщение, что следующий поезд до станции «Элефант энд Касл» прибудет через семь минут.

О, с меня довольно. Я не могу стоять здесь часами и смотреть на неподвижный поезд. Этот должен уехать, а когда прибудет следующий, все, кто уже собрался у края платформы, сядут первыми. У меня не будет ни единого шанса.

Проталкиваюсь и протискиваюсь обратно сквозь безмолвную, неподвижно стоящую на платформе толпу и возвращаюсь в туннель, чтобы оценить прогресс на Виктории. Возможно, давка уже рассосалась.

В темном соединительном туннеле передо мной очень медленно, вровень друг с другом движутся три неясные фигуры, так что никто не может их обойти. Наверняка туристы. Никакого этикета. Бродят в час пик, не понимая, куда идут. В счастливом неведении о потребностях тех, кто действительно работает в городе. Идите по левую сторону, черт возьми, друг за другом. Вся система рухнет, если мы все будем так себя вести.

Приподнявшись на носки, я пытаюсь обойти их. Но теряю равновесие, зацепившись за каблуки фигуры слева. Должно быть, она немощная или пожилая, потому что от малейшего прикосновения валится вперед, вскинув руки над сгорбленным телом, будто пытается удержаться на льду.

Я причинил ей боль? Ей? Это женщина, чьи тонкие ноги обуты в белые спортивные туфли? Кажется, на ней еще юбка. Трудно понять. Двое других останавливаются и поворачивают головы в сторону, наблюдая, как их спутница шатается, словно ребенок, делающий первые шажки. Они ничего не говорят.

– Извините, пожалуйста, – говорю я. Но две стоящие прямо фигуры не реагируют, лишь поворачивают головы. Только из-за темноты я не уверен, в мою ли сторону. Чувствую в силуэтах их голов враждебность или пренебрежение. Возможно, возмущение оттого, что их толкнули.

Неужели я невнимателен или излишне агрессивен? Задумываюсь над своим поведением. Но затем они начинают кружить на месте, словно мое вмешательство или смена направления их дезориентировали. Один смотрит на потолок, будто пытаясь вспомнить какое-то давнее событие из своей жизни, и вздыхает. Медленными и преднамеренными движениями они, кажется, все дальше расходятся друг от друга, продолжая при этом преграждать проход. Я хочу помочь фигуре, которую толкнул, и повторяю:

– Извините.

Но быстро убираю руку, когда мои пальцы обхватывают в тонком рукаве блузки что-то твердое, но не толще флейты. И хотя туннель освещен лишь рассеянным светом, идущим с платформы линии Бейкерлу, я уверен, что фигура, которую я коснулся, согнулась пополам и пытается укусить меня. Слышу, как что-то клацает, словно два игральных кубика в деревянной коробке. И делаю шаг назад.

Все трое поворачиваются и смотрят на меня.

– Вы ходите шеренгой в час пик. Господи.

Я проталкиваюсь сквозь них и иду дальше. За спиной раздается стон, шорох одежды, а затем шлепок, как от ладони по керамической поверхности. Там, позади, кто-то тоже стонет. Добравшись до конца туннеля, я поворачиваюсь и смотрю назад, во тьму, откуда пришел. На фоне полукруга белого света вижу лишь одну из фигур, стоящую теперь прямо, с растрепанной, как у давно нестриженного старика, головой.

Я прохожу мимо приземистой женщины с большим чемоданом на колесиках. Тот по-прежнему стоит на первой ступеньке, и она просто смотрит на него.

Да, дерьмо случается. Зачем волочь сюда что-то таких размеров? Я, что ли, должен надрываться и тащить его вверх по лестнице? Эти чемоданы всегда такие тяжелые, будто в них носят якорь или наковальню. Может, ты и в отпуске, но кому-то из нас нужно на работу, дорогуша.

Толпа жаждущих попасть на линию Виктория южного направления не двигается, как и тогда, когда я проходил мимо них несколько минут назад. Они все еще жмутся друг к другу, опустив головы. Клин из людских тел тянется от одного края лестницы до другого. С той единственной разницей, что теперь они съежились еще плотнее и чувство нервного нетерпения возросло до такой степени, что скоро кто-то начнет толкаться. Волосы у всех, стоящих сзади, выглядят так, будто им требуется хорошее мытье и расческа.

Возможно, мне нужно было вернуться на платформу Бейкерлу восточного направления и пройти в самый дальний ее конец. Почему я не подумал об этом раньше? Там я смогу перейти на линию Виктория южного направления, а затем выйти на противоположном конце этой платформы.

Разворачиваюсь и вновь вхожу в темный туннель. К счастью, трех старых фигур, с которыми я столкнулся, нигде не видно. Хотя они все равно не узнали бы меня в темноте, если бы я прошел мимо. Но в середине туннеля слышу возле самого пола голоса. Бормотание. Смотрю вниз и в тусклом свете вижу намек на группу тел, сбившихся в кучу и медленно двигающихся. Они жмутся к стене, стоя на четвереньках, и шарят вокруг, словно что-то уронили.

На линии Бейкерлу ничего не изменилось. Толпа пассажиров, стоящих у открытых дверей неподвижного поезда, не сдвинулась с места. А те, кого я задел на платформе, проходя мимо, лишь бормочут, пошатываясь. Я вижу все те же равнодушные лица, глядящие из открытых дверей вагонов. Высокомерно, будто они являются членами высшего социального класса, потому что находятся в поезде. Тогда как те, что на станции, могут лишь смотреть на них завистливыми глазами. Никто в поезде не шевелится. Они совершенно неподвижны, но все же в них есть что-то выжидательное, как у манекенов. Растрепанные пародии на людей в рабочей одежде, стоящие под пыльными желтыми лампами склада.

Все скамьи в задней части платформы заняты теми, кто устал стоять. Некоторые прислонились к соседям, рты раскрыты, глаза пустые. Вскоре я уже перешагиваю через тех, кто, не найдя места на сиденьях, сел прямо на грязный плиточный пол. Мужчины в костюмах-двойках сидят, вытянув ноги. Из-под брюк торчат носки, шнурки развязаны. У них очень тонкие лодыжки. Белые пальцы сжимают потертые портфели.

Впереди я слышу монотонный бой какого-то барабана. Звук глухой и слабый, как у старого, дешевого и потрепанного инструмента из музыкальной комнаты нищей школы.

Стучит бродячий музыкант, стоящий у входа в туннель, соединяющий линию Бейкерлу с Викторией южного направления. Он, несомненно, мешает проходу.

Музыкант пожилой и сутулится. На нем черное пальто, которое когда-то было под стать деловому костюму. Ступни обмотаны грязными бинтами, и он переступает с ноги на ногу, бьет колышком в грязный тамбурин. Его руки напоминают замерзшего цыпленка с прозрачной кожей. Костяшки невероятно распухшие, я даже сомневаюсь, что он может делать что-то еще, кроме бесполезного стука деревянной палочкой по барабану. Голова у него лиловая, как у безволосого детеныша млекопитающего, у основания черепа – венец белых прядей, свешивающихся через ворот пальто. Цвет кожи изменился, наверное, из-за освещения или алкоголя. Перед его шаркающими, переступающими с места на место ногами стоит эмалированная кружка. Я заглядываю внутрь и вижу тусклую медь двухпенсовой монеты.

Впереди, в соединительном туннеле, дюжина или больше неопрятного вида людей. Все они, кажется, тоже ходят из стороны в сторону, но едва движутся вперед, будто увлеченные стуком музыканта. Я невольно попадаю в этот примитивный ритм, а затем вырываюсь из него с отвращением.

Направляюсь к концу туннеля и ускоряюсь, едва не переходя на бег, в сторону линии Виктория. Стук барабана преследует меня.

Под аркой платформы на пол резко падает фигура. Похоже, у женщины случился обморок. Мне мало что видно кроме пятнистой от старости, трясущейся руки. У нее дрожит тело или она плачет? У меня нет времени останавливаться и проверять. В любом случае, над ней уже склонились два человека, поэтому за ней присмотрят. Но когда я проношусь мимо, они издают воркующие звуки, так обычно себя ведут, когда кормят домашних животных.

«Уважаемые пассажиры! Просьба оставаться за желтой линией».

Платформа линии Виктория южного направления в этом конце тоже забита пассажирами. Все повернули головы влево и всматриваются в туннель, из которого должен появиться поезд. Рты у них разинуты, и в них так же темно, как в туннеле. Наверное, они надеются разглядеть дальние огни поезда. Жаждут почувствовать своими неулыбчивыми лицами тот внезапный неестественный порыв ветра, услышать далекий визг рельс и потрескивание статики под ногами.

Находиться такому количеству людей на платформе небезопасно. Когда я протискиваюсь вдоль задней ее части, то чувствую, как с переднего края некоторые фигуры падают на рельсы. Но похоже, это иллюзия, поскольку я не слышу, как они приземляются, и никто даже не машет руками.

Все, должно быть, вымотаны ожиданием, потому что никто не разговаривает. В отчаянии я поднимаю глаза на информационное табло. Оно выглядит так, будто ему требуется хорошая чистка, потому что янтарные буквы и цифры почти не читаются под слоем пыли. Наконец разбираю надпись: «ВСЕ СТАНЦИИ ДО БРИКСТОНА – 1 МИН».

Я жду гораздо дольше, повернув голову влево, как и все остальные, и уставившись в черный зев пустого туннеля. Жду так долго, что шея начинает болеть. Кто-то на платформе падает в обморок, потому что я слышу звук, будто мешок, набитый палками, со стуком валится на пол. Следует кратковременная возня, будто рухнувший тянет за собой на пол как минимум трех людей.

Глаза у меня начинает жечь, а энергии осталось так мало, что я начинаю сомневаться, стоит ли мне еще стоять. И пытаюсь собраться с силами.

«Из-за неисправности семафора на Блекфрайрс линия Дистрикт закрыта в обоих направлениях. Пассажирам рекомендуется искать другие виды транспорта».

Я закрываю глаза. В груди становится горячо, зубы скрипят.

Мне нужно позвонить в офис и сказать, что я не могу добраться до работы.

Придется подниматься на улицу, чтобы поймать сигнал на телефоне. Здесь мне ничего уже не светит. Все равно пора менять план. Северная линия. Нужно выбираться с этой станции и идти по Оксфорд-стрит до станции «Тоттенхэм-Корт-роуд». Оттуда я могу поехать на юг по Северной линии до Эмбанкмент, а затем пересесть на Круговую линию и так добраться до Виктории.

Тихо извиняясь, проталкиваюсь с платформы, но никто не обращает на меня внимания. И я вновь вхожу в туннель между линиями Виктория и Бейкерлу. Бродячий музыкант по-прежнему переступает с места на место своими грязными тряпичными ногами, а люди, кажется, не осознают, что исполняют примитивный имбецильный танец под стук его замызганного тамбурина.

Проношусь сквозь них, а затем мчусь через другую арку, ведущую в следующий туннель, в котором, похоже, тоже проблемы с освещением. Лампы моргают, гаснут, затем через несколько секунд загораются вновь. Поднимаю глаза и замечаю указатель с надписью: «ВЫХОД».

Высокая блондинка шагает из темноты в мою сторону. На ней обтягивающий костюм. Острые каблуки туфель отстукивают стаккато, которое будто заполняет туннель и эхом разносится на многие мили вокруг. Даже при таком нестабильном освещении я вижу ее костлявое телосложение и надменное выражение лица, под которым скрывается высокое самомнение. И все же хоть что-то приятное, способное облегчить эти бесконечные подземные поиски.

Я готов по-быстрому полюбоваться ею, прежде чем она пройдет мимо и удалится прочь. Но когда она равняется со мной и мерцающий свет падает на нее, я вижу, что это вовсе не молодая красотка, какой я ее себе представлял. С такой осанкой, с высоко задранным подбородком, прекрасными глазами, обтягивающей юбкой и ногами, водруженными на пьедесталы острых, как нож, шпилек, как я мог так ошибаться?

Волосы у нее не светлые, а белые. Мертвенно-белые, как парик актера пантомимы. Высокомерное лицо модели – на самом деле череп с натянутым на него древним пергаментом. Сухая поверхность накрашена румянами, больше подходящими для циркового клоуна, чем для городской девушки. А еще я замечаю сморщенное ухо и шею, неплотно обтянутую коричневатой кожей. Похоже, какая-то наркоманка или былая обольстительница, страдающая пищевым расстройством, потому что я никогда не видел таких худых ног. А то, как браслеты клацают на ее костлявых запястьях, вызывает у меня чувство тревоги.

Костюм на ней тоже когда-то был модным. Но теперь это грязный реликт, от которого исходит запах старого, сырого подвала. А парик, или что там у нее на пятнистой голове, пахнет чем-то горелым.

Она идет к барабанщику, и прежде чем я поворачиваю голову вперед, замечаю, что женщина внезапно вскидывает тонкие руки вверх, будто от радости, и трясет своей жуткой головой.

Я уже настолько устал, что слышу собственное дыхание. И если скоро не попью воды, у меня начнутся галлюцинации или случится обморок. Я подумал о сморщенных органах фараонов, покоящихся в погребальных урнах в Британском музее. Именно так, наверное, сейчас выглядят мои внутренности.

«Из-за сообщения об угрозе безопасности на станции „Баронс-Корт“, на линии Виктория в обоих направлениях серьезные задержки».

Следуя подсвеченному указателю с надписью «ВЫХОД», я иду до самых эскалаторов и выясняю, что они сломаны. Неплотная толпа стоит и с недоверием смотрит вверх на неподвижные железные ступени. На середине пути вижу сидящую в окружении сумок фигуру. Кажется, она либо упала, либо не может дальше идти от изнеможения. Она совсем не шевелится.

Рядом с эскалатором висит временное объявление, призывающее воспользоваться лестницей. Имеется в виду находящаяся рядом спиральная лестница, ведущая на улицу. Объявление также предупреждает, что для того, чтобы покинуть метро этим маршрутом, необходимо преодолеть 139 СТУПЕНЕЙ.

Сгибаюсь пополам и упираюсь руками в колени. Неужели мое путешествие может стать еще хуже? И такое случается не впервые. Я уже счет потерял, сколько раз повторялся подобный сценарий. Кажется, вся инфраструктура в этом городе рухнула. И все же мы продолжаем за нее платить.

Я медленно начинаю подъем, цепляясь одной рукой за холодный поручень в центре лестницы. Монотонно и торжественно стуча ногами, сверху спускается людской поток. Другие присоединяются к моему восхождению и встают слишком близко за спиной, словно подгоняя вперед. Мы все поднимаемся круг за кругом.

Я смотрю в основном на свои туфли, которые нуждаются в хорошей чистке. Носки у них стерты, как у ботинок школьника, пинавшего камни на стройке. Даже несмотря на усталость и жажду, мне стыдно, что я так запустил собственную обувь. Но из-за всех этих поездок и работы мне некогда даже задуматься о ней.

Когда я поднимаю глаза, серые, несчастные, вытянутые от беспокойства лица людей, угрюмо спускающихся по винтовой лестнице, еще сильнее портят мне настроение. Почему мы так страдаем? Неужели мы забыли, что такое качество жизни? На лестнице никто не улыбается.

Я несколько раз останавливаюсь, чтобы перевести дух, и сзади раздаются стоны раздражения тех, кто идет за мной по пятам. Спина у меня сырая от пота. Это из тела выходят остатки влаги. Перед глазами пляшут белые точки. Голова кружится. Потом это проходит.

Когда я, в конце концов, добираюсь до вершины лестницы, то спотыкаюсь и вываливаюсь под газообразный желтый свет вестибюля. Неужели я не смогу даже пройти по прямой?

В кассе темно, и работников станции нигде не видно. С другой стороны турникетов тощий лысый мужчина скармливает монеты в билетный автомат. Он завороженно наблюдает, как монеты падают в гнездо возврата. Звон напоминает мне об игровых автоматах на побережье. Он снова бросает в автомат монеты. Ботинки, в которые обут мужчина, кажутся слишком большими. Желто-коричневые, они плохо сочетаются с его темно-синим костюмом. Они либо родом из другого десятилетия, либо сняты с ног другого человека.

За ним образовалась длинная очередь. Какая-то женщина заглядывает ему через плечо и покусывает себе нижнюю губу, будто ей не терпится узнать, что он выиграл в этом автомате.

У подножия каждой из двух лестниц, ведущих на улицу, стоит плотная толпа пассажиров. Все молчат, но я вижу их нетерпение по тому, как у них вытянуты шеи и разинуты рты. Я прохожу через турникет и присоединяюсь к толпе.

– И что теперь? – спрашиваю я вслух и удивляюсь громкости собственного голоса. Кажется, никто не слушает.

Наверху лестницы вижу опущенную стальную решетку. Такую меру персонал станции предпринимает, если в метро пытается попасть слишком много людей. Тем самым они регулируют пассажиропоток. И там наверху тоже собралась большая толпа. Между фоном темного неба и людьми, стоящими в очереди на выход, я вижу силуэты пассажиров, которые пытаются войти на станцию, их бледные пальцы, вцепившиеся в решетку с другой стороны.

Останавливаюсь, удивляясь, как все-таки темно на улице этим зимним лондонским утром. Я думал, что солнце к этому времени уже встало.

Но все тщетно. Никто здесь не может ни войти на станцию, ни выйти. Я направляюсь к билетной кассе. За стеклом окошек мало что видно. Возможно, в кресле кто-то есть, но я не уверен. Может быть, сидящий в сумраке кассир опустил голову и смотрит себе под ноги.

– Послушайте. Мне нужно попасть на линию Виктория. Что-нибудь сегодня работает?

Но потом я замечаю под каждым окошком табличку: «КАССА НЕ РАБОТАЕТ». Поворачиваюсь и иду обратно к турникетам. На стойке с бесплатной прессой осталось несколько желтеющих номеров «Метро». «КРИЗИС ПЕРЕШАГИВАЕТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИЙ РУБЕЖ» – гласит заголовок. Газете, судя по всему, несколько недель, потому что я его видел, причем давно. Или мне так кажется? Может, просто очень похожий?

Прохожу обратно через турникеты, затем бегу к сломанным эскалаторам, ведущим к платформе Виктории южного направления С грохотом спускаюсь, едва не теряю равновесие у самого низа и сбиваю в сторону знак, предлагающий пассажирам воспользоваться лестницами. Мне очень нужно найти немного воды. Срочно.

Выбираю другой туннель, который обещает вывести меня обратно к платформам Центральной линии западного направления, через нее можно попасть на «Марбл Арк». Оттуда до станции Виктория ходит множество автобусов.

В туннеле уборщик, высокий и тощий африканец в светящемся нагруднике, пихает шваброй что-то, лежащее на полу. Он поставил вокруг «опасной зоны» заграждение из брезентовой ленты, натянутой между четырех пластмассовых столбиков.

Кажется, там кто-то навалил кучу тряпья. Или, возможно, это гнездо одного из городских бездомных, недавно оставленное обитателем. Но в груде мусора определенно присутствует мышиная активность, похоже, в ней остались какие-то объедки. Рот у меня наполняется слюной.

Женщина на очень высоких шпильках нагибается над лентой заграждения. Наклонив голову, тычет тонким запястьем костлявую руку в грязной куче на плиточном полу, будто заметила что-то ценное.

Я проношусь мимо. У кого есть время возиться с этим по пути на работу? Вся эта неторопливость здесь внизу не перестает удивлять меня. Я просто хочу, чтобы все отошли в сторону. Их мысли и движения такие же медленные и прерывистые, как и транспортное обслуживание подземки. Как вот этот парень, уже пьяный с утра. Ползет на четвереньках и тащит за собой грязный лист картона. Встань прямо, мужик! Заправь свою чертову рубаху.

Человек, идущий впереди него, двигается гораздо быстрее. Даже быстрее, чем я. Хотя он на костылях. Размахивает деревянными палками взад-вперед, будто шагает на ходулях. Когда у мужчины лысеет макушка, ему необходимо постригать по бокам волосы. У этого же верхняя часть головы похожа на веснушчатую скорлупу, окаймленную клочковатой растительностью вроде той, которая свисает с ветвей деревьев на болотах. Меня передергивает.

Свет на арке в конце туннеля не горит. Что-то проносится мимо выхода, и на него падает слабый мерцающий свет от единственной работающей в переходе лампы. У меня начинает сильно кружиться голова, и я плохо понимаю, что происходит. Что бы ни пересекло сейчас на моих глазах арку, оно двигалось на четвереньках, быстро, как собака, а туловище у него было тощим, как у гончей. Но это не могло быть животное, потому что я определенно видел галстук на сморщенной шее, а еще рубашку.

К тому времени, как я достигаю платформы Центральной линии восточного направления, сил у меня совсем не остается. Ноги горят, а в горле пересохло так, что я вряд ли смогу говорить. Здесь тоже прохлаждается довольно много людей. Никто не стоит. Все сидят на переполненных скамейках, изученные ожиданием. Это видно невооруженным глазом. Они едва могут сидеть прямо. А те, кто еще держится, просто упираются головами в грязные стены, раскрыв глаза и разинув рты. В этом тусклом коричневатом свете люди походят на обитателей склепа под собором или жертв концлагерей, сваленных грудами за колючей проволокой и обнаруженных союзниками в конце войны.

Я кладу свой портфель на пол рядом с переполненной скамьей и сажусь на него. Из-за усталости мне не стыдно елозить задницей на полу, будто какому-то чокнутому юному художнику. Я громко смеюсь. И мой смех эхом разносится вокруг.

Портфель тоже нуждается в замене. Кожа в большинстве мест стерлась, а в двух уголках виден торчащий металлический каркас. Мне подарили его, когда я увольнялся с последнего места работы. Шнурки тоже развязались. У меня нет сил завязывать их. Просто нужно немного посидеть здесь и перевести дух. Закрой глаза. Успокойся.

Я резко просыпаюсь, когда что-то касается лица. Что бы это ни было, оно, кажется, уже исчезло к тому моменту, когда я размыкаю слипшиеся веки. Должно быть, кто-то задел подолом пальто, когда вставал со скамьи рядом со мной. Если это так, то оно нуждается в хорошей чистке, поскольку пахнет, будто его достали из переполненного мусорного бака. Однако рядом никого нет. И я не видел, чтобы кто-то поскальзывался и падал с края платформы на рельсы. Поэтому, кто бы то ни был, он, наверное, довольно быстро убежал в боковой туннель.

Неужели я пропустил объявление? Голова у меня тяжелая, шея ноет.

«Из-за переполненности станции „Финсбери-Парк“ мы испытываем серьезные задержки на линии Виктория в обоих направлениях».

Табло по-прежнему обещает поезд до Илинг-Бродвей через одну минуту, как и тогда, когда я только попал сюда. Я уверен, что прибывающий состав вырвал бы меня из дремоты. И на скамейке рядом со мной тоже никто не шевелится.

Поднимаюсь на ноги, коленные суставы будто деревянные.

Билборд на другой стороне платформы рекламирует минеральную воду. Гигантская бутылка на плакате закопченная, она совсем не пригодна для питья, но мысль о воде вызывает у меня стон. К своему стыду, я даже трясу старую банку от «Кока-колы», которую замечаю под скамьей. Но она такая же сухая, как и кожа парня, сидящего над ней. Похоже, он по-прежнему занят разгадыванием того же кроссворда, на который пялился, когда я садился здесь пару минут назад.

Прохожу через короткий соединительный туннель между платформами Центральной линии восточного и западного направлений.

«На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме».

О, наконец-то. Может быть, сейчас мы куда-нибудь уедем. Потому что сегодня утром творилось форменное безобразие. Оттягиваю рукав пальто. Господи, должно быть, я задел манжетой рубашки обо что-то очень грязное. И я боюсь заглядывать под запачканный рукав на часы.

Но протираю циферблат и проверяю время. Пятнадцать минут десятого.

– Черт. Черт.

Через пятнадцать минут я должен находиться на рабочем месте. Этому не бывать. У меня нет ни единого шанса. Мне чертовски повезет, если я доберусь туда к десяти.

Ангелы Лондона

Все еще слегка удивленный тем, что в городе такое допустимо, Фрэнк уставился на беспорядок.

У фонарного столба громоздились мешки для мусора, их содержимое высыпалось на тротуар. Кто-то однажды бросил здесь один. Его примеру последовали другие, пока пирамида отходов не стала высотой по пояс. С тех пор сердцевина сооружения сгнила, будто тело царя, в честь которого построили этот зиккурат, плохо забальзамировали. Поверх кучи лежал матрас. Местами из него торчали ржавые пружины, а пятна от воды образовали на стеганой ткани некое подобие континентов. Дополняла сооружение сломанная детская коляска с лохмотьями парусины, свисающими с алюминиевого каркаса. Тревожный элемент запустения и человеческой хрупкости, нечто, к чему обитатели Лондона либо невосприимчивы, либо стали его частью. Фрэнк не был уверен, какой путь выберет. Путь безразличия или соглашательства.

Он подумал, что весь этот бардак необходимо выдвинуть на Премию Тернера[2], но у него не осталось сил, чтобы улыбнуться собственной шутке. И поделиться ею было не с кем.

Над головой поскрипывала вывеска паба. Деревянная, с полностью проржавевшими железными креплениями. Он сомневался, что она долго там продержится. Удивительно, как много в этом городе старых и сломанных вещей.

На куске дерева в разъеденной коррозией раме был изображен Ангел Лондона. Облезшая от непогоды краска придавала рисунку вид, отличный от изначально задуманного. Своим чешуйчатым лицом, узкой ермолкой и венком из листьев ангел больше напоминал нечто, появившееся из-под кисти Фрэнсиса Бэкона[3]. Всякий раз, когда Фрэнк видел этот жуткий облезлый лик, он знал, что пришел домой.

Паб был мертв, стоял закрытым уже несколько лет. Сквозь грязные оконные стекла виднелись силуэты деревянных стульев, поставленных на столы вверх ножками, барная стойка, напоминавшая некий пустующий постамент в пыльной гробнице, и плакат давно прошедшего конкурса, связывающего регби с «Гиннессом».

На полке рядом с дверью, находящейся около входа в бар, громоздилась груда невостребованной корреспонденции, указывавшая на высокую текучесть арендаторов верхних комнат. Почему старая почта не пересылалась бывшим жильцам? Или это нынешние сознательно сопротивлялись внешнему миру? Некоторые вопросы о людях этого города навсегда останутся без ответа.

Для Фрэнка почты не было. Кто-то ее забирал. До него не доходил даже рекламный мусор.

Спустя четыре месяца обитания в комнате над заброшенным баром Фрэнк понял, что полностью исчезает из этого мира. Становится чем-то высохшим, изможденным, серым, потрепанным и менее реальным. Беспокойство по поводу денег, поиска подходящей работы, будущего, изоляции – все это стремилось превратить его в призрак. В того, о ком помнили лишь немногие, да и то смутно.

Он гадал, не исчезает ли еще его образ на фотографиях. Представлял себе, что если не найдет лучшей работы и не выберется из этого здания, то превратится в пятно на грязных обоях своей убогой комнаты. Он уже исчез с социального радара двух своих друзей. Переезд в Лондон ради профессионального роста не помог ему найти работу в области киноиндустрии. Его падение на дно было стремительным.

У Лондона существовали свои золотые правила. Никогда не заселяйся в первое попавшееся место. Но он сделал так, потому что комната над «Ангелом» в Долстоне была единственным жильем, которое он нашел на «Гамтри»[4] за сто фунтов в неделю – больше Фрэнк позволить себе не мог. Никогда не соглашайся на первую предложенную тебе работу. Но он сделал так, потому что та тысяча, с которой он приехал в город, исчезла через месяц. Он работал охранником, посменно, в Челси, довольно далеко от Долстона. Низкооплачиваемой малоквалифицированной работы было полно, но доступное жилье в первых трех зонах почти отсутствовало.

Фрэнк устало двинулся вверх по ветхой, тускло освещенной лестнице к себе в комнату. Его поглотили знакомые запахи: влажного ковра, нагретого радиаторами, масла для жарки и переполненного мусорного ведра.

Когда он поднялся на второй этаж, возле комнаты его ждал Грэнби.

Фрэнк подпрыгнул от неожиданности.

– Твою ж мать.

Испуг сменился отвращением. Грэнби знал, в какое время он приходит с работы, тайком изучил его перемещения, наблюдая за ним изнутри здания. Когда кто-нибудь из арендаторов выходил, Фрэнк всегда слышал, как на четвертом этаже щелкает дверь Грэнби. Словно паук за чердачным люком, хозяин, казалось, только и делал, что подсматривал за своими пленниками. Фрэнк никогда не слышал, чтобы из его мансардной квартиры доносилось бормотание телевизора или музыка. Никогда не видел, чтобы тот готовил себе еду на убогой кухне или вообще покидал здание. Хозяин был таким тощим, что, казалось, не ел вовсе.

– Верно, дружище, – раздался из мрака шепот. Костлявое лицо, водянистые глаза и кривые зубы были едва различимы. Грэнби шмыгнул носом – он всегда громко шмыгал одной ноздрей. Фрэнк знал, что будет дальше. – Нужно поговорить с тобой насчет арендной платы, дружище.

Все разговоры Грэнби сводились к лицемерным «светским» беседам и попыткам выцарапать деньги у едва сводивших концы с концами жильцов.

Фрэнк уже задумывался, не является ли «Ангел» заброшенным зданием, в котором коммунальщики просто забыли отключить электричество и воду? Может, этот Грэнби самовольно завладел верхними помещениями? Все это очень смахивало на мошенничество, и подозрения лишь подкрепляли сомнение в том, что Грэнби имеет право взимать арендную плату за такие убогие комнаты. Однажды он попытался завязать с ним разговор, но эта хитрая тварь не стала раскрывать каких-либо деталей про себя или про здание, лишь заявила, что «Ангел» уже многие годы находится во владении его семьи.

После всех удержаний из зарплаты Фрэнк приносил домой девятьсот фунтов ежемесячно. Почти половина суммы уходила Грэнби. На еду шло две сотни, и одна – на задолженность по кредитной карте. Сотня оставалась на транспорт. С оставшейся Фрэнк старался по максимуму откладывать на залог за будущую комнату, которая, как он надеялся, будет менее жалкой, чем та, в которой он жил.

Банкоматы сообщали, что ему удалось сэкономить триста фунтов, но выписки со счета Фрэнк не видел уже четыре месяца. Он подозревал, что Грэнби вскрывает почту, чтобы узнать о его финансовом положении. А значит, он знает, что Фрэнк лжет насчет своих сбережений. Наверняка хозяин в курсе про сотню, которую он откладывает каждый месяц, и хочет заграбастать ее себе.

Маленькая фигурка встала перед его дверью, пока Фрэнк вытаскивал ключи из кармана куртки.

– Сейчас всем тяжело, дружище. Не только тебе. Но удача приходит. Ко всем.

Приставания этого проныры были предсказуемы.

Фрэнк понятия не имел, сколько Грэнби лет. Может, тридцать, а может и шестьдесят. Движения у него были проворными, голос – нестарым, а вот лицо выглядело изможденным. Эти глаза многое повидали. Обычно они были тусклыми и загорались лишь в момент обсуждения денег. Деньги были его единственной целью. Хотя в тех же коварстве и корысти можно обвинить большую часть города.

Но самым замечательным или запоминающимся было то, что в лице Грэнби чувствовалось нечто, напоминавшее Фрэнку рабочих былых времен. Тех, что ухмылялись с черно-белых фотографий времен Второй мировой войны. Лицо хозяина было абсолютно несовременным. Но совершенно неуместный белый спортивный костюм и кудрявые волосы придавали ему нелепый вид. Он походил на человека из сороковых годов, нарядившегося в человека из восьмидесятых.

– Верно?

Раздражение Фрэнка спало, когда он заметил, как напряглись жилистые руки Грэнби и как сузились его глаза. От злости тот бледнел так, что страшно было смотреть. Стоило ему воспротивиться, как все быстро выходило из-под контроля. Когда выпрашивание денег не приносило результата, казалось, было недалеко и до физического конфликта. Фрэнк подозревал, что в этом человеке живет склонность к насилию. Грэнби давал почувствовать, что все поставлено на карту, что Фрэнку кранты, если он станет возражать.

В любом случае Фрэнк собирался покинуть «Ангел» недели через четыре. Вот только четыре недели в одном доме с человеком, постоянно вымогающим деньги и намекающим на некие ужасные последствия в случае отказа, казались вечностью. Поэтому в этот раз присущая Фрэнку осторожность при общении с нестабильными людьми отошла на задний план.

– Мы уже это проходили, Грэнби. Ду́ша нет. Ванная одна. Я моюсь в раковине.

Хозяин не любил, когда арендаторы указывали ему на недостатки «Ангела».

– Всем приходится мириться с этим, дружище. Такова жизнь. А ты что, хотел жить в элитном отеле за сотку в неделю? Да ты смеешься, дружище.

– Какими улучшениями обусловлено очередное повышение арендной платы?

Грэнби был также твердо уверен, что если диалог долгое время остается односторонним, арендатор примет его точку зрения. Его голос стал громче, заглушив Фрэнка. Он начал подпрыгивать на каблуках, как проволочная марионетка или нечто худшее. Как боксер легчайшего веса.

– Мне нужно заботиться о семье. Моя семья – самая важная для меня вещь в этом мире. Вот что я тебе скажу, дружище. Если наше личное материальное положение окажется под угрозой, я не знаю, что сделаю. На что окажусь способен.

Фрэнк никогда не видел никаких доказательств существования этой «семьи». Находящаяся в тяжелом положении «семья» использовалась в качестве душещипательной истории уже на второй месяц аренды, когда Грэнби впервые, со слезами на глазах, попросил у него больше денег. Фрэнк успел насладиться лишь одним месяцем без вымогательств, пока обустраивался. Это тоже походило на хорошо отрепетированную тактику.

– Какая, к черту, семья?

Кулаки Грэнби сжались. Фрэнк почувствовал, что они обрушатся на его лицо, словно деревянные молотки. Он понизил голос, но жесткость в тоне сохранил.

– В этом здании живут четыре арендатора. Все платят вам четыре сотни фунтов в месяц. За что? Половина светильников не работает. Мебель либо полностью сломана, либо плохо пригодна к использованию. Почта до меня не доходит. Или доходит? Вы имеете почти две тысячи в месяц. За что?

– Что значит – две тысячи в месяц? Это вообще тебя не касается. – Грэнби начал расхаживать взад-вперед. Снял свою белую спортивную куртку. Покрутил головой, будто готовясь к физическим упражнениям. – Вообще. Вообще не касается. Это мое личное дело. Ты зашел слишком далеко.

– Инвентарная опись не составлялась. Договор не заключался. Все наличкой. У вас вообще есть право взимать здесь деньги?

– О чем ты говоришь? А? Ты мне угрожаешь? Ты угрожаешь моей семье. Следи за языком. Я тебя предупредил.

– Я съезжаю. Плату за последний месяц можете взять из моего залога.

– Ты никуда не пойдешь. Без оповещения за три месяца. Мы договаривались.

Недосып из-за ночных смен, трехчасовые ежедневные поездки на автобусе на работу и обратно в темную, убогую комнату, одежда, вечно валяющаяся на полу из-за отсутствия шкафа, бесконечные путешествия в прачечную, безразличие незнакомцев, усталость, безденежье, тревоги, постоянно сопровождающие неудачи, словно толпа навязчивых детей, страх перед будущим. Все это росло и давило на него страшным грузом. Скоро он сможет выпустить пар, который не в силах больше сдерживать.

– Договаривались? Мы договаривались на сотню в неделю! В следующий месяц вы попытались поднять плату на двадцать пять фунтов в неделю. Я что, должен оставаться здесь столько, сколько вы решите, при этом постоянно повышая квартплату? И еще угрожая мне? Я должен всю жизнь жить в финансовом рабстве у вашей «семьи»? Вы меня не напугаете, Грэнби. Один визит в полицию, или ДЗСО[5], и вашему мероприятию конец. Готов поспорить, вы еще и пособие получаете, да? Вы же ни дня в своей жизни не работали, верно?

Когда Фрэнк закончил, он понял, что зашел слишком далеко. Задел у этого человечка все больные места, используя непривычные слова вроде «финансовое рабство», недопустимое упоминание о «правах» и саркастический тон в отношении человека, имеющего семью. В «Ангеле» не было места такому понятию, как справедливость. «Ангел» напоминал тюрьму, где арендаторы были заключенными.

Грэнби обошел его кругом.

– Мне нужно идти. Нужно идти. Прочь с дороги. – Он направился к лестнице. – Ты, видимо, мандой меня считаешь. Мандой! Будут проблемы. Будут проблемы, если я не уйду прямо сейчас.

Сперва Фрэнк предположил, что Грэнби только болтать горазд о том, что не несет ответственности за свои действия, и, возможно, дал сейчас заднюю. И даже почувствовал триумф, будто этот задира и мелкий тиран был повержен. Но бледное лицо и стеклянные глаза хозяина, безгубый рот, бормочущий одно и то же, указывали на то, что Фрэнк совершил страшное преступление.

Грэнби просто лаял на него, как собака. «Манда» было для Грэнби не просто словом, а заявлением о несправедливо присвоенном статусе, о настоящем унижении. Протест Фрэнка несомненно повлечет за собой максимально жесткие ответные меры. Фрэнк сразу же понял это. Если считаешь такого человека как Грэнби мандой, с тобой может произойти все что угодно. Вот что здесь значило это слово. В местах вроде «Ангела».

Также он подозревал, что прямое действие, один на один, вряд ли в стиле Грэнби. Кожа у Фрэнка покрылась мурашками, когда он подумал, что ночью тот перережет ему горло. Или кудрявая голова быстро метнется в темноте, ухмыляясь кривыми зубами, и в спину Фрэнку вонзится нож, когда он будет, согнувшись над раковиной, мыть подмышки.

Самое время для таких фантазий. Сказанного не воротишь.

У Грэнби были ключи от его комнаты.

Нужно немедленно уходить.

Но как же вещи? Если он оставит свои компакт-диски и книги, они пропадут навсегда. А это все, что у него есть. И куда идти? Где перекантоваться? Максимум три ночи в каком-нибудь лондонском отеле, а что потом?

– Послушайте, Грэнби. Подождите.

Грэнби был уже на лестнице и поднимался на третий этаж. Он шел к себе в комнату за оружием? Фрэнк вспомнил недавние репортажи в новостях о сожженных заживо, облитых кислотой, зарезанных людях, и у него перехватило дыхание, а к горлу подступила тошнота. Он хотел загладить вину и ненавидел себя за мягкотелость.

Ноги Грэнби преодолели два лестничных пролета. В верхней части дома хлопнула дверь.

Фрэнк зашел к себе в комнату.

Не прошло и минуты, как кто-то осторожно постучал в запертую дверь. Фрэнк сидел неподвижно на краю кровати. Сглотнул, но так и не смог обрести дар речи.

– Фрэнк. Фрэнк.

Это был ирландец Малкольм. Старый декоратор с жуткими, косыми от астигматизма глазами, который вечерами вечно сидел в холле у таксофона и что-то бормотал в трубку, обычно отстаивая свою позицию в некоем затяжном споре, из двух сторон которого Фрэнк слышал лишь одну. Он толком не знал соседа, они почти не общались, хотя жили на одном этаже. Таким уж местом был Лондон. Другим арендаторам «Ангела» Фрэнк был либо не интересен, либо они опасались нового жильца.

– Что? – шепотом ответил Фрэнк, подойдя к двери.

– Могу я с вами поговорить? Все в порядке, Грэнби вернулся к себе в комнату.

Намек на то, что он прячется от Грэнби, вызвал у Фрэнка чувство стыда. Дрожащей рукой он открыл дверь.

– Могу я с вами поговорить? – Глаза у мужчины смотрели в разные стороны, а лицо от курения было желтовато-серого цвета. Среди прочих ароматов на втором этаже пахло самокрутками.

Фрэнк впустил соседа, закрыл дверь и запер ее, стараясь не шуметь.

Несколько секунд человечек оглядывался, изучая стены. На них не было картинок, только обои с толстым слоем краски цвета скисшего молока. Смотреть тут было практически не на что, если не считать нераспакованных коробок с вещами и неуместно выглядевшего офисного кресла перед подъемным окном, выходившим во двор, забитый сломанной мебелью.

Не глядя на Фрэнка, мужчина сказал:

– О, с тобой будет все в порядке, сынок. Пару дней. И он не придет с тобой разбираться. Здесь так не делается.

– А как делается? – вопрос вырвался у Фрэнка изо рта неожиданно для него.

Малкольм повернулся к нему лицом. Фрэнк не знал, в какой из глаз ему смотреть. Выбрал тот, который не был мертвым, выпуклым и не глядел в пол.

– Тебе нужно быть осторожным, сынок. Не стоит связываться с Грэнби. У тебя есть дня два на то, чтобы все исправить, не больше.

– Я не позволю ему меня грабить. Мы договаривались на сотню в неделю. Он пытался…

– Знаю. Я слышал.

– И что? – Фрэнк вопросительно развел руками. Если этот человек пришел, чтобы только повторить угрозы Грэнби, то мог уходить прямо сейчас.

– Поверь тому, кто знает, мой друг: лучше заплатить этому человеку то, что он просит, чтобы избежать проблем. Серьезных проблем. Сейчас он очень рассержен.

Фрэнк открыл рот, чтобы возразить. Ирландец поднял вверх руку с толстыми пальцами.

– Тебе придется приспосабливаться. Теперь ты с Ангелами, мой друг.

Предлог «с» смутил Фрэнка, будто его сосед намекал, что он присоединился к некому сообществу, созданному ангелами. Фраза «с ангелами» также вызывала неприятные ассоциации со смертью.

– Я съезжаю. Поэтому не будет никаких проблем.

Малкольм улыбнулся.

– О, они не позволят тебе уйти, сынок.

– Что значит «они»? Грэнби меня не остановит.

– Нет, правда. Но они придут и найдут тебя, чтобы взыскать долг.

– Нет никакого долга.

– Это ты так думаешь, сынок. Они считают иначе.

– Что? Кто они?

– Все уже решено. Вот увидишь, мой друг.

– Это безумие.

– Я скажу тебе, что я сделаю. У тебя доброе сердце, сынок, скажу тебе. Так что я пойду и…

– Нет. Я ни в чем не замешан. Я снял комнату. Кусок дерьма в полуразрушенном здании. И теперь я съезжаю, потому что мне угрожают. Все просто.

– Хотел бы я, чтоб так было, сынок. Но в «Ангеле» другие правила, те, которым все мы должны следовать.

– Глупость какая-то.

– О нет, сынок, все очень серьезно. Можешь мне поверить. Меня вообще здесь быть не должно. Он спустится по лестнице и приведет с собой ад, если узнает, что я нахожусь здесь и говорю такие вещи.

При упоминании лестницы у Фрэнка подкосились ноги.

– Он вас всех запугивает. Грабит вас.

– О, это не только Грэнби. Нет, нет, сынок. Это те, кого он слушается, если понимаешь, о чем я.

– Не понимаю.

Мужчина присвистнул сквозь остатки коричневых зубов и приподнял бровь.

– Грэнби работает на других. Плохих. Очень плохих. Он – последнее, что тебя должно волновать.

– На кого, гангстеров-ростовщиков?

– Нет, нет. Хуже, мой друг. На семью. Очень старую лондонскую семью. Грэнби мало что решает. Просто делает для них одолжение.

– Вы имеете в виду организованную преступность? Вроде братьев Крэй[6]?

– Нет, сынок.

– Я правда не понимаю. Спасибо за предупреждение, но…

– Скажу тебе вот что. Ты дашь мне деньги, и я пойду к Грэнби и улажу разногласия.

– Что?

– Пока все не вышло из-под контроля.

Фрэнк покачал головой. Старый жулик пытался получить долю с аферы. Грэнби решил угрожать через подставное лицо.

– Ни за что. Я не дам вам деньги. Я не боюсь его.

Малкольм улыбнулся, почувствовав ложь.

– Противиться бесполезно, мой друг. Только не здесь. Тебе это не поможет. Я видел, что бывает. И как уже сказал, тебе не о нем нужно беспокоиться. – Ирландец понизил голос до заговорщицкого шепота. – Это те, другие, которые обитают с ним на верхнем этаже. Они всем заправляют. Так было всегда. Грэнби – посредник. Но он пользуется их благосклонностью, как я уже сказал.

Фрэнк проглотил застрявший в горле комок.

– Он же там один. Верно?

Малкольм покачал головой с серьезным выражением лица.

– Нет, мой друг. Ты не захочешь поверить в такое. И лучше держать их там, наверху. Типа, поддерживать мир.

– Что… Что вы имеете в виду? Они нападают на людей, эта семья?

– Когда Грэнби пришел сюда, он принес с собой много плохого. Старая семья была в этом городе очень давно. Задолго до Грэнби и большинства других.

Старик махнул рукой в сторону окон.

– Раньше это было другое место, скажу я тебе. Когда-то оно называлось «Иерусалим». Чистое место. Здесь жили хорошие люди. Раньше мы пили в этом баре, когда он был открыт. Даже женщины жили здесь. Но здесь уже пятнадцать лет не было ни одной женщины. С тех пор, как они пришли и поменяли название. Все полетело под откос, когда Грэнби привел их сюда.

– Пятнадцать лет. Вы прожили здесь пятнадцать лет? – Фрэнк едва не добавил «Господи Иисусе», чтобы добавить веса своему ужасу.

– Двадцать, – сказал ирландец.

Фрэнк видел, что старик не шутит.

– Я раньше жил наверху. На третьем этаже. Там комната лучше. Но Грэнби переселил меня сюда. Я не мог столько платить, понимаешь?

Фрэнк скорее не сел, а упал на кровать и попытался осмыслить то, на что намекал старик. На некий иерархический протекционизм, связанный с комнатами и арендной платой.

– Вы имеете в виду… – Он не смог договорить.

– Что, сынок?

– Он переселил вас с третьего этажа. Потому что вы не могли платить больше?

– Не смог поспевать за ростом арендной платы. Здесь могу. Но подумай об этом, сынок. Ты на втором этаже. Куда еще ниже? На первом нет комнат. Негде жить. Так что у тебя уже последняя жизнь.

Фрэнк подумал о пыльном, заброшенном баре, затем разозлился на себя за то, что принял во внимание этот стариковский бред.

Малкольм кивнул.

– Нельзя заводить себе врагов, когда ты уже в самом низу.

– Поверить не могу, что вы миритесь с этим. А другие двое сверху?

– О, да, мы все придерживаемся правил. Иначе нельзя. Я здесь достаточно давно, чтобы уяснить это. Джимми с третьего этажа все еще работает в Сити, и он здесь так же долго, как я. Кроме меня, он – единственный, кто остался. Как, по-твоему, почему такой человек живет в подобном месте? Думаешь, это его выбор?

Возвращаясь с ночных смен, Фрэнк часто видел пожилого мужчину в костюме. Он всегда покидал здание рано утром. Они никогда не общались, и сосед всегда прятал глаза.

– Сколько он платит? – любопытство Фрэнка взяло верх.

– Это знают только Джимми и Грэнби. Вопрос денег здесь не обсуждают. Им это не нравится. Это было твоей первой ошибкой.

– О, им это не нравится? Удивительно. Становится все интереснее. Значит, какой-то парень из сферы финансов застрял здесь на пятнадцать лет, и все это время Грэнби трясет с него бабки? Твою ж мать. Невероятно. Что насчет того чудика?

Малкольм даже не улыбнулся.

– Парень, одевающийся как женщина. Лилиан. Так он сейчас себя называет. И это плохо, мой друг. О господи. Но это доказывает, что бывает, когда Грэнби сердится из-за неоплаченной аренды.

Фрэнку не раз попадался на глаза хрупкий пожилой человек, но за пределами здания он никогда его не видел. Вечно торчащий в ванной с ее грязным зеркалом, тот часто шумел внутри, пока Фрэнк ждал на лестнице, чтобы попасть в туалет. Лилиан также слушал оперу в записи, и из-за него вся лестница пропахла духами. Больше Фрэнк ничего не знал, потому что они никогда не общались. Возможно, некогда тот успешно пародировал женщин, поскольку был тонкокостным, но теперь выглядел изможденным и всегда был пьян.

– Когда-то он был актером, – сказал Малкольм.

– Что?

– О, да. Выступал на сцене. В Вест-Энде. Давным-давно. Работы не стало, и он не смог поспевать за ростом арендной платы. И тогда он изменился. Чтобы пойти на панель.

– На панель?

– Стал шлюхой.

– Нет…

– Чтобы платить за аренду.

Фрэнк ухмыльнулся. Он готов был разразиться истерическим хохотом.

– Это ужасно. Он потерял все. Теперь пьет. Он сдался, это место его одолело. Но ты не должен допускать подобного. Никогда. Тебе нужно научиться приспосабливаться, если хочешь и впредь наслаждаться здесь жизнью. Вот как бывает, когда они впускают тебя сюда. Лилли не может сейчас платить за аренду. И станет следующим, кто уйдет, если не получит твою комнату за меньшую стоимость.

Сосед вроде бы не собирался развлекать Фрэнка, но тот не переставал улыбаться.

– Уйдет? Куда уйдет? Куда уйдет Лилиан, если не переселится в эту сраную комнатенку?

– Я вот о чем пытаюсь тебе сказать: я знал и других здесь, кто размышлял так же, как ты, и кто утаивал деньги от Грэнби. Но теперь их здесь нет. – Малкольм снова зашептал. – Вот только они никуда не ушли. – Он подмигнул тем глазом, на который смотрел Фрэнк. – Грэнби дает каждому пару месяцев, чтобы все уладить, как и в твоем случае. Но потом взиманием платы занимаются другие. И Грэнби это не нравится, потому что такое выставляет его в плохом свете. И они – всё, что у него есть. Если он не сможет взимать плату, им придется вмешаться. Тогда они спустятся. Понимаешь? И когда они спустятся, чтобы разобраться, они будут очень злыми, что их потревожили. Злыми на Грэнби, злыми на нас. И думаю, ждать нам долго не придется.

– Ни он, ни его воображаемая семья на мансарде не получат от меня ни единого пенни. Я уйду через четыре недели или раньше.

– О, сынок, не переоценивай себя. У тебя не будет четырех недель. Как я сказал, ты должен заплатить сейчас же. Так здесь заведено. Чтобы не тревожить тех, других. И отсюда никто не уходит без их разрешения. Таковы условия.

Фрэнк наслушался достаточно.

– Ладно. Ладно. Спасибо за совет. Но я сразу чувствую, когда начинается вымогательство. Чушь все это. Вы реально думаете, что я останусь здесь и позволю себе угрожать? Лет на пятнадцать, пока Грэнби будет брать у меня деньги, повышая арендную плату всякий раз, когда захочет? А если я не смогу платить, мне придется надеть гребаное платье? Боже всемогущий, да что с вами такое, люди?

Фрэнк ненадолго представил себя стариком, одетым в женское платье, разгуливающим в «Дачесс» или где-либо еще. Ему захотелось завыть от смеха.

Он встал и отпер дверь. Малкольм понял, что ему пора уходить, но замешкался.

– Ты теперь в «Ангеле». Ты в их доме.

– Да, да. Спасибо. Я понял. Не нужно продолжать.

Старик вышел из комнаты в полумрак коридора. Покрытое копотью окно на лестничной клетке пропускало мало света. С трудом пробивающиеся серебристые лучи освещали половину дряхлой стариковской фигуры, стоявшей совершенно неподвижно. Своими немигающими безумными глазами Малкольм смотрел, как Фрэнк закрывает дверь.

Из-за двери донеслись отголоски оперной музыки. Приглушенные фанфары. Фрэнка передернуло.

* * *

Наступала ночь, и он принялся расхаживать по комнате от окна к радиатору, взад-вперед. Ковер выглядел так, будто протерся под подобными перемещениями предыдущих жильцов.

Никто из друзей, ни Найджел, ни Майк, не помогут ему с ночлегом. В обоих случаях они ссылались на подружек. «Здорово».

В следующие три дня Фрэнка ждали двенадцатичасовые смены, поэтому у него не было возможности отправиться утром на поиски комнаты. Как временный сотрудник, он не мог позволить себе терять деньги, взяв отгул. Придется продержаться в «Ангеле» еще несколько дней. Возможно, возвращаться попозже и стараться не привлекать к себе внимания. Когда график утрясется, надо подыскать новое жилье и свалить.

Вымотанный переживаниями и размышлениями, Фрэнк поставил офисное кресло под дверную ручку и плюхнулся на кровать.

Забытье пришло быстро. Беспокойное и полное сновидений.

Он увидел какого-то толстяка, который стоял у окна, открытого над вывеской паба. Комната, похоже, размещалась в передней части здания. Мужчина кормил голубей и кричал «сука, гребаная сука» проходившим по улице женщинам.

В другой комнате, похожей на ту, где жил Фрэнк, какой-то старик кругами ползал по ковру. Он потерял свои вставные зубы, и ведущий телевикторины говорил с ним с экрана телевизора об ангелах.

В хаотичной, бессмысленной карусели, напоминавшей бесконечную череду призрачных образов, несколько раз мелькнула и его комната. В каждом коротком эпизоде ковер был светлее, а стены – не такими желтыми. Один раз Фрэнку привиделся яркий образ бородатого мужчины с волосатым телом, лежащего на кровати. Он был накрыт до живота желтым, вышитым «фитильками» покрывалом. В одной руке держал двухлитровую бутылку водки. Мужчина смотрел на потолок с выражением, напоминавшим отвращение и страх.

В другом сне желтоглазый пьяница снова появился в той же кровати. На этот раз матрас частично прикрывал потрепанный спальный мешок фиолетового цвета. Мужчина пел песню из какого-то водевиля, в то время как за дверью кто-то кричал: «Манда!» В этой сцене также присутствовал странный звук без видимого источника. Казалось, будто в комнате застряла огромная птица и билась крыльями о стены. Либо это, либо какое-то другое существо отчаянно пыталось пробиться внутрь.

Фрэнк проснулся и сел в кровати. Лицо у него было мокрым от слез. Он совершенно выбился из сил. Потрясенный сновидениями, не мог снова заснуть, а потому встал и оделся в свою форму охранника.

Потребовалось несколько минут, чтобы набраться храбрости открыть дверь комнаты и выйти в темный коридор. Ему срочно нужно было опорожнить мочевой пузырь.

Когда Фрэнк вышел из ванной, прежде чем его пальцы сумели нащупать выключатель и снова включить светильник со встроенным таймером, он понял, что в коридоре, соединявшем их с Малкольмом комнаты, есть кто-то еще.

Сперва он подумал, что этот шорох издает какая-то собака. Но в тусклом голубоватом свете, падавшем сквозь подъемное окно на лестничной клетке, Фрэнк увидел, что это не собака. Какая-то фигура поднялась с пола у двери его комнаты и сейчас стояла на двух тощих ногах.

Кто-то очень худой, с лохматой головой. Возможно, пожилая женщина. Нечто похожее на «ночнушку» спадало на костлявые колени фигуры. Но руки казались слишком длинными для человека любого возраста. Из-за спины незнакомки донесся звук, будто кто-то яростно взмахнул двумя сломанными зонтиками.

Фрэнк захныкал и, щелкнув выключателем, увидел пустой коридор. Стены с облезшими обоями, красный плинтус, выцветший зеленый ковер и никаких признаков жизни.

Он замер, потрясенный. В ушах стучало. Мозг пытался найти хоть какое-то объяснение случившемуся. Светильник выключился, оставив его в темноте.

* * *

На работе Фрэнк часто стоял перед стеклянными дверями, у входа в жилое здание, которое охранял. Уставившись на передний двор Клэрендон-хаус и не видя при этом припаркованных машин, он размышлял над галлюцинацией и увиденными накануне снами. Гадал, не является ли здание некоей адской ловушкой, куда алкоголики и нестабильные личности приходят умирать. Или, может, оно так влияло на обитателей, что те начинали видеть всякое, галлюцинировать.

К концу дня он более-менее убедил себя в том, что жгут стресса, стягивающий его жизнь, затянулся, и привел к этим сновидениям и эпизоду, перенесенному накануне ночью. Нарастающее ощущение ловушки, угрозы со стороны Грэнби, туманные намеки Малкольма на зловещую «семью», обитавшую в «Ангеле», – все это сыграло свою роль. От напряжения он и увидел остатки кошмара в грязном, темном коридоре.

Закончив смену, Фрэнк провел четыре часа в Ислингтоне, потягивая пиво, которое едва мог себе позволить, после чего направился обратно в «Ангел».

В десять часов вечера осторожно открыл входную дверь, снял обувь и стал крадучись подниматься на второй этаж. Чтобы не шуметь, он старался ступать ближе к краю лестницы. Несмотря на усилия передвигаться тихо, когда он добрался до своей комнаты, держа наготове ключи, то услышал двумя этажами выше, где жил Грэнби, далекий звук открывающейся двери. Мысль о том, что нечто выскользнуло из мансардной комнаты, показалась ему слишком страшной, и Фрэнк, бросив все попытки не шуметь, поспешил юркнуть к себе в комнату и запереть за собой дверь.

С десяти часов до полуночи не было слышно ни оперной музыки из комнаты Лилли, ни бормотания телевизора из комнаты Малкольма, ни звуков из мест общего пользования. Фрэнк сразу решил, что это неприятные признаки ожидания, если не дурного предчувствия, среди других обитателей Ангела. Что-то должно было случиться. Намек соседа на то, что сверху должно спуститься нечто, чтобы «взыскать» с него арендную плату, уже не казался Фрэнку таким абсурдным, как в дневные часы.

Он бодрствовал в большом безмолвном здании до двух ночи, пока сон не одолел его.

В четыре утра он сел, негромко вскрикнув, уверенный, что группа худых фигур, стоявших вокруг кровати, действительно вышла из сна вместе с ним и теперь обступала его наяву.

Он убрал руки от лица и сел неподвижно в темноте. Призраки из сна быстро исчезли.

Тонкие занавески выделялись в рассеянном свете от далекого фонаря на фоне окружающих стен. Остальная комната оставалась темной. Это раздражало, потому что Фрэнк не мог рассмотреть, откуда доносится царапанье, раздававшееся с потолка, прямо над кроватью.

Перевернувшись на бок, он попытался нащупать выключатель прикроватной лампы. Он страшно испугался, а постельное белье настолько затрудняло движение, что потребовалась почти минута, чтобы зажечь свет.

Во время жуткого ожидания он представил, как что-то свисает с потолка вниз головой и лицо этого существа находится всего в паре дюймов от его. В те мгновения, пока комната еще не была освещена, он слышал решительное биение крыльев об потолок. Представил себе, что какое-то животное пытается протиснуться в маленькую дыру.

Когда лампы на потолке и около кровати включились, шум стих. Фрэнк увидел, что наверху ничего нет, как и нет свидетельств какого-либо вторжения, объяснявшего шум над головой. Но у него осталось стойкое опасение, что нечто внутри здания имело твердое намерение показаться.

Он поспешно оделся, схватил бумажник и телефон. Готов был покинуть здание и дождаться утра, гуляя, если потребуется, по улицам, потому что это было бесконечно лучше, чем оставаться здесь.

Но до лестницы Фрэнк так и не добрался.

Открыв дверь, он испугался выйти в коридор.

Там, на лестнице, воздух был наполнен треском сухих крыльев. Будто грязные голуби взлетали со скользкого цемента Трафальгарской площади, только в сто раз громче. В конце коридора, где сквозь окно над лестничной клеткой проникал слабый свет, виднелся силуэт, который не принадлежал ни Малкольму, ни Джимми, ни Лилиан и ни Грэнби.

Фрэнк даже не был уверен, что ноги тощей фигуры касались пола. У него не хватило присутствия духа, чтобы размышлять о том, может ли кто-то так зависнуть в воздухе и то появляться, то исчезать из поля зрения. Но кем бы или чем бы ни был незваный гость, от вида Фрэнка он пребывал в состоянии повышенного возбуждения.

Фрэнк увидел, как фигура замотала в воздухе бесформенной головой. Пальцы, которыми заканчивались длинные руки, то сжимались в кулаки, то разжимались. Фрэнк даже и подумать не мог о том, чтобы включить в коридоре свет и как следует рассмотреть фигуру.

Съежившись в дверном проеме, он обрел дар речи, лишь когда проглотил ком в горле.

– Деньги. Я достану их. Пожалуйста, не надо. Деньги. Я достану их.

Где-то наверху он услышал сквозь биение крыльев голос Грэнби.

– Манда! Манда! Манда! Манда! – тот словно выкрикивал какую-то мантру, будто пришел в некое животное неистовство, отчасти ярость, отчасти мощное сексуальное возбуждение в предвкушении кровавого насилия в стенах этого жалкого дома.

Фрэнк был уверен, что тварь на лестнице разорвет его на части. Или, еще хуже, утащит куда-нибудь в иное пространство, через потолки грязных комнат. И в следующий момент вернувшаяся ясность ума позволила ему сделать предложение. Компромисс для шумного и грязного воздуха, бьющего в лицо.

Он не был уверен, говорил ли вслух или же высказал все в мыслях или даже молитве этому противоестественному существу, которое перемещалось между окном и потолком второго этажа. Но Фрэнк закрыл глаза и пообещал, что будет собирать деньги для него. И похвастался, что станет взимать арендную плату гораздо лучше Грэнби.

Когда невероятный смрад окутал его лицо, отчего его вырвало на ботинки – такие миазмы могли висеть над полем боя или чумной ямой, – Фрэнк рухнул на жесткий ковер.

В себя он пришел от биения старых крыльев на лестничной клетке. Вслед за шелестом с мансарды донеслись крики, человеческие крики, раздававшиеся посреди жуткого стука, будто нечто твердое билось о стену со страшной силой.

Постепенно шум стих, и в здание вернулась тишина. Эта передышка была благодатью для поруганных чувств Фрэнка.

Когда он поднялся на ноги, то знал, что должен делать.

* * *

Комната Грэнби была открыта, но Фрэнк не стал входить. Вместо этого заглянул в дверной проем.

Свет тоже не стал включать. Видимая ему часть была скудно освещена остаточным светом уличного фонаря, проникавшим сквозь мансардное окно. Его оказалось более чем достаточно.

Потолок по обе стороны от центральной балки шел под уклон.

Пол был завален пухлыми мусорными мешками. Ближайший был битком набит банкнотами. Фрэнк предположил, что все остальные тоже наполнены деньгами.

На столе под окном поблескивали наручные часы и ювелирные украшения. В одном углу зловеще громоздилась большая куча обуви.

В центре комнаты, словно объекты поклонения мусорных мешков, возвышались четыре каменных колонны. На каждой виднелась маленькая каменная фигурка.

Фрэнк взглянул на скульптуры лишь мельком. Не смог смотреть на них дольше секунды. Но, стоя в дверном проеме, не сомневался, что они прощупывали его мысли. Слышал у себя в голове хлопанье маленьких крыльев.

Грэнби слишком долго жил рядом с фигурками, и это, похоже, повлияло на его разум. Несмотря на то, что неодушевленный квартет, казалось, был выточен из камня и нес на себе печать великой древности, для человека с более развитым интеллектом и воображением, чем у бывшего хозяина «Ангела», соседство с идолами было бы гарантией полнейшего безумия. Одно лишь нахождение в их присутствии убедило Фрэнка в этом.

Похоже, чтобы противостоять ангелам столь долгое время, Грэнби заточал себя в старый спальный мешок. Тот лежал свернутым под столом, заваленным часами и кольцами.

От Грэнби осталось не так много, чтобы расспросить его о спальном месте. Большая часть по-прежнему была одета в белый спортивный костюм. Ткань почти светилась в слабом свете – в натриевом свечении, периодически дополняемом красными вспышками от мерцающей вывески магазинчика готовой пищи, находившегося через улицу. Но тело прежнего хозяина «Ангела» претерпело физические изменения.

Кудрявые волосы полностью вырвали из головы вместе с большей частью скальпа. Макушка черепа влажно поблескивала на полу, прямо под ближайшей колонной. Ни одному человеку не было бы под силу согнуть так конечности Грэнби. Его позвоночник походил на разбитую посуду, накрытую носовым платком.

Когда глаза Фрэнка привыкли к мраку, он обратил внимание на фигуры, подвешенные на проволоке к стенной рейке. Их было десятка два как минимум. Сперва он принял их за пальто, но потом понял – хотя правильно опознал как минимум два, – что их владельцы все еще находятся внутри. Другие подвешенные люди были голыми и высохли до состояния скелетов. К счастью, других деталей Фрэнк не разглядел.

Снизу из огромного дома стали доноситься первые признаки жизни. Малкольм закрыл дверь ванной и включил над раковиной единственный рабочий кран.

На третьем этаже, судя по всему, было две пустующих комнаты, и, поскольку Фрэнка тошнило от одного вида Лилиан, скоро их будет три.

Фрэнк бросил последний взгляд на изломанную фигуру Грэнби, и заметил, что зубов у него тоже нет. Он решил, что этот город такой странный, раз позволяет своим старым богам оставлять себе на память столь необычные подарки.

Но теперь ему надо быстро заполнить пустующие комнаты третьего этажа. 125 фунтов в неделю казались вполне разумной платой. По крайней мере для начала.

Всегда в наших сердцах

«Я мог резко повернуть на мокрой дороге, не выполнить вовремя аварийную остановку, когда под колеса выбежал бы ребенок… Потерять концентрацию и рвануть на встречный свет фар, подъехать слишком близко к движущемуся впереди автомобилю, заснуть ночью за рулем, переехать какого-нибудь незамеченного в зеркале карапуза, сдавая назад, или просто врезаться в другую машину…»

Рэй Ларч часто удивлялся огромному диапазону потенциальных происшествий, подстерегающих автолюбителей. Такие мысли, в основном, приходили ему в голову в те редкие часы, когда он не сидел за рулем такси. Являясь лишь каплей в море водителей, Рэй понимал, что, стоило ему повернуть ключ зажигания, он рисковал в любую минуту попасть в аварию, как и все, находящиеся в салоне. Это была лотерея, и в ней участвовали как водители, так и пассажиры.

Он догадывался, что исход аварии напрямую зависит от реакции. В критическом положении, чтобы адекватно ответить на ситуацию, он должен был среагировать за долю секунды. Подобная скорость требовала координации с действиями всех участников движения, даже пешеходов. Учитывая последствия неправильного выбора любой из сторон, времени на то, чтобы сделать решающий выбор – остановиться, ускориться, свернуть в сторону или выпрыгнуть, – было ничтожно мало.

Когда Рэй думал о смертях, физических муках и людских страданиях при длительной реабилитации, вечном горе или инвалидности, которые он мог причинить кому-либо аварией, то часто задавался вопросом, почему ему вообще позволили сесть за руль. Да и не только ему, но вообще всем людям.

У него по-прежнему бывали опасные ситуации. Они часто случались. Он водил прокатный автомобиль семь дней в неделю. Ни разу не спал больше пяти часов. Поднимался с кровати, плохо соображая и сонно моргая, в три часа ночи, ехал в аэропорт или на выходных забирал после закрытия клубов пьяных девиц в коротких юбочках. Стоило только засмотреться на них – и вот уже причина аварии. Поскольку, украдкой бросая взгляд в зеркало заднего вида, он не всегда следил за идущим сзади транспортом. В стремлении заглянуть под юбку можно было легко сбить подвыпившего пешехода, до конца жизни лишив его способности к самостоятельному передвижению.

Чем больше Рэй думал о потенциальных авариях, тем больше задавался вопросом, почему другие машины бьются не так уж и часто. Или почему вся дорожная сеть не превращается в одну сплошную череду катастроф. Как такое было возможно со столь ненадежными, легко отвлекающимися существами за рулем? Может, водители должны проходить такую же аттестацию, как машинисты поездов или пилоты самолетов? Или все сводилось к вопросу масштаба?

Мы садимся за руль, потому что забываем, – решил он. Забываем о боли, забываем о страхе, о бросающих то в жар, то в холод предаварийных ситуациях, забываем о последствиях. Мы забываем о нашей уязвимости. Уязвимости наших тел. Забываем о заполненных мозговым веществом головах, болтающихся на тонком спинном хребте – самом слабом звене во всем животном мире. И забываем о своей зависимости от тех крошечных ниточек нервной ткани, которые при разрыве лишают ноги всякой чувствительности и обрекают нас на знакомство со свистящим аппаратом, который будет стоять на часах возле больничных коек, застеленных белыми простынями.

Мы забываем о фотографии автомобиля, раздавленного грузовиком возле обочины, и почерневшего силуэта водителя, сгоревшего за рулем в аварии на шоссе. Забываем о газетном снимке обломков машины, в которой погибли четверо подростков. Отворачиваемся от грязных, увядающих цветов, привязанных к железным перилам на повороте, перед которым приходится сбавлять скорость (если вы знаете эту дорогу). Со временем даже начинаем забывать, как чувствовали себя на похоронах ребенка.

Все наше существование зависит от способности забывать ужас. Может, повторяющиеся аварии являются прямым результатом того, что мы не помним ужасов прошлых нарушений.

Вот наглядный пример. Рэй уже начал забывать свой самый худший случай, когда два года назад сбил велосипедиста на Роки-лейн. Он тогда не остановился. Из-за громко включенного радио услышал лишь глухой удар в пассажирскую дверь. А потом что-то похожее на звон ключей, упавших на асфальт где-то позади машины.

Помнится, он ехал со скоростью как минимум сорок миль в час при дозволенных тридцати, петляя мимо плохо припаркованных машин. И заметил велосипедиста, лишь когда спина его куртки перекрыла ему лобовое стекло.

Ему показалось, что парень был чернокожим, хотя он не был уверен. Рэй бросил взгляд в зеркало заднего вида, но на дороге никого не увидел. Нажал на газ, потому что едва задел парня, или так себе сказал потом. Ему ни на секунду не пришла в голову мысль остановиться. Он думал, лишь как бы убраться подальше.

Когда на следующий день Рэй решил не покупать «Дейли Мейл», то понял, что не хочет знать ничего о прошлом вечере. Три недели он не включал телевизор и радио. Избегая всех местных новостей, он чувствовал, что ничего не случилось. К концу своего добровольного отказа от новостей он был почти уверен, что на самом деле лишь поцарапал велосипедисту колено. Наверное, парень быстро свернул на тротуар и поэтому исчез из зеркала заднего вида. Рэй говорил это себе столько раз, что в конечном итоге принял за правду. Но лишь ненадолго.

Через три недели после инцидента, когда краска на машине давно уже высохла, Рэй был вынужден вернуться на Роки-лейн, направляясь за клиентом на Александер-Стадиум. К фонарному столбу у дороги, примерно в том месте, где он так неожиданно налетел на велосипедиста, был привязан большой букет цветов.

Спустя два дня на стоянке такси на Колмор Роу он как бы вскользь упомянул про цветы на Роки-лейн. При этом возился с телефоном, чтобы не казаться подозрительным. От другого водителя Рэй узнал, что на самом деле убил подростка. Мальчишка ехал на горном велосипеде в хамстедский магазин горячей еды, без шлема и фонарей. Другой таксист сказал, хотя и без особой уверенности, что свидетелей не было.

«Гребаные велосипедисты», – сошлись они во мнении, и понимающе закатили глаза.

Рэй никогда больше не ездил по Роки-лейн и продолжал огибать тот район, когда клиенты просили подобрать их или высадить поблизости. Еще он пришел к выводу, что если помнить о страданиях из-за каждой простуды, пореза или синяка, то в ожидании следующей болезни или несчастья можно просто сойти с ума. Умение забывать было своего рода опережающей тормозной системой нашего разума. Эффективность собственной системы торможения удивляла Рэя.

Неужели у безумцев идеальная память? Неужели они обладают способностью представлять себе последствия и осознают весь их ужас? «А это – идея», – подумал Рэй, поворачивая на улицу, чтобы подобрать очередного клиента.

Он никогда не ездил по вызову в эту часть Северного Бирмингема и не знал, что в районе, где Хокли переходил в Астон и Ювелирный квартал, все еще есть жилые дома. Это место находилось рядом с городским центром и походило на лабиринт из кирпичных складов, оживленных промзон, мелких контор, жмущихся к более крупным супермаркетам. Тут и там попадались крохотные продуктовые магазинчики, по большей части уже закрытые розничные точки, дома с нераспроданными квартирами, пустынные церкви и парочка старомодных пабов.

Спутниковый навигатор направил Рэя к небольшому жилому комплексу, окруженному стеной из красного кирпича. Напротив располагался пустырь, служивший стоянкой для белых коммерческих фургонов.

Та сторона улицы, которая оставалась жилой, представляла собой типичный для центральных графств ряд террасных домов. Они по большей части скрывались в тени, сутулясь у бордюра, словно группа грязных работяг в очереди за выматывающей душу и плохо оплачиваемой работой. Эта улица каким-то образом избежала вырубки деревьев, бомб люфтваффе и облагораживания.

Восемь домов, казалось, пытались отодвинуться от дороги, будто не хотели привлекать внимание проезжающих автомобилистов. Их темные, покрытые копотью окна и облезлые рамы мало говорили об интерьерах. С первого взгляда могло показаться, что в них никто не живет. У одного со двора поднимался в небо грязный черный дым, наверное от костра.

Мужчина, появившийся из дома под номером 129, по мнению Рэя, как-то чрезмерно радостно улыбался. Он был без пальто, а коричневые шлепанцы на ногах казались слишком маленькими.

Крохотный палисадник был захламлен размокшими картонными коробками с бутылками, ржавыми консервными банками и какими-то отходами огородничества. Разросшийся папоротник заслонял подъемное окно на первом этаже.

Диспетчер назвал этот адрес, имя Джон и номер стационарного телефона. В инструкции было указано, лишь что клиент хочет проехаться по нескольким местам. Довольно обычный заказ, кроме последнего пункта.

Рэй посмотрел на ухмыляющегося пожилого мужчину, направляющегося к водительскому окну.

– День добрый! – сказал тот и посмотрел на небо, темневшее с наступлением дождливых сумерек.

Рэй кивнул и окинул незнакомца недобрым взглядом, как бы вопрошая, действительно ли тот готов ехать в таком виде.

– Джон, верно?

– Она скоро выйдет, – сказал Джон.

Возможно, этот неряха в шлепанцах и не пассажир вовсе. Рэй надеялся, что это так. Ему не нравилась его ухмыляющаяся физиономия. Обычно Рэй встречал людей с усталым, угрюмым или нетерпеливым видом, если только это была не привлекательная женщина или клиент из аэропорта. Его удручала такая тенденция, но он ничего не мог с собой поделать. Работа с семи до одиннадцати и общение с самой разношерстной публикой сделали бы и святого раздражительным.

Глаза Джона светились от возбуждения сквозь толстые линзы очков.

– Мне нужно будет помочь с ней, – казалось, он удивился, что Рэй не разделил его энтузиазма.

Только б не гребаное инвалидное кресло.

– Сегодня у вас очень особенный пассажир. Придется много где поездить. Но в конечном итоге она вас не обидит. – Тип подмигнул, как бы намекая на щедрые чаевые.

– Куда сначала? – Рэй выбрался из машины и поспешил по заросшей тропинке, стараясь избегать дождя, который совсем не волновал Джона. – Сколько мест она хочет объехать?

Джон остановился и с радостным видом широко развел руки, как бы показывая обширность территории.

– Она знает, куда нас везти. Где начать и где закончить. Кто придет и кто уйдет. Она знает.

Рэй снова как будто случайно бросил взгляд на серые штаны пожилого мужчины, которые раньше, похоже, являлись частью костюма. Они были натянуты выше пупка и держались на белом пластиковом ремне. Свитер с ромбовидным узором тип заправил за пояс. Натуральный чудак с престарелой родственницей. Проезд, вероятно, оплатят из пособия по инвалидности. Хотя Рэй предпочел бы уточнить направление поездки и получить некоторую уверенность в том, что у человека в тапочках хватит денег. Он подождал, когда тот его догонит.

– Да, да, она там, ждет, – сказал мужчина, не обращая внимания на обеспокоенность Рэя и тыча коротким и пожелтевшим от никотина пальцем в черный дверной проем. От его свитера пахло потом. Штаны спереди покрывали жирные пятна.

Рэю до сих пор попадались уголки мира, которые никак не изменились и напоминали ему старые фильмы. Места вроде этого. И хорошо это или плохо, но он знал, что дома похожи на людей. Точно так же, как никогда не знаешь, что прячется за лицом, ты понятия не имеешь, как выглядит дом за его фасадом.

– Мне потребуется некоторое время, чтобы поднять ее. В этом году на это уходит целая вечность, – сказал Джон. – Хотя сейчас она прямо-таки рвется ехать, скажу я вам. И нас ждет много людей.

Рэй не спросил, чего ждут те люди, поскольку ему было не интересно. Он уже решил свести разговор к минимуму. «Просто выполняй свою работу». Рэй задумался, не сильно ли заметно, насколько ему отвратительны условия жизни в этом доме. Но потом понял, что, даже если и так, ему все равно.

В доме было холодно, пахло полными мусорными ведрами и газом. И чем-то еще, похожим на запах накануне грозы. Он был таким же сильным, как и основной смрад.

Тусклый светильник на потолке явил Рэю первую комнату, в которую он вошел. Все шторы были задернуты, но желтоватого освещения хватило, чтобы понять: Джон уже давно не выносил мусор из своего унылого дома.

Следуя за потрепанной фигурой, Рэй заметил узкую тропу, проложенную через гостиную, заваленную пухлыми мусорными мешками и картонными коробками, набитыми, предположительно, старой одеждой. Возможно, этот тип приторговывал тряпьем.

Рэй заглянул в одну. В розовых полиэтиленовых пакетах лежало платье на маленькую девочку и коричневые сандалии. Из-за детских вещей Рэй сразу осмотрелся внимательнее. Заглянул во вторую коробку и с облегчением увидел замшевую куртку на взрослого. Та лежала в полиэтиленовом пакете вместе со сломанными очками и потертыми мужскими туфлями.

Вторая комната когда-то была большой столовой. Хотя на ее прежнюю функцию уже ничего не указывало благодаря коллекции, казалось, всех бесплатных газет, выходивших в Бирмингеме, которую старик собирал всю свою жизнь.

– Я вынесу ее с кухни, – сказал Джон.

Дверь в проходе из столовой отсутствовала. Сквозь прямоугольный проем Рэй заметил темный силуэт. Маленькая, будто детская, фигура беззвучно отвернулась от кухонной стойки. И скользнула вглубь неосвещенного помещения. Джон исчез в темноте, словно ринулся в погоню за ее обитателем. Свет он включать не стал.

Пока Джон копошился на кухне, Рэй окинул взглядом столовую. Краем уха услышал, как старик произнес:

– Карета подана, Ваше Высочество.

Рэю пришла в голову мысль сфотографировать местные красоты на мобильный телефон и показать другим водителям в кафе. Но он сразу забыл об этом, так как слишком волновался, что ему не заплатят.

– У вас все в порядке? – спросил он, обращаясь во тьму. – Минимальная стоимость поездки – пять фунтов.

– Да. Да. Почему нет? На подготовку к этому вечеру было потрачено много усилий, поэтому мы хотим, чтобы все прошло гладко. И вы получите гораздо больше, чем пять фунтов. Вас ждет справедливая компенсация. – Это было произнесено из неосвещенной кухни с оттенком сарказма в голосе, отчего Рэю стало не по себе.

– Я готов, – крикнул он в темноту.

Ответа не последовало.

Тюк газет наполовину скрывал рамки на стене, но они все равно привлекли внимание Рэя. Это были три фотографии. Первая была студийным снимком полной женщины среднего возраста. Она сидела в очках с белой оправой и в старомодном платье с белым воротником. На другой оказался запечатлен хозяин дома в молодости. В те дни Джон был прилично одет, опрятен и сидел рядом с женщиной за столиком в ресторане. «Умершая жена», – подумал Рэй без тени эмоции.

Было сложно понять, что изображено на средней фотографии. Как будто над скрытой ее частью поднимался столб черного дыма. И он пересекал серое небо.

Джон вернулся с кухни. На нем была куртка с так тесно натянутым на голову капюшоном, что пассажир стал напоминать имбецила. В руках он держал плетеную бельевую корзину, выкрашенную в желтый цвет, крышкой упиравшуюся ему в подбородок.

– Если возьметесь с другой стороны, думаю, вместе мы справимся.

Крышка была привязана к корзине с помощью садовой веревки.

– Что?.. – Рэй хотел задать вопрос, но осекся на полуслове.

– Это все, что у меня есть. И этого будет достаточно. Вы должны ехать очень аккуратно, понимаете? Надеюсь, вам уже объяснил диспетчер.

– Мы едем в прачечную?

Его предположение показалось старику настолько оскорбительным, что лицо у того потемнело от ярости.

– Просто беритесь с другой стороны, – сказал он.

Когда они пробирались по узкой тропе между грудами мусора, Рэю казалось, будто ему досталась бо́льшая часть веса тяжелой корзины. Джон бормотал:

– Будьте аккуратны. Аккуратны! Это главное. Аккуратны.

Что бы ни находилось внутри, оно было живым. Возможно, какое-то животное. Рэй слышал, как существо возится внутри, словно пытаясь найти выход или твердую поверхность, как животные обычно делают при перевозке. Наверное, собака. Но разве ее он заметил на кухне? Собаку? Нет, то, что там мелькнуло, стояло на двух ногах.

– Это что, какая-то редкая порода?

– Вы понятия не имеете, насколько она ценная.

– А разве клетки у вас нет?

Джон проигнорировал вопрос.

На улице, после изрядной суеты, клиент втиснулся с корзиной на заднее сиденье и пристегнулся. Салон заполнился запахом стариковского пота.

Рэй забрался на водительское и приоткрыл окно.

– Пожалуйста, закройте, иначе она… на улице холодно, понимаете, – сказал Джон.

Рэй вздохнул и завел двигатель.

– Куда?

– У меня есть первый адрес.

– Называйте.

Первые три цифры почтового индекса, Б20, указывали на Рукворт Вуд, преимущественно богатый сикхский район. И спутниковый навигатор быстро обнаружил Сомерсет-роуд – место, с которым Рэй был знаком. Длинную, тихую дорогу, окруженную большими викторианскими домами.

– К ветеринару, верно? Или вы занимаетесь разведением? – спросил Рэй, поглядывая на дешевую желтую корзину в зеркало заднего вида. – У вас действительно нет специальной сумки для переноски? Животному может быть не очень удобно. Собака, верно?

Старик придвинулся к корзине и положил на нее одну руку, словно хотел защитить груз, если машина вдруг резко остановится. Он ничего не сказал и, казалось, довольно ухмылялся в зеркало заднего вида, отчего Рэю стало неуютно.

– Что это? – повторил он.

Лицо мужчины растянулось в ухмылке.

– Водитель, может, вы лучше продолжите играть назначенную вам роль?

Слово «водитель» прозвучало как-то формально, старомодно, с оттенком снисходительности.

– Хорошие манеры никто не отменял.

– Мы не хотим опоздать.

Рэй опустил окно еще ниже и отъехал от тротуара.

* * *

Он помог Джону донести бельевую корзину до двери первого пункта назначения. Затем вернулся к машине и прождал, согласно инструкциям, добрые десять минут, когда появится новый пассажир, которого, по словам заказчика, нужно было забрать по этому адресу. Странное требование, но за это предполагалась дополнительная плата. Счетчик тикал.

Опустив в машине стекла, чтобы рассеять смрад стариковского пота, Рэй почувствовал запах дыма.

Выглянув в пассажирское окно, он заметил черный шлейф. Тот вился над крышей дома, возле которого он припарковался, и поднимался все выше в небо. Наверное, на заднем дворе развели костер. Рэй был уверен, что сквозь шум радио услышал пронзительный человеческий крик, донесшийся оттуда. Но его сразу же заглушил хохот большой группы людей. Они, похоже, находились в саду.

– Погодка не для барбекю, – сказал он, пытаясь пошутить и хоть как-то привлечь внимание новой пассажирки после того, как та добрела до машины и разместилась на заднем сиденье. – Там много дыма. Что там, костер? Типа праздник?

Древняя индианка ничего не ответила. Едва разместившись на заднем сиденье со своим чемоданом, она просто протянула водителю клочок бумаги. Рэй узнал напечатанный заглавными буквами адрес. Это было в Хандсворте, рядом с парком. Спутниковый навигатор ему не потребуется.

Отъезжая, он бросил взгляд сквозь пассажирское окно. Между домом и таким же обширным соседским участком было пространство. К хохоту на заднем дворе теперь добавились аплодисменты. Рэй предположил, что крик был частью какого-то азиатского праздника или традиции. Люди, которые собрались возле входной двери, чтобы поприветствовать Джона с его корзиной, были зажиточными сикхами, как и думал Рэй. Но он не ожидал, что они станут так тепло и радостно приветствовать маленького неопрятного человечка с домашним животным в бельевой корзине.

Во время поездки в парк Хандсворт пожилая азиатка ни разу не оторвала глаз от своих высохших рук. Она держала их сложенными на коленях. Дым от костра застрял в складках ее сари. Рэй подозревал, что он ей не нравится.

Он припарковался перед большим викторианским домом, через дорогу от парка – по адресу, указанному пассажиркой. Прежде чем Рэй затормозил, в дверном проеме появилась белая пара средних лет. Они вышли на улицу, чтобы помочь старухе выбраться из машины.

Хозяева выглядела нетрадиционно и все же модно. Рэй знал этот типаж. Они мигрировали в азиатские и западноиндийские районы, потому что там большие дома с длинными садами стоили вдвое дешевле, чем в Мосли и Кинг Хит. Двое детей, длинноволосых мальчиков, сновали вокруг чемодана индианки, будто к ним приехал Рождественский Дед с подарками.

Мать держала на руках малыша. Она подошла к машине. Не глядя Рэю в глаза, сказала:

– Нам нужно, чтобы вы взяли еще одного пассажира. Она скоро выйдет.

Женщина протянула в окно двадцатифунтовую банкноту.

Когда Рэй сунул руку в карман куртки, чтобы найти сдачу, она сказала:

– Нет, нет, оставьте себе.

– Уверены? – спросил Рэй. – Эта поездка стоила всего пятерку.

– Нам нужно, чтобы вы подождали несколько минут. А счетчик пусть тикает.

Рэй пожал плечами.

– Без проблем. Помочь вам с чемоданом?

Но женщина уже отвернулась, и Рэй увидел, как ее супруг с помощью старшего сына заносит чемодан через порог. Мужчина тоже ни разу не посмотрел на водителя. Старуха уже исчезла в доме, спешно покинув улицу.

Рэй никогда не ощущал себя более озадаченным. Он прождал еще десять минут, когда из дома появится следующий пассажир. И пока сидел так, услышал еще один отчаянный вопль, который принял за человеческий. Крик прервался грохотом, воем и треском фейерверка, который рассыпался искрами над его машиной.

Рэй вышел на улицу и посмотрел на небо. Последние блестки фейерверка растворились в холодном черном воздухе. Он почувствовал запах дыма. Древесного дыма и жарящегося мяса.

Дверь дома открылась, и быстро захлопнулась за еще одной пожилой женщиной. Она катила клетчатую хозяйственную сумку на колесиках. С виду у нее было так же мало общего с жившей здесь семьей, как и у престарелой азиатки, которую он высадил по адресу. Возможно, новая пассажирка была уборщицей и семья хотела, чтобы Рэй отвез ее домой теперь, когда вечеринка началась, а она закончила свою работу.

Из-за дома снова донесся хохот, аплодисменты и возбужденные детские визги. Кто-то закричал:

– Поверить не могу!

Вышедшая из дома женщина встала у порога и указала на хозяйственную сумку:

– Водитель, помогите нам, пожалуйста.

Рэй взял у нее сумку. Ее верх был надежно закреплен эластичными шнурами, обычно используемыми для крепления предметов к багажникам на крыше. Багаж оказался тяжелым. Пока он нес его от крыльца до тротуара, он чувствовал внутри какие-то толчки. Будто что-то в сумке лягалось.

– У них вечеринка, да? – спросил он новую пассажирку.

– Раз в году вы получаете шанс. В этом мне выпал мой, – сказала она, не вдаваясь в подробности. Появившееся из-за дома облако черного дыма поднялось над красной крышей, а затем рассеялось в темноте, окутавшей парк.

– Здесь еще одно животное? – спросил Рэй, кивая на сумку, пока катил ее через тротуар к машине. – Уверены, что законно так его перевозить? Ему там есть чем дышать?

– У меня есть лишь эта сумка, и она не возражает, – ответила женщина.

Он высадил ее по адресу в Сандуэлл-вэлли. Большой частный дом с высокими стенами примыкал к крупной ферме, открытой для посетителей. Как и престарелая азиатка, эта пассажирка не проронила за всю поездку ни слова.

– Вот, вот он. Этот, наверное, – сказала она, когда Рэй притормозил возле дома. – Мне не терпится ее увидеть.

– Кого?

Судя по радостному выражению, женщина была слишком взволнована, чтобы ответить. Постанывая, она выбралась из автомобиля и с полным безразличием отнеслась к человеку, который вел машину, человеку, ответственному за ее безопасность и являвшемуся важнейшим компонентом ее таинственного плана. «Привычное явление».

Рэй подкатил клетчатую сумку к белому дому. Та колотилась об ногу, и ему казалось, он слышит царапанье когтей о тканевую стенку. От сумки тоже несло дымом. Рэй оставил ее возле входной двери и вернулся к машине.

Череда вечерних странностей продолжалась. Он заработал уже сорок фунтов и был доволен, но любопытство начинало пересиливать восторг от богатого улова. Поэтому со следующим пассажиром, пожилым чернокожим мужчиной, он решил быть настойчивее.

Рэй помог ему разместить большой вещевой мешок на заднем сиденье. Бегунок на молнии был зафиксирован латунным замком. В машине вновь запахло холодным воздухом и древесным дымом.

Рэй приоткрыл окно еще шире.

– Куда?

– Он сказал, что будет здесь.

Между сидений просунулся кусок бумаги.

Рэй нахмурился. Это был первый адрес, на краю Хокли, где он подобрал того чудака Джона, с бельевой корзиной.

Он стал рассматривать в зеркало заднего вида сидящего сзади мужчину. Пассажир встретился с ним глазами не мигая, но с бесстрастным, недружелюбным и несколько надменным выражением.

Рэй бросил взгляд на багаж, лежащий рядом с пассажиром. Это была холщовая спортивная сумка, которую любят носить подростки. На боку у нее был бейдж «Вест Бромвич Альбион»[7].

– Вы фанат футбола? – спросил Рэй, чтобы разрядить непонятное напряжение.

– Сын, – ответил мужчина, и посмотрел в окно.

Рэй ехал молча, изо всех сил стараясь сосредоточиться на дороге. К счастью, ориентировался он очень хорошо.

– Не хочу показаться чересчур любопытным, но не возражаете, если я задам вам вопрос?

Пассажир не пошевелил головой, будто не слышал Рэя.

– Но я забирал вашего приятеля по адресу, куда мы сейчас направляемся. И он садился в машину со своим животным в корзине. Затем мы ехали в другой дом, а потом в следующий, и каждый раз было одно и то же. И везде я забирал пассажира, у которого, как мне кажется, было животное в сумке. Поэтому полагаю, у вас там тоже животное, да? Зачем все это, а? А то я понять ничего не могу.

Какое-то время мужчина молчал. Он просто смотрел на здания, мимо которых они проезжали, приближаясь к центру города. По многочисленным взглядам в зеркало заднего вида Рэю было трудно понять настроение клиента, хотя, всякий раз, когда фары проезжающего мимо автомобиля освещали салон, он замечал в его глазах тяжелое горе.

– Жизнь полна повторений, – наконец произнес мужчина. – Постоянно происходят одни и те же плохие вещи.

Это озадачило Рэя. Он не знал, как реагировать на такую информацию.

– Вы в порядке? – Ничего лучше ему в голову не пришло. – Не мое дело, конечно, но мне просто интересно, что вы все делаете. Типа любопытно.

– Вы же понимаете, что дело не только в вас. Есть и другие, которые прошли через то же самое.

– Через что именно? Вы говорите о Джоне, той индианке и старушке с хозяйственной сумкой?

Мужчина поднял глаза, словно очнувшись от своих тягостных мыслей, но не произнес ни слова.

Рэй проявил настойчивость:

– Я о других. С сумками. Которых я забирал тут, там и повсюду.

– Тут, там и повсюду, – произнес мужчина и вздохнул. – Я их не знаю. Только однажды встречался с Джоном. – Он ущипнул себя за переносицу, будто пытаясь сдержать слезы.

Когда любопытство сменилось ощущением дискомфорта, Рэй посмотрел вперед и замолчал. Заговорил он, лишь когда остановился возле дома в Хокли.

– Пятнадцать фунтов.

Когда мужчина протянул ему деньги, рука у него тряслась то ли от нервов, то ли от паралича.

– Помогите мне донести сумку, пожалуйста.

– Без проблем.

Взявшись за разные лямки, мужчины понесли сумку, с предположительно послушной собакой внутри, к входной двери Джона. Пассажир нажал на звонок.

Хотя звона Рэй не услышал, старик почти сразу открыл дверь.

– Вы как раз вовремя, – сказал он, будто это пассажир был за рулем машины. – Она пробыла там достаточно долго. Вносите ее.

На Рэя он не обратил никакого внимания.

Держа между собой сумку, Рэй и его пассажир протиснулись в проход. Сейчас в доме горели дополнительные лампы, хотя было по-прежнему сумрачно, будто тени не позволяли распространяться свету. Когда они проходили по комнате, заставленной коробками с одеждой, пассажир остановился и спросил:

– Это все они?

Джон бросил через плечо:

– И с каждым годом их все больше. В основном, дети. Стараемся находить в возрасте от девяти до десяти. Теперь на кухню, пожалуйста. Я покажу, где вы можете ее поставить.

Рэй с трудом пробрался с сумкой на кухню. Существо внутри принялось нюхать сквозь тряпичную стенку его штанину.

Кухня, в отличие от остальной части дома, оказалась на удивление аккуратной. В одном углу помещения стоял маленький столик с цветочным орнаментом на поверхности, два стула были выдвинуты, будто поджидали кого-то.

– Он придет сюда, Гленрой, – сказал Джон пассажиру, как только все они вошли.

– Сюда? Вы уверены? – спросил тот.

От недоумения и любопытства Рэй решил задержаться. Ему хотелось увидеть, что находится в сумке.

– Всегда получалось, – сказал он таким мягким голосом, что для Рэя это стало неожиданностью. – Это был любимый дом Уэнди. И я всегда использую его для тех, кто не может пригласить их к себе. Раз это сумка вашего сына, то не будет никаких проблем, уверяю вас.

Гленрой кивнул и затем посмотрел на заднюю дверь. Та открылась в холодную тьму, в которой мерцал свет от огня.

– Сюда?

– Мы закончили? А то мне нужно ехать, – сказал Рэй мужчинам. Казалось, никто его не слышал или они просто игнорировали его. – Послушайте…

– Поставьте сумку на террасу, – коротко сказал Джон и вышел наружу.

– Давайте же, нам нужно сделать это, – добавил Гленрой.

– Что? – спросил Рэй.

– Вы только поможете мне на улице, и все, – сказал чернокожий мужчина.

Рэй вынес сумку с кухни. Он оказался в мощеном дворике, ютившемся под аркой виадука. Но его внимание привлек размер незажженного костра, возведенного у дальней стены. Рядом с кучей папоротника и деревянных поддонов стояла бочка, извергавшая черный дым.

На вершине костра стояло старое виниловое автокресло. У подножия возвышалась небольшая лестница, ведущая к нему. Такие еще часто встречались на складах или в крупных библиотеках.

– Боже милостивый, – пробормотал Гленрой.

– Эта часть – всегда трудная, – сказал Джон, чтобы успокоить нервы старика.

– Что это? – спросил Рэй, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Те как будто не обратили на него внимания.

Джон коснулся локтя пассажира.

– Гленрой, поверьте мне, вам будет все равно, едва вы увидите вашего сына. Просто идите и садитесь за стол, я скоро приду. Предлагаю сесть спиной к саду, чтобы не отвлекаться и не тратить драгоценное время. Наверняка вы услышите здесь некоторый шум, а затем ваш сын появится и обнимет вас. Вам нет необходимости видеть эту часть процесса, хотя некоторые клиенты предпочитают делать из подношения радостное событие.

Гленрой кивнул и направился на кухню.

Тайная связь между костром и содержимым мешков вызвала у Рэя острое желание вернуться в машину. Все становилось слишком странным, и возможные зловещие последствия предстоящего мероприятия не давали ему покоя. Он подумал о черных клубах дыма, которые видел сегодня вечером возле каждого дома, где побывал. Также вспомнил изображение дыма на стене столовой и, особенно, далекие крики по каждому адресу, по которому ездил. Рэй повернулся, чтобы выйти со двора вслед за последним пассажиром.

– Водитель, а вы останьтесь, – произнес Джон таким тоном, что Рэй напрягся. В холодном воздухе бетонного двора раздался звук быстро расстегиваемой молнии. – Мы с вами еще не закончили.

Рэй наслушался уже достаточно.

– Что вы задумали, а? Я возил… – сказал он, поворачиваясь лицом к мужчине, стоявшему у него за спиной.

Но тут Рэй резко потерял дар речи. При виде того, что вылезло из спортивной сумки и встало прямо, ноги у Рэя подкосились. И оно ездило весь вечер в его машине. Это была не собака, не кошка и не какое-либо другое домашнее животное.

– Итак. – Джон поднял вверх руки и сделал серию быстрых жестов, будто заговорил на языке знаков. – Либо вы сядете на свое кресло самостоятельно… – Джон кивнул на вершину незажженного костра, – либо она заставит вас сделать это.

Задняя дверь закрылась. Рэй услышал, как в замке повернулся ключ. Он повернулся и увидел, что Гленрой сел за кухонный стол.

– К счастью, продолжительность мероприятия невелика, – сказал Джон. – Чуть больше, чем вам потребовалось, чтобы сбить сына Гленроя с велосипеда на Роки-лейн.

– Я… Я… Я…

– Да, да, все так. Но каждое действие имеет последствия. Становится уже поздно, а вы – последний в этом году, и нет времени на всякую ерунду. Так что, пожалуйста, сядьте в кресло.

– Что…

В мерцающем свете огня было видно, что из сумки выбралась не обезьяна, хотя ростом и волосатым телом стоящая на террасе тварь походила на шимпанзе. Но Рэй понял, что перед ним не примат, поскольку ее короткие задние лапы заканчивались свиными копытцами. И хотя рыло твари до жути напоминало свиное, это была не свинья, поскольку она стояла прямо, как ребенок. Маленькая фигурка подрагивала от ночной прохлады.

Когда она ухмыльнулась Рэю, он захныкал и сделал шаг к садовой ограде.

Резкий окрик Джона вырвал его из состояния шока.

– Водитель, вы будете чувствовать огонь всего три секунды. Больше от вас ничего не потребуется. Затем она обескровит вас. Поэтому я всегда предлагаю поднять подбородок, иначе во время ритуала вы будете гореть дольше, чем необходимо. А теперь, водитель, сядьте, пожалуйста, в кресло.

Рэй повернулся и упал на ограду. Та была старая и гнилая. Он мог бы сломать ее ногой и убежать.

– Водитель, как только я опущу руки, ее ничто уже не будет сдерживать. Могу вас заверить, что вы не убежите дальше моего двора.

– Что…

– Вы сбили человека и скрылись, – произнес Джон напыщенным, начальственным тоном. Свет огня из бочки мерцал в линзах его очков, и Рэй уже не видел глаз старика. – Она шла на запах вашего бессердечия. Мы поставили ей эту задачу. Споры вины, стыда и даже гордости пускают глубокие корни. Сегодня у нее было трое таких, как вы, и она воссоединила трех матерей с их детьми, пусть и на ничтожно короткий срок.

– Что… это?

С нетерпением и раздражением, характерными для Джона, неопрятный старик оборвал его на полуслове.

– Она стала хорошим другом моей жены. После того как Уэнди погибла на пешеходном переходе, недалеко отсюда, в 1994 году. И ее убийца сидел на кресле гораздо дольше, чем будете сидеть сегодня вы, водитель. Поэтому будьте благодарны, что время смягчило меня. Говорят, что время лечит. И ты даже начинаешь забывать. Но я помню. Ну что, начнем?

Рэй ухватился за верх деревянной ограды.

– Пошел на хрен!

Джон опустил обе руки, хлопнув себя ладонями по бедрам.

* * *

Рэй начал кричать еще до того, как сел в автокресло на вершине костра.

Джон сунул в основание груды папоротника пылающий газетный рулон. Материал для растопки был пропитан бензином. Лицо Рэя стал обволакивать дым. Он обратил взгляд на кухню, чтобы призвать к милосердию.

Сквозь стеклянную панель кухонной двери Рэй увидел последнего пассажира, Гленроя. Перегнувшись через кухонный стол, тот обнимал другую, более темную и расплывчатую фигуру. Она спрятала от Рэя лицо, уткнувшись головой в отцовское плечо.

Рэй снова закричал, когда жар от огня взмыл вверх и опалил волосы на его обнаженных лодыжках. Он запрокинул голову назад, подставляя твари горло.

– Давай же!

Эвмениды

(Благосклонные)

Единственное, что увлекло Джейсона в первый рабочий день, это Электра и ее ноги. За последующие два месяца в логистическом офисе распределительного центра «Агри-Тек» его восхищение превратилось в настоящую манию.

Всякий раз, когда Электра отходила от его стола, Джейсон погружался в транс. Когда его взгляд невольно опускался на ее ноги, она, казалось, бесконечно отдалялась, дразня его, чем доставляла скорее муки, чем удовольствие.

Электра была единственным лучом света во мраке трудовой жизни, единственным отвлечением, которому он был рад. И хотя работа в распределительном центре, казалось, должна была стереть остатки его индивидуальности и надежды на что-то лучшее в жизни, Джейсон тайно трепетал в предвкушении каждого нового дня, поскольку тот всегда сулил встречу с ней, благоухающей, со вкусом накрашенной, тихой, практически немой, с шелковистым шуршанием перемещавшейся между столами и серыми металлическими полками. Электра была сиреной на высоких каблуках, создававших собственную странную музыку, когда она расхаживала по бетонному полу проходов или отстукивала стаккато по обширным асфальтированным площадям, предназначенным для легковых автомобилей и грузовиков доставки, под вечно серым небом, поглотившим «Агри-Тек».

Офис Джейсона был частью огромного, но скудно укомплектованного логистического центра запчастей для сельхозмашин, в месте, не имевшем значения. Город Саллет-апон-Трент, где располагался «Агри-Тек», являлся частью Северного Мидлендса. В нем чувствовалось немного Черной Страны[8] и немного Стаффордшира, хотя ни к тому ни к другому он не относился. Саллет-апон-Трент, или «Салли», не имел ни географического, ни культурного, ни политического значения. В нем отсутствовала какая-либо общественная жизнь или достопримечательности. Район представлял собой своего рода антиматерию, застрявшую на пересечении новых скоростных дорог, по которым мимо него проносились люди.

Пять лет назад, стремясь попасть после университета в мир лондонских СМИ, Джейсон уже побывал в другом мертвом пространстве, сразу за трассой M25, вроде бы относящемся к графству Бакингемшир. За неделю после поспешного отъезда оттуда он еще больше разочаровался в Саллет-апон-Тренте. Теперь ему казалось, что его жизни суждено угаснуть среди дорог с двусторонним движением, металлических заборов, устрашающе тихих промышленных зон, белых фургонов, новых домов, построенных на железнодорожных насыпях, похожих на склады торговых центров с магазинами зоотоваров и супермаркетами бытовой техники размером с футбольный стадион.

Джейсон понял, что жизнь в Саллет-апон-Тренте и ему подобных городах – это полная противоположность той, которая может интересовать, манить или как-то вдохновлять. В таких местах ты просто существовал и не имел возможности достичь хоть чего-то, полного смысла. Они были совершенно лишены жизненной силы. Он также обнаружил, что рабочие места в них обычно создавались и занимались людьми, обделенными воображением.

Салли наполнял Джейсона апатией и инертностью, присущими таким зонам. Они вызывали у него вялость, а иногда желание кричать, истерически смеяться или крушить все вокруг. Чем дольше Джейсон жил в этом городе, тем больше представлял себя как обезьяну в клетке, примата, одетого в дешевый костюм и брошенного в узкий, захламленный цементный вольер, навсегда лишенный посетителей; как забытое, ничем не примечательное существо, беспрестанно хлопающее себя по лицу грубой ручищей.

Джейсон поддерживал жизнь рассудка лишь тем, что заказывал книги в Интернете и терпеливо читал их в своей комнате. Стремился познать себя, а также искал ответы, как лучше справиться со своей участью, пока ему не удалось сбежать из Саллет-апон-Трента. Чтение также было попыткой защитить то маленькое яркое пламя, зажегшееся за три года учебы в университете. Джейсон боялся того, кем может стать, если этот крошечный огонек погаснет; возможно, человеком, забывшим, кем он когда-то был.

Здесь, как и на последней работе, его коллегами были в основном мужчины. До боли обычные, но отчасти циничные, чьи интересы ограничивались футболом, автомобилями, ай-ти, компьютерными играми, выпивкой и гаджетами. Даже от самой короткой офисной беседы сердце Джейсона тлело отчаянием, порожденным смертной скукой.

Сайты онлайн-знакомств выдавали профили лишь восьми одиноких женщин в пределах его географической доступности, и все они не вызывали доверия. Романтические возможности облегчить его деморализующее одиночество были скудными. Жительницы Салли, которые не покидали этот район, по-видимому, рано выходили замуж и еще раньше становились матерями. Только Электра казалась другой. Кто она и что здесь делает? Скорее всего, недавно получила дополнительное образование и у нее уже есть бойфренд.

Всякий раз, когда он встречал ее во время обеденного перерыва, она сидела на одной из уединенных скамеек, расставленных на окружающих склады лужайках. Эти травянистые участки пересекались неасфальтированными дорожками. Джейсон старался избегать тем, которые могли бы вызвать какое-либо упоминание о мужчине в ее жизни. Он знал: если она когда-нибудь признается в этом, его реакция будет настолько эмоциональной, что он не сможет скрыть своего колоссального разочарования. До тех пор, пока она не раскроет свою вторую половинку – Газа, База, Найджела, Антона, Леона, Джея или Стива, – он сможет без помех жить самообманом. Когда один из его коллег вставал перед ее столом и задавал невинный вопрос, связанный с акциями, в Джейсоне вскипала такая ревность, что у него кружилась голова.

Возможно, Электра была религиозной и берегла себя. В конце концов, она не носила никаких украшений, кроме распятия из белого золота. Джейсон был готов обратиться в любую веру, лишь бы остаться с ней.

Когда он подсаживался к Электре во время обеденного перерыва, она оставалась пассивной и немногословной, лишь едва заметно улыбалась. Но ему часто казалось, что она обсуждает его с коллегами, что такое внимание тяготит ее. И что Электра просто подыгрывает ему.

В тех случаях, когда Джейсон садился рядом с ней, голова у него гудела от прилива крови, а рот исторгал глупости и замечания, настолько безжизненные и лишенные очарования, что ему хотелось покалечить себя за них. Электра накручивала на палец пряди своих доходящих до плеч волос и разглядывала их своими зелеными глазами. Не нервничала, но и раскованной ее назвать было нельзя. Ноги у нее всегда были скрещены, одно колено выглядывало из-под юбки, а ступня покачивалась, удерживая носком туфлю на высоком каблуке.

Его одержимость оказалась настолько велика, что в последний день испытательного срока Джейсон набрался смелости, чтобы пригласить ее на свидание. Когда Электра готовила чай для всего офиса, он проследовал за ней на кухню, открыл дверцу холодильника и ни с того ни с сего вдруг спросил:

– Может, сходим куда-нибудь?

В следующую секунду в помещении сгустилась тишина, будто сам воздух превратился в желе. В голове у Джейсона поднялся рев, как в подземном туннеле, заполненном грузовыми поездами. Пока мысли окончательно не разбежались, он поспешил вспомнить заранее отрепетированную оговорку.

О чем он думает? Как минимум на десять лет старше ее, а ведет себя как приставала. Прозвучавшее в голове коварное слово напоминало шипение змеи в сухой траве. Как же сильно он опустился в таком-то возрасте! Ему захотелось разорвать рубашку на дряблой веснушчатой груди и издать вой поверженного зверя. Джейсон окончательно утратил рассудок, а с ним и репутацию приятного в общении человека.

– Хорошо. Куда бы вы хотели пойти? – произнесла Электра, не глядя на него. Ее равнодушие, как ему показалось, объяснялось скукой.

Она скучала. Скучала от всего, связанного с ним. В ней не было загадочности, таинственности, кокетства или застенчивости, ничего из того, что он себе представлял. Просто молодая скучающая женщина. Он понял это, когда строгие стены помещения содрогнулись и вернулись к своим прежним размерам.

Джейсон был так уверен в неудаче и отказе, что даже не подумал о том, куда бы они могли пойти.

– А куда здесь… можно пойти?

Электра нахмурилась:

– Никуда особенно. Разве что в зоопарк.

* * *

Джейсон снимал комнату в большом викторианском доме на самой старой улице Саллет-апон-Трента, в районе, неудачно отделенном от изначального места основания города после того, как в шестидесятые границы графства подверглись изменению. Сперва Джейсон надеялся приобрести там собственное жилье, но даже в такой удаленности от Лондона его долги по кредитной карте поглощали большую часть доходов, и ему пришлось жить с соседями.

В доме жили одни мужчины, все старше Джейсона, и они казались еще более усталыми и разочарованными, чем он сам. Он понял, что если не сможет вырваться из замкнутого круга с бесперспективной низкооплачиваемой работой в жалких городках, расположенных вдоль автомагистралей, то его ждет такое же будущее, как у новых соседей.

Лишь один жилец, Джеральд, разговаривал с ним, хотя Джейсону хотелось, чтобы тот оставался таким же скрытным, угрюмым и замкнутым, как и другие серые фигуры, прозябающие в своих комнатах перед бормочущими телевизорами. Но Джеральд был одним из тех несчастных, которые ненавидели одиночество, но при этом не отличались особым этикетом и эмоциональным интеллектом. Он также считал себя знатоком в области муниципальной политики, разглагольствования о которой перемежал фактами из политической истории, как старой, так и современной, и всегда говорил с хитрой полуулыбкой, ироничным тоном, из-за которого Джейсон быстро понял, почему соседи часто убивают друг друга.

Но Джеральд любил аудиторию и выбрал Джейсона, когда тот, стараясь быть общительным новичком, вносил в дом свои скудные пожитки. Теперь за свое добродушие он дорого платил всякий раз, когда пользовался кухней.

Эта часть здания превратилась в своего рода ловушку, расставленную иссохшим Джеральдом, похожим на паука. Дверь его комнаты на втором этаже открывалась всякий раз, когда кто-нибудь входил на кухню, чтобы вскипятить чайник или приготовить еду. Затем насекомья фигура бесшумно спускалась и зависала возле прохода, словно плетя невидимую паутину, которую его жертвы не смогли бы прорвать, даже если бы предпочли, не без обоснований, голод и жажду компании Джеральда.

Но вечером накануне «свидания» с Электрой Джейсон узрел редкую возможность использовать познания Джеральда о городе с некоторой пользой для себя. Возможность, которую никогда раньше не видел в их одностороннем общении.

Он отнес готовую еду вниз на кухню и жестом волшебника нажал кнопку открытия дверцы на микроволновке. Та громко зазвенела, и через три секунды дверь комнаты Джеральда со щелчком открылась.

– Добрый вечер, – сказал с порога сосед и добавил свою привычную присказку: – Как жизнь в яме? – После чего хихикнул в бороду, безмерно радуясь собственной шутке.

Джейсон прервал эти прелюдии. Сегодня он решил поговорить с Джеральдом.

– Не знал, что в Саллете есть зоопарк.

Тот перестал улыбаться и нахмурился:

– Здесь нет зоопарка. По крайней мере, сколько я здесь живу. И я бы знал. Можете мне поверить.

Джейсон настолько доверял познаниям Джеральда о городе, что эта новость наполнила его замешательством, перешедшим в страх. Значит, Электра выставила его дураком? Если Джеральд сказал, что в Саллете нет зоопарка, значит, так оно и есть. И разве зоопарк не место, куда пожилые мужчины, вроде отцов и дядей, раньше традиционно водили молоденьких девочек, вроде дочерей и племянниц? Предложение Электры встретиться с ним на следующее утро, в субботу, у ворот зоопарка, скорее всего, было лицемерным, насмешливым отказом, которого он не понял в силу своей глупости.

Когда Джейсон придет на работу в понедельник и обвинит ее в том, что она сыграла злую шутку, она ответит: «Вы действительно поверили? Нет, скажите мне, что это не так. Я же просто пошутила. Нет, подождите, только не говорите мне, что вы действительно ходили искать зоопарк? В Салли?» Он уже слышал ее голос. Его позор и унижение дойдут до водителей погрузчиков еще до обеда. Сколько же пищи для бесконечных шуток и насмешек на зоологические темы Джейсон подарит своим коллегам. Почему же он настолько доверчив? В Саллете нет ни кинотеатра, ни театра, ни музея, ни боулинга. Это просто место, где существуют люди. Отдыхать они ездят за город. Откуда здесь взяться зоопарку?

– Но здесь же произошло слияние компаний. Довольно типичное явление. – Голос Джеральда вырвал Джейсона из шока. – Как обычно, денег не было. В свое время Джиббет довел городской совет до ручки. Поэтому они спустили бюджет на никому не нужные дороги.

Ужас Джейсона, вызванный обманом Электры, сменился гневом.

– Что, черт возьми, вы несете? Я спросил о зоопарке, а не о бюджетах и дорогах.

Джеральд усмехнулся, будто ожидал от Джейсона именно такой реакции:

– Что вам нужно понять, что вам нужно знать, так это то, как все происходило…

– Нет, не это. Мне нужен был зоопарк.

– О, хотя здесь был такой. Зоологический сад Пентри. Сейчас он лежит в руинах. Его всё еще видно с трассы A2546. Если ехать в сторону Банриджа, как раз перед тем местом, где раньше стоял «Человек на Луне»…

Джеральд продолжал разглагольствовать. Еще одним его хобби было указание пути с помощью уже не существующих ориентиров.

– Остановитесь. – Джейсон умоляюще поднял руки. – Пожалуйста, остановитесь. Зоопарк. Был зоопарк, но он больше не работает?

– Именно это я и сказал. Когда Джиббет…

– Стоп. Помедленнее. Пожалуйста. Этот зоопарк. Сам зоопарк все еще там? Что еще сохранилось?

Джеральд нахмурился.

– В плане досуга? Ярмарка? Ресторан? Паб? Что-нибудь такое? Зачем туда сейчас ходить?

– Да никто не ходит, разве что члены местного исторического общества. Когда-то я был секретарем…

– Джеральд! Зачем туда ходить членам местного исторического общества?

– Из-за архитектуры, конечно же. Это один из последних сохранившихся викторианских зоопарков, построенных Беллоуби. Свидетельство бесчеловечности. Если бы вы были животным, привезенным из Африки или Азии, то последнее место, куда вы хотели бы попасть, – это зоопарк Саллета. Видите ли, вам нужно понять…

– Значит, это что-то вроде музея, открытого для публики?

– Вряд ли. Денег не хватило даже на его снос, не говоря уж о содержании.

– Значит, он заброшен? Это заброшенный викторианский зоопарк?

– В некотором роде. А почему вы спрашиваете?

– Завтра я пойду туда. На встречу с подругой.

Глаза Джеральда загорелись озорным огоньком.

– Ну ладно, мне нечего возразить. Я тоже пойду. Нет смысла ходить туда без человека, знающего историю.

– Нет, нет. Спасибо, но нет. Это свидание.

– Свидание? С девушкой? Там? – Шок Джеральда в равной степени вызвала мысль, что у Джейсона действительно есть знакомая женщина и что они собираются вместе посетить заброшенный зоопарк.

– Извините, но история нам не нужна. Имею в виду, местная история и все такое. Не пригодится.

Получив отказ, Джеральд заметно приуныл.

– Может, тогда она все знает про этот зоопарк?

– Сомневаюсь. – И тут Джейсон задумался, не специально ли он должен обнаружить зоопарк запертым и лежащим в руинах, будто это некая эпитафия его романтическим устремлениям. Или Электра так намекала на то, что он животное, которое следует держать под замком? Что, после того как он месяцами приставал к ней на работе и пялился на ее ноги, клетка самое подходящее для него место? «Боже мой, – подумал он, и все внутри у него будто сжалось. – Неужели мои похотливые взгляды были так заметны?»

– Нехорошая история. Все началось с нехватки средств, остальное доконали религиозные психи.

Вырванный из задумчивости, Джейсон посмотрел на Джеральда.

– Что? Что вы сказали? – Он никогда бы не подумал, что задаст ему такой вопрос. – Что за нехорошая история? О каких психах вы говорите?

Сосед будто снова воспрянул духом.

– Все животные погибли. Это было ужасно. Подозревали, что их отравили химическими веществами, доставленными с завода в Буньипе. Зоопарк многие годы находился в упадке, так что бедняги пребывали в плохом состоянии. Денег на содержание, видите ли, не было. Задолго до того, как появилась организация по защите прав животных, их условия содержания серьезно ухудшились. Но на самом деле группа радикальных евангелистов проникала по ночам в вольеры и травила животных. Они называли себя Сестрами Белого Креста. У них был храм на Раддери-уэй, только теперь там отбеливают зубы…

Впервые с тех пор, как Джейсон поселился в этом доме, он стоял неподвижно, не вертясь, не глядя на часы, не отрываясь на телефонные звонки, которые ему не нужно было делать, и слушал Джеральда.

* * *

– Привет. – Электра улыбнулась и посмотрела на него с неожиданной теплотой.

Вопросы, которые он хотел ей задать, метались в голове, натыкаясь друг на друга, словно клоуны в огромных башмаках. Мысли окутал туман замешательства и желания, который отказывался рассеиваться. Но сомнений в том, что это свидание, не было. От такого осознания Джейсон вздрогнул.

Молодая женщина не надела бы сапоги на шпильках, блестящие, кажущиеся мокрыми колготки, эластичную мини-юбку и не нанесла бы столько косметики, если б не собиралась произвести впечатление. Также она явно немало времени потратила на прическу.

На длинном деревянном фасаде виднелись выцветшие изображения животных с человеческими лицами.

– Как туда войти? – спросил Джейсон. А когда девушка, в которой он с трудом узнавал свою коллегу, показала ему щель между металлическим столбом и натянутой проволочной сеткой, добавил: – Почему именно здесь?

Электра не ответила, но улыбнулась и опустила глаза с накладными ресницами, когда он сказал:

– Кстати, выглядите вы потрясающе.

Когда Джейсон и Электра прошли через бывший вход, один из четырех турникетов, стоящих возле билетных касс, вскоре повернулся с громким металлическим стуком. Слегка неприятное ощущение от этого звука, эхом разнесшегося вокруг, подобно настырному звонку в дверь, рассеялось, когда перед Джейсоном предстало то, что раскинулось за воротами.

Он оказался на широком асфальтированном дворе, некогда предназначавшемся для большого скопления людей. Напротив турникетов находился заколоченный сувенирный магазин и закрытое кафе «Гоу-Эйп». Фасады тематических аттракционов тянулись до заброшенной ярмарочной площадки для малышей, пластиковые красные и желтые павильоны которой отчетливо выделялись на фоне наступающих деревьев. Вдалеке, возле миниатюрной платформы, украшенной вычурной филигранной фурнитурой, стоял маленький детский поезд на спущенных шинах. Туалетная кабина с плоской крышей почти полностью заросла мхом и была усыпана сухими ветками. Сквозь пешеходные дорожки пробивались высокие заросли сорняков. Землю густо устилали обертки от еды, настолько выцветшие, что казались совершенно белыми.

Над всем этим возвышался крутой, напоминающий маленькую альпийскую гору холм, упираясь в низко висящее серое облако. Всмотревшись в окутанную туманом вершину, Джейсон заметил бетонные ограждения, ржавые металлические столбы со свисавшими с них обрывками проволоки, ветхую канатную дорогу и фрагменты пешеходных дорожек, проглядывающих сквозь дикую листву. Вокруг ярусами стояли вольеры, соединенные извилистой тропой, которая начиналась слева от Джейсона.

От столь причудливой и экзотической обстановки он пришел в ребяческий восторг и уже начал гадать, не недооценил ли Электру. Неужели она обладала чувствительностью к странной красоте заброшенности? Живо, без лишней заумности, интересовалась былым величием? Как минимум местной историей? Ему захотелось обнять ее, крепко поцеловать красивые губы и провести руками по миниатюрным изгибам ее тела. Казалось, Электра чувствовала его пыл, но тот ее не оттолкнул. Она улыбнулась.

– Возможно, это единственное интересное место в Салли, – сказал Джейсон.

Его замечание тоже ей понравилось. Среди всей этой разрухи ее внезапный смех казался мелодичным и волшебным. Он никогда раньше не слышал, как она смеется.

– Такого нигде больше нет, – запрокинув голову, она восхищенно посмотрела на холм. – Когда зоопарк был открыт, меня никогда сюда не тянуло.

Джейсон не был уверен, что правильно понял последнюю фразу, но ему хотелось согласиться с Электрой. Хотя в ее энтузиазме чувствовалось что-то такое, из-за чего он начал подозревать, что, возможно, она не в себе. Безумная, но прекрасная, как упомянутые Джеральдом Сестры Белого Креста. Одну из них, местную красавицу, некогда короновали как Мисс Великобритания. Она ушла в эту секту, поддавшись одержимости Эдемским садом, каким тот был до грехопадения.

– Почему сюда? Почему вы ходите сюда?

На лице Электры появилась едва заметная улыбка, так хорошо знакомая ему по «Агри-Тек». И, как он надеялся, она была просто игривой.

– Потому что это место вызывает у меня радость. И, наверное, умиротворение.

– Часто вы сюда ходите?

– Очень.

– В одиночку?

– В основном. Иногда встречаюсь здесь с друзьями.

Эта мысль должна была успокаивать, но слишком сильной была тяга Джейсона к этой девушке, он даже в мыслях не мог допустить, что она бывала здесь с кем-то, кроме него.

– Они придут сюда позже. Мы можем с ними встретиться.

– Сюда придут ваши друзья? – Он надеялся, что она не заметит его разочарования.

Электра двинулась вверх по проходящей слева от них тропинке – по его ощущениям, не столько для того, чтобы уйти от расспросов, сколько для того, чтобы показать ему кое-что еще.

Казалось, она хотела подняться выше быстрее, чем он мог в своих новых ботинках. Ее поступь теперь стала более легкой и свободной, направленное вверх лицо будто ловило солнечные лучи. Джейсон увидел девушку с совсем другой стороны, и с каждой минутой все меньше понимал ее. Он попытался бороться с этим ощущением, заговорив с ней.

– Знаете, что произошло здесь в семидесятых, еще до вашего рождения? – Он обнаружил, что рискует процитировать Джеральда, монолог которого накануне вечером растянулся больше чем на час. Тот во всех подробностях рассказал ему о культе, члены которого постепенно уничтожили животных, и о том, как городской совет впоследствии закрыл зоопарк. Джейсон замолчал не только из-за одышки от восхождения, но и из-за внезапного ужаса, вызванного коварным влиянием соседа на его одинокое существование.

– О, так вы знаете об этом? – В голосе Электры чувствовался оттенок сарказма. Она остановилась у огромного навеса, сделанного из стальных шестов и сетки. В заросшей зеленью обтяжке зияли огромные дыры. Пол был усыпан гнилыми бревнами и покрыт толстым слоем мертвых листьев. В центре участка разрослись неухоженные деревья. На задней цементной стене зловеще зияли устья двух искусственных пещер. Глядя на заброшенный вольер, Электра ухмыльнулась, словно заметила внутри редкое и пугливое животное.

Джейсон очистил рукой от зелени вывеску: стальную табличку с рельефной картой Азии. Провел пальцем по названию бывших обитателей: GELADA BABOONS.

– Интересно, как они туда попали? Женщины. Сумасшедшие, которые отравили животных.

Электра предпочла промолчать. Ее неразговорчивость раздражала Джейсона. Он снова нарушил неловкую паузу.

– Одну из женщин убили. Вы это знали? Но не львы или тигры, которые тогда здесь были, как вы могли бы подумать. Ее убила слониха. Можете себе это представить?

По словам Джеральда, старая слепая слониха по имени Долли раздавила головой одну из Сестер Белого Креста. Ту самую королеву красоты. Женщина прокралась внутрь, чтобы отравить солому мышьяком, но вместо этого сама рассталась с жизнью. Слониха зажала коленями ей ноги и стала давить своим огромным черепом, пока та не умерла.

Завершив свое безмолвное общение с пятнистыми камнями и мертвыми деревьями, среди которых когда-то сновали бабуины, Электра отвернулась от ограды и двинулась дальше вверх по холму.

– Они всегда всё искажают, – произнесла она, хотя Джейсон не понимал, кого она имела в виду под словом «они». – Люди не знают, что здесь произошло.

– О, да. Эти сумасшедшие погубили всех животных, кроме рептилий. По-видимому, забили дубинками тех, кто помельче, кого смогли загнать в угол. Меня совсем не удивляет, что… город, – он чуть не сказал «муниципалитет», но это слово прозвучало бы на свидании не совсем уместно, – захотел закрыть зоопарк. Вам не кажется, что здесь немного жутковато, если знаешь историю этого места? По-моему, выживших женщин отправили в психлечебницу.

Джейсон осознавал, что его комментарии вызывают у Электры недовольство. Возможно, дело в мрачных мыслях, от которых он не мог избавиться с того момента, как оказался здесь.

– Люди не понимают, почему это произошло. Их не было рядом. – Электра сказала это резко, но с хитринкой в своих прекрасных глазах, будто была посвящена в тайну, которую не могла раскрыть, отчего показалась простой и еще более юной. – Нельзя судить о чем-то, если не знаешь фактов. Ужасные вещи случаются не просто так. Разве вы этого не понимаете?

– Да, конечно, – поспешил ответить Джейсон, отчаянно желая вернуть ей прежнее настроение.

Он молча последовал за ней мимо ужасно маленьких, заросших зеленью клеток для сов, кукабарр, макак, алых ара и амазонских попугаев. От стремительного подъема он вспотел и запыхался, что попытался скрыть, стараясь не попадаться девушке на глаза. Электра спешила дальше, ее маленькие красивые ножки поблескивали в тусклом металлическом свете и без усилий несли вперед к подножию длинной цементной лестницы, ведущей на следующий уровень.

Табличка возле потертого металлического поручня указывала на то, что где-то наверху отбывали заключение орангутанги, гиббоны, шимпанзе и лемуры. Густые ветви небольших деревьев образовывали над крутым проходом арку, перекрывая большую часть естественного света. Джейсону пришлось бы двигаться там, согнувшись.

– Так вы идете? – спросила Электра.

Его охватила такая одышка, что он едва мог говорить.

– А есть другой путь?

На пятке левой ноги внезапно вскочил болезненный волдырь.

С вершины холма, из-за окутанных туманом деревьев, донесся пронзительный крик. Джейсону хотелось верить, что это человеческий голос, хотя он понимал, что вряд ли. В голову пришли мысли о желтых зубах, об облаках пыли, поднятых вверх когтистыми черными лапами. Он представил себе тонкие волосатые конечности, мчащиеся по ветвям деревьев в яростной погоне за другими мохнатыми существами.

Электра хихикнула. И на мгновение, прежде чем она скользнула в окружавший лестницу темный туннель, выражение ее лица показалось особенно непристойным. Распутным, но при этом жестоким, присущим гораздо более взрослой женщине, а не столь юной девушке.

Джейсон так резко повернулся на крик, что упал на перила у подножия лестницы. Его взгляд блуждал по темнеющим вверху мокрым деревьям. Он всмотрелся вдаль, в остроконечные цементные крыши, выглядывающие из тумана и зеленых крон и кажущиеся какими-то инородными. Они внезапно вызвали у него неприятную ассоциацию с разрушенным храмом, стоящим посреди влажных джунглей азиатского горного хребта. Вопль, туман, буйство зелени – всё это вызывало у Джейсона подозрение, что он находится за пределами Саллет-апон-Трента, города, который на самом деле тоже был инородным в географическом плане.

Сверху из темноты каменной лестницы раздался стук каблучков Электры.

Джейсон двинулся следом. Он дважды окликнул ее и попросил подождать. Далекий игривый смех говорил о том, что она оторвалась от него гораздо сильнее, чем он предполагал.

Кроны деревьев были настолько густыми, что Джейсону вскоре пришлось всматриваться в темноту у себя под ногами, лишь бы не споткнуться. Собственное дыхание казалось ему оглушающим, в голове стучало. Ковыляя вперед, он на ощупь пытался найти перила. В воздухе среди запахов гниющей листвы и влажной земли висел аромат духов Электры. Джейсон стал ориентироваться по нему.

Когда он завернул за угол, впереди наконец появился кружок дневного света размером с монетку. Приблизившись к вершине, Джейсон заметил прекрасную белокурую головку Электры.

– Не отставайте! – весело крикнула девушка, прежде чем исчезнуть. Эта фраза заставила его почувствовать себя вдвое старше.

Второй звериный крик заставил его замереть на месте. На этот раз он раздался сбоку от лестницы, всего в нескольких футах от того места, где находился Джейсон. Следом за воплем раздался неистовый, стремительно приближающийся топот, и что-то невидимое пронеслось в темноте у него над головой. Оно знало о его присутствии – Джейсон был в этом уверен так же, как в скорости и силе существа.

Когда он наконец добрался до вершины лестницы, то от усталости и страха едва не лишился чувств. Однако Электра не ждала его на широкой и зеленеющей бетонной дорожке.

Со вкусом крови и паники во рту он снова посмотрел в узкий туннель, из которого только что выбрался. Там внизу снова все стихло. Но теперь он был уверен, что сорок лет назад Сестры Белого Креста уничтожили не всех животных, содержавшихся здесь в неволе. Должно быть, какая-то обезьяна выжила и произвела потомство. В британской дикой природе не обитало ничего таких размеров, способного так ловко двигаться высоко над землей и издавать такие адские крики.

Видимо, эти выжившие дикие животные и влекли сюда Электру и ее друзей-нарушителей, знающих, что зоологические сады не так пусты, как думают в городе. Она хотела удивить его чем-то особенным и тайным, чего он больше нигде не мог увидеть. Ее загадочные комментарии теперь стали ему более понятны.

Но где же она? Джейсон боялся, что их свидание превратилось в детскую игру в прятки. Для нее он слишком устал и разволновался. И пусть в награду за усилия его ожидает поцелуй, ему хотелось вернуться домой.

По обеим сторонам единственно возможного маршрута выстроились вольеры для животных, а дальше, на возвышениях, располагались смотровые площадки. Джейсон неоднократно звал Электру по имени, но ему отвечала лишь тишина, что указывало на то, что обитающее в окружающей его зелени существо затаилось.

Единственным приемлемым выходом отсюда для него было подняться, чтобы потом снова спуститься. Первоначальная планировка зоопарка стала намного понятнее; посетители поднимались на вершину по спирали, рассматривая животных во время восхождения. При спуске их поджидали другие достопримечательности.

По бокам от Джейсона стояли домики орангутангов и шимпанзе. Он понял это по скверно нарисованному изображению оранжевой обезьяны на смотровой площадке. В противоположном загоне все еще висела на цепях сложная система бревен, на которой когда-то резвились шимпанзе. К своему ужасу, который Джейсон пытался проглотить, как ком в горле, он заметил, что некоторые из бревен слегка покачиваются, будто с них недавно кто-то соскочил. Он ожидал увидеть черную морду, выглядывающую из одного из темных проемов, проделанных в цементной стене старого обезьяньего дома. Дно широкого бассейна было усыпано обломками пней и сухими ветками.

За спиной у Джейсона, в зоне орангутангов, раздался шлепок, как будто что-то тяжелое упало в воду.

Вытаращив глаза и дыша, как астматик, Джейсон обогнул смотровую площадку, показавшуюся ему ненадежной с точки зрения конструкции, и бросился к ближайшей к источнику звука ограде.

В двадцати футах под ним находился ров, наверное, предназначенный для удержания обезьян в загоне либо для их купания. Теперь его наполняла грязная дождевая вода, на поверхности которой покачивался ковер из опавших листьев и веток. В одном месте его слой был нарушен. От расходящейся кругами ряби маслянистая жидкость выплескивалась на зеленеющие бетонные берега по обеим сторонам рва. То, что ушло под воду, не всплыло.

За рвом стояло дерево с полусгнившим домиком на нем и две большие каменные фигуры обезьян. У Джейсона они вызвали ассоциацию с грубыми изображениями безумных богов, забытых и брошенных в грязном гроте.

Насыщенный звериный дух – сернистый, свежий, сильно отдающий аммиаком, проникающий в мозг и выворачивающий желудок наизнанку – атаковал Джейсона со всех сторон.

– Электра! – взревел он не только от злости, но и от страха, хотя среди сырых деревьев его голос звучал слабым и надломленным. Если ему не показалось, воздух стал намного теплее и пах влажной лесной почвой.

Ответ пришел откуда-то сверху. Жуткий вопль, представляющий собой завывание, перешедшее в нечто похожее на безумный смех. Джейсон надеялся, что это еще один потомок сбежавших обезьян. Но чем они могли здесь питаться?

Джейсон был уже близко к вершине, примерно на полпути к ней, и мог лучше видеть, что его там поджидает. Между двумя большими дубами выглядывал ряд куполообразных цементных крыш, напоминающих миниатюрный Сиднейский оперный театр. Возможно, это была одна из тех достопримечательностей, которым Джеральд приписывал историческую ценность.

Также виднелась голова грязной статуи пингвина. Побитый каменный клюв был разинут под пустым равнодушным небом. Бетонная птица будто застыла в вечном жалобном крике, сетуя на одиночество и неволю в этом проклятом месте, где ее бросили.

Разыгравшееся воображение Джейсона стало напоминать верещащую испуганную обезьяну, мечущуюся в паводковой воде.

Он шел еще некоторое время. На самой вершине показалась часть красной черепичной крыши. Прямо под ней, в просвете между верхушками деревьев, Джейсон заметил Электру. Она была не одна. Разговаривала как минимум с тремя другими людьми. Джейсону показалось, что это женщины, все облаченные в темную одежду. Но на фоне серого бетона лица ее спутниц выглядели особенно бледными.

Все повернулись и посмотрели на него сверху вниз. Электра энергично помахала рукой. Ее друзья оставались неподвижными и просто смотрели.

Джейсон трусцой обогнул обнесенный стеной загон для жирафов, который теперь заполняли обломки кирпича и каменной кладки. Когда-то здесь расхаживали тапиры, капибары и гривистые бараны, но их вотчину давно захватили густой папоротник, стебли ежевики и высокая трава.

Ковыляя мимо загона на натертых ногах, Джейсон интуитивно уловил атмосферу, пропитанную настороженностью или даже враждебностью, поскольку он вторгся на территорию, где его не ждали. Он попытался стряхнуть с себя это нелепое ощущение. Испугался парочки одичавших потомков обезьян, содержавшихся здесь раньше. Всего-то. Как только он доберется до Электры, он заставит ее объяснить те странные крики. Но какое объяснение она даст тому, что шлепнулось в ров с маслянистой водой возле вольера для орангутангов?

Заставив себя не смотреть за железную решетку, чтобы вид усеянного мусором, смрадного заброшенного вольера не повлиял на него, Джейсон, запыхавшийся и мокрый от пота, наконец добрался до того места, где в последний раз видел Электру.

И снова оказался один. Перед ним находилась миниатюрная лагуна: заваленная мертвой листвой впадина со стенами из грязного бетона, где когда-то плавали морские львы. Невероятно, но несмотря на четыре десятилетия запустения бетонная чаша со стоячей водой все еще издавала запах разлагающейся морской фауны.

В противоположном конце широкой мощеной площадки стояло бетонное куполообразное сооружение, которое он наблюдал снизу, с крышей, раскрашенной под лед и снег. Когда-то там жили пингвины. Единственной оставшейся нелетающей птицей было то печальное каменное создание, которое он видел над верхушками деревьев. Время и непогода сделали так, что уцелевший глаз статуи казался выпученным от ужаса.

Двери в так называемую Арктическую арену давно исчезли, но зловоние, доносившееся из темноты, не дало Джейсону заглянуть туда.

Когда он снова позвал Электру – трижды, – в ответ из Арктической арены раздалось шуршание, будто кто-то сгребал сухие листья. Кто бы ни издавал его, Джейсон был уверен, что это не Электра.

Теперь, полностью исчерпав терпение и любое разумное и надежное представление о своем местонахождении, он понял, что не хочет возвращаться назад по своим следам или двигаться наугад. Окружающая местность не выглядела безопасной.

Дыхание у Джейсона было прерывистым, а мысли – безрадостными. Одежда промокла, а в горле пересохло от жуткой жажды. Пытаясь подняться на самую вершину, чтобы найти свою девушку, он дважды споткнулся о собственные ноги.

Вперед. Какой-то глубокий и редко используемый инстинкт подсказывал ему, что она там, наверху, ждет его. Джейсон продолжал подниматься.

* * *

Он нашел Электру на вершине.

Она сидела за одним из многочисленных металлических столиков для пикника, расставленных возле заколоченного ресторана с красной крышей. Вид у нее был отстраненный, если не скучающий, как на работе. Красивые розовые губы недавно подкрашены и приоткрыты. Она смотрела на одноэтажный террариум в дальнем конце обеденной зоны, закинув ногу на ногу и позволив подолу юбки задраться и продемонстрировать края золотистых чулок на коротких подтяжках.

Ее спутниц нигде не было видно.

Джейсон никак не мог найти в себе силы заговорить. Даже если бы ему удалось стряхнуть с себя паралич, вызванный усталостью и страхом, он вряд ли смог бы рассказать ей о том, что случилось с ним внизу.

Замереть на месте заставило его не только внезапное появление Электры, но и температура воздуха. Испепеляющий жар проникал сквозь беловатую дымку, висящую над обеденной зоной.

Джейсон скинул с себя пальто. Рубашка и джинсы покрылись пятнами пота. Ему казалось, что от разгоряченного тела исходит пар, хотя он не был в этом уверен.

– Вы не очень-то спешили, – с недоброй улыбкой сказала Электра.

– А где… остальные? – Джейсон сморгнул с глаз пот и посмотрел на небо. Солнца не было видно.

– Вы хотите знать, почему это было сделано?

– Простите?

– Я укажу вам путь.

– Что?

– Мы готовы! – выкрикнула Электра.

За закрытыми металлическими дверями террариума что-то принялось стучать и биться о стены, потолок и пол. Судя по звукам, оно обладало внушительным весом и размерами. Затем обитатель издал звук, будто провели метлой по песку. Металлические двери задрожали.

Повернувшись к скамейке, на которой сидела Электра, Джейсон едва не упал, но, когда девушка встала и задрала до талии подол узкой юбки, замер как вкопанный. Жест, который в других обстоятельствах мог бы стать шокирующим, хотя и возбуждающим, теперь казался Джейсону грубым и неприятным. Сквозь прозрачные черные трусики Электры проглядывал безволосый лобок. Сильные, обтянутые нейлоном ноги поблескивали.

– Чтобы пойти с остальными, мы должны уподобиться зверям. Быстро. Сделай это быстро, – сказала она и откинула голову назад, будто уже пребывая в экстазе или в припадке.

Несмотря на испытываемое отвращение, пенис у Джейсона стал набухать, разматываясь, словно бесчувственный питон, движимый лишь обонянием и инстинктом.

Девушка предлагала себя, но ему или чему-то другому, он не понимал. Видя, как нетерпеливо она ждет появления того, что извивалось, корчилось и билось о металлические двери террариума, Джейсон захныкал, как ребенок. Электра стонала, то ли от страха, то ли от возбуждения, то ли от того и другого.

Склоны холма взорвались гвалтом звериных визгов, мычания и рева, будто вольеры снова заполнились обитателями, предвкушавшими запоздалую кормежку. Деревья, окружающие усыпанную листвой площадку для пикника, пришли в движение, как древние воины, потрясающие оружием перед битвой. Жар невидимого солнца еще сильнее ударил в непокрытую голову Джейсона, заставив мысли вскипеть от паники и ужаса.

– Ну, давай же. Впусти его в свое сердце. В свое сердце, – сказала Электра, откидываясь на стол для пикника и раздвигая ноги.

Джейсон бросился к устью тропы, предположительно уводящей вниз с вершины холма.

Из-за закрытого ставнями окошка заброшенного ресторана, через которое раньше торговали мороженым, раздался пронзительный голос, принадлежащий гораздо более старой женщине:

– Возляг же с маленьким черным агнцем!

Джейсон попытался посмотреть в том направлении, но потерял равновесие и упал, поранив колени и руки. Боль отрезвила его, заставив подняться на ноги.

Двойные двери террариума были выбиты изнутри. Их нижние края жутко заскрипели по асфальту. Горячий смрад гнилого мяса и хитина окутал вершину, подобно ядовитому газу.

Две болезненно худые женщины в запыленных черных одеяниях появились из проема и, пошатываясь, зашагали по тротуару. При этом они били себя по головам, словно пытаясь избавиться от сокрытых в них ужасов.

Электра приподняла лобок еще выше, словно жаждая проникновения.

Две изможденные призрачные женщины упали на колени и заплакали. Между ними метнулась толстая черная фигура.

Выскочив из террариума на дневной свет, она развернулась подобно жуткому языку. Туловище толщиной с канализационную трубу тяжело шлепнулось на грязную землю. Голова существа, обмотанная грязными болтающимися, красными по краям бинтами ударилась об асфальт рядом с Электрой. Черная кожа была такой же бугорчатой, как у мертвого левиафана, найденного на пляже во время отлива.

Джейсон бросился прочь.

Позади него или где-то в горячих облаках, низко висящих над землей, заскрежетал огромный турникет. Прикусив язык, Джейсон скинул с себя ботинки.

На полпути к подножию холма он перелез через стену зловонного загона, некогда предназначавшегося для бурых медведей, и, убежав в самый его конец, забился вглубь открытой клетки. Ее обитатель, наполовину погребенный под опавшими листьями, казалось, был напуган еще сильнее, чем сам Джейсон.

Дни наших жизней

Тиканье на втором этаже стало гораздо громче. Вскоре я услышал, как наверху расхаживает Луи. Доски пола стонали, когда она неуклюже перемещалась там, где все тонуло во мраке из-за штор, не открывавшихся уже неделю. Наверное, она появилась у нас в спальне и, шатаясь, проковыляла в коридор, по которому двигалась, перебирая по стенам тощими руками. Я не видел Луи шесть дней, но легко представлял себе ее вид и настроение. Жилистая шея, пронзительные серые глаза, рот с уже загнутыми книзу уголками и губы, дрожащие от невзгод, возродившихся в тот самый миг, когда она вернулась. Но еще мне было интересно, накрашены ли у нее глаза и ногти. У нее красивые ресницы. Я подошел к подножию лестницы и посмотрел вверх.

Даже на неосвещенных стенах лестничного пролета сновала длинная, колючая тень ее кривляющейся фигуры. Самой Луи видно не было, зато воздух метался так же неистово, как и сама тень. И я знал, что она уже бьет себя ладонями по щекам, а затем вскидывает руки вверх над взъерошенной седой головой. Как и ожидалось, пробудилась она уже в ярости.

Раздалось бормотание, слишком тихое, чтобы я мог расслышать все, что она говорит. Но голос был резкий, слова вылетали со свистом, почти как плевки. Так что я мог лишь предположить, что проснулась она с мыслями обо мне. «Я тебе говорила… сколько раз!.. А ты не слушал… Бога ради… да что с тобой такое?.. зачем нужно было быть таким упрямым?.. постоянно… тебе говорила… снова и снова…»

Я надеялся, что она проснется в лучшем настроении. Прибирался в доме больше двух дней, тщательно, но так, чтобы успеть к следующему ее появлению. Даже стены и потолки помыл, всю мебель передвинул. Протирал, подметал и пылесосил. Не приносил в дом никакой еды, кроме буханок дешевого белого хлеба, яиц, простых галет и всяких ингредиентов для выпечки, которыми так и не воспользовался. Отпарил и отмыл все кипятком, убрал все развлечения, кроме телевизора, который ее забавлял, и маленького керамического радио на кухне, ведь то с 1983 года не принимало ничего кроме «Радио Два». Наконец, стер со снятого нами дома внешние признаки радости, равно как и все, что ее не интересовало, и то, что осталось от меня самого и о чем я постепенно забывал.

Последнюю стопку книг, представлявших для меня интерес – все красочное и порожденное воображением, позволившее мне пережить этот огромный отрезок времени, то, что жгло грудь и внутренности, как если бы тело прижималось к горячей батарее, – вчера я, наконец, убрал с полки и сдал в благотворительные лавки на побережье. Теперь оставались лишь древние рисунки для вышивок, пособия по садоводству, редкие энциклопедии по выпечке, религиозные памфлеты, старые социалистические воззвания, полностью устаревшие версии имперской истории и подобное неудобоваримое чтиво. Выцветшие корешки, плотная бумага, пахнущая непроветренными комнатами. Покрытые лепрозными пятнами, вызывающие мигрень напоминания. О чем? О ее времени? Хоть Луи никогда и не смотрела на них, я вполне уверен, что эти книги не имели ко мне никакого отношения.

Удалившись от лестницы, я подошел к окну в гостиной. Впервые за неделю распахнул шторы. Без какого-либо интереса посмотрел на искусственный ирис в зеленой стеклянной вазе, чтобы отвлечь внимание от небольшого квадратного садика. С того момента, как раздалось тиканье, появились и другие, и мне не хотелось смотреть на них. Одного взгляда во двор было достаточно, чтобы убедиться в присутствии основательно прогнившей коричневатой змеи. Той, что все еще извивалась, поблескивая своим бледным брюшком, на лужайке под бельевой веревкой. Две деревянные птицы со свирепыми глазами клевали ее. В стоящем рядом со мной серванте маленькие фигурки черных воинов, купленные нами в благотворительной лавке, принялись колотить своими деревянными ручками по кожаным барабанчикам.

На террасе, внутри старой конуры, уже много лет не видевшей собаки, я мельком заметил бледную спину молодой женщины. Я знал, что это та девушка, чье лицо в очках видел на газетной полосе с броским заголовком над картинкой унылого мокрого поля возле дороги. На прошлой неделе обратил внимание на нее из окна автобуса и быстро отвернулся, сделав вид, что заинтересовался пластиковым баннером, натянутым над входом в паб. Но было слишком поздно, поскольку Луи сидела рядом и заметила мой искоса брошенный взгляд. Она сердито сорвала обертку с цилиндрика ментоловых конфет, и я понял, что девушке на обочине дороги грозит большая беда.

«Я все видела», – коротко сказала Луи, даже не повернув головы.

Я хотел было спросить: «Что именно?», только это ни к чему хорошему не привело бы. Слова раскаяния застряли у меня в горле, будто я проглотил большую картофелину. Но теперь знал, что девушку задушили ее же собственными колготками цвета слоновой кости и засунули в собачью конуру у нас в саду. Наверное, этот случай и стал причиной расстройства Луи, а также вынудил ее уйти от меня на целую неделю.

Но сейчас она спускалась по лестнице, издавая звук, будто большая кошка откашливает шерсть, поскольку ей не терпелось расквитаться со мной за все обиды, накопившиеся со времени ее последнего визита.

Тиканье заполнило гостиную, проникнув в уши и вызвав запах линолеумного пола в детском саду, куда я ходил в семидесятые. Я вспомнил, как регулировщица уличного движения улыбалась, когда я переходил дорогу с кожаным ранцем, хлопавшим меня по боку. Увидел лица четырех детей, о которых не думал десятилетиями. На мгновение вспомнил все их имена, и тут же снова забыл.

В оконном стекле отразился высокий, тонкий силуэт Луи со всклоченной головой, качающейся из стороны в сторону, когда она вошла в гостиную. Увидев меня, Луи замерла и, задыхаясь от отвращения, произнесла измученным голосом: «Ты». Затем стремительно вбежала, разразившись гневом у меня за спиной.

Я вздрогнул.

* * *

В кафе на пирсе я разрезал пополам маленькое песочное пирожное – таким кусочком не наелся бы даже ребенок. Осторожно положил половинку на блюдце перед Луи. Одно веко дрогнуло, словно в знак признательности, но больше из-за неудовольствия, будто я пытаюсь задобрить ее и вызвать чувство благодарности. В глазах Луи по-прежнему виднелись отчужденность, гнев и болезненное отвращение. Чувствуя себя скованно и неуютно, я продолжал возиться с чайной посудой.

Мы были единственными посетителями. Море за окнами переливалось серостью, ветер трепал флажки и полиэтиленовые чехлы на простаивавших аттракционных электромобилях. В наших чашках был налит жидкий несладкий чай. К своему я даже не притронулся.

Тиканье в ее виниловой розовой сумочке почти стихло, стало не таким назойливым. Но меня отвлекло нечто большое и темное в воде, далеко внизу под пирсом, возможно тень от облака. Казалось, оно плыло под водой, потом исчезло под пирсом, и на мгновение я почувствовал запах соленого мокрого дерева и услышал плеск вязких волн об опоры.

Последовал короткий приступ головокружения, и я вспомнил рождественскую елку на красно-зеленом ковре, напоминавшем мне хамелеонов, кружевную скатерть на кофейном столике с заостренными ножками, похожими на «плавники» старых американских машин, деревянную чашу с орехами и изюмом, бокал шерри, длинные голени приходящей няни в прозрачных темных колготках, влажно блестевших в свете газового камина. От них я не мог оторвать глаз даже тогда, хотя мне было года четыре. Я попробовал сделать из блестящих ног няни мост, под которым проезжали бы мои машинки, чтобы поближе придвинуться к ним лицом. Их бледную кожу покрывали веснушки. Вблизи они пахли ящиком комода с женским бельем, а материал, из которого были изготовлены колготки, казался множеством маленьких квадратиков, которые превращались в гладкую вторую кожу, стоило мне лишь снова отодвинуться. Сперва одно, потом другое. Как же по-разному можно все видеть! То одна кожа, то другая. От этого мне становилось даже неловко.

Сидя за столиком кафе, напротив меня, Луи улыбалась, а глаза у нее блестели от удовольствия. «Ты никогда не поумнеешь», – сказала она, и я понял, что ей хочется крепко мне врезать. От сквозняка, залетавшего под дверь с продуваемого ветром пирса, меня пробирала дрожь, а из-за вздувшихся вен мои стариковские руки выглядели синеватыми на пластиковой поверхности стола.

Накрутив легкий шарф вокруг головы, Луи дала понять, что собирается уходить. Когда она поднималась, на очки ей попал свет длинной флуоресцентной лампы – мерцающий огонь поверх колючего льда.

Ни возле кафе, ни на пирсе, ни на травяной площадке за набережной никого не было, и Луи со всей силы ударила мне по лицу кулаком. Ошеломленный, я прислонился к закрытому киоску с мороженым. Рот наполнился кровью.

Минут десять я тащился за ней дуясь, потом пошел рядом, и мы стали бродить взад-вперед по почти пустым улицам города, заглядывая в витрины магазинов. Купили несколько открыток к Рождеству и фунт картошки, которую позже сварили и съели с безвкусной рыбой и консервированной морковью. В магазине «Все за фунт» взяли коробочку шотландского песочного печенья. В одной благотворительной лавке Луи приобрела, не меряя, юбку в обтяжку и две атласных блузки. «Понятия не имею, когда снова смогу носить что-нибудь приличное».

Проходя мимо магазина электротоваров, я увидел на двух телеэкранах лицо девушки. В местных новостях тоже показывали симпатичную девушку в очках в черной оправе, которая больше недели назад так и не добралась до работы. Это была девушка из собачьей конуры.

– Так вот что тебе нравится? – прошипела сквозь зубы стоявшая рядом Луи. – Так вот что у тебя на уме?

Ускорив шаг и наклонив голову, она пошла впереди меня – и так до самой машины, в дороге тоже не проронила ни слова. Дома уселась смотреть какую-то телевикторину, которую я не видел с семидесятых. Ее не могло быть в программе, и она вряд ли хранилась у «АйТиВи» в записи, но Луи захотела ее посмотреть, поэтому шоу и появилось на экране.

Я понимал, что мой вид ей невыносим и она не хотела, чтобы я смотрел телевизор вместе с ней. Поэтому разделся, ушел и лег в корзину под кухонным столом. Попытался вспомнить, была ли у нас когда-нибудь собака, или это мои зубы оставили следы на резиновой косточке.

Час спустя, после того как я улегся, свернувшись клубком, из гостиной донесся крик Луи. Думаю, она взяла телефон и набрала номер, который помнила уже многие годы, если не десятилетия. «Мистер Прайс на месте? Что значит, я набрала неверный номер? Позовите его немедленно!» Бог знает, что подумали об этом звонке на том конце линии. Я просто лежал, не шевелясь и плотно зажмурившись, пока она не повесила трубку и не принялась рыдать.

На кухне, среди смутных запахов лимонного дезинфектанта, собачьей подстилки и газа из плиты, убаюкивающе раздавалось тиканье.

* * *

Луи собирала пазл из тысячи кусочков, тот, что с рисунком мельницы у пруда. Она разложила его на карточном столике, протянув под ним ноги. Я сидел перед ней, голый, и молчал. Пальцы ее ног находились всего в нескольких дюймах от моих колен, и я не смел придвинуться ближе. На ней были черный бюстгальтер, нейлоновая комбинация и очень тонкие колготки. Луи то и дело суетливо потирала ногой об ногу, ногти на пальцах были покрашены красным лаком. Она сняла бигуди, и ее серебристые волосы поблескивали в свете рождественской гирлянды. Для век она выбрала розовые тени, которые придавали ее холодным, стального цвета глазам победоносную привлекательность. Когда она пользовалась макияжем, то выглядела моложе. Тонкий золотой браслет обвивал хрупкое запястье, а часы на металлическом ремешке тихо тикали. Циферблат был до того мал, что я не мог разглядеть, который час. «Полночь уже минула», – подумал я.

Пока Луи собирала пазл, она заговорила со мной лишь раз, тихим твердым голосом.

– Если тронешь, тебе кранты.

Мои вялые руки снова упали на пол. Все тело ныло от долгого неподвижного сидения.

Она же по большей части оставалась спокойной и безучастной все то время, что ушло у нее на завершение головоломки, так что в памяти у меня почти ничего не осталось. Запоминаю я что-то, лишь когда она заводится, и забываю об этом, когда успокаивается. Когда она в ярости, моя память переполняется.

Луи начала пить шерри из высокого бокала и отпускать нелестные замечания по поводу наших отношений. Вроде таких: «Не знаю, о чем я тогда думала? А теперь влипла. Ха! Посмотрите на меня, ха! Какой уж тут „Ритц“! Одни обещания. С тем парнишкой-американцем мне было б куда лучше. С тем, с которым ты дружил…»

Заводясь все сильнее, она принялась расхаживать по гостиной взад-вперед. Такая высокая, худая, внутренние поверхности бедер с мягким шелестом соприкасались при ходьбе. Я чувствовал запах ее губной помады, духов и лака для волос, который обычно возбуждал меня, особенно когда ее настроение становилось вздорным и капризным. А уловив уксусный запах злобы, начал вспоминать… По-моему… это была посылка, которая прибыла в комнатушку, где я жил несколько лет назад. Да, раньше я уже вспоминал об этом, и по-моему не раз.

Толстый конверт был адресован какому-то врачу, однако спереди кто-то написал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ ПОЛУЧАТЕЛЬ БОЛЬШЕ НЕ ПРОЖИВАЕТ», и ниже добавил мой адрес. Только письмо не было отправлено мне или кому-то конкретно, вместо этого над моим почтовым адресом было написано: «Вам», далее: «Мужчине» и «Ему». Не было никаких данных отправителя, поэтому я вскрыл пакет. А в нем оказались старые часы, женские наручные часики на тонком поцарапанном браслете, пахнувшие духами, и так сильно, что, когда я взял их в руку, мне сразу представились хрупкие белые запястья. В вате обнаружился рекламный листок-многотиражка, расписывавший прелести некой «литературной прогулки», проводимой организацией под названием «Движение».

Я отправился по адресу, но, наверное, лишь для того, чтобы вернуть часики отправителю. То была воскресная тематическая прогулка: нечто, связанное с тремя жуткими картинами в крохотной церквушке. Триптих представлял собой изображения старого уродливого комода. Существовала некая связь между ним и местным поэтом, сошедшим с ума. По-моему, так. Я был уверен, что после утомительного променада в общественном центре участников ждали напитки. Расспросил членов группы, пытаясь выяснить, чьи это часики. Все отвечали: «Спросите Луи. Похоже, у нее были такие». Или: «Поговорите с Луи. Это ее». И даже так: «Луи, она ищет. Определенно».

В конце концов я вычислил эту Луи и подошел к ней, поговорил, сделал ей комплимент за потрясающий макияж век. Выглядела она настороженной, но похвалу оценила с помощью кивка и натянутой улыбки, не коснувшейся ее глаз.

«Вы, – сказала она, – из того дома, где живут бомжи? Я видела, как туда заходил один парень, и сперва приняла вас за него». Затем взяла у меня часы и покорно вздохнула: «Ну да ладно», будто принимая приглашение. «По крайней мере, вы их вернули. Только, боюсь, это будет не то, о чем вы думаете». Помню, тогда я смутился.

В тот день я не мог удержаться, любовался красивыми руками Луи и представлял ее в одних лишь узких кожаных сапогах, которые были на ней во время прогулки. Поэтому обрадовался, что часы оказались связаны с этой женщиной. Думаю, от моих знаков внимания она чувствовала себя особенной, но при этом они также раздражали ее, будто я был каким-то надоедалой. Я не знал, сколько ей лет, но она явно старалась выглядеть старше в сером пальто, с шарфом на голове и в трапециевидной твидовой юбке.

С первой же встречи она вызвала у меня неловкость, но также интерес и возбуждение. А в то время я был одинок и не мог выбросить эту холодную, неприветливую женщину из головы. Поэтому снова направился в общественный центр, зная, что там ежемесячно собирается странная группа людей, называющаяся «Движение».

Это неказистое, простое и гнетущее здание являлось штабом их организации, а его стены покрывали детские рисунки. Когда я пришел туда во второй раз, красные пластиковые стулья были расставлены рядами. Там стоял большой серебристый кипятильник для чая, а на бумажной тарелке лежало разное печенье. Я нервничал, поскольку никого не знал, а те, кто могли помнить меня по прогулке, казалось, не особо желали общаться.

На сцене должно было что-то произойти, и я сидел в ряду позади Луи. На ней было серое пальто, которое она не стала снимать в помещении. Голову она вновь повязала шарфом, глаза скрывали очки с красноватыми стеклами, на ногах – те же сапоги, а сама она не проявляла ко мне никакого интереса. Даже после того, как я вернул часы и она предложила заключить что-то вроде загадочного соглашения, что мы и сделали. Я подозревал, что она неуравновешенная, но тогда мне было ужасно одиноко. Все это приводило меня в замешательство, но моему недоумению было суждено лишь нарастать.

Словно воспроизводя образ с одной из тех жутких картин, которые я увидел на литературной прогулке и которые довели местного поэта до сумасшествия, в стоявшем на низкой сцене кресле неподвижно сидела пожилая женщина. Она была закутана в черное, лицо скрывала вуаль. На ее ноге красовался большой деревянный сапог. Рядом с креслом стоял драпированный комод размером со шкаф для одежды, только глубже. Такими еще пользовались недорогие фокусники. По другую сторону от женщины находился какой-то навигационный прибор, предположительно морской. Он был из меди и имел спереди нечто похожее на циферблат. Изнутри доносилось громкое тиканье.

На сцену вышла еще одна женщина, с вьющимися черными волосами, полная и одетая как маленькая девочка. По-моему, на ней были красные туфли на очень высоком каблуке. Когда женщина в красных туфлях стала читать из книжки стихи, мне стало неловко и захотелось уйти. Просто встать и быстро покинуть зал. Но из страха привлечь к себе внимание я все медлил, царапая по полу ножками стула, в то время как все остальные зрители пришли в восторг от происходящего на сцене.

После декламации женщина, одетая как маленькая девочка, удалилась за кулисы, и зал погрузился в темноту, остались гореть лишь два красных сценических светильника.

Внутри комода что-то заквакало. Звук вызвал у меня образ лягушки-быка. Наверное, это была запись – так я тогда подумал. Тиканье из медного прибора становилось все громче и громче. Некоторые люди повскакивали с мест и принялись кричать на ящик. Я был в ужасе, мне стало стыдно за кричавших и очень неловко. В конце концов я запаниковал и направился к выходу.

Луи обернулась и сказала: «Сядьте на место!» Впервые за весь вечер она обратила на меня внимание. Я вернулся, хотя не понимал, почему подчинился ей. Другие, сидевшие рядом со мной в зале, выжидающе поглядывали на меня. Я пожал плечами, откашлялся и спросил:

– Что?

Луи сказала:

– Не «что», а «кто» и «когда».

Я ничего не понимал.

Сидевшая на сцене пожилая женщина с фальшивой ногой впервые заговорила.

– Один может подойти, – произнесла она хрупким голосом, усиленным старыми пластиковыми динамиками, установленными над сценой.

Отбросив стулья, некоторые из которых даже опрокинулись, к сцене бросились, неприлично толкаясь, как минимум четыре зрительницы. Все они держали над головой карманные часы. Первой до сцены добралась Луи. Судя по напряженной позе, она была охвачена детским восторгом и выжидающе смотрела на пожилую женщину.

Закрытая вуалью голова старухи кивнула, и Луи поднялась по ступеням на сцену. Встав на четвереньки и опустив голову, заползла в драпированный комод. Пока она забиралась внутрь, сидящая в кресле старуха, то ли хихикая, то ли хныча, довольно безжалостно молотила ее своей клюкой по спине, ягодицам и ногам.

Огни на сцене погасли или перегорели, и собравшиеся, оказавшись в темноте, замолчали. Я слышал лишь громкое тиканье часов, а потом со сцены донесся влажный хруст, похожий на звук раскалывающегося арбуза.

– Время вышло, – объявил усиленный динамиками голос старухи.

Огни зажглись, и люди в зале стали тихо переговариваться. Луи я не видел и гадал, сидит ли она все еще в комоде. Но уже достаточно насмотрелся бессмысленного и неприятного обычая или ритуала, связанного с теми картинами и каким-то более глубоким, непонятным мне вероучением, и спешно ушел. Никто не пытался меня остановить.

По-моему… все было именно так. А возможно, мне все приснилось. Не знаю, могу ли доверять тому, что появляется из моей памяти. Но уверен, что уже представлял себе этот эпизод раньше, в другой вечер, похожий на этот, когда Луи оплакивала наше совместное проживание. Возможно, воспоминание относится к прошлому месяцу? Не знаю, но видение кажется мне очень знакомым.

Луи стала звонить мне после того вечера, когда залезла в комод на сцене общественного центра. В разговорах по телефону она сыпала оскорблениями. Помню, как я стоял у общего телефона в коридоре здания, где снимал комнату. Голос у нее звучал так, будто ей приходилось орать через расстояние в несколько миль, да еще преодолевать вой ветра. После этого я попросил других жильцов говорить всем звонящим, что меня нет дома, и вскоре звонки прекратились.

Сразу после моего контакта с Луи и «Движением» я познакомился с одной… да, очень милой рыжеволосой женщиной. Но общался с ней недолго, потому что ее убили. Ее задушили, а труп бросили в мусорный контейнер.

Вскоре после этого Луи заявилась ко мне лично.

По-моему…

Да, вскоре состоялась короткая церемония в подсобке благотворительной лавки. Помню, мой костюм был маловат для меня. От него пахло чужим потом. Я стоял на коленях перед кучей старой одежды, которую нужно было разобрать, а Луи стояла рядом, в деловом костюме и своих восхитительных сапогах, с потрясающим макияжем на глазах, а ее серебристые волосы были завиты.

Нас поставили перед деревянным комодом, который я видел в общественном центре и на странных картинах в часовне во время литературной прогулки. Из ящика раздавались какие-то хрипы, будто там сидели астматики. Мы слышали их из-за пурпурной драпировки.

Один мужчина – думаю, он работал в городе почтальоном – держал у меня под подбородком портновские ножницы, чтобы я непременно произнес те слова, которые меня просили. Только ножницы оказались не нужны, поскольку, каким бы коротким ни был период моего ухаживания, к тому моменту я настолько привязался к Луи, что находился вне себя от возбуждения всякий раз, когда видел ее. На свадебной церемонии в благотворительной лавке, пока все мы декламировали стихи сошедшего с ума поэта, Луи держала над головой дамские наручные часики, которые очень громко тикали и когда-то были посланы по моему адресу, хотя и предназначались кому-то другому.

Мы поженились.

Луи вручили аляповатый букет из искусственных цветов, а мне досталась длинная деревянная линейка, сломанная об мои плечи. Боль понемногу стихала.

Был еще и свадебный завтрак, с детским шампанским, сырными шариками, лососевыми сэндвичами, кочанным латуком и сосисками в тесте. А еще было много секса в брачную ночь, какого я никогда не мог себе представить. По крайней мере, я думаю, что это был секс, хотя помню лишь много криков в темноте вокруг кровати, и еще кто-то кашлял и икал в перерывах между бычьим мычанием. Помню, меня жестоко избили ремнем свидетели, которые тоже находились в гостиничном номере, снятом по такому случаю.

Или это было Рождество?

Не уверен, что с тех пор она позволяла мне прикасаться к ней. Хотя у себя наверху не отказывала себе в удовольствиях с тем, что, как могу лишь предположить, находилось внутри ящика, присутствовавшего в общественном центре и на нашей свадьбе. Может, я ей и супруг, но, думаю, браком она сочеталась с кем-то другим, чей хриплый лай перемежался с ее криками удовольствия, мычанием и, наконец, рыданиями.

Раньше измены огорчали меня, и я плакал в собачьей корзине внизу, но со временем привыкаешь к чему угодно.

* * *

В четверг Луи убила еще одну молодую женщину, на этот раз кирпичом, и я понял, что нам снова придется переехать.

Ссора вылилась в ожесточенную потасовку за пляжными домиками. А все из-за того, что я поздоровался с привлекательной женщиной, выгуливавшей собачек возле нашего пикника на одеяле. Луи набросилась и на собачек, а мне пришлось отвернуться в сторону моря, когда она догнала спаниеля.

Когда стемнело, я повел Луи домой, закутав ее в одеяло для пикника и держась в тени деревьев. Дрожащая, покрытая спереди пятнами, она всю дорогу разговаривала сама с собой, а весь следующий день ей пришлось пролежать с маской на лице. Случившееся вызревало не один день – Луи ненавидела молодых женщин.

Пока она поправлялась, я в одиночестве смотрел телетекст – оказывается, этот канал все еще есть в телевизоре – и думал о том, куда нам дальше податься.

Когда два дня спустя Луи спустилась вниз, глаза у нее были густо накрашены, а ноги обуты в блестящие сапоги. Со мной она была мила, но я сохранял сдержанность. Никак не мог выбросить из головы визг испуганной собачки на пляже и последовавший за ним влажный хруст, будто раскололся кокос.

– Опять придется переезжать. Уже две в одном месте, – устало произнес я.

– Мне этот дом никогда не нравился, – сказала она в ответ.

Обеими руками успокаивающе закутала меня в толстое банное полотенце, поцеловала, а затем плюнула в лицо.

Три последующие недели я ее не видел. К тому времени отыскал дом с террасой в двухстах милях от того места, где Луи убила двух прелестных девушек. И на новом месте начал надеяться, что она никогда больше не вернется ко мне. Знаю, что ждать этого – дело напрасное и бесполезное, поскольку, прежде чем исчезнуть с побережья, Луи так медленно и дразняще заводила свои золотые часики, глядя мне прямо в глаза, что моим надеждам на расставание суждено было остаться мечтами. Разорвать с Луи можно было единственным способом: склониться над раковиной умывальника, подставив горло под ее портновские ножницы и мастурбируя при этом. Именно так она избавилась от последних двух своих мужей: какого-то художника из Сохо в шестидесятых и хирурга, с которым прожила много лет. Либо быстрый развод с помощью ножниц над старой керамической раковиной, либо меня зарежут в благотворительной лавке во время одного из воскресных собраний. Ни один из вариантов меня не устраивал.

В новом городе имеются признаки «Движения». Его члены входят в две конкурирующие организации: В «Общество перелетных птиц», которое собирается над магазином легальных наркотиков, работающим лишь по средам, и в «Группу по изучению творчества М. Л. Хаззарда», которая проводит встречи в старой методистской церкви. Никто, будучи в здравом уме, не пожелал бы связываться ни с одной из этих групп, и подозреваю, их будут сотрясать расколы, пока они вовсе не исчезнут. Впрочем, состоялось несколько свадеб, и в городе уже слишком много молодых людей числятся пропавшими без вести. Но я надеялся, что сближение других людей с верованием Луи успокоит ее или отвлечет.

В конце концов она появилась в гостевой спальне нового дома – голая, если не считать золотых часиков, и пощипывающая свои тощие руки. Мне потребовалось несколько часов, чтобы с помощью горячей ванны и множества чашек слабого чая привести ее в чувство и сделать так, чтобы тиканье замедлилось и стало тише, а от змей с собачьими мордами остались лишь грязные пятна на ковре. Я видел, как она измучилась, пока была вдали от меня, и, появившись здесь, просто хотела сделать себе больно. Однако через несколько дней я вернул ей облик той Луи, какой мы ее помнили. И она начала понемногу пользоваться губной помадой, причесываться и носить нижнее белье под домашним халатом.

В конце концов мы выбрались на прогулку. Сперва дошли лишь до конца дороги, затем до местных магазинчиков, чтобы купить ей новую одежду. Потом добрались до набережной, где съели по детской порции ванильного мороженого и посидели на лавочках, вглядываясь в туманный серый горизонт. Не успели дойти до моря, как какой-то пьяный бродяга сделал Луи грязное предложение, испугав ее. А потом другой юноша в заляпанном спортивном костюме ехал за нами полмили на велосипеде, пытаясь схватить Луи сзади за волосы.

Тогда она сбежала от меня во второй раз, пока я скармливал двухпенсовые монетки игровому автомату, хотел выиграть коробок спичек и пачку сигарет, завернутую в пятифунтовую банкноту. В поисках ее я обегал весь пирс и берег, а нашел, лишь услышав звук из общественного туалета, будто кто-то прыгает в луже. А потом увидел возле туалета велосипед.

Она заманила парня, хватавшего ее за волосы на набережной, в женский туалет и расправилась с ним в последней кабинке. Когда я зашел, чтобы вытащить ее оттуда, от лица парня уже почти ничего не осталось, а кожа на макушке была содрана, как корка пирога. Приведя Луи домой, я увидел, что все ее колготки порваны, а лучшие сапоги пришлось выбросить в мусорный контейнер.

После этого случая нас пришли навестить два человека из «Движения». Они просили меня не беспокоиться, поскольку подобное происшествие вряд ли будет расследоваться, и к тому же полиция уже выдвинула обвинение двум мужчинам. Очевидно, потерпевший постоянно якшался с обвиняемыми, и у них уже была судимость за приставание к людям на улице. А еще визитеры из «Движения» позвали нас быть свидетелями на свадьбе. Это приглашение я воспринял с ужасом, несмотря на ненасытное желание снова увидеть Луи в роскошном наряде.

Свадьба проходила на складе домика «Морских скаутов», где пахло трюмом и где через считаные минуты Луи познакомилась с каким-то лысым толстяком, который почти все время плотоядно пялился на нее, а на меня бросал насмешливые взгляды. Она опять старалась потерять меня в толпе, и, хотя там было полно народу, желающего постегать жениха кожаными ремнями, я не сводил с нее глаз. На свадебном завтраке заметил, как толстяк угощает ее чипсами, которые обычно идут с пакетиком соли в упаковке. Он не был женат и не состоял в «Движении», поэтому я был шокирован тем фактом, что на подобное мероприятие пустили одинокого мужчину. В какой-то момент, выпав из поля зрения Луи, я даже заметил, как она сунула толстяку номер нашего телефона. Всем остальным женщинам было жаль меня.

После свадьбы в домике «Морских скаутов» я почти не узнавал Луи. Целыми днями она пребывала в приподнятом настроении, а меня будто не замечала. А затем, наконец обратив на меня внимание, разозлилась, поскольку я явно мешал ей воспользоваться очередной возможностью.

Толстяк даже подошел ко мне на улице, когда я вышел за покупками, и заговорил со мной. Сказал, что мне лучше оставить Луи в покое, поскольку наши отношения уже умерли, а он намерен жениться на ней через несколько недель.

– Вы так считаете? – спросил я, а он влепил мне пощечину.

После инцидента с толстяком я три дня просидел, скорчившись, под кухонным столом. Затем вылез и облачился в одежду Луи, отчего у меня закружилась голова. Когда я наложил себе на веки тени, колени едва не подкосились. Но мне все равно удалось выйти из дома с утра пораньше и нанести визит толстяку. Луи выбежала за мной на улицу, крича: «Не трогай его! Не трогай моего Ричи!» Когда соседи начали выглядывать из окон, она, рыдая, вернулась в дом.

Отлично понимая, что Луи запрещено пытаться заводить знакомство с новым партнером без моего согласия на развод, Ричи не смог удержаться от флирта с ней. Увидев в глазок мое загримированное лицо, он решил, что я – это Луи. Перед тем как открыть дверь, он немного замешкался. Затем появился в дверном проеме, улыбаясь, с выпирающим из халата пузом. Я резко вонзил ему в этот пузырь с кишками острые ножницы. У него не было даже возможности закрыться своими волосатыми ручищами, и ножницы вошли глубоко в живот.

Простофилям у нас в «Движении» не место. Это все знают. Позже я выяснил, что ему позволили прийти на мероприятие, поскольку женщина из «Общества перелетных птиц», та, которая в помещении никогда не снимала дождевик с поднятым капюшоном, положила глаз на Ричи и считала, что это ее шанс. Она тоже ушла в мир иной с разницей всего в неделю, хотя я, наверное, сэкономил ей пару десятилетий скорби. Позже за то, что я разделался с Ричи, она даже прислала мне пачку печенья и открытку с гоночной машиной, предназначавшуюся какому-то девятилетнему мальчику.

Как бы то ни было, я гнал Ричи до самого конца прихожей, прошивая его, словно швейная машинка, и заставляя блеять, как овца. Я надел резиновые перчатки для мытья посуды, поскольку понимал, что пластиковые ручки ножниц будут скользить в руках. Воткнул-вытащил, воткнул-вытащил, воткнул-вытащил! А когда он замедлился, сполз по стене прихожей и ввалился в свою скромную гостиную, я всадил ножницы ему глубоко в шею. Затем закрыл за ним дверь и стал ждать, пока он не перестанет кашлять и хрипеть.

Это был тяжелый, вонючий мерзавец, со спиной, заросшей черной козьей щетиной, и с широким, мясистым, некогда ухмылявшимся лицом. Мне пришлось разделать его на части, чтобы вынести из квартиры. Невероятно, но, когда я расчленял в ванной эту тушу, он ожил на мгновение, чем напугал меня до полусмерти. Впрочем, прожил он недолго, и я закончил все с помощью садового секатора, который оказался хорош для разделки мяса. Нашел его на кухне под раковиной.

Мне потребовалось сделать три ходки. Первую – в старый зоопарк, который давно уже нужно было закрыть, где я выбросил куски в заросший вольер для казуаров (там обитали три птицы). Вторую – к сливной трубе, возле которой дрались чайки. И третью – к домику «Морских скаутов». Туда я отнес голову, похоронил ее рядом с военным мемориалом, чтобы Ричи всегда мог видеть место, где все началось.

Вернувшись домой, я запер Луи на чердаке, поснимал детекторы дыма и, открыв окна, сжег в кухонной раковине всю ее одежду, кроме пары лучших выходных колготок. Прошелся по дому, собирая все ее вещи, и то, что не выбросил в мусорные баки, отдал в благотворительную лавку.

Прежде чем оставить Луи, рычавшую, как дикая кошка, наверху среди наших старых рождественских украшений, я сказал, что, возможно, увижу ее в нашем новом доме, когда найду его. Спустившись вниз по лестнице, надел на руку ее часики и прислушался к их быстрому тиканью. Они стучали, как сердце, готовое разорваться. Стоявшие в серванте маленькие черные воины принялись бить своими деревянными ручками в кожаные барабаны.

Когда я выходил из дома с всего одним чемоданом, Луи продолжала царапать ногтями фанерный люк чердака.

Гиппокампус

[9]

Стены из воды, тягучей как лава, черной как уголь, толкают грузовой корабль вверх по склонам, через пенящиеся пики, и с силой швыряют вниз. Судно неуклюже рассекает гигантские катящиеся волны, оставляя за собой завораживающие галактики из пузырьков воздуха. Эти временные вселенные появляются ненадолго в бескрайней ониксовой воде и, сформировавшись, затягиваются под корпус или с шипением приносятся в жертву холодному ночному воздуху.

Огромное стальное судно все рвется вперед. Будто выпивший бродяга, шатаясь, поднимается с колен, прежде чем опять свалиться в грязную канаву. У не знающего покоя корабля нет иного выбора, кроме как снова и снова бросаться на очередную гигантскую волну.

Освещенные иллюминаторы и квадратные окна утешающе светят посреди темного ревущего океана, простирающегося в бесконечность. Но не только каютные огни напоминают о теплом, гостеприимном доме в зимнюю ночь. В кормовой надстройке зияют два дверных проема. Мокрая палуба блестит от льющегося из них света.

Все поверхности на борту стальные и покрашены белой краской. Приваренные друг к другу металлические кубы надстройки опоясаны желтыми поручнями, помогающими перемещаться по скользкой палубе. Тут и там возвышаются белые лестницы, самим своим присутствием вызывающие воображаемый стук спешащих вверх-вниз ног.

По бокам верхней палубы закреплены небольшие спасательные шлюпки, напоминающие пластиковые бочки. Все они на месте. Иногда какой-нибудь кран выглядывает в море с неуместной беззаботностью или в ожидании задачи, которая так и не поступает. Антенны, спутниковые тарелки и навигационные мачты над дальним безжизненным мостиком словно трясутся от страха или размахивают своими опорами, реями и проводами из стороны в сторону, будто отчаянно высматривая что-то в постоянно меняющемся водном ландшафте.

Первый люк трюма открыт, его огромная стальная дверь цепями подвешена к крану. Этот большой квадратный участок корпуса заполнен белыми мешками, уложенными друг на друга в тесные колонны. Самые верхние промокли и потемнели от дождя и морской воды. В освобожденном от мешков центре стоит поцарапанный и помятый металлический контейнер, покрашенный в черный цвет. До своего обнаружения он, по-видимому, был умышленно спрятан под ярусами груза. Одна из створок двойных дверей в его передней части распахнута.

Где-то на палубе маленький медный колокол издает одинокий, никому не нужный звон – простая дань традиции, как и тихие гудки громкоговорителей, закрепленных на металлических стенах и мачтах. И хотя при хорошей погоде на этот негромкий, настойчивый удар иногда отзывается чайка, сегодня он находит отклик лишь в черном, визжащем хаосе ветра и бушующих волн.

Между кормовой рубкой и краном, возвышающимся над открытым люком, есть проход. Безлюдный и сырой, он освещен шестью фонарями в металлических клетях. На стене – красная трафаретная надпись: «МЕСТО СБОРА: СПАСАТЕЛЬНАЯ ШЛЮПКА 2». Шум приточных вентиляторов заполняет проход. Дизельное тепло создает ощущение близости к работающим узлам механизма. Будто в доказательство целеустремленности и жизнеспособности корабля, выхлопная система двигателя гудит, вызывая непрерывную вибрацию по всем поверхностям судна.

Над открытым люком и рядом с местом сбора из левой двери кормовой рубки исходит густое тепло. Тепло, готовое окутать обветренные щеки, словно ласковое летнее солнце.

За металлическим порогом гул двигателя становится ниже и глуше, словно звучит из-под земли. Как и бронхиальный рев приточных вентиляторов. Внутри солоноватый запах ночного воздуха и ядовитые миазмы механизмов сменяются ароматом старой эмульсии и выдохшихся химикатов из отработанных освежителей воздуха.

Лестница ведет вниз.

Но, как и на палубе, там никого нет. Здесь тихо, повсюду горит яркий свет, издали доносится слабый рокот выхлопной системы. Кажется, в бытовой зоне царит спокойствие и безразличие к мощной черной энергии бушующего снаружи урагана.

Через всю кормовую рубку проходит длинный узкий коридор. Его освещают квадратные линзы в стальном потолке. Пол покрыт линолеумом, стены покрашены матовой желтой краской, двери в каюты обшиты древесно-слоистым пластиком. В середине они распахнуты настежь, в двух расположенных друг напротив друга помещениях горит свет.

Первое предназначено для отдыха экипажа, но сейчас в нем никого нет. Из-за качки по биллиардному столу перекатываются разноцветные шары. Между ними скользят туда-сюда два кия, словно плавающие в воде обломки. На столе для настольного тенниса покоятся две потертые ракетки. Телевизионный экран пустой и черный, как дождливое небо, раскинувшееся над грузовым кораблем. Один диван из коричневого кожзаменителя лопнул в двух местах, и клейкая лента не дает пористым внутренностям подушек вывалиться наружу.

В прачечной, расположенной напротив по коридору, простаивает длинный ряд стиральных машин и сушилок. Натянутые под потолком бельевые веревки провисают под тяжестью закрепленной на прищепки одежды: джинсов, носков, рубашек и полотенец. Одна корзина упала на пол, вывалив содержимое.

Выше, через один лестничный пролет, находится пустой мостик. Экраны мониторов светятся зеленоватым светом, мигают пульты управления. Один стул лежит на боку, мягкое кресло катается взад-вперед. Одинокий пистолет скользит по полу туда-сюда. Оружие придает в целом спокойной обстановке некоторый оттенок тревоги, будто здесь только что произошла какая-то драма и ее то ли прервали, то ли вовсе позабыли о ней.

Внизу, в недрах корабля, в конце общего коридора тускло поблескивает нержавеющая сталь камбуза. Пар клубится над рабочими поверхностями и конденсируется на потолке над плитой. Две большие грязные кастрюли с выкипевшим содержимым стоят на раскаленных кольцах конфорок. Из-за дверцы плиты вырываются клубы черного дыма. Внутри стоит противень с превратившимся в уголь картофелем, напоминающим сейчас окаменелый помет рептилий.

Вокруг большой разделочной доски на центральном столе рассыпаны качкой нарезанные овощи. Потолок оборудован стальными рейками, на которых висят, раскачиваясь, гирлянды кухонной утвари.

Шесть больших стейков, обсыпанных дробленой солью, лежат в ожидании брошенной кухонной лопатки и почерневшей шипящей сковороды. Дверь большого холодильника, напоминающего банковское хранилище, распахнута, видны битком забитые полки, поблескивающие в матовом свете. На камбузе есть металлическая раковина размером с ванну. Внутри нее лежит человеческий скальп.

Грубо сорванный с головы и оставленный обтекать возле сливного отверстия рыжеватый ком выглядит абсурдно искусственно. Но когда-то эти волосы были подсоединены к системе кровообращения, поскольку они темные и мокрые у корней и покрыты пятнышками охристого цвета. Орудие, с помощью которого снят скальп, лежит на подставке для сушки. Длинный нож с зазубренным лезвием. На полке для поварских ножей, закрепленной над соседним рабочим местом, отсутствует несколько предметов.

Возможно, этот мокрый ком волос попал в раковину не из камбуза, а из другого места. Его пронесли по коридору и по лестнице, ведущей к каютам экипажа. Красные капли, круглые, как лепестки розы, ведут в первую, расположенную в коридоре, идентичном общему проходу на верхней палубе. Дверь в нее открыта. Внутри алый след растворяется в большом пятне.

На крючке с внутренней стороны двери висят светоотражающая куртка и кепка. На книжной полке с томами, касающимися низкого белого потолка, царит полный порядок, Комод также служит письменным столом. На нем под стеклянным пресс-папье лежат статьи. Со снимка в серебристой рамке, стоящего в дальней части стола, смотрят жена и дети. На платяном шкафу сложены спасательные жилеты и защитные каски. Две односпальные койки, расположенные близко друг к другу, никем не заняты. Под ними аккуратно сложены и плотно упакованы оранжевые спасательные костюмы.

Койка справа аккуратно застелена и находится в полном порядке. Но белая простыня и желтое одеяло соседней свисают до линолеума на полу, словно спущенные паруса. Возможно, ее хозяин спешно покинул это ложе либо его стремительно извлекли из него. Постельное белье сорвано с матраса и заправлено под него лишь в одном углу. На этой койке кого-то растерзали – ее середина промокла от крови, в каюте пахнет солью и ржавчиной. Багровые брызги от творившегося здесь буйства покрывают ближайшую стену и часть потолка.

К помещению примыкает небольшая ванная комната, где помещается лишь душевая кабина и стальная раковина. Ванная выглядит нетронутой. Краны, душ и держатель для полотенец сверкают чистотой. Порядок нарушает лишь одинокая комнатная туфля, валяющаяся на полу. В ней все еще находится ступня с фрагментом волосатой лодыжки.

Более плотная дорожка из капель ведет дальше, к соседним каютам. Неровная полоса красного цвета тянется по всей длине коридора, мимо четырех дверей, распахнутых и раскачивающихся взад-вперед из-за качки. Извлечение производилось из каждой каюты.

Обитатели кубрика будто поднялись с коек, встревоженные каким-то шумом, и выглянули наружу. И прямо возле дверей встретили свой скорый конец. Пол покрывают большие лужи комковатой субстанции, будто кто-то разлил тушенку, приготовленную на красном вине. Один из членов экипажа пытался спрятаться в душевой кабине последней каюты, поскольку дверь в ванную взломана и поддон практически черный от внезапного и обильного кровопускания. Подобные лужи натекают на бетонный пол скотобойни из перерезанного горла подвешенных туш.

Слева, в конце коридора, виднеется открытая дверь капитанской каюты. Внутри, возле кофейного столика, выжидающе стоят диван и два мягких кресла. Офисная мебель и полки с виду находятся в полном порядке. Но на широком столе стоят три длинных деревянных ящика. Крышки оторваны, и упаковочная солома, некогда находившаяся внутри, теперь рассыпана вокруг них и по устланному ковром полу. Солома перемешана с высохшими цветочными лепестками.

На скатерти, расстеленной на полу перед капитанским столом, лежат бок о бок две маленькие фигурки. Размером с пятилетних детей, почерневшие от времени, но не похожие на мумии древних людей, хранящиеся под стеклом в исторических музеях. На вид они сморщенные и деформированные. Остатки каких-то волокнистых соединений слиплись с их окаменелой плотью, скрыв руки, если у них вообще имелись таковые. Фигурки отличаются неправильной формой и строением черепа. Головы кажутся чрезмерно большими, непомерных размеров черепные коробки дополнены кожистыми, застывшими в гримасах лицами. Затылки обрамлены веером шипов, а вытянутые лбы выступают вперед. Нижние конечности высохших фигурок плотно сжаты вместе, отчего напоминают длинные загнутые хвосты.

Во втором ящике лежит большой черный камень с грубо выдолбленной сердцевиной. Тусклый цвет и сколы на поверхности также указывают на его большой возраст. В полость вложено современное дополнение: человеческая ступня. Обездвиженная конечность обута в такую же туфлю, что и лежащая в душевой кабине одной из кают.

Содержимое третьего ящика почти не потревожено. В нем находятся несколько артефактов, напоминающих зазубренные кремни, сохранившиеся лезвия старого оружия или ножи, у которых отсутствуют ручки. Эти орудия изготовлены вручную из камня, такого же черного, как и чаша, ставшая вместилищем для человеческой ступни.

Снимки корабля и карты, заключенные в рамки, сняты с самой широкой стены, и на ней маркером изображены контуры двух носатых или трубящих в трубы фигур с длинными переплетенными хвостами. Рисунок выполнен грубо и напоминает детский, но силуэты походят на забальзамированные останки, разложенные на скатерти.

Под двумя фигурами изображены примитивные человечки, которые будто скачут, подражая более крупным носатым персонажам. Наверху неровной пирамиды неряшливо, явно в состоянии возбуждения, нарисована еще одна группа человечков с шипами, выступающими из голов или головных уборов. «Венценосные» держат над собой другую, более примитивно изображенную фигурку, из торса которой в поджидающий сосуд стекает кровь. С помощью дополнительных деталей показано, что ноги у жертвы связаны, а ступни удалены.

Кровавые следы ведут из капитанской каюты, по лестнице на верхнюю палубу и в неосвещенную кают-компанию.

Свет проникает в это помещение из коридора, в полумраке виднеются два длинных стола и один поменьше, для офицеров. На двух больших лежат, поблескивая, длинные красноватые фигуры. Двенадцать тел, тающих во тьме по мере удаленности от двери. Спереди у них будто расстегнуты молнии. И то, что было внутри, теперь сложено кучами на стульях, на которых некогда сидели эти люди. Их ступни, некоторые босые, некоторые обутые, ампутированы и сложены грудой во главе столов.

В дальний конец кают-компании свет почти не проникает. На фоне темной стены, не представленные на суд живой аудитории, в некоем извращенном и неуместном, но все же жутко трогательном танце скачут два мерцающих уродливых силуэта. Будто в счастливом воссоединении, они кружатся вокруг друг друга, неистово, но не без изящества. Кажется, вместо ног у них по длинному шипастому хвосту.

Снаружи на палубе видно, что корабль продолжает свое скитание, потрясенный от одиночества и усталости и, возможно, утративший рассудок из-за произошедшего под палубой.

Нос на мгновение поднимается над небольшой волной и бросает выжидающий взгляд в сторону далекой гавани, к которой судно медленно относит всю ночь после того, как оно изменило курс.

На берегу и примыкающей голой суше горят белыми точками огни портового городка. Тут и там в их свете видны неровные силуэты маленьких зданий, на каменных фасадах которых поблескивает стекло, формируя невольный маяк для того, что несут эти волны.

Невзирая ни на что, корабль скользит по волнам, неумолимо уносимый течением, которое подхватило его стальной корпус днем ранее и теперь медленно толкает к берегу, хотя, наверное, не так уж и бесцельно, как представлялось на первый взгляд.

На носу, крепко привязанная веревкой к перилам, одинокая раздетая фигура кивает поникшей головой в сторону суши. Бледная плоть упитанного торса то и дело омывается брызгами морской воды, но на нем все еще видны следы страшных увечий, нанесенных как с неистовством, так и с тщательностью. Это причудливое носовое украшение вскрыто от пупка до грудины, и являет стихии чернеющее нутро. Инструмент, использовавшийся для столь грубого доступа к сердцу, давно исчез. Возможно, выпал из мокрых скрюченных пальцев в обсидиановый грохочущий вихрь величественного океана.

Будто в подражание короне, в том месте, где срезан скальп, через всю верхнюю часть черепа неровным рядом, в форме гребня или плавника, вбиты гвозди. Обе ступни у мертвеца отсутствуют, а связанные бечевкой ноги образуют один жуткий хвост.

Призови имя

На песке цвета ржавчины, под зеленовато-желтым небом распростерлась гигантская фигура, заняв собой весь длинный ровный пляж. Беспорядочно рассыпанные по огромной туше десятки молочных глаз смотрят в никуда. Черная соленая вода плещется о серую массу безжизненной плоти и покрывает труп пеной. Протянувшееся далеко, до красноватых мысов, ограничивающих пляж с обоих концов, тело сохраняет блеск в неповрежденных местах и становится рыхлым в тех, где гладкие бока тронул распад. К счастью, во сне не ощущается запах. В желтом свете, проникающем сквозь плотные неподвижные облака, виден длинный клюв, усеянный по краю мелкими, как у кита-убийцы, зубами и раскрытый в некоем подобии улыбки. Огромный плавник напоминает парус, разорванный шрапнелью, но по-прежнему направленный в небо.

В других местах береговой линии, которая вполне могла бы граничить с высохшим марсианским озером, песок испещрен вытянутыми в длину студенистыми массами, будто эту гору плоти выпотрошили в битве между Левиафанами в темных глубинах черного океана.

Клео ничего не может сказать. Даже птицы не садятся на выброшенного на берег гиганта.

В ужасе осматривая труп, она понимает, что берег – это старая Эспланада Пейнтона. Становятся видимы останки ресторана «Побережье». Его стальные опоры рухнули. Здание, похоже, приняло на себя удар и было смыто в море. Берег претерпел изменения, как и окружающая атмосфера и сам океан. Клео пытается постичь эти перемены, но потом осознает, что на пляже она уже не одна.

Из-за выступа из красного щебня, в паре сотен футов от того места, где она стоит, разинув рот, появляются две усатых головы. Они черные и гладкие, как у тюленей. Но их ухмыляющиеся морды вовсе не напоминают тюленьи. И у них не бывает мускулистых плеч и рук.

Оглядываясь через плечо на скалы, Клео пытается убежать по рыхлому песку настолько быстро, насколько это возможно во сне. Но тщетно.

Гладкие головы исчезают и вновь появляются еще ближе к ней, возле цементной стены, отшлифованной волнами до жемчужного блеска. Черные твари поднимают морды, словно собаки, учуявшие запах пищи.

Где-то за длинным мысом из щебня и камня, в задней части пляжа, раздается пронзительный крик. За ним следует жуткое хныканье. С другой стороны звучит жалобный вопль. Сердце у Клео разрывается от этого горестного звука.

Откуда-то из-за пределов пляжа доносится глухой удар брошенного на землю тяжелого тела. Он не только слышится, но и ощущается в колебаниях почвы. К звуку, похожему на треск ломающегося дерева, прибавляются несколько возбужденных криков. Будто жертву немалых размеров умерщвляет более крупный и свирепый хищник.

Убегая, Клео наступает голыми ногами на что-то хрустящее. Оно скручивается, вдавленное в песок. Клео смотрит вниз, на то, что раздавила.

На нее смотрит лицо, некогда бывшее человеческим. Но длинное бледное туловище принадлежит морскому коньку. Шипастый хвост беспомощно подергивается. По лицу существа читается, что его глубокие страдания подходят к концу. Рот, чрезвычайно похожий на человеческий, жадно глотает воздух. Розовые жабры на полупрозрачной шее трепещут.

Клео рыдает и хочет разбить хрупкую голову существа камнем, чтобы положить конец его мукам. Но преследователи уже перегнулись через каменистые выступы. Они шипят, чувствуя ее панику и усталость.

Путь впереди преграждает пестрый хобот, покрытый белыми пятнами болезни. Гигант, чья туша неподвижно лежит на берегу, наверное, размахивал этим отростком в предсмертной агонии.

Клео уверена, что попытка сбежать в любом направлении будет тщетной, и инстинктивно чувствует, что в этом песке легкой смерти ей не найти. Видя эти трупы на пляже и слыша хруст костей за дамбой из щебня, она понимает, что в этом месте и времени иначе не бывает. Худшего откровения и представить себе нельзя.

* * *

Клео с дрожью просыпается. Лицо у нее мокрое. Она разговаривала во сне или плакала.

Горло саднит.

Она едва не рыдает от облегчения, когда начинает медленно узнавать интерьер своей гостиной. Хотя некоторые фрагменты помещения кажутся ей чужими. По крайней мере, она не помнит, что они находились у нее в доме. Возможно, завтра эти детали и предметы станут узнаваемыми и принесут не тревогу, а успокоение.

Еще одна жаркая ночь.

Клео пьет воду из соски на закрытой чашке, которая стоит на подносе, прикрепленном к ее мягкому креслу. Уняв тревогу с помощью двух успокоительных таблеток, она включает медиа-сервис и смотрит, как на экране рушится мир.

Итальянские ВМС перехватывают пятое за три дня судно с беженцами. Подтверждена гибель нескольких тысяч человек. Выживших нет.

Съемка в ночном режиме транслируется из Средиземноморья.

Металлические переборки внутри дрейфующего судна трагически-серого цвета, у Клео он ассоциируется с морской войной или катастрофой. Низкий потолок, усеянный заклепками, пересекают трубы. Краска пузырится от ржавчины. Пылинки, поблескивая, плавают в темноте, словно планктон в затонувшей посудине. Снимая панораму, камера высвечивает неистово скачущего мотылька.

Нижняя палуба беспорядочно покрыта неподвижными фигурами. Этот нищенский караван тянется, сколько хватает взгляда: одеяла, обнаженные конечности, сброшенные сандалии, груды разрозненного багажа и бледные подошвы ног, прошедших великое множество миль, чтобы добраться до этого корабля, но навсегда утративших способность ходить. За границей видимости будто царит пустота.

Перед камерой появляется какая-то крупная фигура. Она движется неестественно прямо, словно астронавт в состоянии невесомости. Представитель министерства здравоохранения или военный ученый, облаченный в защитный костюм и несущий сумку с оборудованием. Появляются еще двое человек, в таких же костюмах с шлангами для подачи воздуха. Они осторожно бредут через желтовато-зеленую мглу, лица скрыты за затемненными линзами масок. В руках – пластиковые ящики. Некто четвертый снимает все на камеру, закрепленную на шлеме.

Далее следуют крупные планы раздутых лиц, раскрытых и налитых кровью глаз, оскаленных в гримасе ртов. Один мужчина с вытянутой шеей, высеченный в агонии, широко разинул рот, будто перед кончиной кричал на саму смерть. Рядом с ним мать сжимает в руках неподвижное дитя. Маленькая головка отвернута прочь, будто ребенок боится камеры. Большинство мертвецов лежат, уткнувшись в пол, словно они были не в силах смотреть на жизнь, из которой уходили.

Изображение сменяется внешним видом большого грузового судна. Древний корпус покрыт пятнами коррозии. Свет на мостике не горит, корабль дрейфует. Фонари окрашивают воду в красный цвет. Вдалеке кружат торпедные катера и фрегат. Само судно подсвечено белыми прожекторами, будто это некий образец для исследований, лежащий на черной поверхности моря. Вдоль него покачиваются на волнах резиновые шлюпки. Морские десантники толпятся в небольшом катере, при этом поглядывают вверх на релинг, держа оружие наготове.

Нос и корма усеяны неподвижными человеческими телами. Маслянистое море с привычным безразличием качает очередное древнее корыто, так и не пересекшее его.

Дети.

Так далеко, в относительном комфорте и безопасности своей квартиры в английском Девоне, Клео закрывает глаза и мысленно уплывает в собственную красную мглу. Она хочет, чтобы эти образы не меркли, но избыточный ужас со временем становится чем-то обыденным и перестает волновать.

Даже новая болезнь и бесконечный кризис с беженцами кажутся пустяками при нынешнем раскладе.

Когда Клео открывает глаза, на экране появляются субтитры с именами политиков, представителей власти, военных и ученых, но сил читать их у нее нет. Каждый говорит в отдельной части передачи.

Корабль плыл из Ливии, из груза были только люди. Снова отчаявшиеся беженцы из Восточной, Западной, Центральной и Северной Африки.

Через несколько секунд репортаж пополняется новыми кадрами.

Следует панорама темных зарослей, окутанных туманом. Среди высокой травы видны разбросанные по земле черные фигуры. Субтитры и карта указывают, что это лес в Габоне. Съемка тоже свежая, поскольку Клео еще не видела эти кадры на двенадцати новостных каналах, которые переключает, сидя неподвижно в адской жаре.

В университете она занималась морской жизнью в британских прибрежных водах, и теперь как вышедший на пенсию защитник окружающей среды не пропускает ни одну новость об осквернении природного мира. Словно мазохист, Клео следит за Шестым Великим Вымиранием, которое разворачивается всесторонне, в своем неумолимом и неустанном темпе в эту короткую эпоху антропоцена. Осознавая собственную вину, она больше не испытывает сострадания к своему роду из-за судеб других видов, с которыми человечество делило эту планету и которых последовательно истребляло. Шестьдесят процентов животного мира уже вымерло, поскольку Земле пришлось как-то разместить такое гигантское количество людей. Девять миллиардов, и это число растет. Клео жалеет, что дожила до этого момента.

Она меняет настройки, и комната наполняется звуком. Съемки сделаны в последних зеленых участках Экваториальной Африки. Считается, что это запись последних дней диких горилл. Клео даже не знала, что этот вид сохранился. Предполагалось, что оставшиеся двести тридцать семь горилл боролись за существование в глубине одного из последних частных лесов. Теперь они лежат своими серебристыми животами вверх либо свернувшись в лохматые клубки, окоченевшие, с вьющимися вокруг мухами.

Служба новостей подтверждает, что причиной смерти послужила седьмая вспышка габонской речной лихорадки. Та же пандемия, которая уничтожила оставшихся приматов из Центрально-Африканской Республики, Демократической Республики Конго, Камеруна, Республики Конго и Уганды. Гориллы теперь официально считаются вымершими. Погибли, как и все те беженцы на борту очередного грузового судна, зараженные тем же вирусом.

Клео задает себе все тот же единственный вопрос, который мучил ее более сорока лет назад, в 2015 году: Что, по нашему мнению, произойдет, когда продовольственная помощь и экспорт продуктов питания в конечном итоге прекратятся? Смогут ли выстоять страны Экваториальной и Центральной Африки? Клео знает, что, как и в случае с вирусами, распространившимися по всей планете в течение последних трех десятилетий, габонская речная лихорадка имеет природно-очаговый характер и передается от животных к человеку. Людям, все еще живущим в Экваториальной Африке, почти нечего есть. От отчаяния они питаются мясом умерших обезьян и лесной дичи. Заражаются и распространяют вирус, источником которого служат летучие мыши. Другие виды, вынужденные покинуть свою среду обитания, паническим бегством пробуждают пандемию, до этого дремавшую в переносчиках.

Вмешательство в экологию всегда в итоге бьет по нам же самим. Но Клео уверена, что не только вирус в летучих мышах думает о своем выживании.

Хотя способно ли «думать» то, что угрожает миру? Может ли нечто столь обширное и жизнестойкое обладать разумом, доступным нашему пониманию? Или это независимый живой космос, в котором наши ничтожные клочки сознания делают жалкие попытки сравнивать себя с ним?

На экране какой-то эксперт из Рима иронизирует насчет того, что очередной вид наших ближайших предков прекращает существование в том самом месте, где берет начало человеческий род. Он сравнивает тягости человечества с состоянием восьмидесятилетней женщины, заболевшей гриппом. Этому сравнению как минимум шестьдесят лет. Какой смысл использовать его сейчас? Метафоры лишь придают ужасу новую форму, а не препятствуют ему.

Аномально жаркая погода, лесные пожары в Европе, голод в Китае, эскалация конфликта между Индией и Пакистаном стали практически единственными темами всех новостных программ, которые Клео смотрела последние несколько месяцев. Хорошо, что хотя бы в поздних выпусках уделили внимание судьбе последних обезьян. Хотя даже эта новость сметается информацией о еще одном смертельном вирусе. О новой вспышке передают из Гонконга, и ей еще нет названия.

Экстренные сообщения о бесконечных катастрофах продолжают отбрасывать отблески на влажные стены гостиной, а Клео тем временем смотрит на окно – черный прямоугольник жаркой тьмы. Она чувствует солоноватый запах прилива. Далекие вздохи ветра в бухте не шевелят занавески. Людям преклонного возраста вроде нее рекомендуют оставаться дома и соблюдать покой, даже ночью. После жарких дней они не успевают остыть. В Европе за последние три месяца тепловой удар снова проредил пожилое население. На континенте и соседних островах такое повторяется из года в год.

Однако находка, сделанная Клео в нескольких милях от собственного дома, имеет гораздо большее значение, чем все то, о чем сообщается в новостях.

Все представительницы ее рода, выдающиеся ученые и защитницы окружающей среды, чьи фотопортреты стоят в ряд на ее серванте и чьи заключенные в рамки образцы для исследований украшают ее дом, считали, что осквернение планеты бездумным приростом человечества нарушило нечто большее, чем мы могли себе представить.

Сама ненасытность биологического вида, к которому она принадлежит, подействовала как наихудший тревожный звонок со времен массового вымирания, произошедшего в конце мелового периода, шестьдесят пять миллионов лет назад. Тихая и спокойная жизнь осталась в прошлом. Хищники всегда слышат крики младенцев о помощи.

Клео знает, что мир уже не будет прежним. По крайней мере пока гигантские области вечной мерзлоты на Аляске, в Сибири и Канаде стремительно выпускают в воздух свое страшное, долго сдерживаемое дыхание. Этого количества метана и углекислого газа достаточно, чтобы свести на нет и превысить все пересмотренные целевые показатели выбросов парниковых газов.

Леса и океаны поглощают теперь гораздо меньше углекислого газа. Эта петля обратной связи является настоящей удавкой на горле человечества.

Средняя глобальная температура на три градуса выше, чем была в 1990 году. А в высоких широтах стало теплее на пять градусов. Девять миллиардов цепляются пальцами за проволоку, сжимающую им шеи, – некоторые отчаяннее, чем другие. Иногда Клео кажется, что она чувствует, как по мере затягивания удавки эти девять миллиардов взбивают ногами пыль.

В субтропиках и средних широтах почти перестали идти дожди. Там, в небе над обширными, вздымающимися массами теплой воды, великое столкновение полярного холода и экваториальной жары теперь отступает, словно очередной беженец с истощенной Земли. Гигантские извивающиеся струи ветра, эти колоссальные определители воздушных масс, устало перемещаются к более высоким широтам и дальним полюсам, забирая с собой драгоценную прохладу и вожделенный дождь. Ветры уносят от жары все, что могут унести. Пресная вода и живительные покровы нежного золотистого тепла исчезают, а вместе с ними – почти забытые климаты, позволявшие существовать столь многим видам.

Драгоценные для Клео океаны превращаются в пустыни. Канадский лосось почти исчез. Североморская треска вымерла, как плиозавры. Живущие на скалах моллюски гибнут, превращаясь в мусор. Великие коралловые рифы Австралии, Азии, Карибского бассейна, Виргинских и Антильских островов стали кладбищем эксгумированных белых костей, частично похороненных под шестифутовым слоем морских водорослей.

Треть всех морских обитателей умирает. Трупы устилают дно океана, словно прах и пепел крематория. Если б нога человека ступила туда, где когда-то высились великие коралловые города, оставшиеся от них руины рассыпались бы в прах, словно песочные замки, выбеленные безжалостно палящим солнцем.

Испарения и газы насытили углекислотой колоссальные глубины и обширные сверкающие поверхности морей. Гигантские живые массивы, мегатонны фитопланктона, отвечавшего за образование половины биосферы, эти бескрайние зеленые фабрики, отравленные неумелым химиком – человеком, замедлили свою работу.

Вторую половину атмосферы производят колоссальные заросли Амазонки. Но деревья сгорают, а моря мелеют.

На мгновение парализованная охватом собственных мыслей, Клео представляет себе, какое эпохальное разрушение человек принес на эти зловонные берега. Там, где лежит и смердит он, древний захватчик. Он создал нас давным-давно, случайно и неосознанно, под серыми, бушующими волнами. Великий Пришелец всегда обитал под поверхностью мира и никогда не поднимался наверх.

Клео получила это знание от своей матери, а та – от своей и так далее, и пыталась донести его до всех научных журналов, которые уже даже не отвечали на ее письма: вся жизнь сформировалась из крошечных органических осколков, появившихся вследствие удара о нашу планету чего-то, прилетевшего из космоса 535 миллионов лет назад.

Являясь подвидом этого гостя, мы превратились во множество коварных узурпаторов.

Теперь Клео не сомневается, что он завершит разрушение, начатое сжиганием угля в промышленных масштабах. Последние двести лет человечество неосознанно, но изощренно занималось тем, что пробуждало своего родителя.

Она давно решила, что встретит свой конец вблизи любимых бухт. Возле береговой линии, где ее семья в течение нескольких поколений находила знаки и где она тоже нашла свой. Знамения, которые мир должен был изучать, символы, скрытые за постепенным разрушением цивилизации.

Теперь в ветре, дожде и безжалостных приливах, во снах, на толкование которых требовалась целая жизнь, пели новые голоса. Но каждый крик в ее кошмарах предвещает гораздо большие ужасы, которые еще только предстоит испытать.

Кто стал бы слушать семидесятипятилетнюю женщину, вступившую в свою последнюю битву с деменцией, местную чудачку, чья мать покончила с собой в психлечебнице? Гуляя возле супермаркетов и достопримечательностей этой ничтожной бухточки на юго-западе Англии, Клео рассказывала своим немногочисленным слушателям, что существует нечто страшное, которое нельзя ни осмыслить, ни, тем более, поверить в него. Рассказывала им, что оно уже многие годы ворочается в местных водах.

Скрытое от внешнего мира, но принадлежащее жизни, с которой мы знакомы.

В конце концов Клео находит в себе силы вырваться из бездействия, полной апатии, неоднократно прерываемой мечущимися в голове мыслями. Она выключает медиасервис.

Темнота в комнате сгущается. Жара вокруг ее кресла усиливается.

* * *

В ту ночь Клео снятся полипы – десятки тысяч синих студенистых форм с морского дна, отращивающих и волочащих за собой свои полупрозрачные лохмотья, пока вода в бухте не начинает напоминать пруд, покрытый густым слоем лягушачьей икры.

Среди них, по грудь в воде, стоят множество пожилых мужчин и женщин. Они поднимают свои иссохшие руки к ночному небу, непохожему на то, которое Клео видела раньше. Полог непроницаемой тьмы, испещренной далекими беловатыми паровыми шлейфами, напоминает мокрую от росы паутину.

Старики облачены в больничные халаты, завязанные у шеи. Они смеются или плачут от счастья, будто стали свидетелями чуда. Один или двое зовут на помощь. Среди них Клео узнает свою умершую мать.

Водная поверхность простирается до самого горизонта огромным эластичным ковром, вздымающимся и тошнотворно колышущимся, а тысячи серых и белых голов произносят в унисон имя.

С криком испуганного ребенка Клео вырывается из сна.

* * *

Ранним утром прохладнее. Она отправляется на короткую прогулку на Бродсендс-Бич, намереваясь дойти до лежащей за мысом бухты Элберри-Коув. В течение сорока лет своей работы на Агентство по окружающей среде Клео занималась изучением и охраной водорослей в той бухте. Теперь она не может нырять в силу возраста, но при каждой возможности продолжает приходить туда, чтобы отслеживать развитие иного характера.

Ей не следовало бы оставлять свой дом без присмотра. Иоланда, медсестра и сиделка, навещающая ее три раза в день, придет лишь через два часа. Но к тому времени станет слишком жарко для прогулок.

Пока никто не заметил ее на улице и не вызвал неотложку, Клео возвращается. Она вышла из дома, не одевшись должным образом. Посреди Бродсендс-роуд, проходя под заброшенными виадуками Брунела – этими каменными Левиафанами, до сих пор стерегущими каждый рассвет, она поняла, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки и нижнего белья.

В коридоре возле настенной вешалки она смотрит на записку и не помнит, ни как писала, ни как крепила ее на стену. Это напоминание о том, что ей нужно выпить таблетки, как только она проснется.

Наконец, одетая и принявшая лекарство, она стоит на Бродсендском пирсе.

Пять утра. Солнце встает, окрашивая бухту в бледно-голубой цвет. Небо отливает пронзительным серебром, которое через пару часов начнет жарить мозги.

Клео наблюдает необычное скопление черношейных поганок[10]. Их количество и расположение на песке снова кажется очень странным. Она пытается нащупать у себя на шее фотокамеру, но тщетно. Опять забыла взять ее, и уже не в первый раз.

До прошлого года она никогда не видела, чтобы в этом месте ловило рыбу больше трех поганок. Сегодня же насчитала двадцать особей. На пляже белым-бело от чаек. Они собираются здесь сотнями. Безутешно смотрят на море. Никто из них не взлетает и не кричит.

Там, где когда-то стояли пляжные хижины, городской совет возвел в преддверии предстоящего солнечного затмения смотровую площадку. Она тоже усыпана морскими птицами, погруженными в неловкое молчание и неподвижно всматривающимися в горизонт.

Последние годы, каждое лето Himanthalia elongata, или ремневидные водоросли, покрывают пляж словно огромная зеленая юбка, собираясь складками у края воды. Они плавают, полностью скрывая морскую поверхность на протяжении добрых пятидесяти метров от берега. В их широком неподвижном одеяле, будто задушившем сам прилив, Клео видит застрявшую огромную медузу-корнерота.

Потом различает вдоль берега большие бледные диски других медуз – корнеротов и ушастых аурелий. Они напоминают уродливые волдыри, выпирающие из запаршивевшей шкуры на спине какого-то крупного животного. Клео представляет, как под водорослями огромные белые щупальца сворачиваются кольцами вокруг густой зелени.

Когда-то воды залива походили на воды Средиземноморья. Офицеры нельсоновского флота поселились в этом районе, поскольку он напоминал им Гибралтар.

Клео думает о сотнях тысяч зрителей, которые скоро соберутся в заливе Торбэй, чтобы посмотреть на космическое явление. Им суждено увидеть зрелище, уже предвосхищенное этими подавленными птицами, боящимися ловить рыбу.

Часто останавливаясь, чтобы перевести дух, она идет по прибрежной тропе и пересекает пустырь, за которым лежит Эльберри-Коув. У нее есть меньше двух часов, прежде чем жара станет невыносимой. Дефицит электроэнергии нормирует работу кондиционера, поэтому в квартире ненамного прохладнее. Но в мыслях у нее и так царят путаница и тревога, даже без солнечного пекла.

Когда она идет вдоль утесов, впереди виднеется вымерший рыболовецкий порт Бриксхэма. Знакомый горячий ветер поднимается с моря и шумит в деревьях, окружающих пустыри. Клео пытается сохранить равновесие и не дать растрепаться непослушным волосам. Ей кажется, что деревья произносят то самое имя.

На пляже у нее за спиной потревоженные налетевшим ветром чайки прерывают свое тревожное молчание, испуганно кричат и взлетают. Клео наблюдает, как огромная пернатая эскадрилья направляется вглубь страны, удаляясь от некогда безопасного залива.

Вокруг нее сучковатые стволы сосен, бука и лиственницы, растущие вдоль прибрежной тропы, клонятся в сторону от моря. Их изгиб как бы намекает, что они хотят вырваться с корнями из земли и сбросить с себя швартовые тросы, удерживающие их в опасной близости от воды. За последнее десятилетие на территории от Дорсета до Корнуолла лиственные верхушки оставшихся на скалах и открытых берегах деревьев склонились, будто в испуганной мольбе. Или, может, в их дряхлом наклоне выражается отчаянное признание неустанно рождающейся там, на глубине, опасности, от которой ничто не ускользнет.

Мало кто замечает этот наклон, или его приписывают воздействию ветра. Большинство людей утратили способность понимать то, что нашептывает им природный мир. Но не все. Всегда беспокойные зимой или неподвижные и угрюмые в летнюю жару, деревья залива напряженно ждут то, что приближается к берегу, – нечто ощущаемое, но незримое. Клео уверена, что именно здесь находится явное доказательство дурного предчувствия, сотрясающего природный мир.

Она давно научилась читать знаки, посылаемые Землей, как до нее делали ее прабабушка, бабушка и мать. Знает, что деревья скоро будут биться в конвульсиях под натиском грядущих бурь. Будут ломаться под напором бурной морской воды, когда уровень океанов превысит достигнутый за последние три десятилетия.

И в самом конце, когда восстанет Творец, деревья оглушительным хором паники прокричат его имя, после чего замолкнут навсегда. Как, наверное, и мы. В своем сне Клео видела и переживала грядущее. Наглядно представляла то, что будет потом. Иногда эти предзнаменования начинают хаотично оживать и перед открытыми глазами.

Более молодые деревья, укрывшиеся в лесу Марьяж-Вуд, тоже произносят это имя. Она слышит, как они откликаются на противоестественный вой далекого ветра. Старшие представители этого древнего леса шикают на них в попытке заставить замолчать.

И когда Клео огибает мыс и спускается к бухте Элберри-Коув, она слышит, как это имя раздается прямо из воды. Уже не в первый раз. В шуме отступающего прибоя, увлекающего за собой несметное множество камешков, она часто его слышит. В шелесте неторопливых волн на раскаленном берегу присутствует страшный знак.

Никто не видел лика Божьего, и он остается невыразимым. Но Клео считает, что знает, как звучит его имя, на многих языках деревьев, птиц и моря, а также на странных наречиях из снов. Ее мать однажды сказала, что лишь вопрос времени, когда она услышит это имя повсюду и ото всех живых существ. Что она станет своего рода приёмником.

Когда Клео впервые услышала его, врачи были уверены, что голоса – это начало семейного недуга, раннее наступление помешательства, наследственной деменции, сохраняющей силу после того, как женщины ее рода на протяжении трех поколений объявлялись невменяемыми. К счастью, Клео бездетна, и это проклятие закончится на ней. Она никогда добровольно не передала бы ребенку свои знания.

Большую часть времени Клео изо всех сил пытается вспомнить лицо ее умершего мужа или даже время его смерти. И все же отказывается верить, что именно наследственная болезнь транслирует это имя в ее мысли. Считает, что недуг, медленно высушивающий мозг, делает ее восприимчивой к сообщениям, передаваемым природой. Тем, которые можно считывать лишь нарушенным шестым чувством.

Она принимает таблетки, некоторые из них, и никогда не излагает врачам семейные теории.

Все ее родственники утверждали, что это имя впервые было услышано среди находящихся в этой бухте окаменелостей. Свой первый опыт она получила хоть и не среди них, но тоже здесь, на краю морского луга.

* * *

В лесу, отделяющем бухту от засухоустойчивой кукурузы, которая растет на старом поле для гольфа, Клео прочесывает тропинки и подлесок, пока не находит искомые следы.

Машины скорой помощи приезжали сюда во время недавнего прилива. На гальке видны следы шин, более тонкие отметины от каталок и параллельные борозды от носилок на колесах.

Эти канавки приводят Клео к истоптанному участку красной глины в лесу за бухтой. Видимо, здесь проходило шествие тех, кто пытается адаптироваться к будущему, снящемуся им миру. Некоторые местные жители желают претерпеть великую трансформацию, ради Творца, которому тайно поклонялись на протяжении многих поколений. Некоторые из их числа уже исчезли под волнами и не вернулись.

Клео задается вопросом, выжил ли кто-нибудь из них в холодной воде, за пределами морского луга, или их изуродованные трупы были выброшены на берег и похоронены в лесу, среди скорбно согнувшихся деревьев.

В бухте море резко углубляется. Галечная насыпь сменяется гладким красным песчаником. В тридцати метрах от берега, на глубине шести метров, продолжают расти восемьдесят гектаров водорослей. Это один из крупнейших уцелевших морских лугов на Британских островах. Клео провела там сотни часов, пока не стала слишком старой для погружений. Она изучала морскую флору с помощью фонарика и камеры, наблюдая, как густая блестящая трава движется вместе с подводными течениями. За три десятилетия взяла тысячи образцов и не обнаружила среди этих зарослей ничего подозрительного. Но продолжает спрашивать себя, откуда взялся тот камень? Дольмен, стоящий в шестидесяти метрах от берега, спрятанный на морском дне, куда едва проникает солнечный свет.

Во время одного из последних погружений, перед выходом на пенсию, она заметила вдали, куда едва доходил свет фонарика, крупный черный силуэт. Там, где течения, вызванные покатым спуском и рифом, делали подводное плаванье небезопасным, было что-то установлено. Клео обнаружила это изваяние пять лет назад и считает, что оно там до сих пор.

Как только ее страх и паника утихли, она поняла, что объект неподвижен. Это было скалистое образование. Подплыв еще на десять метров – и при этом рискуя, так как возвращался прилив, а Клео, разменявшая весной 2050-го восьмой десяток, была уже не в лучшей форме, она смогла разглядеть камень, выступавший из подводной тьмы, словно голова ящерицы. К своему немалому изумлению, Клео обнаружила, что приближается к чему-то напоминающему большую шахматную фигуру – как минимум коня – стоящую на морском дне. Возвышавшийся над сохранившейся морской травой объект был явно создан вручную, хотя и грубо, и взирал ониксовыми глазами на окружающее его дно.

Он наводил на мысль о монументе, подводном надгробии или даже идоле. Сперва Клео решила, что тот упал с какого-нибудь корабля. Но в конце концов обнаружила доказательства существования его «паствы», причем такие, которые можно разглядеть без фонарика морского биолога. Поскольку создатели этой скульптуры обитали на суше, в деревне Чёрстон-Феррерс.

Воспоминание побуждает ее совершить очередной визит к Кудам, живущим в деревне. Причем сразу, как только она вновь обретет силы для столь долгой прогулки, поскольку ей хочется узнать, не сделали ли Куды свой последний прыжок в воды этой бухты. В последний раз, когда она заглядывала к ним, ей показалось, что они испытывали такую необходимость.

Уже поздно, и скоро станет слишком жарко для прогулок. Клео бросает на воду страдальческий взгляд и снова задумывается над тем, что так долго прячется там. По словам женщин ее рода, 235 миллионов лет назад Пришелец перебрался в данную бухту из региона южнее экватора, чтобы впасть в спячку на то время, пока Земля меняет свою поверхность.

Но что самое важное, время было на исходе. До затмения оставалось всего несколько недель. Солнце усилило адскую жару. Осенью даже не пахло.

* * *

Клео сидит одна, совершенно неподвижно в своей гостиной. Жалюзи на балконных дверях опущены. Медиасервис молчит и ничего не показывает. Когда действие антипсихотических препаратов подходит к концу, по телу распространяется знакомое возбуждение. В руках и ногах появляется параличное дрожание. Иоланда снимает его с помощью лекарств, гладит Клео волосы, пока та не успокаивается. Сиделка – бывшая беженка из Португалии – ухаживает за несколькими страдающими деменцией стариками, которых в этом районе немало. Она пришла через несколько минут после того, как Клео вернулась из бухты.

Пока Иоланда готовит обед, лежащая на диване Клео переключает внимание на портреты своих предков – Мэри Эннинг, Амелии Киркхэм, Олив Харви и ее матери, Джудит Олдуэй. Вытирает моментально навернувшиеся на глаза слезы.

Я такая же, какими были вы.

Возле снимков лежат полированные мадрепоровые кораллы, доставшиеся ей от матери. На стенах висят прессованные водоросли, заключенные в рамку Амелией Киркхэм, прабабушкой Клео.

Сделав значительный вклад в морскую ботанику и науку о Земле, все предки Клео умерли безумными. Пять лет назад, едва Клео начала слышать, как природный мир произносит это имя, что вызывало у нее в голове форменный гвалт, она приняла меры, не желая повторить судьбу своих предков. Чтобы заглушить вопли и видения, она глотает психотропные средства, которых были лишены ее прародительницы.

Ее мать отказалась от приема антипсихотиков. То, что разум Джудит пытался вместить и переработать, заставило ее покончить с собой за день до своего шестидесятилетия.

Глядя на семейные портреты, Клео не перестает думать о тщетности ее работы по сохранению природы в мире, неспособном достичь согласия. В мире, неспособном спасти себя. Ибо ее вид не в состоянии осознать свою незначительность на Земле, не говоря уже о незначительности Земли в космосе. Все женщины из ее родни, к несчастью, пережили свое собственное Откровение. Они не изменили разум никого из окружающих, лишь повредили собственный.

– У вас красивые родственницы, – произносит Иоланда, закрепляя поднос на ручках кресла Клео. Она видит, что взгляд пациентки обращен на фотографии, стоящие на серванте.

– А еще очень умные. Спасибо, дорогая, – говорит Клео. Ее внимание ненадолго переключается на аккуратно нарезанные бутерброды. – Моей прабабушкой была та самая Амелия Киркхэм. Ты не слышала о ней, Иоланда? А ее тетей – всемирно известная Мэри Эннинг.

Клео не уверена, говорила ли сиделке об этом раньше. Но свидетельства существования Пришельца, Творца впервые обнаружила Мэри Эннинг. Затем передала их своей племяннице, Амелии Киркхэм, которая со всей решительностью занялась столь любопытными уликами. Полученное знание, сама суть его, лишило ее рассудка.

– Мэри Эннинг была палеонтологом-любителем. Практически уникальная женщина для своего времени. Это было начало девятнадцатого века, дорогая моя. Женщинам запрещалось строить научную карьеру. Но она, дорогая моя, была настоящим первопроходцем. Большинством наших знаний о доисторической жизни и истории Земли мы обязаны ей.

– Думаю, вы тоже будете жить долго.

Клео пытается улыбнуться, но ей не хватает сил.

После зимних оползней на скалах Блю-Лейас именно Мэри нашла и правильно идентифицировала первого ихтиозавра. Также среди обломков той же породы она обнаружила плезиозавра и первого найденного за пределами Германии птерозавра, как и множество других окаменелых останков рыб, чье сверхъестественное влияние поспособствовало упадку семейной ветви, к которой принадлежала Клео.

– Ваш обед, мэм. Вам нужно поесть.

– Да. Это все те клятые белемниты[11], Иоланда. Мэри Эннинг показала их своей смышленой племяннице. С них-то и началась одержимость моей прабабушки. Именно тогда Амелия и предприняла удивительный прыжок в неизвестность. Мало кому из ученых такое пришло бы в голову. Хотя тайком они ох как перешептываются.

– Понятное дело.

Прабабушка Клео, Амелия Киркхэм, скончалась в больнице Чёрстон, до последнего дня бредя своими «белемнитовыми» видениями.

– Вот Амелия, рядом с Мэри Эннинг. Потрясающая женщина. Но любовью всей жизни для Амелии являлись водоросли. А вовсе не окаменелости. Первые две ее книги продолжают издаваться. Оригинальные издания выставлены в Королевском мемориальном музее Альберта. Это в Эксетере. Я видела их.

– Да, мэм.

Первые два тома книги Algae Devonienses («Морские водоросли Девона») Амелии пользовались довольно крупным успехом. Большая часть атласа Phycologia Britannica, в котором каталогизированы и проиллюстрированы все известные британские водоросли, построена на исследованиях Амелии. Однако любой разговор о ее книгах неизбежно приводил Клео к мысли о третьем, и последнем, томе, но она не делится этой информацией с Иоландой. Почти весь его тираж был уничтожен обеспокоенными родственниками. Мать передала Клео единственный экземпляр как раз перед тем, как ее, выкрикивающую то имя, тоже упрятали в сумасшедший дом.

Клео говорит с перерывами, в которые медленно пережевывает хлеб с ветчиной.

– Моя прабабушка Амелия собирала окаменелости и водоросли на всем пути от Корнуолла до Северного Девона, а также вдоль Восточного и Южного побережья Девоншира. Знаешь, одну крупную водоросль даже назвали в ее честь. Ведущие ботаники того времени были ее близкими друзьями, дорогая моя. С ними она делилась находками и некоторыми своими теориями…

А еще идеями, расширяющими более радикальные гипотезы ее покойной тети насчет юго-западного побережья. Но зачем надоедать с этим Иоланде? Она наверняка ничего не понимает. Да и конец Амелии нельзя назвать ни славным, ни счастливым.

Третий том, «Темный, медленный Потоп», нанес очень серьезный урон ее репутации; работа была выполнена в форме изложения сюрреалистических видений. Амелия пыталась описать огромные промежутки времени и постоянно меняющееся положение, форму и окружающую среду местного побережья только с помощью поэзии, акварели, пера и чернил.

Книгу выпустил скудным тиражом один местный издатель, частично на средства Амелии. Но зловещее содержание единственной ненаучной работы Киркхэм остается главным свидетельством того, что преследовало и волновало ее в течение десяти лет до заключения в психиатрическую лечебницу.

В последние дни своей свободы Амелия связалась с неортодоксальной спиритической группой «Последователи Прерванной Ночи» и уже завязывала шарфами глаза, угрожая с корнем вырвать их себе, если с нее уберут эти покровы. Но множественные слои льняных лент не спасали от зрелищ, разворачивающихся у нее в голове. Они сформировали наиболее жуткие откровения, записанные в «Темном, медленном Потопе». Видения, терзавшие ее, объясняли знаменитые бредовые выступления Амелии на набережных и пирсах, когда она, с почти полностью запеленатым лицом, если не считать рта, вставала на деревянный ящик и обращалась к дамам и джентльменам Торки.

«Темный, медленный Потоп» был заполнен рисунками окаменелых морских существ, обнаруженных и очищенных Амелией Киркхэм. Еще более детальное впечатление, полученное автором от этих окаменелых обломков, воплотилось в ее воображении, творческих способностях, подпитанных видениями. Эти образы напоминали облик Творца, разрушителя и воссоздателя миров. Облик прибывшего на Землю Пришельца, о котором давно грезили родственницы Клео, но воссозданный и выраженный способами, доступными лишь через безумие.

Клео не нужно было открывать книгу Амелии Киркхэм, чтобы снова увидеть студенистые гротескные фигуры, населявшие беспокойное сознание прабабушки в последние, мучительные годы ее жизни. Лишь вызвав в голове образы тех существ, она довела себя до потери рассудка. Когда явившиеся Амелии во сне фигуры раскрыли свои дряблые рты, чтобы пропеть это имя, она навсегда утратила связь с окружающим миром.

Она всегда верила, что видит во сне представителей инопланетных рас, путешествующих в космосе, в глубочайших океанах пространства и времени. Существ, создававших жизнь из самих себя, а затем уничтожавших ее на протяжении 13,7 миллиарда лет – всего жизненного цикла вселенной.

* * *

Через неделю, на рассвете пятницы, Клео пытается заглянуть в дом Кудов сквозь панель из рифленого стекла рядом с входной дверью. Видит только зеленоватый свет, рябящий, как отблески воды на стене бассейна. Четыре года назад, во время первого спешного осмотра этой гостиной, она поняла, что весь нижний этаж здесь находится ниже уровня земли и выложен аквамариновой плиткой, как плавательный бассейн.

Клео открывает щель для писем и заглядывает в один из двадцати четырех домов Чёрстон-Феррерс, чьи нижние этажи неизменно переоборудовались под водохранилища. Разве могла она в одном и том же месте столько раз последовательно переживать одну и ту же галлюцинацию? Вряд ли ее деменция зашла так далеко.

Клео продолжает приходить сюда, невзирая на три запретительных судебных приказа и на две загадочных угрозы ее жизни.

Последние, по ее мнению, исходили от местной религиозной группы, называющейся то ли «Самый Последний Завет», то ли «Отверзание Ока». От наказания магистратским судом ее избавили только возраст и психическая нестабильность.

Испытывая знакомый трепет, вызванный дерзким вторжением, Клео проходит на задний двор Кудов.

Окна на стене дома закрыты ставнями, как и у соседей, страдающих аналогичной зависимостью. Сад обычный и типичный для района: пальмы Trachycarpus wagnerianus, вымощенные розовым камнем дорожки, высокие заборы, безупречные газоны и клумбы, поросшая жимолостью беседка.

Единственной отличительной чертой этих аккуратных садиков являются разнообразные каменные украшения. Во дворе Кудов это образы черных морских коньков, сидящих то ли на за́мках, то ли на рифах – Клео так и не смогла понять, на чем именно, но знает, что скульптуры созданы художником, который работал с живыми моделями и придерживался сурового реализма.

Она чувствует наглую провокацию в звериных глазах четырех стоящих на лужайке гиппокампусов.

Первые подозрения по поводу этой деревни впервые возникли у нее, когда она прошла по следам из Элберри-Коув через Марьяж-Вуд и связала их с ночной активностью частных машин скорой помощи в окрестностях Чёрстон-Феррерс. Как раз в то время округу, словно пожар, охватила одна из современных «научных» религий, которую отличала фанатичность, не виданная со времен Черной смерти, поразившей Девон семьсот лет назад.

Появление новых религиозных групп произошло за пару лет до обнаружения Клео статуи в бухте Элберри-Коув. Однако, по ее мнению, эти церкви действовали уже давно, хоть и маскировались под что-то другое.

Машины скорой принадлежат одной из благотворительных организаций, созданных этими новыми культами, которые купили здания англиканцев в Пейнтоне, Бриксхэме и Торки и привели все окна в них к единому дизайну. Казалось, мало кого из местных любителей древности это обеспокоило либо их заставили замолчать. Клео не знала точно. Но посещаемость, как она слышала, сейчас очень высокая. Почти все прихожане – люди пожилого возраста.

Клео сопротивлялась их неоднократным попыткам вовлечь ее в свои религиозные программы по уходу за престарелыми, а также в обширную досуговую программу. Соседи потчевали ее россказнями о чудесных развлечениях и мероприятиях, пока она не попросила их заткнуться.

Мэр же и городской совет очень довольны, поскольку церковные группы снимают приличную часть нагрузки на многострадальные местные службы здравоохранения. Семидесяти процентам жителей залива – за шестьдесят. За последние пять лет корпоративное благотворительное крыло церкви, «Отверзание Ока», также приобрело в регионе более половины домов престарелых. Качество ухода непревзойденное.

Но Клео никогда не придет в голову присоединиться к вере, где церковным окнам придают форму глаза. Одного большого глаза. Огромного, светящегося, но почему-то идиотически-пустого и бездушного, всегда выложенного из витражного стекла зеленого, желтого и черного цветов, которые у Клео ассоциируются с рептилиями.

Этот дизайн как бы намекает, что церковные окна ведут пристальное наблюдение за теми, кто проходит под ними. А еще Клео заметила, как постепенно, без всяких объявлений исчезают кресты со всех зданий, даже с памятников архитектуры.

В последнее время садовые орнаменты Чёрстон-Феррерс уже не кажутся ей странными, поскольку интерьеры домов, за которыми она так пристально следила, имеют куда более интересный облик.

Большую часть задней террасы дома занимает устройство, состоящее из белых пластиковых трубок или шлангов, прикрепленных к генератору, который производит столько тепла, что согревает все ее тело, притом что она стоит в нескольких футах от него. Воздух рядом с механизмами пахнет маслом и электрической проводкой. Две большие трубы проходят через стену домов. Ощущается исходящая от шлангов вибрация. Наклоняясь ближе, Клео слышит, как в трубах булькает вода.

Это устройство – своего рода насос. Вытяжной вентилятор, расположенный над механизмом, исторгает прохладный воздух, неприятно пахнущий соленой водой. Каждая из церковных машин скорой помощи, посещающих деревню, тоже оснащена механизмом фильтрации морской воды.

Встав на цыпочки, Клео заглядывает сквозь сетчатый экран перед жужжащими пластиковыми лопастями вентилятора. Пока не закололо подушечки стоп и не заныла старая спина, она остается в этом положении и смотрит с удивлением и отвращением на просторную гостиную Кудов.

Светильник с рассеивателем, встроенный в известняковый камень, освещает наполненное водой пространство. Здесь нет обычной мебели, только несколько больших валунов, расставленных по краям комнаты, и в каждом встроена лампа. На полу, под водой, медленно раскачиваются заросли частухоцветных, или морской травы.

В тусклом, зеленоватом свете Клео сперва видит миссис Куду, та сидит, голая, на каменном насесте, над этим причудливым гротом. Хозяйка дома наблюдает за какой-то деятельностью, скрытой от посторонних глаз и происходящей в другой части помещения.

До того, как Клео нашла эту пару, она никогда не видела, чтобы человек был покрыт ниже шеи столь уродливой кожей. Мало того, что миссис Куда была наказана горбом или огромным мясистым наростом с торчащими из-под него позвонками, так еще ее кожу усыпали большие розовато-оранжевые пятна псориаза. Изначально Клео подозревала, что это признак редкого заболевания, при котором присущая земноводным среда обитания приносила больному облегчение. Но сейчас она видит перед собой далеко не целебный пруд. Судя по стенам, отделанным под камень, и правдоподобным инкрустациям – ракушкам, моллюскам и нескольким видам крабов-отшельников, – гостиная Кудов превращена в скалистую заводь.

Проходит как минимум пять минут, прежде чем Клео впервые замечает хозяина дома – если его состояние оправдывает это название. Мистера Куду ей не удается как следует разглядеть; по большей части он остается под водой, лежа лицом вниз. Лишь когда его блестящее тело попадает под лучи трех встроенных в камни светильников, она может более полно оценить степень его увечности.

Кожа у него в том же состоянии, что и у жены, хотя грудная клетка, руки, плечи, голова и шея как у обычного взрослого человека, разве что старого и сгорбленного. Однако Клео приходит к убеждению, что у мистера Куды нет ног. Либо есть лишь одна. Нечто, тянущееся из его бугрящегося живота, подобно щупальцу обвивается вокруг пучка морской травы. Держась за длинную, извивающуюся водоросль, он крутит своим крупным телом под водой, при этом голова у него остается скрытой под поверхностью. Клео ни разу не видела, чтобы он поднимал ее и делал вдох.

Мистер Куда начинает проворно скользить в воде. Рябь от его бесшумного кругового движения расходится в разные стороны, посылая волны на камень, на котором сидит его жена. У подножия выступа он останавливается и, словно ребенок, медленно поднимает лицо к самой поверхности. Его покрытая чешуей жена осторожно соскальзывает со своего каменного насеста и опускается рядом с ним. Оказавшись лицом к лицу, они начинают заниматься чем-то, похожим на поцелуй.

Что беспокоит Клео в этом интимном занятии, так это промежуток между лицами и то, как миссис Куда закатывает глаза, белеющие на испещренном морщинами лице. Остатки ее иссохших грудей колышутся, наводя на мысль о работе насоса или учащенном дыхании.

Когда мистер Куда наконец прерывает этот жуткий контакт, Клео видит, как тонкий темный предмет, напоминающий длинный язык, резко возвращается в широко раскрытый рот его жены.

Очевидно, мистер Куда танцевал там, в зеленых водорослях, чтобы обольстить партнершу. Это отвратительное кружение на мелководье является своего рода брачным ритуалом, который Клео неоднократно наблюдала у морских коньков в местных бухтах.

Впервые увидев эту пару и других, еще более уродливых обитателей деревни, она понимает, что звук генератора и вентилятора Кудов, застряв в голове, будет преследовать ее и дома. Закрывая перед сном глаза, она уверена, что белый потолок ее спальни идет рябью, как свод пещеры, затопленной во время морского прилива. А еще она не может забыть другие неприятные образы, напоминающие некачественные слайды, вставленные в проектор, – увиденные ею животы мистера Куда и других пенсионеров этого района. После того, как мужья разрывают поцелуи со своими женами, они исчезают из поля зрения, скользя по затопленным водой полам своих гостиных, а их слегка раздутые животы шевелятся, словно внутри извиваются множество змей.

На этом теплом мелководье деревенских логовищ Клео наблюдала за многими, кто был немощен на суше, но сумел чудесным образом преобразиться или получить вторую жизнь в воде. Эти пожилые люди теперь резвятся и скользят среди покачивающихся водорослей, которыми засеяли залитые водой полы своих гостиных.

Если Клео поделится этим с кем-нибудь, рассказ сочтут бредом сумасшедшего. Ее обвинят в том, что у нее галлюцинации, и хотя она очень часто бывает подвержена видениям, то же самое говорили и про ее мать, бабушку и прабабушку. Но Клео уверена, что бремя таких знаний скоро принесет самый неприятный плод в воды этого проклятого залива.

* * *

В ту ночь Клео снятся маленькие островки с лицами, сформированными из черных теней, отбрасываемых гигантским поднимающимся солнцем, слепящим и придающим морской воде цвет полированной стали.

Она стояла на краю незнакомого обрыва и окидывала взглядом панораму из новых красных скал. Вдоль береговой линии виднелись огромные свежие выбоины, обнажившие алую породу. Массивные груды ржаво-красного щебня обрушились в сверкающую воду, будто сильный шторм вызвал столетнюю эрозию за считаные дни.

Судя по далеким холмам, она находилась где-то рядом с Гудрингтоном. Но если это так, то береговая линия Южного Девона подверглась стремительному преобразованию.

Покачивающиеся в море у нее под ногами фигуры пытались привлечь ее внимание. Крупные, черные, бесформенные, но при этом скользкие и блестящие, они кружились и плескались, ныряли и всплывали, издавали лающие звуки, которые, если вслушиваться, напоминали человеческие голоса. Издали их лица напоминали собачьи морды с усами и приплюснутыми ушами. Глаза и зубы были человеческими.

* * *

Клео просыпается у себя в гостиной и сразу видит поднимающуюся с кресла Иоланду. Сиделка осторожно приближается, улыбаясь, ее красивые глаза широко раскрыты и блестят от возбуждения, которое, как предполагает Клео, никак не связано с пробуждением пациентки.

Иоланда, наверное, вошла, пока Клео спала. Был уже десятый час. Первую половину ночи она постоянно металась, просыпаясь, а затем пыталась бодрствовать, поскольку антипсихотики не могли подавить ее сновидения. Целую неделю после визита к Кудам Клео нездоровилось.

В дальнем конце комнаты мерцает экран медиацентра, звук приглушен. Сиделка смотрела новости и листала дневник, с помощью которого Клео отслеживает каждый день и куда записывает внезапно нахлынувшие воспоминания и результаты применения лекарств. Возможно, Иоланда развлекалась чтением ее мемуаров. Клео не думает, что в дневнике есть что-то забавное, но не может вспомнить многое из того, что в него записывала. Прописанные лекарства не сохранят ей рассудок, но они замедляют его деградацию и успешно ослабляют манию – если, конечно, Иоланда посещает ее три раза в день и проверяет, принимает ли их Клео.

Она тянется к стакану и пьет через соломинку. Томная ночная жара нагрела воду. Клео замечает, как дрожат у нее руки, и спешно проглатывает три таблетки, которые Иоланда уже положила на приставной столик.

Сиделка пытается заслонить собой экран.

– Новости не очень хорошие. Позвольте мне их выключить.

– А разве они когда-нибудь были другими? И все же дай я посмотрю. Что я пропустила?

Мир. Она точно не скучала по нему, пока спала. Ее сужающееся сознание зачастую утомляют слабые попытки понять, как люди допустили, что все стало так плохо. А в последние несколько дней, казалось бы, бесконечная война между Турцией, Ираком и Сирией из-за контроля над верховьями Евфрата и Тигра перешла на новый уровень. У индийцев по-прежнему есть их дожди, в отличие от пакистанцев. Они тоже будут снова воевать из-за воды.

Даже с приглушенным звуком Клео больше не хочется смотреть на огромные пылевые облака, удары дронов, обломки машин и лунный ландшафт из разрушенных бетонных блоков, в который сейчас превратилась большая часть Среднего Востока, Кашмира и Северной Африки. Клео предполагает, что Иоланда следила за новостями о различных обостряющихся конфликтах.

– Здесь произошло нечто ужасное, – говорит Иоланда с окаменевшим от шока лицом.

– Здесь?

На экране транслируются местные новости.

– Сделай погромче! Быстрее.

В последнее время у Клео на пороге произошло несколько достойных внимания событий и знамений, но они редко попадают в региональные СМИ. Однако на экране идет репортаж с мыса Берри, находившегося меньше чем в двух милях от ее дома.

Клео видит сделанные с воздуха съемки природного заповедника, который не спутает ни с каким другим. Известняковый мыс и остатки того, что когда-то, триста семьдесят пять миллионов лет назад, было огромным тропическим коралловым рифом. Ее родственницы, чьи портреты стояли на серванте, даже считали мыс Берри половиной какого-то очень старого портала.

Клео смотрит репортаж, дополняемый взволнованными комментариями Иоланды, и видит, что за последнее время в этот портал пытались шагнуть огромное множество людей.

– Боже милостивый, – восклицает Клео. – Это же люди из местных домов престарелых.

– Какой ужас. Не думаю, что вам нужно это смотреть.

– Чепуха. Думаешь, меня это удивляет? Они сделают все, чтобы заманить их в воду.

– Что вы имеете в виду?

– С открытым сердцем и открытой… не обращай внимания.

Как же эти бедняги барахтались и махали руками, спрыгнув в море с утеса! Как минимум семьдесят человек из двух местных домов престарелых. Немощные и слабоумные, все они кричали, пока летели до воды две сотни футов.

Есть лишь две записи инцидента, произошедшего рано утром, пока Клео спала: кадры с камеры наблюдения на маяке и дрожащая съемка, сделанная одной сиделкой, которая сейчас находится под стражей в полиции. Иоланда говорит, что она пришла в восемь, и с тех пор эти записи повторяют каждые полчаса. Несмотря на все, происходящее в мире, события в Торбее попали в международные новости; пожилые люди из двух домов престарелых все вместе спрыгнули с края утеса.

Полиция ищет членов персонала, которые довезли этих растерянных людей до обрыва. Строится множество различных догадок. Сиделки помогли жертвам сесть в автобусы и сойти с них, затем довели их или довезли на колясках при свете фонариков к той страшной пропасти, рядом с которой никогда не любила стоять Клео.

На записях слышен гвалт морских птиц: кайр, гагарок, моёвок и чаек. Они всегда шумны в своих гнездах на краю утеса, но пока эти ссутулившиеся, худые и немощные старики устало ковыляют и прыгают в бездну, на страшные черные скалы и в бурлящее разгневанное море, крики птиц превращаются в какофонию, переходящую в исполненное паники крещендо. Пернатые должны были еще спать. Но в буйном птичьем гвалте Клео слышит имя, произносимое с самозабвением и исступлением, после чего следует подношение. Поскольку именно это она наблюдает: жертвоприношение. Именно оно происходило у мыса Берри; а вовсе не массовое самоубийство или убийство, как утверждает пресса. Человеческое жертвоприношение у двери, у самого порога того, что пробуждается.

Бедные глупцы, приведенные к утесам своими сиделками, медсестрами, врачами, носильщиками и санитарами домов престарелых «Эспланэйд» и «Гэлмптон-Грин», все выкрикивали то самое имя, присоединяясь своими хрупкими, но пылкими голосами к птичьему гвалту. Они исчезали из поля зрения по одному или парами, держась за руки, и даже целой дезориентированной кучкой. Падали, наверняка разбиваясь вдребезги о волны и скалы. Никого не сталкивали; все шли сами, выкрикивая имя.

Обитателям этих домов престарелых обещали, что в столь трудные для страны времена они встретят свои последние дни с максимальным комфортом. Но Клео знает, что такой массовой эвакуации из жизни предшествовала длительная подготовка.

Сюжет переключается на экстренные сообщения о дюжине аналогичных несчастных случаев, постигших дома престарелых в Плимуте и Северном Корнуолле. Их многочисленных пожилых обитателей обнаружили рано утром, они брели самостоятельно либо с помощью ходунков или ехали в креслах-каталках к заливу Уитсэнд и другим пляжам. Возможно, с намерением тоже броситься в море. Неясно, скольким не помешали достичь своей цели.

Клео всегда казалось странным, озадачивающим и тревожащим то, что во внешние стены дома престарелых «Эспланэйд» в пейнтонском Раундхэм-Гардендс вмуровали, будто в качестве декоративного элемента, местные окаменелости. Это произошло вскоре после того, как учреждение перешло во владение религиозной группы «Отверзание Ока».

Клео написала в городской совет с требованием дать объяснение тайной деятельности, которая велась в тех стенах, но так и не получила ответа. Такое же нововведение затронуло стены пейнтонского церковного кладбища после того, как с них сняли распятия. По мнению Клео, эти окаменелости вмуровали в кладку, чтобы повлиять на недавнее решение столь многих людей расстаться с жизнью.

Она может лишь предполагать, что лучшим материалом для таких манипуляций послужил угасающий и больной рассудок стариков. Они были лучшими приемниками для сигналов, передаваемых из-под вод бухты. Поэтому передатчики – ископаемые – намеренно размещались в непосредственной близости от этих бедных, сбитых с толку умов.

Каждый из упомянутых в новостях домов престарелых принадлежит религиозной группе «Отверзание Ока», богатой нонконформистской организации, как ее описывают в новостях за неимением лучшего определения. Хотя у Клео наготове есть свое – культ. Культ, коварно вторгшийся в религиозную общину и дома престарелых, в графстве с подавляющим количеством пожилых жителей.

Кажется, это нечестно и чудовищно по-дарвиновски, что одни меняют облик, а другие – приносят себя в жертву морю таким вот образом. Хотя жители Чёрстон-Феррерс, такие, как Куды, – люди небедные; возможно, выбор, кому плавать, а кому прыгать в объятья смерти, зависит просто от наличия денег.

Клео шокирована, но не удивлена. За последние пять лет она заметила здесь немало странностей. И Королевский флот, и отдел морской биологии Плимутского университета сообщали о сильных шумах в районе океанического ложа. Рыбаки, использующие гидролокаторы, также утверждали, что рельеф дна претерпевает изменения. Моряки из остатков рыболовного флота Саут-Хэмс давно уже получали из местных вод странный улов.

Забыв про свой скептицизм, Клео со всей серьезностью относилась к найденным в Интернете историям о том, что попадало в рыбацкие сети и тут же конфисковывалось Агентством по окружающей среде. Часть улова продолжали изучать в лабораториях Плимутского университета. Два морских биолога из Бриксхэма, Гарри и Филлип, с которыми Клео после выхода на пенсию поддерживает непрочные и не основанные на взаимности отношения, отчаянно избегают каких-либо классификаций или слухов фортеанского[12] характера, которые приписывает им Клео. Гарри и Филлипу известна причина ее ухода на пенсию, но они не признают, что лично исследовали пять особей Eledone cirrhosa, или кудрявого осьминога. Существа, чьи размеры и вес значительно превосходили все ранее зарегистрированные, были пойманы в прошлом году в водах у побережья Саут-Хэмс.

Информаторы Клео также подтвердили, что слухи о гигантском кальмаре, обнаруженном в местных водах, также не являются полностью вымышленными. Так и не опровергнуты утверждения о том, что возле устья реки Дарт экипажем катера Королевского ВМФ был пойман и убит невероятных размеров осьминог Haliphron atlanticus, всего с шестью щупальцами, но достигающими в длину десяти метров. Поступали сообщения о том, что это существо угрожало парому и предприняло несколько попыток утащить за борт как минимум одного пассажира. Информаторы утверждают, что частично переваренные останки, обнаруженные в брюхе твари, могут принадлежать трем пропавшим без вести каноистам, которых в последний раз видели в прошлом году в канале под Гринуэем, направлявшимися в сторону Тотнеса.

Разве три года назад, в 2052-м, плимутская гавань не кишела Octopus vulgaris[13]? Этот вид не наблюдали в британских водах с начала шестидесятых годов прошлого века.

И для тех, кто склонен искать связь между безумными несчастными случаями и любопытными находками, сделанными в водах графства, на этом все не закончилось. Инженеры, которым поручили построить под Салкомбом ветряную электростанцию, наткнулись на каменные постаменты с рисунками вроде тех, которые оставили после себя по всему Корнуоллу кельты и люди Железного века. Во время прокладки новых кабелей для передачи электроэнергии с британских атомных станций в пострадавшие от засухи районы Южной Франции, возле мыса Старт-Поинт, что в Южном Девоне, были обнаружены гигантские круги из базальтовых плит, напоминающие зубастые пасти на безглазых лицах. Эти два открытия возродили местные предания о возможности существования у берегов Девона и Корнуолла руин Атлантиды. Что-то там несомненно есть, хотя Клео сомневается, что это – Атлантида.

В стены домов престарелых в Торбее вмуровали окаменелости, а окна церквей получили форму в виде глаза. Гериатрический культ добровольно самоуничтожился на скалах мыса Берри в ночь перед солнечным затмением. Разве они не слышали имя и не принимали его образы своими слабеющими умами? Клео задается вопросом, не должна ли она приковать себя к раме кровати и проглотить ключ, на весь оставшийся до этого космического события срок, чтобы не присоединиться к бескрылым торбейским птахам, полным решимости прыгнуть в объятья смерти.

* * *

В тот день Иоланда возвращается в четыре часа, на тридцать минут позже, и будит задремавшую Клео.

Она утверждает, что новости с мыса Берри расстраивают ее, и спрашивает пациентку, можно ли переключить канал.

– Не могу это больше видеть. Но сегодня ничего другого не показывают. Выловили несколько тел. Я бы лучше посмотрела что-нибудь про войну.

Клео соглашается, поскольку Иоланда пробудет у нее лишь один час. Сиделка задержалась из-за пробок, возникших перед затмением. При мысли об этом космическом событии Клео становится не по себе.

– Почему вы не рассказываете мне о вашей семье? – спрашивает Иоланда, принося Клео на подносе чай. – Знаю, что эти женщины очень важны для вас. Может, ваш рассказ о них сможет отвлечь нас от ужасов этого дня.

«Сомневаюсь», – мысленно отвечает Клео, но смотрит при этом на фотографии бабушки, Олив Харви, продолжившей работу своей матери в области исследования водорослей и скалистых заводей. Олив была защитницей природы и художницей, продавала туристам ракушки, полированные мадрепоры и прессованные водоросли.

Во время еды Клео рассказывает Иоланде о том, как Олив проводила большую часть жизни вне дома, на побережье Пейнтона, на юге Гудрингтон Сэндс, погружалась в скалистые заводи Солтерн Коув и Уотерсайд Коув. Женщина усердно продолжала семейное дело, фотографировала и собирала литоральную флору и фауну: спиральных фукусов, узловатых аскофиллумов, красные водоросли, бороздчатых анемон и пятнистых креветок-бычков и, самое важное, Galathea strigosa, краба-плавунца. Мать Олив, Амелия Киркхэм, женщина с яркой, но трагической судьбой, узнала во сне о происхождении этого существа, о чем потом и кричала.

Олив десятилетиями копалась в скалах и там, где вокруг сланца и песчаника девонского периода скопилась флювиальная брекчия[14] из пермского периода. О местонахождении лучших окаменелостей Олив догадалась по работам своей предшественницы. Обещания прародительницы или ее предупреждения о том, что будущие поколения ученых откроют на этих скалах еще большие чудеса и ужасы, привели Олив к берегу во время отлива.

После десятилетий береговой эрозии побережье Гудрингтона обнажило затопленный лесной массив – пни деревьев, появившихся после последнего ледникового периода. Это была личная находка Олив. Благодаря ей она сделала себе имя в кругах, занимающихся подобными исследованиями. А еще Олив Харви обнаружила норы в брекчии и поспешила их зарыть.

В этих хорошо сохранившихся убежищах находились неприкаянные останки животных, обитавших в пустынях пермского периода двести сорок восемь миллионов лет назад. Могильная песнь одного вымершего обитателя положила начало разрушению разума Олив. Она звучала из норы, оставленной гигантской Артроплеврой, многоножкой, достигавшей в длину четырех метров.

В своем дневнике Олив записала то, как однажды присела отдохнуть на месте раскопок и потерялась на два дня и две ночи. По ее словам, разум «раскрылся через свою сущность и воспоминания» и вошел в состояние психоза, которое у Клео больше ассоциировалось с негативным опытом, полученным под воздействием ЛСД. То, к чему прикоснулась Олив и что повлияло на нее на глубоком подсознательном уровне, являлось всего лишь микроскопическим фрагментом субстанции, изначально отделившейся от некой гигантской извивающейся и осыпающейся фигуры. Все произошло двести сорок восемь миллионов лет назад, когда эта часть Британских островов была пустыней возле экватора. Но тогда началось неумолимое падение очередной родственницы в социально неприемлемое просветление.

Клео продолжает свою историю и рассказывает завороженно слушающей Иоланде о своей матери, измученной, пережившей два развода защитнице окружающей среды Джудит Олдуэй. В возрасте пятидесяти девяти лет та положила конец тяжелому и непоправимому поражению своего мозга. Не выдержав того, что сочли ранней стадией деменции, она приняла слишком большую дозу медикаментов. Несмотря на большие провалы в памяти, Клео так и не забыла тот день.

При жизни Джудит часто напоминала дочери о том, что исследовали, открыли и во что впоследствии уверовали Амелия и Олив. Рассказала Клео все, что ее мать, Олив, передала ей: знание о том, что наша планета – всего лишь крошечная креветка, плавающая среди миллиардов фрагментов в холодном, враждебном океане из газа и мусора. И что пятьсот тридцать пять миллионов лет назад Пришелец преобразовал нашу бесконечно малую частицу. Впоследствии мир неоднократно разрушался и возрождался в результате страшных прихотей и вспышек ярости этого неспокойного визитера. Всем ее прародительницам снились одни и те же сны; обнаруженные ими окаменелости были сродни смазанным отпечаткам пальцев на стенах огромного места преступления, величиной с планету.

Мать Клео дополняла собственную трактовку познаниями в области науки о Земле. Джудит страстно утверждала, что если бы мы ползали по этой Земле в меньшем количестве и не скапливались в местах богатых углеродом культур, не устремляли к звездам свое высокомерное, легкомысленное присутствие, если бы не отравляли и не разрушали почву, не сливали нечистоты и отходы в черные бездны, не опутывали кабелями дно океанов и горные хребты, чтобы транслировать свою инфернальную болтовню, не истощали запасы пресной воды и не вызывали таяние ледников, не меняли направление ветра и не влияли на выпадение осадков, не нагревали недра Земли и не растопляли полярные шапки, не сокращали популяции рыб и млекопитающих… если бы… мы не расплодились до девяти миллиардов мозгов и не создали на одной маленькой планете столь высокую концентрацию сознания, нейронная активность которого распространилась далеко за ее пределы… если бы ничего из этого не случилось, Пришелец, пребывавший в спячке там, на глубине, возможно, никогда даже не приоткрыл бы свой единственный глаз.

В предисловии к «Темному, медленному Потопу» Амелия Киркхэм писала: «Хоть все Боги и проспали наши Безбожные деяния, любой из них еще способен пробудиться».

Последние слова Амелии священнику, проводившему соборование, предположительно были следующими: «Что мы наделали? О боже, что же мы призвали? Неужели та тварь является Богом? Не просто „богом“, а „Богом“ с большой буквы: высшим Творцом».

Джудит раньше спрашивала Клео, почему нашему виду хватило ума создать необходимые условия, при которых истощенная, умирающая планета и то, что на ней погибло, смогли призвать это имя. Теперь Земля возвестила о пробуждении; Джудит сказала об этом Клео еще до того, как той исполнилось десять.

Незадолго до смерти мать даже умоляла ее не заводить детей. «Ради бога, – кричала она с кровати, к которой ее нередко привязывали, – не продолжай это!»

Клео предполагала, что под «этим» она подразумевала наследственное психическое расстройство, но впоследствии осознала, что Джудит имела в виду нас. Всех нас, человеческий род. Джудит хотела положить конец нашему гнету на внешние слои этой маленькой планеты в Солнечной системе, в которой обитал столь древний житель, тот, которому снилась такая мерзость, как огромные ящерицы, пищевая цепочка, вирусные формы жизни, тлен и смерть. А еще мы, окружающие его вечную сущность, жившую столько миллиардов лет, что наше понимание времени совершенно не совпадало с его. Клео послушалась матери и осталась бездетной.

И Джудит всегда следила за тем, чтобы Клео записывала свои сны.

* * *

Умолкнув, Клео осознает, что понятия не имеет, как долго говорила и что из сказанного произносила лишь мысленно. Лекарства у нее очень сильные.

Сиделка уже надевает свою летнюю шляпку.

– В пятницу мы будем вместе наблюдать затмение, отсюда, да? С балкона. Я приду пораньше.

– Лучше б ты провела этот день со своей семьей, дорогая моя.

– О, Клео! Вы все еще думаете, что во время этого затмения наступит конец света? – смеется Иоланда.

Нет, Клео думает, что будет не так. Не совсем так.

– Конец света коснется только нас, моя дорогая, а не всего вообще.

Хотя часто задается вопросом, станет ли грядущее затмение предвестником всеобщего вымирания. Разве она не задумывалась об этом после всех снов? И будет ли это преображение тверди небесной предвестником катаклизма, как сказано в Библии.

Клео не согласна полностью ни с этой идеей, ни с мыслями ее предшественниц, ни с воззваниями новых церквей, которые чересчур уж полагаются на «Темный, медленный Потоп», а также на другие, более старые, почитаемые ими тексты из новоанглийского Провиденса.

– Я считаю, что нас ждет почти полное уничтожение, Иоланда, но те, кто выживут, получат частичные эволюционные преобразования. Я не могу назвать тебе ни сроков, ни какой-то конкретной даты, но это произойдет довольно быстро относительно продолжительности жизни Земли. И по жуткой нарастающей, как последствия климатических изменений, сопровождающиеся вымиранием, которого мы не видели со времен эпидемии бубонной чумы в Европе и Азии. Так что я отвожу нам как минимум еще два столетия жизни среди руин нашей цивилизации. Но это будут времена, с которыми нам до сих пор не приходилось сталкиваться. Например, кто из нас умеет дышать под водой? В большинстве мест на Земле может потребоваться это умение.

– О, Клео! Вы меня смешите.

– Мир меняется стремительно и непостижимо, приближаясь к критической массе, Иоланда. Ты же это наверняка заметила? И я считаю, что старый добрый Торбей должен сыграть в этом эпохальном событии особую роль.

Иоланда со смехом вешает сумку себе на плечо.

– Как скажете, Клео! У вас в голове столько всего творится. Но вы делаете большие успехи. Если будет одолевать беспокойство, вам придется принимать релаксанты. Так говорит врач.

– Ты, возможно, спросишь, – не унималась Клео, хотя сиделка уже выходила в дверь, – почему я не перебралась в район, расположенный на возвышенности. Но если посмотреть на открытия, сделанные моими родственницами, кому захочется пережить то, что грядет?

* * *

(Выдержки из дневника Клео Харви)

18 июля 2055 года

Моя дорогая Иоланда!

Я могу забыть и не сказать тебе это. Могу отвлечься или проспать твой следующий визит. Но поскольку я сегодня радуюсь временной ясности ума, мне кажется, я должна дать тебе кое-какие пояснения, чтобы ты лучше могла понять те хаотичные истории, которые я рассказывала тебе на протяжении последних двух лет; истории о моей семье и нашей работе здесь, в бухте.

Моя прабабушка Амелия Киркхэм, о которой я, возможно, упоминала во время нашего общения, была уверена в следующем: то, что она называла Древним, или Великим Древним, прибыло на нашу планету в эдиакарский период, пятьсот тридцать пять миллионов лет назад, во время последних издыханий докембрийской эпохи.

Ее методы построения этой временно́й шкалы были сложными и требовали не только научного подхода, но и воображения; либо погружения в мир грез, где объединялось и то и другое. Даже с закрытыми глазами, во сне, пребывая в иных местах и временах, она продолжала выискивать увиденные ею ландшафты и очертания существ, оставивших отпечатки, найденные ею в скалах.

Амелия предполагала, что прибытие произошло во времена крупных бесскелетных обитателей. Они существовали сотни миллионов лет, постоянно поедали друг друга и перерабатывали свои изменчивые формы. Эти коренные жители молодой Земли не оставили охотникам за окаменелостями почти ничего, поскольку у них не было ни костей, ни раковин, ни зубов. Но еще Амелия узнала, что в эдиакарские времена прокладывали в Земле ходы и рыскали в океанах огромные существа. Здесь, в Торбее, и в Австралии были обнаружены гигантские туннели и вырытые пещеры, но никаких следов того, что оставило их.

Однако она сумела разглядеть этих монстров – огромных радужных медуз и гигантских бурильщиков планеты – как если бы плавала среди них или сновала среди обломков вырытой ими породы. После пробуждения воспоминания и завораживали, и ранили ее. Эти потрясения расшатывали неустойчивое душевное равновесие Амелии. Но чудовищные фигуры, колышущиеся полупрозрачные ядовитые купола, вязкие струи, пронизывающие жаркие зеленые глубины, и слепые извивающиеся твари, которых она пыталась описать и нарисовать, были ничтожны по сравнению с тем, что прорвалось сквозь атмосферу и рассыпалось на бесчисленное множество новых форм. Пришелец.

В кембрийский период, как мы знаем, вся жизнь была сосредоточена в морях. На малых островках суши, имевшихся на планете, еще ничего не обитало. В том далеком прошлом круговорот творения происходил в глубинах, и население водных просторов становилось разнообразным и слишком многочисленным. Но именно наш Пришелец сделал возможными новые проявления жизни. То, чьему появлению он поспособствовал возле места своего приземления, ползало и прыгало, плавало и зарывалось в землю, чтобы избежать истребления со стороны родителя. Одним их молодую, по крайней мере для кембрийских времен, жизнь спасали раковины – панцири, созданные по образу доспехов древнего Пришельца. Тех же, кто был мягкотелым и бескостным, в большинстве своем он уничтожил или перестроил.

Но Пришелец, или Великий Древний, не был удовлетворен – по крайней мере, об этом бормотали мои прародительницы, пребывая в апатичном, травмированном состоянии в местной больнице, сейчас перестроенной в роскошные апартаменты (можешь в такое поверить?).

Медленно обрастающий корой Пришелец снова и снова переделывал среду, окружающую его дремлющую под волнами фигуру, вызывая великие волнения и потрясения. Одним из таких величайших катаклизмов было ордовикско-силурийское массовое вымирание. Трилобиты, брахиоподы и граптолиты практически полностью были уничтожены в результате решений, о которых мы можем лишь догадываться, если здесь уместно слово «решение». Человеческие термины неточны, поскольку, хоть нашему восприятию и доступен крошечный фрагмент бескрайнего сознания Древнего гостя, мы не похожи на него.

Это истребление, или геноцид, того, что было либо создано, либо переделано из слепых обитателей глубин, происходило четыреста сорок три миллиона лет назад, в два этапа, с перерывом в сотни тысяч лет, во время которого наш подводный монарх отдыхал от своих трудов.

Все мои бедные предки ссылались на чувствительность инопланетного божества к температуре и климату и утверждали, что после ордовикско-силурийского массового вымирания оно закрыло огромными ледяными щитами себя и места своего отдыха. Правитель также использовал новую ледяную броню, чтобы радикально изменить химический состав океанов и атмосферы над водой. Но он продолжал разрушать свою собственную вновь созданную среду обитания, снова и снова в течение последующих трехсот восьмидесяти миллионов лет, всякий раз, когда его медитации становились прерывистыми или тревожными. В девонский, пермский, триасов, юрский и меловой периоды планета погружалась в апокалипсис и коллапс. Случались и менее масштабные массовые вымирания. Во время каждой из этих вспышек ярости разбуженного тирана половина видов, которые он создал или развил, в очередной раз уничтожалась.

Мое семейство охотников за окаменелостями обнаружило его различные эволюционирующие части на наших берегах. Большинство ключей к разгадке того, что появилось до человечества, относится к девонскому и пермскому периодам. И, поскольку жертвы Пришельца устлали своими трупами голые скалы нашего прекрасного, уютного Торбея, мои прародительницы откопали их. Понимаешь?

Девонский период – это эпоха рыб. Уровень моря был очень высоким, а вода слишком теплой для некоторых, таких, как наш правитель, и достигала в тропиках тридцати градусов. Такая жара вызвала из глубин великий гнев. И это важно, если учесть температуру в сегодняшнем мире. Но три четверти всех видов на этой планете вымерли в результате медленной, преднамеренной и садистской отбраковки, продолжавшейся несколько миллионов лет. В какой-то момент Великий Древний, можно сказать, применил химическое оружие. Кислород был удален из воды, поскольку Создатель заметил, что множество его подопытных имеют хроническую зависимость от данного газа. К этому уничтожению он добавил умышленное изменение уровня моря, климата и понижение плодородия почвы.

Даже огромные скалы, проплывающие по небу, были низвергнуты его яростью на морское дно. Яростью, которой мы сегодня тщетно подражаем через свои обезьяньи выходки. Гнев, разрушивший все созданное, скорее всего, был пламенным и жестоким. Мои родственницы нашли лишь фрагменты растерзанных трупов. Триста пятьдесят девять миллионов лет они лежали, погребенные под щебнем, но на бактериальном и субатомном уровне продолжали источать перенесенную психическую травму.

Пришелец снова укутал мир льдом. И прогнав

Землю с глаз долой, уснул в руинах. Уцелевшие продолжали выживать. Земля соединила свои обломки в суперконтинент Пангея, на котором собрались все истекающие кровью, контуженные и дрожащие от холода материки. Это рассеяние началось двести девяносто миллионов лет назад. Но присутствовавшая жизнь своей деятельностью снова нагрела планету и растопила лед.

Пробудившись на этот раз, Пришелец устроил настолько дикий и безжалостный геноцид, что перед ним померкли все предыдущие. Можно сказать, Великий Древний вырвался из своего лежбища, раскрыв оба глаза, и началось Великое Вымирание. Рыбы и даже насекомые были уничтожены. Из обломков, плавающих в Солнечной системе, Пришелец вызвал каменный дождь. Открыл свои мехи и отравил Землю метаном, лишил воздух кислорода, задушив множество своих отвергнутых детей. Моря тирана поднялись и обрушились на то, что мы называем жизнью. Истребление оказалось почти полным. От всех обитавших на Земле видов осталось всего четыре процента. Моя мать говорила мне, что лишь его безразличие позволило им не умереть. Все, что существует сегодня, происходит из тех четырех процентов, которые пережили Великое Вымирание.

Двести миллионов лет назад, а затем шестьдесят пять миллионов лет назад, он снова и снова истреблял то, что по-новому начинало плавать, летать и ползать вокруг его трона. И опять использовал в качестве своего оружия климат.

Спустя шестьдесят пять миллионов лет после той последней бойни наш вид снова нагрел эту Землю, и мы стали вредоносными, шумными и многочисленными. Лишь флора, вода и животный мир помнят разрушения и вымирания прошлых веков, и они снова стали в тревоге и ужасе выкрикивать то имя. Они знают, что один глаз нашего Создателя открылся. Может, еще мутный ото сна, но уже багровый от безумной ярости, обжигающей, как поверхность звезды.

Когда я смотрю новости и проверяю данные различных научных наблюдений и анализов, перегружающих во всем этом хаосе наши бедные, обеспокоенные умы, то вижу, что мы своим беспечным обращением с планетой совершили роковую ошибку и разбудили Великого Древнего. Нарушили его сон производимым нами теплом. Этот Пришелец – единственный творец и всегда был им, а мы осмелились подражать его божественным выходкам. Поэтому на сей раз его гнев разразится с такой созидательной силой, которую самый жестокий бог или дьявол из наших мифологий не смог бы даже в мыслях обрушить на своих подданных.

Вот почему я считаю, что лучше тебе провести день затмения со своими близкими.

Я искренне желаю, чтобы я, моя мать, ее мать, и ее бабушка действительно были всего лишь спятившими, невменяемыми, помешанными старухами.

Твоя любящая подруга,

Клео

* * *

Перед самым пробуждением Клео снится залив. Тот же самый сон, от которого она страдала несколько месяцев. Или ей так только кажется? Он представляется знакомым, хотя откуда ей знать наверняка? Но она видела огромное водное пространство, простирающееся от мыса Хопс-Ноус до мыса Берри. Оно становилось черным, как нефть, а затем начинало бурлить, словно гигантская плотина.

Тонкий контур солнечного диска меркнет, затем исчезает.

Звезды, знакомые ей и незнакомые, а также многие другие светящиеся объекты пересекают бескрайний небосклон, оставляя серебристые следы, как улитки на камнях внутреннего дво-рика.

А когда солнце появляется вновь, все собравшиеся на берегу люди начинают выкрикивать имя. Мириады их далеких голосов напоминают шелест легкой волны, которая накатывает на песок, прежде чем умереть в молчании.

Горизонт меняет свои очертания.

А потом будто вся вода в мире устремляется оттуда вперед, длинной черной стеной. Клео кажется, что она видит что-то за ней. Огромное и бесформенное, словно новая гора, поднимающаяся из земной коры, чтобы снова затмить солнце.

* * *

Клео просыпается от криков десятков тысяч глоток. Крики на берегу в миле от ее дома звучат в унисон с воплями, несущимися с телевизионного экрана, мерцающего рядом с балконными дверями гостиной. Кажется, весь мир кричит одновременно.

Иоланда стоит на балконе. Обнаженная.

Клео, пребывающая в полусонном бреду, не понимает, почему ее сиделка проникла утром в дом и сняла с себя всю одежду.

– Иоланда! – кричит она, но из пересохшего горла вырывается лишь нечто похожее на хрип.

Но даже несмотря на шум под балконом, напоминающий теперь рев толпы на футбольном стадионе или гвалт перепуганных детей на сотне школьных площадок, Иоланда слышит Клео. И оборачивается, улыбаясь.

Когда она входит в комнату, Клео первым делом обращает внимание на глаз, вытатуированный на плоском коричневом животе. Глаз, который ей знаком. Она видела его повсюду, и татуировка имеет с ним точное сходство.

Порыв ветра, обрушивающийся на здание, задирает занавески к потолку, и Иоланда пошатывается, но не перестает улыбаться. Лицо у нее мокрое от слез какой-то глубокой личной радости.

Земля дрожит, и все предметы в доме гремят. Стоявшие на серванте фотографии Амелии, Олив и Джудит падают, как и висевшие на стене засушенные и прессованные водоросли.

Грохот снаружи, возможно, вызван самолетом, разбившимся из-за грозы; или этот рев исходит из самой Земли, перекручиваемой и ломаемой чьими-то гигантскими руками. Море уже не шумит как море. Оно издает какой-то звериный рев.

Подойдя почти вплотную, Иоланда открывает рот, но Клео не может расслышать, что она говорит. По движению губ сиделки понимает, что та произносит какое-то имя.

Иоланда помогает Клео подняться с кресла и ведет к балкону, то ли показать происходящее, то ли сделать ее частью суматохи вокруг. Клео содрогается и хнычет, увидев, что у сиделки на месте ребер длинные серовато-синие жабры.

Белый свет, белый жар

В том месте не было света как такового. Вообще ничего, что радовало бы душу. Неприметный и незапоминающийся, как и многие другие в этой компании, я молча сидел за своим столом, лицом вперед, и таращился на экран. Иногда мое тело подсказывало, что может загореться изнутри. Настолько горячим было разочарование. Оно могло зажечь черный комок отчаяния, это медленно горящее и неиссякаемое топливо. Скука докрасна раскаляла угли. Тщетность была побочным продуктом моего горения. Пепел и зола – то, во что превратились мои надежды и цели. Мои усилия и мысли стали бездымным выхлопом потраченной впустую и потерявшей всякий смысл жизни.

Безмолвное горнило беспокойства и неудовлетворенности, одетое в белую рубашку. Вот чем я был, сидящий перед компьютерным монитором, отражающим мое лицо, одно и то же изо дня в день, из года в год. В свете монитора оно стало омерзительным, и мне хотелось разбить экран лбом.

Я – один из многих. Имя нам – легион.

Я работал в длинном помещении с множеством столов. За каждым сидел ссутулившийся, напряженный и молчаливый коллега. С возрастающей регулярностью к концу моего пребывания в должности женщина на соседнем рабочем месте время от времени издавала громкий всхлип, а затем восклицала «о, боже!» голосом, тонким и хрупким от переживаний. После каждого раза она шумно шмыгала носом и сглатывала, затем промокала глаза и нос платком и снова затихала. Никто не смотрел на нее во время этих эмоциональных всплесков. Мы все знали, что ее консультационный период подходит к концу, и скоро она получит от руководителей белый конверт.

В мои последние дни в компании, кроме всхлипов эмоционально надломленной женщины (которая напоминала многих других в прошлом, чьи лица и имена я почти забыл) и скрипа стульев, преобладающим звуком, исходившим от остальных тридцати восьми столов в офисе, было непрерывное щелканье пальцев по клавиатуре. Весь день напролет руки бегали по грязным пластиковым клавишам. Они напоминали мне термитов или жуков, неустанно жующих гнилое дерево. Или муравьев, роющих норы в земельной куче, где-то в темноте, в изоляции от внешнего мира, за проволочными заборами, на забытых и незапоминающихся пустырях. Как и тот самый участок промышленной зоны, где размещалась компания.

Иногда я начинал обращать внимание на жужжание ламп на потолке. Представлял, что они передают призрачные монотонные звуки, издаваемые мертвыми насекомыми, которыми усеяны пластиковые плафоны под излучающими болезненное свечение трубками. Небо за окнами неизменно напоминало дым от нефтяного пожара.

Офис представлял собой большой прямоугольник, окруженный с двух сторон одинаковыми рядами застекленных кабинок. Восемь из этих личных рабочих мест занимали менеджеры среднего звена. Жалюзи в кабинках всегда опущены, и за ними постоянно темно. Мы никогда не видели, чтобы менеджеры входили внутрь или выходили из них. Одни утверждали, что кабинки бывают заняты лишь на время консультационного периода и в течение многих лет они пустуют. Другие говорили, что менеджерам среднего звена запрещено покидать их, пока за столом остается хоть один сотрудник; вот почему никто не видел, чтобы они приходили или уходили. Я не знал, чему верить, но часто ощущал за черным стеклом и опущенными жалюзи чье-то присутствие. Кто-то отслеживал каждое сообщение, каждый телефонный звонок и каждый открытый файл на наших экранах. Откуда еще они могли быть так хорошо осведомлены о нашей работе?

Руководители сидели этажом выше. Мы никогда не знали, что они там делают. Но их не возили на работу и домой в общественном транспорте, как крупный рогатый скот. Они приезжали и уезжали в черных машинах, которые парковались на подземном уровне. В течение рабочего дня они никогда не покидали представительский этаж. Их личный контакт с персоналом происходил лишь во время наших консультационных периодов.

Многие бывшие коллеги, чьи результаты работы в компании сочли неудовлетворительными и несовместимыми с ценностями бренда, в конечном итоге вызывались в стеклянные кабинки менеджеров среднего звена. После начала консультаций сотрудника отправили наверх, на представительский этаж, лишь один раз. Та встреча всегда была последней. После заключительного собеседования сотрудник возвращался в офис, сжимая в руках белый конверт, в сопровождении охраны, чтобы освободить свое рабочее место. На следующее утро в его кресле сидел уже новый работник, а самого уволенного никто больше не видел.

С руководителями встречались лишь получатели белых конвертов, но поскольку их отбытие из компании происходило под серьезным надзором, нам никогда не удавалось расспросить их ни про содержимое конверта, ни про то, кого или что они видели наверху. Общение сотрудников вне работы было запрещено. Те, кто каким-то образом заводили служебные романы, быстро получали белые конверты. Возможно, теперь они вместе голодают где-то, держась за руки.

Мы все жили в страхе перед белым конвертом.

Процесс, подталкивающий коллегу к получению белого конверта, был необратимым. Я проработал в офисе достаточно долго и понимал, что процесс консультаций нельзя сократить или даже замедлить, независимо от того, с какой отдачей работает человек. Более раннее начало работы и более позднее ее завершение не имели значения. Независимо от изменения в поведении, когда испытуемый приближался к офисному зданию, проходил по пешеходным дорожкам промышленной зоны, поднимался по бетонной лестнице или ехал на лифте, чтобы попасть в грязно-кремовое однообразие помещений компании, едва начинался консультационный период, белый конверт всегда попадал в его дрожащие руки. За пятнадцать лет моего нахождения за своим столом я наблюдал этот процесс двести тринадцать раз. Лишь один человек, с которым я оставил попытки заговорить задолго до моего собственного краха и который отвечал на мое безразличие взаимностью, пережил меня в компании.

В городе было очень сложно трудоустроиться. Нам посчастливилось иметь эту ужасную работу. О какой-то альтернативе было страшно даже подумать. Хоть мы и оставались профессионалами.

* * *

Ближе к концу – моему концу – я часто находил кровь в раковине в туалете для персонала. Один из моих безмолвных анонимных коллег наносил себе увечья.

Нередко от туалетной кабинки до раковины тянулся кровавый след. Я только один раз заглянул в кабинку и увидел, что эпицентр членовредительства не смыт. В унитазе, в окружении кусков окровавленной туалетной бумаги, плавали завитки черных волос и желтое желеобразное вещество. Человек, наносящий себе увечья, хотел, чтобы оставленный им беспорядок обнаружили. Хотел, чтобы следующий посетитель санузла увидел физическое проявление его боли. Такое было не редкостью. Подобно животным в клетках, доведенным до неврозов однообразием и неволей, мы часто пачкали стены служебного туалета своим биоматериалом.

Я не раз задавался вопросом, не пожертвовал ли еще кто-либо фунтом собственной плоти в виде иронического подношения этой безмолвной стерильности, гудению ламп, щелканью пальцев по клавиатуре, черствому, непостижимому и беспринципному исполнительному директору и той почти бессмысленной работе, которой мы занимались за своими столами. Много лет назад одна женщина даже вырвала себе канцелярским ножом глаз. Самого инцидента я не видел, но в течение нескольких часов люди перешептывались о том, как вскоре после случившегося охранники увели ее и, кричащую, утащили вниз по лестнице. Крики продолжились снаружи здания, а затем наступила тишина.

Иногда, когда работа становилась невыносимой, мне хотелось вскрыть себе горло над раковиной в туалете и, не наклоняясь, радостно залить кровью фарфор. Хотелось, чтобы о моей мученической жертве не забывали хотя бы несколько дней. А еще хотелось наказать себя за неспособность выйти из ситуации или изменить обстоятельства.

Примерно за четыре недели до конца, поразмышляв о саморазрушающем туалетном поведении загадочного коллеги, я вернулся к своему столу и увидел в почтовом ящике новое письмо. Послание, которое впоследствии изменило не только мою жизнь, но и мир, который я знал. Сообщение от руководства среднего звена, доставленное службой внутренних коммуникаций, было озаглавлено: КОНСУЛЬТАЦИОННЫЙ ПЕРИОД.

Я ждал белого конверта, но это не помешало ошеломленному недоверию и холодному ужасу парализовать меня. Однако к концу дня шок постепенно превратился в тяжелое, утомительное, хотя и удивительно теплое ощущение, порожденное чем-то глубоко укоренившимся, диким и безрассудным. Возможно, это было принятие или признание. Или моя реакция на что-то, сигнализирующее о конце опасений, которые преследовали меня все время работы редактором в этой компании. Возможно, уведомление также означало глубокую психологическую трещину, которая в дальнейшем сделала меня непоправимо сломленным и неуверенным в своих мыслях и действиях. Я до сих пор не знаю.

Сообщения, которые в течение предыдущего месяца посылали мне мои авторы, скорее всего, ускорили мою кончину. Работа всегда сопровождалась проблемами, но никогда столь масштабными, как в тот последний месяц. Я уже не мог придумать, как пережить череду неудач, вызванных длительным упадком в рамках моих издательских обязанностей.

Тот день был настолько травмирующим, что я намеренно подавлял любые мысли о мрачном будущем. Позволял себе думать только о свете, который прятал дома. Тогда, в самые темные часы, единственным утешением был свет. Мой Реликварий Света. И в тот вечер я понял, что должен еще раз открыть этот простой деревянный ящик, чтобы посмотреть на, возможно, последний оставшийся на Земле уголек небесного света.

* * *

Работая в одиночку, каждый редактор компании выпускал не менее ста книг в год. Компания сохраняла за собой все права на работы авторов и выплачивала вполне выгодные семипроцентные роялти. Но поскольку все наши книги продавались по десять пенсов, а продавец удерживал шестьдесят процентов от каждой продажи и поскольку почти все наши книги все равно оказывались на пиратских сайтах, мне становилось все труднее удерживать авторов в своей литературной базе.

За две недели до начала моего консультационного периода мне сообщили, что мой лучший писатель, автор детективов, покончил с собой. Он писал роман каждые одиннадцать дней, и за последние десять лет моей службы его книги составили половину моего каталога. Несмотря на продуктивность и неплохую популярность, он смог заработать лишь на то, чтобы занять часть территории общего пользования в многоквартирном доме. Жил под лестницей, в картонной коробке, и питался соей и дрожжами, ровно в том количестве, чтобы оставаться живым и преданным работе. Не оставив записки и не сдав последнюю заказную работу, он прыгнул под скоростной поезд в том месте, где наш город соединяется с соседним.

Это известие стало катастрофой для моей профессиональной жизни и перспектив, и вскоре его дополнил еще один тяжелый удар.

Моя вторая по продуктивности и популярности авторша писала любовные романы. Во всех ее книгах фигурировали магнаты-руководители из ста крупнейших корпораций. Они знакомились с простыми работницами сферы услуг, а затем меняли образ жизни этих женщин, наполняя его изобилием, роскошью и экзотическими путешествиями. В конце концов магнаты уже не могли жить без этих героинь. Каждая книга писательницы содержала приблизительно одну и ту же историю. Я предполагал, что это повторение являлось свидетельством недиагностированного помешательства. Но в каждом из ее последних семи романов появились еще более тревожные признаки: писательница начинала отходить от строгих правил моего издательства «Пламя страсти». В ее последних книгах присутствовали натуралистические сцены анального изнасилования и каннибализма.

Она была одним из передовиков компании и занимала позицию в главном списке, но примерно в то время у нее случился колоссальный нервный срыв. Она жила со своей пожилой матерью в одной комнате здания рядом с химическим заводом, производившим из сои порционную курятину. Основным источником существования писательницы была маленькая пенсия матери, крошечное пособие, назначенное за шестидесятилетнюю службу на заводе, которая привела к слепоте и инвалидности, вызванной респираторным заболеванием.

Без этих двух авторов, которые сохраняли мне работу, выпуская около шестидесяти книг в год, я не понимал, как смогу продолжать выполнять обязанности редактора. Похоже, руководители пришли к такому же выводу. У меня было много других авторов, которые заполняли оставшуюся часть базы, но они могли писать только об изнурительном рабочем графике, об уходе за престарелыми родителями, а иногда и детьми, и о жизни в полутемных и тесных квартирах.

Компания приступила к серьезной борьбе с «мрачными сюжетными линиями». Большая часть художественной литературы, попадающей мне в руки, несла атмосферу отчаяния и мизантропии и будто писалась в бездонном колодце эмоционального истощения и депрессии. Руководство дало мне указание отклонять любые рукописи, в которых говорилось о разводе, самоубийстве, психическом расстройстве, различных социальных проблемах и физических недугах (списки они предоставили). В рамках новых указаний, которым мне было необходимо следовать, язык нашей художественной литературы нужно было упростить еще больше, чем до сих пор. Романы должны стать короче и эпизодичнее. Описательность считалась излишней, «за исключением случаев, когда это абсолютно необходимо для развития сюжета». В новых редакционных правилах особое внимание уделялось устранению «странностей» и «творческих излишеств». «Всех авторов необходимо побуждать к удовлетворению материальных чаяний наших многочисленных читателей».

Большая часть населения была слишком бедна, неграмотна, больна или устала, чтобы покупать десятипенсовые книги. В любом случае, они мало интересовались тем, что мы производили. Но среди шестидесяти процентов нанятой рабочей силы и тех, кто вышел на пенсию с прожиточным минимумом и имел свободное время, читателей оставалось ровно столько, чтобы издательское дело могло держаться на плаву. Поскольку все книжные магазины и библиотеки закрыли, конкуренции в еще функционирующих торговых площадях не было, так что это тоже помогало.

Все книги скачивались из облачного хранилища «Рэйнфорест», на долю которого приходилось 98 % продаж. На этот обширный сервис подписки ежегодно загружалось четыре миллиона новых книг. Только мои авторы представляли сто наименований, и я понимал, что без двух лучших писателей детективов и любовных романов я стал «нестабильным».

* * *

В тот день, когда начался мой консультационный период, я возвращался домой в переполненном вагоне поезда и проезжал привычный пейзаж: загруженные автомагистрали и проезжие части, посевы сои, серые, построенные слишком близко друг к другу многоквартирные дома, чахлые, грязные деревья и кучи мусора.

Мне вспомнился прошлогодний отпуск, проведенный в одном из немногих оставшихся на побережье мест, не испорченных интенсивным земледелием, избыточной застройкой, промышленностью и перенаселением. Но в тот вечер, когда начался консультационный период, я чувствовал себя так же, как по возвращении с побережья.

Мне пришлось пять лет копить деньги, чтобы провести четыре дня в грязном трейлере. Но от вида морских ветряных электростанций, береговой линии и зеленовато-желтого закатного неба захватывало дух.

Обратный путь в город с побережья очень походил на двухчасовую дорогу в офис и обратно, хотя тянулся через полстраны. Ландшафт, рельеф местности и бытовые условия постепенно ухудшались, превращаясь в сероватое месиво из асфальта, проводов и цемента. Только плоское и удушающее однообразие посевов сои давало какое-то облегчение между мрачными и грязными городами. Когда я добрался до места назначения, лицо у меня было залито слезами.

Охранник поезда, похоже, уже много раз видел мою реакцию. Он сказал мне:

– Если ты собираешься покончить с собой, могу порекомендовать промзону под виадуком. Это сразу за станцией на Грэдграйнд-стрит. В хижинах у свалки ты сможешь найти лучшие средства для эвтаназии. Только держись подальше от рельсов.

Должно быть, он работал за процент, поскольку дал мне визитку, на которой потенциальным самоубийцам предлагались «самые лучшие ставки».

Я жил в перенаселенном здании на окраине. Делил комнату с другим мужчиной. Зарплата издателя не позволяла мне жить ближе к коммерческим районам, и при этом еще отдельно. Но, по крайней мере, в комнате нас обитало только двое. Могло быть гораздо хуже.

Наша комната разделялась посередине старой занавеской на пластиковой рейке. В каждой половине стояли небольшая кровать, тумбочка, комод и платяной шкаф. В этих старых и потертых предметах мебели находилось все наше имущество. Но вечером того дня, когда меня уведомили об участии в консультационном процессе, едва войдя в комнату, я увидел следы вторжения, предпринятого с другой стороны занавески.

Как и я, мой сосед по комнате был бездетным и неженатым. Он работал на строительстве нового подземного жилья, занимался там чем-то опасным. Однако, в отличие от меня, был хроническим алкоголиком и таким же эгоистичным, легкомысленным и манипулятивным, как и многие другие пьяницы, которых я встречал в городе.

В этой комнате мы не могли не слышать каждое движение друг друга, каждый вздох и всхлип. Пьяная болтовня Грэма могла продолжаться часами. Если ему казалось, что я не слушаю, он мог рывком сдвинуть занавеску в сторону, наорать и плюнуть мне в лицо. Трезвым и с похмелья он вел себя застенчиво и делал вид, что этих ссор никогда не было. Также постоянно просил у меня взаймы.

Часто я находил доказательства того, что он рылся в поисках ценностей и денег на моей половине комнаты. Единственную ценную вещь, которая у меня была, я спрятал за отходящим плинтусом, под изголовьем моей кровати. Несмотря на все пережитое на работе и дома, а также во время поездок между этими двумя источниками страданий, мысль о том, что Реликварий Света исчезнет из моей жизни, была единственной, которую я считал совершенно невыносимой.

Когда я вернулся домой после самого ужасного на моей памяти рабочего дня, Грэма дома не было. Мне редко когда так везло. Я выглянул из-за занавески, покачивавшейся у входа в комнату, чтобы убедиться в его отсутствии.

Соседская половина была завалена непроходимыми грудами нестираной одежды, мусора и пустых пластиковых бутылок. Хлам выпирал из-под занавески и источал жуткие миазмы старого алкоголя и мужского пота. Всякий раз, когда соседский мусор высыпался из-под тканевой перегородки, я запинывал его обратно. Мне приходилось делать это очень часто.

Я достал из тайника Реликварий Света. К тому времени лишь этот предмет доставлял мне радость и заставлял чувствовать, что у меня есть цель. Но то, что находилось в этой деревянной коробочке, имело гораздо большее значение, чем я и все мои мирские заботы. Оно было гораздо важнее, чем весь город и все, кто в нем жил. Реликварий Света являлся вместилищем святой реликвии. Возможно, лишь ее фрагмента, но ведущего свое происхождение из Райского пояса. Это был осколок самой сильной, всепрощающей и возвышающей любви. Вызываемое им чувство радости казалось сродни эйфории. Это был вестник другого места, гораздо большего и бесконечно более прекрасного, чем земная тюрьма, в которой мы все заперты. Один знакомый священник по имени отец Суарес называл наш мир «серыми землями».

Он подарил мне этот реликварий за несколько дней до своей смерти от рака. На момент его кончины я был его самым младшим прихожанином в храме Сокровенного Света и святых смитфилдских мучеников. Той церкви давно уже нет. Земельный участок, где она стояла, и ее освященную кладку использовали для строительства комплекса роскошных апартаментов, предназначенных для руководства. Но перед смертью, так и не увидев, что все, что он содержал и чем управлял, разрушено, отец Суарес передал Реликварий мне. Приглушенным шепотом он рассказал мне, что извлек из церкви эссенцию сокровенного света и поместил ее в коробку.

Я подумал, что он сошел с ума от морфия, но принял подарок. В самом конце болезнь разрушила его маленькое тельце и превратила в едва живой скелет. Но в тот же вечер, открыв у себя в комнате безобидный деревянный ящик, я неожиданно для себя очутился на коленях и вскоре рыдал от сильнейшей радости.

В глубине души я мгновенно осознал, что все мои проблемы не имеют никакого значения в некоем грандиозном замысле, я инстинктивно понимал его, но не мог дать ему определение. Просто не существует такого языка, которым можно было бы описать свет и мудрость, излучаемые этой реликвией. Простая искра, содержащаяся в коробке, заставила меня почувствовать, что все мое существо заполнено идущим словно откуда-то издалека, всепроникающим и в то же время мягким и нежным светом. Я ощущал себя невесомым, ничем не обремененным. И знал, что те, кто нежно любил меня до самой смерти, никуда не исчезли и ждут в другом месте. Внутри этого маленького деревянного вместилища находилось осязаемое свидетельство святости и спасения, надежды, ответов, утешения и любви. Передача этого знания была мгновенной. Мне не пришлось применять каких-либо сознательных усилий. Дремлющая часть меня, которую я даже не мог вспомнить, придавленная жизнью и ее тяготами, пробуждалась в присутствии этого кусочка света.

Мои отношения с Реликварием всегда были инстинктивными, и я понимал, что ими не следует злоупотреблять. Нескольких секунд воздействия хватало, чтобы мой дух воспарил, чтобы он поднялся и избавился от своего бремени в этом вечном белом свете и золотистом тепле.

Я также жил в постоянном страхе перед истощением или исчезновением этого источника света. Со временем я заметил, что его лучи тускнеют, поэтому сохранил общение с Реликварием для самых тяжелых дней, таких как этот, и для особых случаев.

Вечером после того, как мне сообщили о консультационном периоде, я закрыл Реликварий и спустя какое-то время лежал на своей кровати в сонном состоянии. Мои тело, душа и разум были полностью удовлетворены. Я блаженно улыбался, чувствуя, как трескаются соленые следы, оставленные слезами на лице. Казалось, мой взгляд проникает сквозь грязный желтый потолок комнаты и я пристально наблюдаю за какой-то великой тайной. Но чему я улыбался и что именно видел, не знаю. Это было чем-то невыразимым и имманентным.

Возможно, умирающие религии старого мира когда-то тянулись к этому самому свету. Залитый им, я перенесся к границам другого места, где нет ни времени, ни страданий. Вот почему я почти не слышал, как Грэм вошел в комнату. После того как я открыл коробку, пусть и ненадолго, его пьяные спотыкания все равно уже ничего для меня не значили. Унылое существование соседа в этом холодном и бесчувственном мире осталось далеко за пределами моего личного продолжительного блаженства.

– Ты что, нажрался? – спросил он. Его грязная бородатая физиономия напоминала лицо доисторического пещерного человека. – Ты нажрался, – добавил Грэм, как бы констатируя факт. Он дико вращал налитыми кровью глазами, взгляд метался по моему опрятному жилому пространству. Подобно крысе, ищущей пропитания, он выискивал доказательства присутствия алкоголя, которым бы потребовал поделиться.

– Уходи, – тихо произнес я. Я не хотел, чтобы он вторгся и растоптал последние остатки небесного сияния, которое медленно угасало во мне по мере того, как окружающий мир пытался вернуть меня, а обычная суета тревог и забот коварно искала лазейку, чтобы снова проникнуть в мысли.

Грэм проигнорировал мою просьбу и продолжал внимательно осматривать мою половину комнаты. Он с трудом сдерживался, чтобы не пройти дальше и не натоптать у меня своими огромными грязными ножищами.

– Убирайся! – зарычал я на него.

Он неохотно удалился за занавеску и тяжело сел на кровать. Но было уже поздно. Само его присутствие разрушило мое единение с небесным светом.

* * *

Как я и ожидал, на следующий день меня вызвали в одну из менеджерских кабинок.

Я поднялся со стула и подошел к двери той, что была ближе всех. От моих коллег, сидевших, склонив головы, за соседними столами, исходило ощутимое напряжение. Но никто в офисе не посмотрел на меня, ходячего мертвеца.

Как и было указано в сообщении, полученном мной в 8.30, по приходе на работу, я постучал в дверь кабинки, вошел в полумрак крошечного офиса и занял место за столом. Я был единственным присутствующим. В углу стоял металлический шкаф для документов. Потолок покрывала такая же полистирольная плитка, что и в основном офисном помещении. Пол был выложен линолеумными квадратами цвета серого неба за окном (которое проглядывало, когда над городом рассеивались черные ядовитые облака).

Единственным источником слабого света оказалась тусклая и изредка мерцающая лампа. На столе не было ничего, кроме черного телефона. Я сидел и все ждал и ждал, неоднократно сверяясь со своими часами. И только осознал, что просидел в тишине уже двадцать минут, как чей-то голос внезапно наполнил комнату и пронзил мое тело до мозга костей.

Вздрогнув, я громко ахнул, а затем разозлился, когда понял, что это такой метод управления. Дать лицу, проходящему собеседование, пропитаться тревогой и страхом, а затем испугать его внезапным и неестественно громким звуком.

Голос транслировался из небольшого сетчатого динамика, встроенного в основание телефона и позволявшего проводить конференц-связь. Голос напомнил мне старую куклу чревовещателя или даже мистера Панча: манерный, скрипучий и пропитанный неискренним весельем. Я подозревал, что он звучал в записи, поскольку ни разу за все время этого монолога не дал мне возможности ответить. Я также не был уверен в половой принадлежности говорящего, но, прислушиваясь, представлял себе аляповато накрашенное лицо жуткого коротышки. Человека, который однажды сел, прочитал текст с карточки и записал свой голос на диктофон где-то наверху в этом здании. Пока произносилась официальная речь компании, я мысленно видел, как глаза на лице оратора горят садистским весельем.

Монолог завершился командой:

– Вернитесь к своему столу!

К концу собеседования я перешел на второй этап консультационной процедуры. Это означало потерю месячной зарплаты. С моими сбережениями я мог продержаться еще два месяца в комнате, которую делил с Грэмом. Потом, если быстро не найду работу, у меня появится задолженность по квартплате. Было сомнительно, что я подыщу себе новое рабочее место. Я разбирался только в книгах и слышал разные страшные вещи о двух других издательских компаниях, действовавших в городе. Они систематически увольняли персонал. Теперь я мог думать лишь о скудных шансах на выживание.

Голос из телефона также имел наглость подать эту информацию так, будто мне предлагали продвижение по службе или повышение зарплаты. «Мы предоставляем вам привлекательную новую возможность попробовать себя за пределами книгоиздания…» Это была пустая болтовня, как и все управленческие послания, которые передавались из отдела коммуникаций, находящегося на представительском этаже. Переписывание ближайших перспектив сотрудника, которое в моем случае сводилось к нищете, бездомности и, возможно, даже к голодной смерти до конца года.

Мерзкий жужжащий голос также напомнил, что после ухода мне необходимо гордиться дальнейшими успехами компании, будто она навсегда должна остаться в моих мыслях. «Вы согласитесь, что будущее у нашей компании ярче, чем когда-либо. Вы будете желать нам всего наилучшего, поскольку мы сохраняем наш глобальный охват и успех. Вы всегда будете гордиться своей прежней ассоциацией с ценностями нашего бренда, обеспечивающими высочайшие стандарты творческого совершенства». Голос все продолжал восхвалять компанию.

Также он сказал пару слов благодарности за мою службу, хотя в ней не обошлось без ошибок. У них мой стаж равнялся трем годам, а я проработал там пятнадцать. Мое имя тоже было неправильно произнесено, как и домашний адрес. Эти данные не обновлялись как минимум десять лет.

После пропаганды величия компании, в которой даже не упоминались авторы, творчество которых она бездушно и беспринципно эксплуатировала в своих интересах, тон голоса стал фальшиво-торжественным. На самом деле за все время собеседования меня не покидало ощущение, что говорящий насмехается надо мной и, возможно, даже над компанией, достоинства которой превозносит так долго.

На заключительном этапе этого заранее заготовленного выступления, когда голос стал более глубоким и обрел притворно-зловещий тон, меня стали потчевать многочисленными официальными предупреждениями и угрозами серьезного судебного иска, если какая-либо информация о моей работе, авторах или компании будет выдана конкурентам.

Мне назначили дату заключительного собеседования, которое должно было пройти на представительском этаже. Прощальные вечеринки уже давно запретили, а на следующий день после моего ухода у персонала «будет взят анализ мочи на наличие запрещенных веществ и алкоголя, превышающих допустимый предел, установленный компанией для максимальной эффективности и безопасности на ее территории».

В заключение мне предложили «щедрый компенсационный пакет», облагаемый НДС, в обмен на несколько донорских органов из тела, которые компания будет продавать от моего имени через отдел медицинского страхования. Я понял, что, отказавшись от почки, мочевого пузыря, фрагмента кишечника и обоих глаз, смогу еще на пять месяцев продлить аренду комнаты, которую делил с Грэмом, где стану корчиться от боли в своей жалкой постели, не способный видеть и наслаждаться Реликварием Света.

Конечно же, я откажусь от предложения, но мысль о тех, кто подписался на корпоративные донорские пакеты от безысходности, заставила меня содрогнуться. Иногда я видел этих жертв, которые еще могли ходить, слоняющимися вокруг муниципальной амбулатории, которая обеспечивала чистой водой и основными продуктами питания обездоленных и хромых в обмен на раздачу листовок или ношение щитов с рекламой корпораций.

* * *

Когда я возвращался в тот вечер домой, давление гравитации казалось мне особенно разрушающим. Воздух в городе стал грязнее, ветер холоднее, чем обычно, уличное движение более агрессивным. Я вдруг понял, что нахожусь на вокзале и вожусь со своим проездным. Мои движения были плохо скоординированы. На улице я часто терял равновесие. Тяжесть того, что меня ждало, то, что я успешно оттягивал в течение пятнадцати лет, усилилось и уже определялось в мыслях не как кошмар, а как реальность.

Люди таращились на меня. Работяги в поезде цокали языками. Думаю, что они чувствовали мой крах и надвигающуюся гибель. Здесь не было места сочувствию. Лишь страх перед собственной кончиной и борьба за то, чтобы продолжать существование, пусть даже ты совершенно обессилен и морально подавлен.

Мне нужно было копить деньги на предстоящую борьбу, но я угостил себя пакетом сои по-тайски и маленькой бутылочкой рома. Я намеревался их быстро проглотить, а затем достать Реликварий Света и забиться с ним под одеяло. Свет открыл бы мне главное: эта дилемма – мирская мелочь, совершенно ничтожная в грандиозном замысле, а мои страдания и несчастья ничего не значат по сравнению с тем, что ожидает меня в загробной жизни.

Когда я входил в свою комнату, предвкушая этот момент блаженства и откровения, то даже чувствовал легкое головокружение и слезы от счастья при одной только мысли о крошечном вместилище сокровенного света, ожидающем меня за плинтусом.

Но этому дню суждено было стать поистине невыносимым, как и моему положению в мире.

Я видел, насколько тщательно Грэм обыскал мою половину комнаты в этот раз. Он принял мое вчерашнее прозрение за опьянение, поскольку не знал различия между двумя состояниями бытия, и, пока я был на работе, обшарил мою территорию.

После поисков выпивки или наркотических веществ сосед предпринял лишь слабые попытки скрыть свое вторжение, поскольку не боялся меня. Ящики не были полностью задвинуты. Кровать стояла как минимум в одном футе от стены. Дверца прикроватного шкафа широко раскрыта.

Побледневший, дрожащий, задыхающийся от страха, я упал на колени и нырнул под кровать к отошедшему от штукатурки плинтусу. Полость, в которой я хранил Реликварий Света, оказалась пуста.

Я подбежал к занавеске и рывком сдвинул ее в сторону. Всхлипывая и уже трясясь всем телом, окинул взглядом соседскую половину. Затем, встав на четвереньки, принялся перебирать то, что своим видом и запахом напоминало мусорную свалку.

В углу комнаты я нашел перевернутый и пустой Реликварий. Он оставался открытым слишком долго, и весь небесный свет вытек из него, впитавшись в лежащую на полу грязную одежду Грэма. Этот ящичек из священного дерева, этот портал, был накрыт рубашкой с пожелтевшими подмышками, от которой воняло вьючным животным. Но от нее еще исходило слабое свечение, вроде того, какое испускает жук-светляк. Не обращая внимания на зловоние, я прижал грязную рубашку к лицу, в попытке насладиться последними остатками рая на этой Земле. В тот вечер мои отчаяние и ярость были такими, что мои крики, казалось, было слышно даже в раю.

Допив ром и помочившись на засаленную подушку Грэма, я спустился в общую кухню и достал из ящика для столовых приборов единственный острый нож. Вернувшись в нашу комнату, выкрутил лампочку из плафона на потолке. Высыпал вещи Грэма из его шкафа, затем забрался внутрь и стал ждать, когда он вернется домой.

* * *

В ту ночь, даже после всех моих мытарств – после того как я расчленил Грэма, разложил на кровати его части, после чего расфасовал их по пластиковым пакетам – моя ярость не утихла. Я не мог ни простить, ни адекватно воспринять то, что замочная скважина в рай заблокирована, глазок, через который можно было заглянуть в то место, где ждали все ответы и где вечная любовь горела подобно сердцевине звезды. Я чувствовал, будто цель дорогого отца Суареса на этой Земле втоптали в заляпанный рвотой ковер в комнате опустившегося алкоголика. Я не собирался прощать такой акт осквернения. Но считал, что обязан решить проблему. А еще у меня был очень плохой день.

Расчленив Грэма, я испытал что-то вроде пробуждения. Мало что в этом мире могло приблизиться к тому уровню гармонии, резонанса и совершенства, которым обладал свет. Но пропасть между этим существованием и тем, что было доступно всем через любовь и стремление просто стать лучше, расширилась до такой степени, что единственное счастье, к которому стоило стремиться теперь, это богатство и восхождение по иерархической лестнице, построенной из несправедливости и бессердечия.

И все же правила игры уже установлены; получение белого конверта было неизбежным. Возвыситься могли лишь чудовища. Садисты и социопаты полностью поработили нас, отняли возможность жить во внутреннем или духовном мире. Целый вид лишился сокровенного света. Я обрисовал картину в общих чертах, признаю, но то было начало прозрения, которое в ту ночь и последующий период стало проявляться в моем воображении в виде обширных, эпохальных и даже монументальных видений.

День за днем, по мере приближения даты заключительного собеседования, возвращаясь с работы домой, я медленно, но тщательно избавлялся от тела Грэма и его вещей. Ковер убрал, а мебель отдал местным благотворительным организациям. Отскреб голый деревянный пол, стены и потолок. Снял занавеску. Фактически стер соседа с лица земли.

Пустой Реликварий положил на прикроватный столик, подстелив под него кусок накрахмаленной белой ткани. Сидя со скрещенными ногами перед своей святыней, я лелеял воспоминания о содержимом этой коробки. Делал заметки. Использовал свое воображение на полную катушку, перечитывал и сокращал, бесконечно полировал холодными ночами эти слова, пока не начал, хотя и слабо, улавливать какой-то смысл чудесного света и всего, что он обещал и чем был наделен.

Хотя сотовый Грэма еще звонил какое-то время, после того как я избавился от тела, никто не приходил и не спрашивал моего соседа. Телефон я отдал бродяге на улице.

Ко времени заключительного собеседования, на котором мне должны были вручить белый конверт, я превратил комнату в место утешения и размышлений. Скудно обставленное, но чистое, оно было пропитано ощущением священной тайны, порожденной моей скромной святыней, и словами, которые я произносил перед ней каждый вечер после простой трапезы, запитой стаканом холодной воды.

* * *

Охранники остались у главных дверей представительского этажа и сообщили, что будут ждать меня, пока встреча не завершится. Проследят, как я буду выполнять унизительный ритуал – убирать свое рабочее место на глазах у перепуганного персонала. Затем бывшие коллеги с новой энергией предпримут все свои бесполезные усилия, чтобы избежать белого конверта и моей участи.

Еще никогда этот корпоративный процесс не казался мне таким грубым, примитивным и страшным. Хотя в то утро я уже не боялся. С тех пор, как у меня отняли свет Реликвария, я лелеял в себе ощущение его небесного чуда, которое росло с каждым днем.

Я не сомневался в существовании этого света где-то в лучшем месте, чем здесь. В тот момент также пришел к выводу, что мне нечего больше терять, кроме своей жизни. Однако смерть лишь ускорила бы мое приобщение к тому, что я получал от содержимого маленькой деревянной шкатулки отца Суареса. Живя без страха, всей душой пропитавшись воспоминанием об этом свете, я начал испытывать чувство невесомости и свободы, которого никогда раньше не знал в повседневной жизни. Освобожденный от кабального рабства в компании, я также мог свободно преследовать новую цель, причем такими крайними средствами, какие считал необходимыми в каждом конкретном случае. Как агент света, я также решил позволить себе определенную бесчеловечность с любыми монстрами, с которыми буду сталкиваться, пока не встречу свой неизбежный конец.

Едва двери на представительский этаж закрылись за мной, я присел и подсунул под них два резиновых клина, чтобы их не открыли снаружи.

Затем, в соответствии с инструкциями, прошел в зал заседаний, где меня встретил морщинистый человек в дорогом костюме. Он носил рыжевато-белый парик и туфли слишком большого размера. Уродливый клоун, напомнивший мне обезьяну.

К нему присоединилась толстуха с пышной прической, которая смотрелась на ее голове слишком молодежно. Безвкусные золотые кольца сверкали на ее тучных руках. И у мужчины, и у женщины были проворные крысиные глазки, горящие жутким огоньком. Каждый гнусно полуулыбался, будто пытаясь подавить веселье по поводу ожидающего меня несчастья.

Я сразу понял, что разрушение моей карьеры – а значит, и моей жизни, какой они ее видели (а какое еще тут напрашивалось определение?) – доставляет им огромное удовольствие. Но неужели эти существа, сидевшие в конце длинного стола, и те другие, которым они служили и которые обитали где-то в другом здании, тоже, без сомнения, являвшемся скороваркой страха и запугивания, заставляли нас бояться? Эти гиббоны терроризировали людей, в великом множестве живущих по грязным городам? Мало того, что их ненасытность отравила окружающую среду, так мы еще подчинялись этим существам, ходящим на задних лапах в дорогих одеждах, в обмен на омраченное тревогой и лишениями существование. Люди резали, калечили свои тела в туалетах компаний, прыгали под скоростные поезда из-за них, этих сообразительных, говорливых приматов, лишивших мир света.

Пока маленькая обезьянка в костюме болтала и дразнила меня своим корпоративным двуличием, а похожая на огромный пудинг дама с ее нелепо-царственной прической кивала головой при ключевых словах и фразах, таких как «конкурентоспособность», «добавленная стоимость», «рационализация», «получение права собственности», «перепозиционирование» и «доля рынка», я трогал лежащий в кармане нож для чистки овощей. Наконец-то у дьявола появилось лицо, но его теологическая система оказалась такой же пустой и бессмысленной, как жизни, которыми он окружил себя.

Я едва сдерживался, чтобы не приступить к уничтожению. После расчленения соседа я понял, что мое терпение должно стать таким же глубоким и безграничным, как свет, которому я теперь служил; звериные побуждения и порывы должны быть умерены мыслями о рае. Вернуть немного света в мир возможно лишь в случае отсрочки моего заключения или казни. Мне предстояло много чего сделать, прежде чем я уйду со сцены.

В конце своей речи маленький гиббон явно встревожился из-за моего безразличия и неспособности корчиться и молить о пощаде. Свинья, сидевшая рядом с обезьяной, даже стала возмущаться, будто я нанес им нарушающее трудовую дисциплину оскорбление тем, что просто стоял на месте и с отвращением глядел на них. В этой комнате им нравилось видеть ужас и отчаяние, а не неповиновение.

– Вы не должны вскрывать конверт, пока не покинете территорию компании. Также вы не будете обсуждать его содержимое со своими бывшими коллегами. В противном случае будущая возможность, находящаяся в нем, будет аннулирована.

Он поспешно закончил свою заранее подготовленную речь, снова предложив мне пожертвовать жизненно важные органы в обмен на мизерное содержание. В тот момент это существо было максимально отвратительным. Пока оно сидело там и предлагало мне отдать тело на переработку, я уже даже не был уверен, человек ли это. Хотя не сомневался, что это существо поддерживалось чужими органами. Как еще могло оставаться живым нечто столь древнее, с лицом, напоминающим сухофрукт, превращенное пластическими хирургами в человеческое подобие?

Я разорвал белый конверт перед их испуганными глазами. До моего пробуждения в крови Грэма, укравшего у меня свет, такой поступок был бы немыслим.

Как я и подозревал, конверт был пуст. Он словно отражал мое будущее. Этот кусок сложенной и проклеенной бумаги служил напоминанием о лишенном света мире, где царит бесправие и исключено инакомыслие. Это оказался их последний акт мести тем, кто не смог накопить достаточно капитала, чтобы принять на себя коварную роль руководителей. Те, в свою очередь, сохраняли статус-кво, в котором были единственными бенефициарами. И мы действительно боялись их. Их! Пришло время осветить эти лица простым, чистым и ярким светом.

Я двинулся вокруг стола, словно хотел пожать им руки. Такой маневр явно не предпринимался ранее, и недоумение помогло мне выиграть время. Время, которого хватило бы, чтобы развенчать этих обезьян. Я синхронно схватил каждого руководителя за волосы, а затем изо всех сил рванул вверх.

Раздались крики, и обе фигуры поднялись со своих кресел, как марионетки, над которыми я получил контроль. Раздался хруст, как если бы липкую ленту оторвали от ткани, великолепные королевские кудри рассыпались, и я увидел под ними редкие седые пряди и бледную кожу черепа.

Локоны этой обезьяны, похоже, были пришиты к оставшимся вокруг ушей волосам. Парик приподнялся, как ковровая плитка, и существо засучило своими обутыми в туфли-лодочки ножками. Когда я отпустил этот донорский шиньон, тот шлепнулся на пол, как перевернутое на спину насекомое. И в момент триумфа я понял, что с руководством и его самыми преданными приспешниками можно эффективно справиться лишь путем быстрой дегуманизации с последующим физическим уничтожением. Только после такого господства очищающей ярости может вспыхнуть хоть какой-то свет и омыть мир, освобожденный от титулованных особ.

– Я вернусь за вашими головами в другой раз, – сказал я. Выйдя из зала заседаний, я почувствовал, что мое тело наполнилось таким светом и энергией, что мне хотелось поднимать и швырять огромные камни в тонированные окна зданий, возвышавшихся, как соборы, в коммерческих кварталах.

Покинув здание через пожарный выход для руководства, я прошел мимо частной машины скорой помощи, припаркованной на территории. Видимо, она ждала, чтобы произвести изъятие органов из моего туловища.

* * *

Моя первая десятипенсовая «Книга Света» имела большой успех. С момента ее публикации четыре года назад на облачное хранилище «Рэйнфорест» было загружено еще шестнадцать миллионов книг, так что потребовалось некоторое время, чтобы она пролила одинокий луч света сквозь эту массу мечтаний и заблуждений. Мне пришлось три года раздавать книгу бесплатно, прежде чем она стала достаточно заметной, чтобы набрать свой нынешний неудержимый импульс.

И пока «Книга Света» прокладывала себе путь на поверхность, я выходил на улицы и делился своим посланием со всеми, кто был готов меня слушать. Эта весть превосходила меня в своем величии. Передавалась мне свыше.

Время от времени я собственной рукой уничтожал упрямых, невежественных и тех, кого считал безвозвратно запутавшимися в иерархии и ее изощренной системе обмана и ложных надежд. Для меня грязная работа была сродни разрушению ложных идолов или уничтожению гротескных марионеток. Я жил за счет того, что обирал их искалеченные останки.

Другие, которым было нечего терять, оказались только рады участвовать в таких актах святой мести; многие даже взяли на себя ответственность за мои эксцессы. Но в тюрьме они обнаружили, что нигде нет большей возможности обращения в веру и вербовки новых воинов света, чем там. Как и людей, обладающих нужными навыками и мотивацией для более радикальной и бескомпромиссной стороны нашей религии.

Акты разрушения и хаоса, связанные с «Книгой Света», быстро привели к запрету, но ее стихи и песни никогда не исчезнут. Во-первых, они разнеслись по всему городу. И хотя жестокие попытки уничтожить «Книгу Света» исходили от коммерческих и государственных руководителей самого высокого уровня, а наказания для ее защитников были максимально мучительными, она сохранялась в устной форме и проповедовалась множеством униженных, бесправных, обездоленных, сосланных, посаженых в тюрьмы и забытых.

Я надеялся на медленную и бескровную революцию, но реализация основных принципов Света временами была неизбежно грубой. Во время первых разграблений роскошных апартаментов и гигантских стеклянных монолитов в центре города многие погибли, и многие продолжают умирать, поскольку ад поглощает та же самая ярость, которую он вызвал в сердцах своих подданных. Если мы будем сохранять выносливость ради обещанного будущего света, а люди осознают, что боль должна проецироваться наружу, а не стекать в унитаз и что нас держит в узде лишь кучка приматов в париках и короновавших самих себя самозванцев, большие перемены наступят очень быстро.

Я контролирую распространение книги и ее послания, а также последующую, вызванную ею анархию не больше, чем человек, небрежно наступивший на муравьиное гнездо. Но разрушение даст рождение новому свету в бесчисленных святынях и храмах, разбросанных по этому городу. Он будет появляться повсюду, и в многочисленных жалких многоквартирниках, и кострах из мусора, разведенных собравшимися под звездами бездомными.

Также продолжается большая и кровавая борьба между фракциями, которые соперничают за мою благосклонность и неверно истолковывают мое послание о любви, честности, равенстве и справедливости. Мое эгалитарное воззрение не очень вяжется с видом улиц, усыпанных битым стеклом, заполненных сгоревшими машинами и обугленными трупами, особенно когда единственные слышимые в городе звуки – это завывание сирен, крики, далекий грохот взрывов и треск перестрелок. Но постепенно все упрощается и проясняется. Когда люди спрашивают меня: «Где этот свет?», я говорю: «Скоро. Скоро, мой друг. Скоро у тебя откроются глаза, и ты увидишь его».

То, что я зашел так далеко, вызывает у меня большое удовлетворение, когда я сижу в своей простой маленькой комнате перед маленьким деревянным реликварием отца Суареса и продолжаю размышлять. По утрам смотрю вниз из своего одинокого окна и наблюдаю за коленопреклонениями голых руководителей, признанных виновными в эксплуатации. Каждый день их под дулами пистолетов привозят сюда, закованных в цепи и обмазанных собственными экскрементами. А еще, наряду с их ежедневным унижением, я получаю новости о том, как в промышленности формируются меритократическая система и кооперативы и как сужается пропасть между богатыми и бедными. Мне сказали, что насильственное распределение накопленных богатств было подобно вспышке надежды на пораженной болезнью земле.

Сам же свет своим отсутствием продолжает вызывать любопытство. Его источник, как и прежде, невыразим. Его дистилляция оказалась невозможной. Но он где-то там, внутри каждого из нас. Мне нужно продолжать в это верить.

Маленький черный агнец

Воспоминания просто возникали у Дугласа в голове. События походили на те странные сны, из-за которых он время от времени резко просыпался и никак не мог понять их происхождение. Казалось, не было никакой причины, объясняющей появление в памяти этого конкретного места, как и никакой личной ассоциации. Но оно неоднократно возвращалось к Дугласу в самое разное время. Поэтому он предположил, что либо вспоминает нечто реально существующее и не может связать его с собственным опытом, либо у него просто разыгралось воображение.

Эти образы также сопровождались чувством тревоги. Подобная реакция обычно ассоциировалась у него с вызванными в памяти неприятными эпизодами из собственного прошлого или запоздалым признанием нелестных откровений о себе.

Это место стало появляться в его мыслях все настойчивее и чаще и в конце концов заставило всерьез задуматься над ним. И чем больше он анализировал навязчивый образ и чем больше подробностей и контекста пытался извлечь из него, тем сильнее росла его тревога, ибо он не был уверен, что это воспоминание принадлежит ему.

Возможно, в этом месте случилось что-то плохое. Но где именно оно находится?

Когда видения стали повторяться ежечасно, как радиореклама, которую он ненавидел, к тревоге примешался страх. И после очередной недели настойчивых повторов в Дугласе еще сильнее укоренилась причудливая идея, что эта сцена – чье-то чужое, одолженное ему наваждение. Как тот неловкий момент, когда ошибочно принимаешь похожее пальто за свое собственное, а затем обнаруживаешь, что покрой и содержимое карманов – не твои.

В конце концов Дуглас упомянул о ситуации своей жене Сандре, и она тут же сказала:

– Это так странно, Дуг. Но со мной та же история.

* * *

Вслед за первыми ложными воспоминаниями в голове у Дугласа и Сандры стало появляться все больше причудливых видений. Ни одно из них не было спровоцировано конкретной, понятной им ситуацией.

Дуглас каждый раз видел, что он находится под открытым небом, на краю куда более широкого пространства. Все эти безлюдные образы демонстрировали чуждые области или «не-места», как он вскоре их стал называть.

– Дорогая, у меня в голове только что возникло еще одно не-место.

В самой первой сцене ему показали участок нескошенной, но примятой травы, окруженный тусклыми деревьями, чьи стволы тонули в крапиве и зарослях ежевики. Посреди поляны стояла старая жестяная поилка для скота. В следующей сцене появились гравий и мусор, разбросанные среди высокой травы, рядом с железнодорожной насыпью. За путями виднелась лужайка, неподалеку от нее возвышалась телефонная мачта или какая-то телекоммуникационная антенна, окруженная шипастой оградой. Густой дерн между опорами вышки перетекал в полоску травы у сетчатого забора промзоны. Неподалеку стояло серое невыразительное здание. В самой последней и наиболее часто повторяющейся сцене появлялся участок влажной почвы рядом с сельскохозяйственным строением с заколоченными окнами.

– Мои образы похожи на те, что ты описываешь, только в них все происходит внутри зданий, – доверительно сообщила ему Сандра во время их первого разговора на эту тему. – Там нет ни до, ни после. Лишь эти комнаты из другого времени. Унылые, скудно обставленные помещения, годов из шестидесятых или семидесятых. И я чувствую, что когда-то была там и даже присутствовала при том, что там произошло, только не знаю, что именно. И тех, кто в этом участвовал, тоже уже нет… При виде этих комнат я чувствую, что в то время, когда я там была, меня тошнило. Причем не от болезни, а отвращения… а еще раскаяния и сильной усталости. Усталости, которая бывает после длительного возбуждения.

Она едва не провела аналогию с сексуальным домогательством, но остановилась, чтобы пощадить чувства Дуга. Для них обоих это был второй брак, и они прожили вместе десять лет. Незадолго до того, как Сандра встретила Дуга – в то время как ее предыдущий союз уже распадался, – она пошла навстречу многим искушениям и из-за пьянства обрела образ, который теперь едва узнавала и предпочитала не вспоминать. Дуг ничего об этом не знал.

– В тех местах, которые вижу, я была крайне несчастна, но еще я знаю, что никогда не жила ни в одной из этих комнат. Также не помню, чтобы их посещала. Да, я будто вспоминаю место, где со мной случилось что-то неприятное. Или я сделала там что-то, о чем пришлось потом пожалеть. Возможно, и то и другое. Происшествие, вызвавшее травму, которая никогда не пройдет, только я понятия не имею, что это такое.

– Потому что ты никогда не была там, и что бы там ни случилось, это никогда не было твоим собственным несчастьем?

– Но я помню эти комнаты яснее, чем важные моменты из собственного детства. В них чувствуется какая-то… значимость. Даже представить не могу, когда я якобы могла бывать в них. Они кажутся вневременными, будто законсервированными, но при этом совершенно обычными. Я немного волнуюсь, Дуг.

– Как и я, но я бы гораздо больше беспокоился, если бы они не выглядели такими естественными. Такими аутентичными.

Сандре хватило одного взгляда, чтобы выразить свое согласие, но она осмелилась спросить:

– Их кто-то нам посылает?

Ее смущение стало заметным, как и замешательство Дуга из-за того, что она так легко говорит на подобную тему. Хотя и его посетила та же мысль.

* * *

Проблема с интернет-тестами, помогающими определить раннее начало болезни Альцгеймера или слабоумия, заключалась в том, что и Дуглас, и Сандра чувствовали, что уже испытывали все эти симптомы еще до того, как начались видения. «Видения» – так они стали их называть.

Им было по шестьдесят четыре года. Пили они умеренно, и, согласно их семейным историям, ни у одного не было высокого риска слабоумия. В анкете спрашивалось, регулярно ли они повторяются и забывают имена и даты. Ответ: Да. Имеются ли трудности с концентрацией внимания? Ответ: Да. Возникают ли проблемы с бытовыми приборами, которые должны быть им знакомы? Да, особенно у Дуга с котлом отопления, а у Сары с пультом от телевизора. Имеются ли трудности с языком, поиском нужного слова, остановкой в середине предложения? Можно сказать, да. Путаются ли они во времени и пространстве? Когда с нами такого не было? Кладут ли вещи не на свои места? Ответ: Ежедневно. Испытывают ли нарастающую усталость от обязанностей? Да, черт возьми. Не узнают ли себя в зеркале? Себя узнаем, но вот собственные мысли – нет.

Каждый прошел медицинское и неврологическое обследование в местной больнице. Артериальное давление Дугласа ухудшилось, а Сандра узнала, что у нее преддиабетное состояние, но признаков деменции врач и медсестра ни у кого не обнаружили и посоветовали скорректировать диету.

Не сочтя их выводы убедительными, супруги решили узнать независимое мнение и заплатили специализированной частной клинике за обследование на дому. В тесте «Психическое состояние» Дуг набрал 26 баллов из 30; Сандра, к своей радости, набрала 28 баллов из 30. Причиной для беспокойства по поводу деменции являлся лишь результат ниже 24 баллов.

И напоследок, чтобы окончательно убедиться, что они не сошли с ума, оставались генное тестирование и исследование ментальных образов, но и врач, и клиника сочли их излишними.

Дуглас начал задаваться вопросом, нет ли какой-либо связи между видениями и их домом. Они пять лет жили в трехспальном таунхаусе без всяких происшествий, если не считать одного взлома в прошлом году. Кто-то вскрыл их сарай, но ничего не взял. На самом деле даже кое-что оставил. Пару защитных перчаток, очень грязных и ломких от времени.

Дом построили в двадцатых годах, и при покупке почти никаких изъянов супруги не нашли, разве что крыша требовала небольшого ремонта. Продавцом была обычная женщина средних лет по имени Джун, которой поручили продать дом ее пожилой матери, Элис, чтобы оплачивать уход за ней. На момент покупки Элис жила в доме престарелых. Она владела таунхаусом вместе с мужем с начала семидесятых.

Соседи не сообщили о предыдущих владельцах ничего примечательного или конкретного, отметив лишь их глубокую религиозность.

Муж Элис умер в начале девяностых, и вдова вела спокойную жизнь, пока ее не отправили в дом престарелых. Больше Дуглас ничего не узнал. Он провел тщательную юридическую проверку района и дома, которая не выявила ничего необычного.

И ни в одном из видений Сандры никогда не присутствовали комнаты их жилища.

* * *

Проблема обострилась через четыре недели после первых видений, когда каждый из них стал испытывать тягу к иррациональному поведению.

Дуглас дважды, войдя в дом и не сумев докричаться до Сандры, обнаруживал ее на улице, когда выглядывал в кухонные окна. Она стояла на краю сада, возле сарая, и смотрела на дома за забором. Во второй раз шел сильный дождь, и, хотя на Сандре был непромокаемый плащ, капюшон она так и не надела. Когда Дуглас окликнул ее с черного хода, она не ответила. Несколько секунд стояла, словно потерявшись, а затем пошла, хотя и неуверенно, обратно в дом.

Увидев ее такой худой, мокрой и почти обессиленной, будто под натиском сильных эмоций, Дуг отметил про себя, насколько все-таки постарела Сандра, обретя особенную детскую хрупкость, что присуща пожилым людям.

Жена призналась, что у нее возникла острая потребность выйти из дома, после чего, оказавшись на свежем воздухе, она предалась своего рода «мечтательному чувству».

– Но это не то, чего я хотела… это было неправильно. Это было неправильно – просто стоять и думать о другой пустой комнате. Будто я недостаточно далеко ушла или мне нужно было что-то сделать руками… но я не знаю, что именно, Дуг.

Он не совсем понимал, что имела в виду Сандра, хотя и она тоже.

Дуглас схожим образом сбился с курса. Вид трех отдаленных холмов, мимо которых он проезжал по дороге Эй, спровоцировал его. Увидев их, он даже невольно ахнул. В сознании начал формироваться образ, выталкивая почти всё остальное, но также быстро рассеялся, оставив в памяти лишь участок примятой травы и влажной земли. Дуг ехал в хозяйственный магазин, который раньше никогда не посещал, чтобы купить отделочные материалы.

Холмы когда-то были сельскохозяйственными угодьями, но теперь там велась стройка нового жилого массива. На большинстве из них виднелись огромные уродливые красные борозды от незавершенных земляных работ. В большом количестве возводились узкие серые дома, теснящиеся, как лачуги. Дуглас праздно задался вопросом, насколько велики придомовые участки и какой вид открывается из каждого дома спереди и сзади. Он также страдал от совершенно иррационального чувства вины и раскаяния, а также от страха попасть в беду. Где-то в глубине души чувствовал, что эти холмы что-то значат для него.

С помощью навигатора он нашел проходящую возле холмов дорогу. Когда та превратилась в широкую грунтовку, изрытую колеями и разбитую тяжелой техникой, он остановил машину и оказался в задней части пустынной и безмолвной строительной площадки. Промышленные процессы, уродовавшие холмы, еще не дошли сюда. Дуг направился к ближайшему и единственному склону, на котором еще сохранилась скудная рощица и кусочек пастбища.

Он был уверен, что никогда раньше не посещал это место. И все же к тому времени, как неуклюже перелез через остатки ворот, не обращая внимания на знак «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ „ЭКСКАЛИБУР КОНСТРАКШН“», и пробрался вверх к первым деревьям, он уже знал, что внутри этого крошечного лесочка есть что-то, имеющее для него важное значение.

В центре рощи Дуглас наткнулся на место, которое тут же узнал. Он помнил его по первому из своих видений. На круглом участке вытоптанной травы, окруженном невысокими тонкими деревьями и папоротниками высотой по пояс, стояла жестяная поилка для крупного рогатого скота. К поляне, по которой, похоже, когда-то проходили коровы или овцы, чтобы напиться из позеленевшей металлической чаши, вели две протоптанные тропинки. Как и в его видении, земля здесь была влажной и покрытой скользкими листьями, упавшими с беспорядочно стоящих вокруг деревьев. Солнце скрывали густые низкие облака, которые создавали в его видении особую атмосферу и влияли на окраску листвы.

Сам вид металлического корыта вызывал у Дугласа отвращение. Но его причиной был не устоявшийся неприятный запах домашнего скота и засохших водорослей. У Дуга закружилась голова, и он согнулся пополам. В глазах замелькали белые пятнышки, похожие на пылинки, падающие сквозь солнечный свет. Бедра и плечи сковала сильная усталость, ладони горели. Будто он только что в одиночку исковеркал холмы киркой и собственными руками построил эти серые дома, а не просто поднялся по склону.

Спустя несколько минут усталость прошла.

Испытывая непонятный гнев, Дуг нырнул в густые заросли на дальнем конце поляны. Он даже смутно не представлял себе, что найдет поблизости, но был уверен: глубоко внутри этого усохшего леска его что-то ожидает. Когда наткнется на это, то сразу узнает.

В подлеске он вынужденно остановился. Ежевичные лозы порвали промокшие брюки и расцарапали кожу на икрах. И он так ничего и не нашел, но лишь потому, что не смог продвинуться дальше. Не дошел до нужного места. Как и в случае с Сандрой, то, что он искал, находилось вне досягаемости.

Не желая сдаваться и уверенный в том, что неведомая цель имеет большое значение, Дуглас попытался углубиться в старый лесок еще с трех сторон. Когда он, наконец, протоптал в подлеске себе путь между деревьями, ему открылось то, что так влекло его туда: обрушившаяся пирамида или миниатюрный дольмен. Большие серые камни могли быть частью рухнувшей стены, естественным обнажением коренных пород или чем-то более древним, перенесенным сюда. Откуда ему знать?

К тому времени его пальто промокло, покрылось крошками мокрой коры и мхом. Ботинки были заляпаны грязью, а брюки порваны. Но что это? Оно было спрятано под камнями. Или, может, удерживалось ими на месте.

Широко расставив ноги и наклонившись, Дуглас ухватился за первый и потянул.

* * *

За те две недели, последовавшие за обнаружением возле строительной площадки старого чемодана, ложные воспоминания Дуга о пустыре поутихли. Это вызвало у него подозрения, что он выполнил задачу, и то, что управляло им, дало ему передышку.

Но Сандра еще больше погрузилась в себя, и ее отрешенность подсказывала Дугласу, что ее одержимость загадкой лишь усилилась. Только он не знал наверняка, поскольку она перестала разговаривать на эту тему.

После того как чемодан попал к ним в дом, Дуглас впервые почувствовал свою второстепенность в их браке, и это его расстраивало. Сандра перестала видеться с ним, как было всего пару недель назад. Избегала его компании по вечерам, которые они обычно проводили вместе, хотя и в дружеском молчании. Ее ответы на вопросы и реакция на его попытки начать разговор ужесточались тем, что он считал снисходительным тоном. Затем наступало приводящее в бешенство молчание, во время которого она смотрела на экран своего планшета или на страницы книги с веселой улыбкой. За десять лет, проведенных вместе, Дуглас ни разу не видел у нее такого выражения лица. Любые его попытки взаимодействия раздражали Сандру, и похоже, довольно сильно.

– Не сейчас.

– У меня кое-какие дела.

Такие выражения стали привычными, когда он возвращался домой с работы и предлагал сходить куда-нибудь поужинать, посмотреть новый фильм или телесериал. Ей было не до него.

В то же время Дуглас начал вскакивать по ночам, вырванный из сна видениями, которые не мог вспомнить. После чего его охватывала тревога, вроде той, которую он испытывал, когда опаздывал на работу. Всякий раз, пробуждаясь таким образом, он обнаруживал, что вторая сторона кровати пуста. Обеспокоенный до тошноты, выбирался из-под одеяла и спускался по лестнице на первый этаж.

Сандра всегда сидела в неосвещенной гостиной, полностью одетая, держа в руках кружку горячего молока. Раньше она его не любила. Казалось, жена никогда не была рада его видеть и либо утверждала, что не может уснуть, либо говорила: «Я просто справляюсь с этим по-своему». Она начала спать допоздна, а днем дремала, задернув шторы.

Так продолжалось еще две недели.

В рабочие дни Дуглас время от времени взял привычку звонить из мастерской домой. Сандра никогда не брала трубку. Он несколько раз расспрашивал ее, где она ходила, но жена всегда выдавала достаточно правдоподобное алиби, отчего его беспокойство выглядело необоснованным, даже инфантильным, как если бы он был неуверенным в себе ревнивым подростком.

Сандра также стала больше пользоваться косметикой, и Дуглас обнаружил, что ее покрасневший рот неприятно возбуждает его. Разве не губную помаду они нашли в том старом чемодане? Вещество в тюбике засохло и рассыпалось, но, судя по пятнам, когда-то оно было красного цвета.

Также Сандра сменила прическу. Покрасила волосы в красный цвет и туго стянула их в пучок, отчего выражение ее лица стало более строгим и нетерпеливым.

– Мне захотелось перемен, – вот все, что она сказала. – Как тебе?

Хотя ей явно было все равно, нравятся ему перемены или нет.

За последние несколько лет их сексуальная жизнь не столько сократилась, сколько превратилась в один длительный цикл нежной интимной близости, которая случалась каждую неделю, обычно в субботу вечером, через пару часов после ужина. Дуглас никогда не говорил об этом Сандре, хотя и предполагал, что она и так все знает, но такой вполне предсказуемый распорядок казался ему подходящим для его предпочтений и уровня энергии. Он подозревал, что если б они попытались стать активнее, то он перестал бы получать удовольствие от их еженедельного периода близости и, возможно, даже начал бы находить отговорки, чтобы избежать дополнительных отношений. Однако их биоритмы, казалось, всегда работали синхронно. Если они пропускали неделю из-за болезни, это ни для кого никогда не было проблемой.

Однако в новом образе и поведении Сандры чувствовалось качество, которое вызывало у Дугласа острое, почти неистовое влечение к жене. Это ощущение его беспокоило, и он понимал, что такая страсть вызвана тем, что жена казалась ему какой-то другой женщиной. Предсказуемое и знакомое превратилось в странное и пьянящее. Но безразличие к нему заставляло Дугласа желать ее еще сильнее, и это сбивало с толку, хотя возбуждение пересиливало его недоумение. Ему очень нравилось это чувство.

Сандра упорно игнорировала его неуверенные ухаживания по вечерам и утрам, когда до их обычного субботнего свидания еще оставалось какое-то время. Эта игра, в которой жена доминировала, раздражала его, но вскоре повысила ее желанность до почти невыносимого уровня. Хитрая, понимающая улыбка бесила его больше всего.

Сандра предпочитала проводить время с чемоданом, который Дуг принес домой из леса рядом со строительной площадкой. Он был пропитан дурно пахнущими грунтовыми водами, кожаная обшивка почти разложилась из-за плесени. Весь он был в мокрой земле, поэтому Дуглас положил его на полиэтиленовый лист, расстелив тот на полу в гараже.

Когда Дуглас рассказал свою историю о том, как нашел этот чемодан рядом с кормушкой для скота, первой реакцией Сандры был шок. Но за этим последовало облегчение, будто она признала выполнение неприятной задачи в каком-то необходимом процессе. Позже той же ночью, когда они забрались в постель, она прошептала:

– Ты спас его.

Дугласу эти слова показались странными.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… они бы выкопали его, не так ли? Или построили бы над ним дома.

Она говорила о чемодане так, будто он равнозначен древнему сокровищу, вроде саксонского золота.

Дуглас понятия не имел, как долго эта штука находилась в земле, но стиль и форма находки, по его оценке, относились к шестидесятым. Внешние замки покрылись ржавчиной, но внутренний механизм держался по-прежнему крепко, так что Дугласу пришлось прорезать гниющую обшивку и подкладку с помощью строительного ножа. Ощущение от разрезания кожи заставило его подумать о разделке мертвой плоти.

– Осторожно, Дуг, – сказала Сандра, заслонив лицо руками с растопыренными пальцами, словно ее муж обезвреживал в их гараже неразорвавшиеся боеприпасы времен Второй мировой войны. – Осторожнее с ним.

– Ты даже не знаешь, что внутри. Вообще-то я его нашел… – Весь оставшийся день после того, как Дуглас обнаружил под большими камнями эту чертову штуковину, он испытывал странный озноб. – Это ненормально, детка. Мне было предопределено это найти. Но почему я? Почему мы? И как? Тебя больше ничего не беспокоит? Нам следует обратиться к кому-нибудь, к другому врачу.

– Открывай, – нетерпеливо произнесла Сандра.

* * *

– Я хочу сделать все по-другому. Есть еще кое-что, ты же знаешь, – сказала Сандра после того, как наконец предложила себя Дугласу в сексуальном плане.

Это произошло воскресным утром, через три недели после того, как Дуг принес чемодан домой.

– Когда негодники поют гимны, – сказала она после секса, и когда они робко обсуждали этот интенсивный всплеск. И то, что она заявила о церкви, потрясло Дугласа. Сандра никогда раньше не говорила ничего подобного. Они неоднозначно относились к религии. Никогда не обсуждали духовную сферу. Похороны и свадьбы были теми единственными случаями, когда они вместе посещали церковь.

Дуглас не требовал объяснений по той же причине, по которой не спрашивал об изменениях в ее внешности и поведении, поскольку не хотел, чтобы Сандра вернулась к прежнему, уже знакомому образу. Во всяком случае, пока не хотел. Он также сомневался, что когда-нибудь забудет то, что произошло на кухне.

Сандра вернулась в дом из садового сарая. Ранее на той неделе Дуглас перенес чемодан в обветшалую маленькую пристройку. Но Сандра часто «отправлялась на прогулку», словно искала в этом отвратительном сундуке какую-то зацепку, и запретила Дугласу выбрасывать его.

Накануне вечером, когда они обычно занимались любовью, жена снова настояла на инвентаризации содержимого чемодана. Она принесла его обратно в дом и подняла наверх. Затем стала раскладывать все артефакты в прозрачные пакеты для заморозки, пока их кровать полностью не покрылась коричневым и вонючим содержимым старой рухляди. Оно походило на пакеты с вещественными доказательствами.

На следующее утро Дуглас вошел на кухню, намереваясь сварить кофе, но жена заставила его замереть на месте таким развратным взглядом, какого он никогда еще не видел. Он даже не подозревал, что она способна на такое выражение лица. Сандра была в длинном непромокаемом плаще, которого он никогда раньше не видел, в резиновых сапогах, с накрашенным лицом и ярко-красными губами, с которых капала дождевая вода. Мокрые, гладкие волосы стянула в тугой пучок.

– Возьми меня, – сказала она.

И в том самом месте, где они готовили еду и стирали одежду, Дуг сделал то, что ему было велено, торопливо развернув жену задом к себе. Из-за больных коленей мужа они не практиковали эту позу с тех пор, как начали встречаться. Сандра водила его руками по своему телу и выкрикивала короткие команды вроде «Сюда!», «Вот так, на меня» и «Не сдерживайся».

Дуг наклонил ее над кухонным столом, задрал мокрый плащ и сухое платье, затем одной рукой стянул тонкие трусики и колготки до середины бедер. Но даже охваченный неистовством, не стал подчиняться последней команде, отданной Сандрой прямо перед шумной кульминацией.

– Обхвати меня руками за шею.

В тот момент она прижалась лицом к буханке хлеба и рвала ее зубами, будто пыталась найти внутри упаковки кожаный ремешок.

Дуглас даже не узнал голос, вырвавшийся изо рта жены.

* * *

На следующей неделе он принялся шпионить за Сандрой.

Взял двухдневный отгул и в обычное время вышел из дома, как бывает, когда человек, потерявший работу, боится сказать об этом жене. Он никогда раньше ни за кем не шпионил, но эта идея пришла ему в голову сама по себе и, как ни странно, показалось знакомой. Вся процедура вознаградила его странным головокружительным возбуждением. Он сидел в своей машине в конце улицы и составлял список.

Берег реки.

Заболоченный дерн возле водопропускной трубы и незаконно сброшенные мусорные мешки с бытовыми отходами.

Высокая трава рядом с гофрированной бетонной плитой.

Три пустых участка; ржавый проволочный забор.

В первый день слежки Сандра вышла из дома около полудня и уехала на своей машине. На ней было новое пальто и резиновые сапоги, и она походила на женщину, едущую в парк гулять с собакой. Издалека, когда жена стояла на подъездной дорожке, казалось, она с полузакрытыми глазами разговаривает с кем-то по телефону.

Дуглас несколько раз звонил ей на мобильный после того, как она вышла из дома, но звонки остались без ответа.

Она вернулась через пять часов. К тому времени Дуглас уже четыре раза уезжал и приезжал и всякий раз отмечал ее отсутствие. Вернувшись в пятый раз, заметил на подъездной дорожке ее машину.

Когда он вошел в дом, Сандра спала. Утренняя посуда осталась немытой. Уже стемнело, но жена оставила все шторы внизу открытыми, и это вызвало у Дугласа беспокойство.

Вечером того же дня, когда она спустилась вниз, Дуглас не спросил ее, как прошел день, и Сандра, как обычно, не сообщила ему никаких подробностей. Он понял, что, пока был на работе, она могла гулять неделями, не говоря ему об этом.

Действуя импульсивно, он проверил в Интернете их совместный счет и заметил, что в тот день она сняла в банкомате триста фунтов. В ее сумочке нашел пятьдесят, вместе с квитанцией за какой-то садовый инвентарь, купленный в местном хозяйственном магазине.

Секатор, бельевая веревка, сверхпрочные садовые мешки, плоскогубцы, беспроводная электродрель, изолента, лопата.

На следующий день Дуг последовал за машиной Сандры. Затем пошел за ней пешком от автостоянки до кафе на Хай-стрит. Там его жена встретилась с двумя людьми, проявив при этом недюжинный энтузиазм.

Паре, похоже, было за семьдесят. Дуглас знал всех друзей Сандры, и это были новые знакомые, хотя, казалось, они искренне радовались встрече. Обнимались и ощупывали друг друга с чувством, в котором, как подозревал Дуглас, смешались восторг и облегчение.

После того как все сняли свои длинные пальто и шляпы, Дуглас увидел, что мужчина и женщина одеты в простую консервативную одежду. Последовавшее за этим общение было долгим и оживленным, и в какой-то момент мужчина вручил Сандре несколько листов бумаги, которые она подписала. Один из них она оставила себе и, сложив, сунула в сумочку. Затем пожилая женщина достала из своей сумочки упаковку цветных ручек, и все трое, сидя за столом, принялись что-то рисовать или раскрашивать.

В конце концов, после обоюдных объятий, они расстались. Сандра сцепила трясущиеся руки. Мужчина поцеловал ее в щеки, а пожилая женщина в губы. В этих затяжных поцелуях просматривалась не просто фамильярность, а намек на гротескную интимную близость.

Дуг не знал, за кем следовать после того, как встреча закончилась. Он решил двинуться за женой, но та поехала домой, и он тут же пожалел, что не проследил за пожилой парой, чтобы выяснить, кто они такие. Из головы у него не шел образ Сандры, которую целует в губы пожилая женщина.

В тот вечер он не удержался и упомянул, что следил за женой. Сказал, что ужасно за нее волнуется, что дела становятся хуже у них обоих, и они начинают считать нормальным то, что раньше было для них противоестественным, и уже даже не ставят это под сомнение. Что она изменилась почти до неузнаваемости, что их сексуальная жизнь является поводом для беспокойства, что она встречается с незнакомыми ему людьми, и что все как-то неправильно… Дуглас говорил долго, позволил всем своим обидам вылиться наружу. И, наконец, подытожил:

– Мы должны избавиться от этого чертова чемодана. Должны. Разве ты не понимаешь? Мы должны. – Он не стал говорить «пока еще не поздно», поскольку упоминать об этом было невыносимо.

Пока он говорил, Сандра смотрела на него с нескрываемым презрением. В искусно накрашенных глазах читалось молчаливое осуждение. Да, она думала о нем, а не о ситуации, о которой он говорил. Дуглас был в этом уверен. Инстинкты подсказывали ему, что Сандра уже во что-то ввязалась. Но теперь обдумывала его потенциальное участие или определяла его ценность как участника чего-то, чего он боялся, но не мог понять.

В конце концов она сказала:

– Если когда-нибудь снова будешь за мной следить, я уйду от тебя.

– Кто были те люди?

Упоминание о них вызвало у Сандры настолько горячее возбуждение, что ее блестящие губы растянулись в стороны, обнажив все зубы.

– Кто они? – закричал Дуглас.

– Они нанесли мне визит и все объяснили.

– Что, сюда? Кто…

– Они были здесь раньше. Появлялись время от времени.

– Кто они такие?

– Не знаю, как их описать, и в любом случае им это не понравится. Наверное, это какое-то движение. Можно назвать их его частью. – Слово «движение» она произнесла похотливо, словно наслаждаясь воспоминанием о чем-то непристойном. – Но важно не кто они. А места, которые они знают, если на то пошло.

«Такие, как здесь?» – хотел он спросить, но не смог озвучить мысль, с которой уже смирился. Если бы он знал, что дойдет до этого, то нашел бы в себе силы сопротивляться видениям и уничтожить чемодан. Хотя не был уверен, что смог бы. И уже не был уверен, что перед ним его Сандра.

Дуглас вышел из гостиной, ноги у него тряслись от гнева и страха, а также от мучительного влечения к жене. Его тошнило от предчувствия того, что будет дальше, хотя он не знал, что именно. Но, во что бы их ни пытались втянуть, если он согласится, Сандра вознаградит его.

Впервые за несколько недель он не хотел находиться с ней в доме. Хотел дойти до ближайшего паба.

Дуглас поднялся наверх, чтобы переодеться, и увидел на кровати разложенные Сандрой предметы.

Красная пластиковая сумка со сломанным ремешком.

Резиновый фартук, ломкий и огрубевший от старости.

Поношенный плащ цвета хаки со споротыми нашивками.

Две маски из мешковины с детскими лицами, нарисованными спереди.

Четыре ржавых ножа и два приспособления с крючками, которые, вероятно, использовались в сельском хозяйстве.

Бесформенный кусок свинца с привязанным к нему коротким куском веревки.

Грязная ночная рубашка из белого хлопка.

Восемь стеклянных банок с человеческими волосами.

Когда за несколько минут до полуночи Дуглас вернулся домой, Сандры уже не было. Чемодан и его содержимое она забрала с собой.

* * *

В течение следующих трех дней Дуглас не видел жену и не мог дозвониться до нее. Но вечером третьего дня, когда вернулся с работы, ее машина была припаркована на подъездной дорожке.

Жену он нашел в ванной. Она стояла под душем, дрожа всем телом будто от холода. По ее лицу струилась вода и подводка для глаз, образуя длинные ручьи чернильных слез. Сандра напоминала Дугласу испуганного ребенка.

Она, видимо, пыталась запихнуть свою одежду в резиновый мешок для мусора, но потом отказалась от этой затеи. Черный плащ был накинут на раковину. Рядом с ванной валялись забрызганные грязью резиновые сапоги.

– Где ты была, Сандра? – тихо спросил ее Дуглас. – Что ты натворила?

– Знаешь, что они сделают со мной? – сказала жена в ответ. – Она была так молода… Я не могу, Дуг. Не могу уйти. Я скорее умру. Ты мог бы сделать это сейчас… своими руками.

Дуглас склонил голову и оперся всем телом на раковину, вцепившись руками в фарфор. Так вот оно что.

– Где?

– На кухне. Все там. Под простыней. И кусочки… в столовой. – Затем ее голос понизился до шепота, который Дуглас едва расслышал из-за льющейся из душа воды. – Я увлеклась. Они меня предупреждали. Там очень много… Первого мне привезли.

Дуг повернулся, чтобы выйти из ванной.

Срывающимся на визг голосом Сандра закричала:

– Что ты будешь делать?

– Я знаю, куда это положить, – бросил Дуглас через плечо. – Мне покажут.

Он спешно спустился по лестнице и включил на кухне свет, затем сложился пополам, и его обильно стошнило на брюки и туфли.

Когда Дуглас наконец нашел в себе силы стоять прямо, то, не раздумывая, начал отрывать пакеты для мусора от рулона, который Сандра оставила рядом с тостером.

Примыкающая к кухне столовая была почти полностью погружена во мрак, но проникающего в нее света хватило, чтобы он смог разглядеть двух из трех посетителей, пришедших в тот вечер к ним домой. Двух еще живых.

На пожилой паре не было ничего, кроме кухонных фартуков, видимую поверхность тел покрывали пятна. Они стояли у дальней стены, поддерживая друг друга, и дрожали от шока. И это был первый эрегированный член, если не считать порнофильмов, который Дуглас когда-либо видел между ног у другого мужчины. Длинный и тонкий, он торчал из неровной дыры, прорезанной в цветочном фартуке.

Лица супругов скрывались под масками из бумажных тарелок, на которых были грубо нарисованы детские лица с большими продолговатыми глазами.

– Готово, – произнес старик, его голос был приглушен тарелкой. – Дева возлегла с маленьким черным агнцем. Но, прежде чем вы приступите, можете отвезти нас домой?

Об этих ужасах: заметки к рассказам

«На всех линиях лондонского метро» был написан после одного из многих адских путешествий по Лондону, которые я пережил. Транспорт в нашей столице может довести до психоза с заиканием. Буквально может вогнать в ступор или выбить из колеи. Если часть метро выходила из строя (когда это не случалось?), автобусы переполнялись, все такси разбирались, и на дорогах выстраивались длинные очереди машин, дымящих выхлопными газами. За двенадцать лет, проведенных в городе, я обнаружил, что лучшее средство передвижения – это ноги. Мне приходилось добираться до работы общественным транспортом лишь два года из двенадцати. Что касается остальных десяти, я позаботился о том, чтобы жить от места работы в нескольких минутах ходьбы. Даже пройти три мили от Холланд-парка до Хаммерсмита было быстрее, чем доехать на метро. Долгое время ситуация с транспортом была настолько ужасной, что я даже ходил пешком от Холланд-парка до Воксхолл-Бридж-роуд.

То катастрофическое путешествие, на котором главным образом основана эта история, имело место в 2009 году, когда я пытался доехать из Холланд-парка до той самой Воксхолл-Бридж-роуд. Я вышел из дома в 8 утра и добрался до своего рабочего места в 11.30. В метро стояла невыносимая жара, все платформы были переполнены; в какой-то момент я даже не мог выбраться на поверхность из-за пытающейся подняться по эскалатору толпы. Ужасно то, что другая толпа, с улицы, пыталась спуститься на ту же самую станцию.

Второй случай, придавший особый колорит этой истории, произошел, по-моему, зимой 2008 года, во время общегородского отключения электроэнергии, которое вывело из строя лондонскую подземку. Если не считать автомобильных огней, Лондон погрузился в апокалиптическую тьму. Когда я шел от Воксхолл-Бридж-роуд к Холланд-парку, помню, как обходил вдоль забора Гайд-парк и часто из-за темноты не видел собственных ног. Странности добавляло то, что я шел среди десятков тысяч жителей Западного Лондона, совершающих то же самое пешее путешествие во тьме. Что меня тревожило, так это полное отсутствие разговоров. Огромная толпа шла сквозь ночную тьму в жуткой тишине. Тут и там, у перил, сидели вымотанные люди. Кто знает, сколько они прошли, прежде чем сдаться? Учитывая эти два случая, стоит ли удивляться тому, что я написал этот рассказ? Я пытался предположить, что́ происходит после того, как рвутся тонкие невидимые нити, скрепляющие большие города. И все же рутина, ритуал, привычка и неверие даже мертвых заставят добраться до работы.

Хотя уличный музыкант с тамбурином существовал на самом деле. Обитал в восьмидесятые в жутких подземных переходах под центром Бирмингема. Люди всегда замолкали, проходя мимо него.

Что я могу сказать? У Лондона отличный пиар. Но если вы не богаты и не молоды, этот город уничтожит вас, выживет или сведет с ума. У него свои правила. Там может случиться все что угодно. Для меня это были лучшие времена, а также худшие. Поэтому, когда Джон Оливер попросил меня написать рассказ для своей тематической антологии «Конечная станция», у меня уже было что-то для него готово.

«Ангелы Лондона» – второй «лондонский» рассказ в этом сборнике, и снова жуткие воспоминания о бытовых условиях в самый ранний период моего пребывания в городе. Жизнь в столице я начал в комнате над ветхим пабом, который разваливался как изнутри, так и снаружи. Меня шокировало не только то, с чем я научился мириться, но и то, что стало нормой для окружающих меня людей. Возможно, Лондон всегда был таким, с рабочими и жилыми помещениями в данном ценовом сегменте. Этот город, на самых разных уровнях, начиная с самых низов и заканчивая высшим классом, являлся чашкой Петри для беспринципных и корыстолюбивых типов.

Ближайшая станция метро называлась «Энжел»[15], и один встреченный мной австралиец рассказал мне, что в Ислингтоне обитал настоящий ангел, от которого эта станция и получила свое название: каменная скульптура, окруженная частными квартирами и, возможно, когда-то являвшаяся объектом религиозного поклонения. Как ни странно, в детстве моя любимая станция на доске игры «Монополия» тоже была «Энжел» (исключительно из-за названия и цвета). Когда я стал старым неудачником, та статуя, название станции и паба обрели в моем сознании новый смысл.

Это один из трех рассказов, написанных мной для серии Пола Финча «Страшные истории». Помню, что во время его сочинения меня преследовали другие дедлайны и семейные обязанности. Но когда Пол предложил мне написать на «лондонскую» тему, я почувствовал, что должен это сделать. Это было необходимо. Лондон подарил мне «Номер 16» и другие фрагменты моих романов. Он часто предстает в новом свете, как фон, контекст или отражение какой-либо темы. Лондон был большой частью моего творчества и продолжает оставаться таковой после моей жизни в городе. И чем он наделил меня, так это способностью выдумывать бесчисленное множество отвратительных существ, а также гротескные события и судьбы отдельных обитателей больших городов. Но при этом мои литературные представления о Лондоне, похоже, расходятся с представлениями многих других писателей.

Рассказ «Всегда в наших сердцах» тоже был написан для Джонатана Оливера, для его тематического сборника «Конечная остановка». Моя маленькая семейная ячейка не так давно покинула столицу. Я, моя жена и наш пятнадцатимесячный ребенок переехали в Бирмингем, мой родной город. К моему ужасу, после прерванного на двенадцать лет водительского стажа мне потребовалось снова сесть за руль. Только на этот раз в машине был еще и ребенок! У меня начались приступы тревоги и ужаса, чаще всего когда я пытался уснуть. Краткий монолог, которым частный таксист Рэй Ларч делится в начале рассказа, перекликается с собственными переживаниями автора. Вернувшись к вождению после более чем десятилетнего перерыва, я понял, что трафик на дорогах стал гораздо оживленнее, машины – быстрее, а правила дорожного движения, похоже, свелись к минимуму, став, в лучшем случае, простым руководством для автомобилистов.

На антураж этого рассказа очень сильно повлиял Джоэл Лейн с его ви́дением Бирмингема. Его книги помогли мне представить, что может случиться в моем родном городе. В течение многих лет я восхищался и наслаждался книгами Джоэла. И когда уже два года жил в Бирмингеме, Джоэл безвременно нас покинул. Со своей стороны, я хотел бы отдать этим рассказом дань уважения одному из лучших британских писателей в жанре современной странной прозы.

В этот период жизни в Бирмингеме я чувствовал, что должен написать что-то более крупное о городе, в котором провел почти половину своей жизни. Так появился роман «Никто не уйдет живым», действие которого также происходит на севере Бирмингема.

«Эвмениды (Благосклонные)» – первый из четырех трибьют-рассказов в этом сборнике. Эта история написана в знак уважения Роберту Эйкману и предназначалась для антологии, которая должна была быть издана в 2014 году в ознаменование 100-летия со дня рождения этого великого английского автора странной прозы. К сожалению, данный сборник так и не вышел. Однако издательство Titan Books и Марк Моррис спасли этот рассказ и опубликовали его в первом и, как я надеюсь, ежегодном сборнике ужасов под названием «Новые страхи».

Иногда мне кажется, что в возрожденной странной прозе, в основном выходящей в небольших издательствах, влияние Эйкмана почти столь же сильно, как и влияние Лиготти и Лавкрафта. Как однажды сказал мой покойный друг Джеймс Мэрриотт, Эйкман – один из немногих писателей, способных изменить наше восприятие. Я всегда думал, что под этим Джеймс имел в виду не изменения в наших ценностях, политике или суждениях, а то, как наше сознание взаимодействует с определенными ситуациями и местами.

Во время сочинения этого рассказа я часто водил свою маленькую дочь в зоопарк Дадли – сказочный зоологический сад, построенный вокруг холма, на который нужно подниматься и спускаться, чтобы посмотреть на животных. В то время мы еще жили в Северном Бирмингеме, одновременно подыскивая себе дом в Девоне. И во время прогулок по зоопарку я представлял его заброшенным и заросшим. Перемешивал эти мысли с воспоминаниями о поездке в Лондонский зоопарк, худший зоопарк, который я когда-либо посещал, – старое сооружение из бетона, построенное викторианцами, с тесными вольерами и без надежды на расширение из-за ограничений использования пространства в центре столицы. По правде говоря, во время моего визита мне хотелось плакать дважды: один раз из-за цен на билеты, а затем увидев лица обезьян. Никогда не забуду выражение лица гориллы. У меня разрывалось сердце.

Я посетил несколько чрезвычайно хороших зоопарков в Европе и Великобритании. Мои любимые – Берлинский, Мюнхенский и наш собственный зоопарк в Пейнтоне, район Торбей, всего в нескольких милях от того места, где я сейчас живу. Но Лондонский зоопарк, казалось, усиливал трагедию, постигшую животный мир из-за действий человечества. Лишь находясь здесь, вы можете избежать вымирания из-за браконьерства и вторжения в вашу среду обитания.

Итак, впечатления от посещения этих двух зоопарков, Дадли и Лондонского, объединились у меня в голове, и я начал создавать «эйкмановскую» среду для рассказа. Хотя Эйкман известен своим загадочным подходом к рассказам о фантастическом и сверхъестественном, я заметил в его прозе эротический подтекст – даже намек на нечто, граничащее с фетишизмом. Подозреваю, что ему нравились гламурные, интеллигентные женщины и их наряды. Этот аспект делает его прозу богаче и интереснее в психологическом плане, и именно это впечатление от его рассказчиков послужило источником вдохновения для создания образа М. Л. Хаззарда, моего любителя переодеваний и астральных путешествий, а также лидера культа в книге «Под неусыпным надзором».

В рассказах Эйкмана также часто встречаются едкий юмор и сардонические комментарии о состоянии мира и обитающих в нем людей. Я хотел, чтобы толика этих качеств просочилась в мою собственную историю, и также отважился добавить его стиля, но не настолько, чтобы меня могли обвинить в копировании.

Кроме того, как и в рассказах Эйкмана, не ждите здесь разгадки тайны, хотя я, наверное, раскрываю больше, чем он. Но основная загадка заключается в следующем: почему Сестры Белого Креста (которые упоминаются в одном рассказе Эйкмана и используются здесь как дань уважения) убивали животных в зоопарке? И какую заразу привели в его руины своими заклинаниями? Я подбросил намеки на их причудливую теологию, в которой уделяется большое внимание Эдемскому саду, но счел, что лучше оставить это откровение нераскрытым. Загадка жизненно важна для хоррора, но я не перестаю удивляться тому, как много читателей ужасов не ценят это качество. Почитав десять минут рецензии на «Амазон», автор загадочных ужасов может почувствовать себя нелюбимым, недооцененным и одиноким.

«Эвмениды (Благосклонные)» – это также единственный рассказ, который я когда-либо писал в поезде, да еще во время долгого путешествия. Когда меня пригласили на Плимутский международный литературный фестиваль, я начал первые наброски в тихом вагоне, между Бирмингемом и Плимутом, а дописывал историю уже на обратном пути.

«Дни наших жизней», пожалуй, самая странная история в этом сборнике. Затравка и тема рассказа якобы должны были строиться вокруг потерявшейся посылки, которая была возвращена отправителю. Но она вернулась не по тому адресу и была открыта рассказчиком.

Мне же мою посылку и затравку прислал писатель и редактор Конрад Уильямс. Он собирал антологию под названием «Мертвые письма» для издательства Titan Books, и приглашенные авторы должны были написать тематический рассказ о реальном предмете из «потерявшейся» посылки, отправленной им Конрадом. Угадайте, что я получил?

Это были женские наручные часики: дешевые, потертые, потускневшие и не работающие. В чем-то они напомнили мне хоррор, присущий именно моей стране.

Этот рассказ также основывался на исследовании, которое я провел для своего романа «Никто не уйдет живым». В той истории я изучал внутренние ужасы Великобритании, обычные страхи, исходящие от обычных предметов и обычных людей. Избегая традиционных призраков, легенд, готики и исторических мест с привидениями, я хотел попробовать усовершенствовать и выделить то, что находил в своей стране гротескным, удручающе обыденным и непреднамеренно мрачным. По сюжету обычные люди, обитающие в ничем не примечательной обстановке, переживают необычные события. Данный рассказ являлся продолжением того эстетического замысла.

Это также история неблагополучных отношений, в которых два ненавидящих друг друга человека удерживаются вместе какой-то странной, невыразимой силой. Насилие в семье – бич нашего времени, но я хотел изменить привычные роли и сделать женщину садисткой, тираном и агрессором, а фигуру мужчины, наоборот, причудливо уменьшить, превратив в нечто вроде затравленного слуги. Его сексуальная ориентация тоже извратилась, и женское доминирование стало для него фетишем.

Проработав одиннадцать лет редактором эротической прозы, я уже перестал удивляться тому, насколько изощренными и извращенными могут быть сексуальные фантазии. Как ни странно, большая (и лучшая) часть художественной литературы, представляемая мне писателями-мужчинами, демонстрировала фиксацию на унижении мужчин на фоне расширения прав и возможностей женщин. Ясно, что в этой истории своеобразный след оставила моя прежняя редакторская роль. Это еще один случай, когда я исследовал компрессированный драматизм и напряженность в плохих отношениях, из которых не могут вырваться оба сожителя. Уверен, что все мы бывали в подобном положении.

Как и в романе «Никто не уйдет живым», здесь тоже присутствуют отголоски историй о парочках-убийцах. Партнеры, связанные странными узами, вступают в жуткий сговор и в итоге преследуют и уничтожают уязвимых аутсайдеров, обманом втянутых в их среду. На примере Брейди и Хиндли[16], Уэстов[17] и других мы имеем общество, которое время от времени как будто производит особую форму гротескного и отвратительного человеческого поведения. Эти деяния происходят в домашней обстановке и организуются парами или даже целыми семьями. Поэтому содержательным мотивом и темой как романа, так и этого рассказа было противопоставление обыденности и порока. Я нахожу данную идею странно волнующей и при этом ужасающей. Не думаю, что жанр пострадал бы, если бы в британском хорроре было меньше вампиров, оборотней и им подобных, а больше, наоборот, «домашних» ужасов. Писателю не пришлось бы далеко ходить за материалом.

Также в этой истории впервые, хотя и не в последний раз, фигурирует таинственное «Движение», жуткая оккультная организация, замаскированная под нечто банальное и повседневное. Я нахожу их членов повсюду…

Эллен Датлоу издала этот рассказ в девятом томе своей антологии «Лучший хоррор года».

«Гиппокампус» – еще одна история с необычным подходом: в ней нет действующих персонажей. Помню, как один поэт на моем курсе писательского мастерства сочинил начало рассказа, который должен был стать чистым описанием пейзажа и некоего места посреди него. Я так и не прочитал конец истории и не уверен, что автор закончил его. Но меня заинтриговала идея создать хоррор без действующих персонажей, где выстраивается взаимосвязь между читателем и анонимным рассказчиком, при этом последний имитирует блуждающую камеру.

Этот плутающий взгляд, по сути, демонстрирует читателю что-то вроде найденной видеопленки: кадры места, в котором произошло нечто ужасное. Читателю этот кошмар достался лишь в виде последствий и улик. Он становится свидетелем на месте преступления; все страшное случилось еще до начала рассказа. Получается история, которую только читатель может мысленно собрать воедино. Поэтому вместо того, чтобы использовать персонажей как средство по умолчанию, я просто показывал читателю необработанные кадры съемки, без каких-либо компромиссов.

Я обнаружил, что такая форма подходит для рассказа, не превышающего две тысячи слов, поэтому выбрал местом действия огромный, но заброшенный контейнеровоз. С наших берегов и прибрежных троп я наблюдаю, как эти левиафаны постоянно пересекают горизонт по пути в Плимут. Несмотря на их размеры, у них небольшой экипаж. Как локация для ужастика, с фоном в виде моря и побережья, контейнеровоз был как нельзя кстати. Эллен Датлоу перепечатала эту историю в восьмом томе своей антологии «Лучший хоррор года».

«Призови имя» – еще один рассказ, который нашел свое отражение в романе, написанном примерно в то же время. Когда я работал над «Пропавшей дочерью», то провел обширное исследование. Большая часть материала, переработанного мной для создания книги, ушла на информационное наполнение истории. Многое я вообще не использовал, но мои труды не пропали напрасно. Некоторые фрагменты и даже одну сцену, в которой Красный Отче смотрит новости по телевизору, я спас для этого рассказа – самого длинного в моей библиографии.

Эта вторая из четырех трибьют-историй, вошедших в этот сборник, что свидетельствует о том, насколько популярными в последние годы стали подобные антологии. «Призови имя» – мой первый откровенно лавкрафтианский рассказ и первый, написанный для антологии, посвященной лавкрафтианской мифологии.

Несмотря на то что след этого великого автора проявляется в моих книгах лишь по духу, в попытках вызвать чувство космического ужаса и благоговения (как в «Ритуале») или в архитектуре некоторых произведений (таких, как «Номер 16» и «Судные дни»), я всегда говорил о том, что Лавкрафт оказал на меня значительное влияние. Подростком я жадно поглощал всё лавкрафтианское, до чего мог дотянуться своими ручонками. Поэтому, когда Аарон Дж. Френч спросил, не хочу ли я написать мифологическую историю для его антологии «Боги Лавкрафта», я подумал, что пришло время попытаться более прямо интерпретировать лавкрафтовский космический ужас.

Мне предложили выбрать из списка его божеств то, которое легло бы в основу рассказа. Сначала я выбрал Дагона, но с ним опоздал. Поскольку я живу у моря, мне хотелось взять себе водное божество, и, как ни странно, тогда никто еще не добрался до самого легендарного из творений Лавкрафта – Ктулху. Мне казалось, что за него будет драка. Глубоко вздохнув, я согласился попробовать.

В конце концов из идеи связать мою заинтересованность изменением климата с возвращением Великого Древнего на Землю эта история переросла в нечто большее. Следуя тенденции Лавкрафта подкреплять свои рассказы массивом научных и академических знаний, обогащать их альтернативными вариантами развития истории, делая их более достоверными для читателя, я обнаружил, что пытаюсь сделать то же самое с помощью естественных наук. Таким образом, эта история стала научно-фантастическим рассказом ужасов, чем-то, что мне всегда нравилось как читателю, но что я никогда не пытался писать до «Пропавшей дочери» – хотя этот роман не лавкрафтианский, а футуристический и предапокалиптический.

Несмотря на некоторые намеки на телепатию, большая часть материала, легшая в основу рассказа, имеет научную основу. На самом деле я пытался связать идею Лавкрафта о великих и непостижимых инопланетных существах, дремлющих в нашей Солнечной системе, с естественной историей Земли – только с самого ее рождения. Наверное, это самый амбициозный рассказ, который я когда-либо писал, и самый нехарактерный по стилю и смыслу. И поэтому, вероятно, я больше всего не уверен насчет него.

Он весьма детализированный и требует от читателя большого терпения. Это не драма, а альтернативный вариант развития истории, созданный на основе свидетельств, снов и псевдонаучных данных. Происходящее в этом рассказе могло родиться лишь в голове пожилой женщины, страдающей слабоумием.

На написание истории ушла целая вечность, и в ней дань уважения Лавкрафту приняла, неожиданно для меня, максимально чистую и традиционную форму. Я сам удивился. Но надеюсь, что «Призови имя» найдет своего читателя.

«Белый свет, белый жар» – третий рассказ в этом сборнике, написанный в виде посвящения существующему писателю: на этот раз Марку Сэмюэлсу, британскому автору странной прозы. Джастин Айсис предложил мне написать историю, вдохновленную работами Марка, и, поскольку я уже давно являюсь ценителем его работ, особенно его первоклассных сборников «Белые руки» и «Глипотех», то решил, что стоит попробовать. Помню, как во время одной из своих мрачных лондонских фаз я читал «Белые руки» и отметил, что Марк Сэмюэлс, как и Лиготти, очень хорошо умеет передавать ужас городов, организаций, корпораций, институтов и систем, а также их странного и катастрофического воздействия на наши умы.

Эта история также дала мне возможность рассказать о моих собственных неудачах в издательском деле. Я непрерывно в течение одиннадцати лет работал редактором, выпускающим редактором и шеф-редактором и не менее трех раз получал от своих корпоративных повелителей белый конверт, в том числе дважды в течение одного года после финансового кризиса. Последнее получение белого конверта стало последним в прямом смысле, так как у них больше не было возможности вручить мне его снова. Я уволился. Помнится, тогда я подумал, что скорее буду зарабатывать на жизнь уборкой собачьих фекалий в парке, чем когда-либо снова пройду через такое. Но даже если не брать во внимание издательское дело, держу пари, что любой читатель, который работал в крупной компании, сможет узнать в моих наблюдениях и свои собственные.

В 2016 году Д. С. Льюис, один из самых проницательных и почтенных критиков и рецензентов данного рассказа, вручил ему свою ежегодную премию «Ловец снов». Я как писатель очень этим горжусь.

«Маленький черный агнец» связан с «Эвменидами». В первую очередь тем, что это посвящение другой легенде британского вирда и хоррора, Рэмси Кэмпбеллу. А свое название он получил от имени, приписываемого молодой женщине в «Эвменидах». Поскольку данные рассказы были написаны как дань уважения двум великим писателям, из-под пера которых вышла большая часть лучших произведений в нашем жанре, нужно было, чтобы в подходе и исполнении они оставались загадочными. Эстетическая цель заключалась в том, чтобы в конце истории сохранялась тайна. Читателю необходимо ощущение неразгаданности, чтобы в воображении сохранялось смутное, но тревожное полуосмысление. Думаю, что Эйкман и Рэмси Кэмпбелл делают это так часто, что это, можно сказать, их фирменный знак.

Суметь удачно написать такого рода историю – это я не про себя – все равно что достичь вершин в вирде. Чтобы читатель, на каком-то глубоком подсознательном уровне, смог увидеть нечто возвышенное, божественное или дьявольское. Испытать удивление, трепет (и ужас), присущие работам Мэкена и Лавкрафта, которые являются важнейшими проводниками и выразителями этого самого принципа. По сути, как мне кажется, истории подобного типа должны производить эффект, сходный с поэтическим текстом.

Так что написание этого рассказа для меня было сродни вызову. Мне не хотелось копировать или позорить живого писателя, мастера языка и странной прозы. Писать трибьюты не только волнительно, но и страшно. Что-то сделать с наскока здесь не получится.

Я принял приглашение сочинить рассказ для антологии Джо Пулвера «Таинственные попутчики», посвящения Рэмси Кэмпбеллу, не имея ни малейшего представления, о чем буду писать. К тому же моя нерешительность и боязнь все испортить мешали начать работу. Хотя я читал книги Рэмси Кэмпбелла большую часть своей писательской карьеры и знаю автора лично, у меня с трудом получалось придумывать рассказ. Я пребывал в растерянности. Подражание другим авторам сопряжено со многими подводными камнями: слишком легко скатиться к банальной, а то и оскорбительной пародии на эстетические ценности и творческие цели другого человека.

Я не был знаком с Робертом Эйкманом. И хотя знаю Марка Сэмюэлса, к тому моменту, когда я начал писать «Белый свет, белый жар», мы не виделись уже много лет. Лавкрафтианскую литературу пробовали писать так много авторов, что каждая новая попытка вызывает чуть ли не стон. Сочинять все эти рассказы было безопаснее. Они не так сильно меня пугали несмотря на то, с какой легкостью можно сымитировать эйкмановский стиль и при этом попасть в ловушку, создав историю, где пресловутая странность кажется совершенно инородной (и я часто натыкаюсь на такие).

Про Кэмпбелла я вспомнил на выставке, организованной Лондонским музеем и Скотленд-Ярдом. Во время трехдневной поездки в Лондон, насыщенной встречами с издателями и кинокомпанией, я все же нашел время посетить выставку криминальной истории Британии, проходившую в Лондонском музее, и провел там все утро. Это было незабываемое переживание, заставившее меня испытать острое раскаяние и грусть по поводу почти забытых жертв многих страшных преступлений. История часто прославляет злодеев, а жертв оставляет в тени. Этот дисбаланс я попытался исследовать и исправить в романе «Никто не уйдет живым». Экспонаты выставки также вызвали у меня отвращение к пошлой банальности преступников, совершивших множество отвратительных, грязных злодеяний – от растворения своих жертв в ваннах с кислотой до проникновения в чужие дома с помощью складных самодельных лестниц, которые носили в плащах.

Экспонаты выставки, в том числе старые артефакты, в некоторых случаях целое столетие пролежавшие в полицейском хранилище, вызвали у меня передозировку этими чисто британскими ужасами. А поскольку Рэмси – типично британский писатель, большинство книг которого строятся, как правило, на странных и зловещих сюжетах, происходящих внутри страны, эта выставка дала мне первую зацепку.

Глядя на множество фотографий с мест убийств и на грубые импровизированные «орудия труда» некоторых отъявленных лондонских преступников, я начал размышлять о том, что почувствуешь, если образы чего-то подобного появятся у тебя в голове. Видения, возникающие как воспоминания без какой-либо привязки к жизненному опыту. В сознании персонажа вспыхивают образы пустырей или заброшек, где обычно находят тела. Эти сцены – места убийств, спроецированные чем-то неведомым откуда-то извне. У одного персонажа этой истории регулярно возникают чуждые ему воспоминания о мрачных локациях, где были убиты или, по крайней мере, похоронены невинные люди. Второй персонаж видит банальные, но почему-то неприятные ему интерьеры, похоже, связанные с ритуальными убийствами. Образы, которые получают Дуглас и Сандра, на самом деле принадлежат убийцам.

Но мне все еще не хватало загадочности, поэтому я вернулся к постепенно формирующейся личной мифологии «Движения», намеки на которую есть не менее чем в трех рассказах этого сборника. Это какая-то организация, сюрреалистичная, но смертельно опасная? Или же некая сила с почти неопределимым источником? Однажды я дам вам знать. На этом фронте идут подвижки.

«Маленький черный агнец» нуждался в типично «кэмпбелловской» паранойе, а также черном юморе. Надеюсь, я отразил в рассказе эти особые качества, не перегрузив ими повествование. В конце концов, приятно отдать дань уважения – искреннего уважения – тем немногим писателям, которыми я восхищаюсь и которые вдохновили меня на творчество.

История публикаций

Рассказ «На всех линиях лондонского метро» первоначально был опубликован в антологии «Конечная станция» под редакцией Джонатана Оливера (Solaris, 2010).

Рассказ «Ангелы Лондона» первоначально был опубликован в антологии «Страшные рассказы Лондона» под редакцией Пола Финча (Gray Friar, 2013).

Рассказ «Всегда в наших сердцах» первоначально был опубликован в антологии «Конечная остановка» под редакцией Джонатана Оливера (Solaris, 2013).

Рассказ «Эвмениды (Благосклонные)» первоначально был опубликован в антологии «Новые страхи» под редакцией Марка Морриса (Titan Books, 2017).

Рассказ «Дни наших жизней» первоначально был опубликован в антологии «Мертвые письма» под редакцией Конрада Уильямса (Titan Books, 2016).

Рассказ «Гиппокампус» первоначально был опубликован в антологии «Страшные морские рассказы» под редакцией Пола Финча (Gray Friar, 2015).

Рассказ «Призови имя» первоначально был опубликован в антологии «Боги Лавкрафта» под редакцией Аарона Дж. Френча (JournalStone, 2015).

Рассказ «Белый свет, белый жар» первоначально был опубликован в антологии «Помеченные смертью» под редакцией Джастина Айсиса (Snuggly Books, 2016).

Рассказ «Маленький черный агнец» первоначально был опубликован в антологии «Таинственные попутчики» под редакцией Джо Пулвера (PS Publishing, 2017).

Благодарности

Я выражаю особую признательность редакторам и издателям, которые буквально выдавили из меня эти истории, а также предоставили темы, которые меня вдохновили: Джонатану Оливеру, Полу Финчу, Гэри Фраю, Джонни Мейнсу, Марку Моррису, Конраду Уильямсу, Аарону Дж. Френчу, Джастину Айсису и Джо Пулверу. Сердечно благодарю маэстро Эллен Датлоу, которая перепечатала два из этих рассказов, «Гиппокампус» и «Дни наших жизней», в своей прекрасной серии «Лучший хоррор года». Также спасибо моему отцу, Клайву Нэвиллу, который первым прочитал мне истории о привидениях и открыл эту дверь.

Чтобы открыто сказать, насколько я признателен многим людям, создавшим эту книгу, мне хочется тепло поблагодарить за терпение, опыт и мудрость Брайана Дж. Шоуэрса из дублинского издательства Swan River Press, который помогал мне при создании сборника рассказов в твердом переплете и посвятил во все аспекты независимого издательского дела – от принтеров до почтовых расходов и каждой промежуточной детали. Без него и его значительного опыта в создании коллекционных книг у меня ничего бы не вышло. И спасибо CPI (твердый переплет), IngramSpark (мягкая обложка) и Bluewave (электронная книга) за то, что помогли мне превратить эти ужасы в книги, которые не страшно держать в руках, смотреть или читать. Хочу поблагодарить Кристофера Пэйна и JournalStone за выпуск четвертого, непредвиденного, бонусного издания «Уснут не все» в виде аудиокниги. А без «Амазон» я, вероятно, вообще не опубликовал бы тот сборник в электронном виде и не привлек бы так много новых читателей. Спасибо тебе, «Амазон».

Также я высоко ценю неиссякаемую креативность моего брата, художника, дизайнера и карикатуриста Саймона Нэвилла, разработавшего обложку, суперобложку и форзацы для различных изданий моих книг. В очередной раз высочайшее уважение вызывают типографические навыки Питера Марша из The Dead Good Design Company Limited. Спасибо тебе за все твое время, опыт и терпение, Пит.

Большое спасибо команде главных редакторов в лице Тони Рассела и Робина Сивилла, на которых я полагался в течение многих лет своей профессиональной деятельности, а теперь занимаюсь ею как независимый издатель.

Особого упоминания заслуживает моя умница-жена Энн, которая помогла мне превратить Ritual Limited в нечто большее, чем просто название в бухгалтерских документах. Без ее помощи я не протянул бы и года.

Услышав стук моих копыт и фырканье ноздрей, рецензенты проявили к моему первому сборнику огромный интерес и написали о тех рассказах очень грамотные, восторженные отзывы.

Наконец, позвольте мне поблагодарить каждого читателя, решившего приобрести и прочитать этот второй сборник избранных ужасов, которые выплескивались или просто капали из меня последние восемь с лишним лет.

Урд и другие безлюдья

Посвящается моему «стимулятору», Брайану Дж. Шоуэрсу

Урд

[18]

Здесь нет прямых троп. Нет ровной земли.

Если смотреть с высоты на юг, береговая линия напоминает большую лапу рептилии. Мысы с острыми гребнями из сланца и вулканической породы, натертые солью, врезаются в море. В результате бесчисленных тысячелетий эрозии старые когти на этой огромной чешуйчатой конечности размягчились. Из-за бурого утёсника и красного вереска, покрывающих морщинки и кутикулы, их поверхность стала бархатистой.

Между когтями приютились бухты в форме полумесяца, засыпанные щебнем от старых обвалов, где зеленеющие валуны приобрели под воздействием морской воды тусклый, свинцовый оттенок. Либо эти промежутки заполняют длинные каменистые пляжи цвета железных опилок. Вдали от моря, там, где когти переходят в пальцы левиафана, перепонки окаймлены болотами. А плюсневые кости разделены крутыми травянистыми склонами долин.

Если зазубренный край почвы напоминает когтистые лапы, то остальная часть огромного зверя словно погребена под холмами – колоссальная фигура, погрузившаяся глубоко в темную почву. В сырых пещерах, возможно, слышится медленное, хриплое дыхание погруженного в долгий, глубокий сон великана, которое можно принять за поднимающийся по капиллярам земли воздух. Возможно, чудовище было обращено в землю и камень во время древней эпохальной битвы, обрывочные упоминания о которой сохранились в старых поэмах.

Тонкая прибрежная тропинка волнообразно петляет по крутым хребтам. Иногда она на какое-то время уходит вглубь суши, после чего делает крюк и возвращается на край утеса. По этим едва заметным канавкам могут пройти безопасным путем над бескрайней пустотой лишь самые проворные копыта. Далеко внизу разбиваются на брызги и пенятся волны цвета кольчуги.

Во время путешествия сюда из туманной дали земля окажется безжизненной – не топчет траву пасущийся скот, не кричат возле гнезд в скалах птицы, не мечутся зайцы, не снуют мыши. Пеший путник может испытать благоговение, если устремит взор вверх, на купол пустого серого неба. Посмотрев на север и юг, он увидит, казалось бы, бесконечный ряд гористых мысов, рассекающих море подобно носам каменных кораблей.

Эта земля дикая, бесплодная на вид, открытая для хлестких порывов морского ветра. Когда вымотанный пройденными километрами путник на четвереньках карабкается на крутые склоны лишь затем, чтобы предпринять очередной тяжелый спуск, отзывающийся болью в ногах, он может почувствовать себя неуютно, незваным гостем в месте, казалось бы, лишенном всего живого. Возможно, его даже испугает отсутствие зданий, вышек сотовой связи или дорог. Проходы здесь то заболоченные, то каменистые, то скользкие и, кажется, стремятся столкнуть гостей с обрыва.

Сбившись с пути, легко заблудиться, заплутать, растеряться, быстро утомиться, испытать на себе зимний нрав этой земли. Возможно, мысли здесь затуманиваются светом – бесконечным спектром серого, от пепельно-белого у горизонта до стального в облаках, тянущихся непрерывными полосами и окрашивающих море в тусклый цвет олова.

Одинокий человек здесь крупинка. Слабая и шаткая фигура, неспособная устоять под натиском стихий. Мысли разлетаются во все стороны. Серая атмосфера вызывает сентиментальные переживания. Проведите на этих утесах достаточно времени, и голова в конце концов становится как деревянная, лишенная способности думать. Может, со временем останется лишь осознание собственного умаления, а затем и полного поглощения.

После убийственного, сдавливающего легкие подъема на холм, отличающегося кривыми силуэтами черных, окаймляющих его вершину деревьев, обнаруживаются свидетельства того, что раньше здесь бывали и другие люди, чье присутствие может вызвать у путника прилив оптимизма; сердечное тепло, сопровождающее перспективу человеческого общения в холодном, продуваемом ветрами месте.

Внизу, у подножия долины, расположено широкое кольцо из разноцветных палаток, бока которых беззвучно трепещут и колышутся на ветру. В центре нейлонового круга походных тентов, будто это повозки, охраняющие внутреннее пространство, аккуратно выложены из бледных камней двенадцать более маленьких колец. Сложно рассмотреть с такого расстояния, что находится внутри них, но это что-то тонкое и темное. Каменные круги напоминают ямы для костра. Но почему их двенадцать?

Третье кольцо, внешнее, едва видимое отсюда, представляет собой серию маленьких черных бугорков. Крошечный холмик возведен за каждой палаткой. Двенадцать черных бугорков, двенадцать палаток, двенадцать каменных кругов.

От дальней части пляжа кемпинг отделяет болото. Темная вода мерцает, будто между зарослями длинной белесой травы рассыпаны осколки стекла. У воды коричневатый оттенок, как у солодового пива. Внизу, между камышами и пушистыми соцветиями болотного тростника, не видно никакого движения. Лишь верхушки сухих стеблей слегка колышутся, напоминая толпы высоких худых людей с растрепанными волосами, на цыпочках расхаживающих по острым камням.

Пляж цвета холодных зубил в полуосвещенных мастерских. Лишь мокрые парики бурых водорослей, венчающие крупные валуны, вносят хоть какое-то тональное разнообразие. Словно на кинопленке, с которой удалены все зеленые и красные оттенки, берег приобрел меланхолическую тусклость.

Из заболоченной местности, через скалы, подобно больной змее, скользит тонкий пресноводный ручеек: с трудом прокладывающий себе путь, он заканчивает свое немыслимое путешествие здесь, среди пенных накатывающих волн. Одно лишь наблюдение за этой береговой линией наполняет разум воспоминаниями о запахах – морских отмелей, пахнущих рыбой луж со стоячей водой, колючих брызг, обжигающих кончик носа солью. Старой веревки. Мокрого камня. Сырости.

Путь, ведущий к пляжу, предполагает, что некий неимоверно сильный слепец с киркой в руках, чье лицо было перекошено гримасой, а бесцветные мраморные камушки глаз отливали сталью водной глади, когда-то прорубил ступени в склоне долины. И все же эти черные скользкие плиты, через неравные промежутки врезавшиеся в скалу, могли быть образованы обвалом горной породы, которая незаметно для посторонних ушей обрушивалась на берег.

Как ни странно, здесь тоже когда-то что-то добывали. В обоих концах пляжа, там, где скалистый берег встречается с болотом, словно пустые сторожки, чьи часовые не дежурили уже сотни лет, стоят две обращенные друг к другу печи для обжига извести. Приземистая и круглая, с небольшой дверцей, прорезанной спереди, дальняя добавляет пейзажу странной экзотики, подобно пережиткам цивилизации каменного века. Ее небольшая внутренняя камера почернела от копоти. Огонь, который там разводили, потух, хотя и не очень давно.

Спуск по крутому склону долины превращается в прыжки и карабканье по беспорядочно расположенным ступеням и вскоре открывает вид на то, чего не рассмотреть с вершины: по всему краю долины на равном расстоянии друг от друга растут деревья. Они напоминают сгоревших людей, которые почему-то все еще стоят прямо, с поднятыми руками и вытянутыми пальцами, обожженными до костей и суставов. И все же в этих пугалах угадывается какой-то древнегреческий порядок – система столбов или колонн, обозначающих границу, периметр.

Если взглянуть на них, стоя ближе ко дну долины и слушая бурление и шипение безжалостных волн, деревья на вершине начинают напоминать ворон на проволоке или даже воинов на лошадях, готовых с улюлюканьем устремиться вниз.

Перекошенная лестница заканчивается на песке рядом с ближайшей печью. Тщательно сложенная из камней, та источает теперь ощущение мавзолея. Почерневшее овальное горнило наводит на мысль о крематории, поскольку среди скопления жирного пепла видны обожженные кости. Хотя неясно, какому животному они принадлежали.

Кемпинг скрывают болотные камыши. Чтобы добраться до палаток, нужно двигаться по каменистой тропе вдоль тихого болотца. Из оврага доносится шорох – это сухие коричневые стебли шевелятся от ветра, дующего с моря. В конце концов тропа заканчивается, открывается дно долины, являя круги – маленькие черные бугорки, трепещущий нейлон палаток и каменные кольца.

Вблизи эти расположенные по внешнему кругу темные комочки выглядят непривлекательно. Они наполовину скрыты высокой травой, а то, что видно, треплет ветер. Но вскоре становится понятно, что эти фигуры – не камни или куски деревьев, а тела животных. Они лежат неподвижно, свернувшись калачиком.

Вытекшая на траву из первого кровь стала черной, как чернила, загустела и напоминает засохшую смолу. Устремленная в воздух длинная черная нога заканчивается маленьким копытцем, а посреди мохнатой головы виден мутный глаз. Размером с оливку, слезящийся посмертной влагой. В черном руне застряли семена тростника, принесенные ветром с болота.

На шее детеныша среди окружающего меха поблескивает темно-малиновая рана, похожая на ожерелье из размятых летних плодов. Это ягненок. Агнцы. Черные агнцы. Зарезанные и разложенные по кругу, словно символы на каких-то странных часах. Каждая мохнатая тушка на одинаковом расстоянии от палатки.

Трава все еще хранит слабые следы ног тех, кто преклонил здесь колени, чтобы уничтожить маленьких беззащитных животных. Следы ведут к пространствам между тентами. По всему внешнему кругу можно наблюдать один и тот же узор из вытоптанной травы, тянущийся от каждого мертвого ягненка к окруженному нейлоновыми полотнищами участку. Эти следы похожи на спицы гигантского колеса.

Рядом с первой палаткой, которая напоминает синюю кляксу на фоне темно-зеленой некошеной травы, начинаются центральные каменные круги. Они окаймляют равномерно размещенные на заросшем участке углубления, содержимое которых остается скрытым от глаз. Но когда откроется этот обычный синий полог или любой другой, окажется, что внутри пусто. Будто люди, жестко соблюдавшие дисциплину, покинули убежища во время какой-то экспедиции. Они оставили свои фонарики. Их спальные мешки разложены на надувных матрасах или туристических ковриках. Рюкзаки разных размеров и типов валяются пустые или полупустые. Еды не видно. Но перед дверью каждого внутреннего отсека, рядом с парой туристических ботинок, нельзя не заметить стопки аккуратно сложенной одежды. Это говорит о том, что обитатели разулись и разделись, прежде чем лечь в свои скромные кровати. И все же те пусты.

Есть еще одна деталь, повторяющаяся в каждом интерьере и скрытая за подрагивающими тканевыми стенами. Это конкретный предмет. Книга. Книга, напоминающая Библию в черном кожаном переплете. Каждый том в каждой палатке идентичен и аккуратно положен в изножье кровати. Автор не указан, но на корешке сусальным золотом написано название: «УРД». На обложке, также тисненной сусальным золотом, изображен символ или руна. Руна, напоминающая птицу или какую-то крылатую фигуру.

На окруженном пустыми палатками участке лежат каменные кольца, и если они привлекают внимание, то лишь потому, что построены из блоков известняка – камня, переправленного сюда из другого места либо добытого в холмах, где он чередуется с базальтами и долеритами, глиной и сланцами. Известняк должен быть где-то поблизости, поскольку печи на берегу, хоть и заполнены сейчас обугленными костями, предназначались для его переработки в удобрения.

Но те немногие, кто оказался бы здесь, задержали бы взгляд на двенадцати аккуратных кольцах из бледного камня в основном из-за того, что находится внутри них. Там нечто куда более интересное. Если в каждое кольцо заглянуть по очереди, в десяти из них можно обнаружить тела. Обнаженное тело или то, что от него осталось.

Событие, для которого велись приготовления, давно миновало, но эта расправа, похоже, обозначила его кульминацию.

В десяти каменных кольцах лежат истерзанные человеческие останки. Но никто из жертв не связан. На запястьях и лодыжках нет веревок или наручников, конечности свободны и не зафиксированы с помощью вбитых в землю кольев.

Несмотря на устроенную в холодной траве резню, двум телам даже удалось сохранить звездообразную форму, в которой их, должно быть, поместили в кольцо – вытянутые руки и ноги раскинуты в стороны, лицо обращено в серое небо. Грудные клетки у них черные, как подгоревший бекон, и вскрытые, как у зебры или газели, убитой и съеденной в африканской саванне. То, что они остались в таком положении, с полностью выпотрошенным торсом, говорит о шокирующей целенаправленности.

У каждого из десяти тел, покоящихся внутри каменных колец, отсутствуют глаза, языки, носы и уши. На их местах зияют черные дыры. В остальном лица сохранили целостность, только окрашены в красный цвет ото лба до подбородка. На кровь не похоже, видимо, перед смертью на них нанесли алую краску или косметику. Кожа под подбородками, на шеях и плечах, там, где она не испачкана запекшейся кровью, бледная и нетронутая. Возникает вопрос: неужели эти обнаженные люди раскрасили свои лица перед тем, как отправиться в последний путь?

Лишь десять колец содержат значительно уменьшенные в объеме человеческие фигуры, два из них пусты. И все же трава внутри и вокруг них сильно помята. Эта пара пустых каменных кругов расположена ближе всего к заболоченной местности, и если подойти ближе, быстро становится понятно, что сталось с их обитателями: два тела неподвижно лежат среди камышей на краю болота.

Скрюченные конечности говорят о том, что люди отчаянно сопротивлялись, перед тем как встретили свой конец. И есть соблазн предположить, что эта пара изменила свое мнение, пока с их товарищами в соседних кольцах творилось нечто страшное. И они либо выскочили из колец, либо их извлекли оттуда и бросили в сторону болота, поскольку у них сломаны только ноги.

Хотя со всех двенадцати тел частично содрана кожа и все они лишились гениталий и мышц на бедрах, лишь у пары, лежащей в камышах на заболоченной земле, ноги сломаны в коленях и торчат вперед под необычным углом.

Остатки волос у двенадцати безмолвных, неподвижных фигур белого цвета. У четырех видны следы химической завивки, значит, это были пожилые люди. Состояние рук и ног также свидетельствует о возрасте жертв.

Любого свидетеля непременно стошнило бы, увидь он такой ужас. Но что страшнее: то, как умерли эти люди, или то, что они ушли из жизни добровольно? Это остается вопросом личного вкуса и убеждений. Но разумно предположить, что дюжину ягнят закололи до того, как двенадцать человек тщательно разделись в своих палатках и направились к двенадцати каменным кольцам. В которые потом легли. И стали ждать.

Здесь царит симметрия и почти идеальный порядок – если не считать тех двоих, которых, возможно, извлекли из кругов и зарезали в камышах. А может, они вскочили и бросились бежать в самый последний момент (когда любого можно было простить за попытку избежать страшной участи), но вскоре были схвачены, зарезаны и выпотрошены.

Если сейчас поднять голову и посмотреть на небо – это бескрайнее газообразное царство, постоянное, хотя и однообразное для любого путника, направляющегося сюда, – может открыться другая перспектива, столь же внезапная, сколь и пугающая.

Пишут, что птицы видят землю как бесцветный аэрофотоснимок и что они ориентируются по формам и особенностям земли, находящейся далеко внизу. Таким образом, эти три кольца – агнцы, палатки, каменные круги – не отличаются от видимых сверху знаков на сельскохозяйственных полях. Они, безусловно, выделялись бы, если смотреть с высоты, находясь в атмосфере. Неужели то, для чего предназначались эти круги и кольца, перемещалось по воздуху? К чему тогда крики и кровь черных ягнят? Какой-то сигнал?

Там, наверху, в водовороте слоистых клочков серого цвета, вполне возможно невольно вообразить присутствие чего-то зоркого, того, что давно и досконально изучило эту часть земли. Существует ли в этом отдаленном месте некая традиция? Длительное знакомство с деянием вроде того, которое произошло здесь недавно? В конце концов, это круговое расположение ягнят, палаток и живых тел внутри каменных колец видно лишь с хребта долины или с неба, бескрайним полотном раскинувшегося над этим местом.

Можно даже представить себе волнение в сером океане пара. Разрыв в облаках, сопровождаемый жутким криком. Разрастающуюся по земле тень, достаточно большую, чтобы у всего, что очутилось на земле, застыла в жилах кровь. И стремительное пикирование на добровольных – за малым исключением – жертв.

Поворотный момент

Будто никого и не было.

Пустая бухта. Послерассветные часы. Бескрайнее море как спектр синих тонов. В тени облаков оно темное и неприступное, а под ясным небом – светлое и обнадеживающее. Спокойное, как мельничный пруд, до самого горизонта.

Никто не сидит и не смотрит вдаль. Не бросаются в воду обезумевшие от радости собаки. Не шатаются, размахивая пластмассовыми ведерками, вокруг оставленных приливом луж маленькие дети. Ни полотенец, ни зонтиков, ни пляжных игрушек. Лишь глубокая тишина, простирающаяся от поверхности моря до леса, окружающего бухту. То мгновение тишины, когда само время останавливается, чтобы мир мог осознать недавние события.

Береговая линия между лесом и водой окрашена в малиновый цвет паприки. Сквозь зернистую поверхность покрытого рябью красного песка то и дело пробиваются черные камни.

Пляжный песок разделяет длинная борозда. Четыре метра в ширину, несколько сантиметров в глубину, она тянется от более темного песка, где плещутся небольшие волны, затем пересекает выбеленную солнцем и нетронутую морем полосу. Вспаханный желоб исчезает за границей деревьев в каменистой части бухты. Защищенная сверху лесистым холмом, та погружена во влажную тень. Лиственницы и душистые березы полумесяцем окаймляют пляж. Их ветви, покрытые тяжелыми темно-зелеными накидками, нависают над черными скалами, подобно усталым бегунам, наклонившимся вперед и держащимся за колени. Густой и пышный лесной полог простирается вверх по холму и над утесами известняковых полуостровов, защищающих пляж с обеих сторон.

Воздух нагрелся, но все еще пронизан остаточной ночной прохладой, застоявшийся и приправленный солью. Миллиарды медленно прогревающихся песчинок, едкая влага, исходящая от сырой лесной почвы. Слепящее солнце встает за холмом и отбрасывает длинные искривленные тени деревьев на светлый песок.

Морские птицы, бакланы и птенцы крапчатых чаек только сейчас с нарастающей энергией возвращаются к воде. Они кажутся настороженными, если не встревоженными, вновь собираются в том месте, где их вспугнули.

Не слышно почти никаких звуков, кроме сухого шелеста бриза в покачивающихся, клонящихся вниз ветвях деревьев в лесу да плеска и томного шипения легких волн на берегу. И все же здесь что-то произошло, из-за чего бухта разделена вспаханной полосой – длинной, непрерывной и четкой, тянущейся от моря к деревьям. И этот шрам свежий. Неглубокая траншея, обнажающая влажный песок под рыхлой коркой, выемка, еще не побелевшая от нарастающего тепла раннего солнца.

Новый звук. Внезапный. Пронзительный. Неуместный посреди этой мертвой природы, на какое-то время лишенной людского присутствия.

Музыка. Дребезжащая электронная музыка. Мелодия для мобильника.

Где-то между береговой линией и козырьком поникших деревьев на песке лежит телефон. На его прямоугольном экране внезапно загорается зеленая иконка. Слово, объявляющее звонящего: Полиция. Извещение мигает в течение шести секунд. По их прошествии экран тускнеет. Затем, синхронно с электронным звонком, он снова загорается, на этот раз тонким белым баннером, который гласит: «Вам оставлено сообщение от полиции». Указанное время – 10:15 утра.

Устройство будто жаждет снова погрузиться в глубокий сон, огни на экране растворяются в черной стеклянной пустоте. Все звуки засасываются обратно в трубку.

Этот телефон и два других лежат возле широкой борозды, будто упавшие за борт чего-то, оставившего след в красном песке. Одно устройство вдавлено в землю, и на экране видны белые прожилки, похожие на осколки льда. Несмотря на нанесенные повреждения, аппарат функционирует, а под паутиной трещин беззвучно мигает оранжевый огонек. На разбитом экране просматривается текст. Мама. Мама звонит кому-то по имени Кейли – должно быть, владельцу телефона.

На фоне темно-красного, как старое мясо, песка, на который накатывают небольшие волны, становятся заметны и другие цветные предметы. Они также разложены или обронены рядом с бороздой либо вдавлены в нее.

Среди них особенно выделяется детская игрушка – розовый жираф с лиловыми пятнами. Красные песчинки прилипли к искусственному меху подобно некой заразе. Один черно-янтарный глаз покрыт песком, словно поражен катарактой. Второй безучастно смотрит вверх, в пустое голубое небо. Выражение мордашки этого брошенного, перепачканного песком жирафа вместо предполагаемого умиления вызывает немой шок.

Внутри борозды видны отпечатки рук, будто кто-то пытался уцепиться пальцами за рыхлую поверхность, чтобы замедлить передвижение от моря к краю леса – или наоборот, от леса к морю.

Между сетями яркого плюща белеют стволы и ветви деревьев. В неприметное отверстие в зарослях уходит узкая асфальтированная дорожка, не предназначенная для транспортных средств. С одной стороны от нее установлены сделанные из стоек строительных лесов перила, верхняя поверхность которых покраснела от многолетнего использования. Тропа, изгибаясь, проходит по заросшему деревьями холму к круглой, залитой солнечным светом поляне, словно говорящей о ее божественном назначении.

Поверхность тенистой дорожки местами поблескивает, будто на нее недавно пролили смолу. Пятна темной вязкой жидкости размазаны тем, что там тащили. На влажных потеках, как на темной патоке, разлитой на кухонном полу, собираются маленькие мошки.

Если идти из тенистого туннеля на этот серебристый свет, соленый запах морского воздуха сменяется сладковатым запахом лесного перегноя. Аромат свежескошенной травы и чистый воздух открытого пространства бодрит поднявшихся из бухты.

Участок коротко подстриженной травы цвета свежего гороха расширяется, переходя в широкий и почти лишенный деревьев загон. Лишь несколько дубов, с корявыми, черными как смоль стволами, выделяются на фоне длинной яркой лужайки. Возле деревьев в дальнем конце загона, словно сгрудившись под зонтиком от летнего ливня, стоят пять палаток. Далекие ряды белых автофургонов напоминают безупречные могилы на ухоженном кладбище.

Прямо стоят лишь пять тентов, остальные рухнули и похожи на упавшие с неба парашюты. Огромные цветные мешки распластались на земле. Местами они выпуклые – там, где выпячивается их приведенное в беспорядок содержимое. Положение и форма рухнувших палаток позволяют предположить, что их тащили по траве оттуда, где лежат вырванные с корнем из земли и погнувшиеся колышки из темного железа.

У подножия травянистого загона аккуратным рядом выстроились серебристые и белые автодома. Они окружают границу леса как дополнительная защита или вторая стена. Пустые машины стоят рядом со всеми фургонами, кроме одного. Возле дверей некоторых установлены полосатые ветрозащитные экраны на деревянных стойках, создавая для пассажиров дополнительный уголок уединения.

Все двери открыты и темнеют, словно разинутые от удивления рты.

Один внедорожник, по-видимому, выехал со специальной забетонированной стоянки для парковки автодомов, а затем был брошен примерно в двадцати метрах от нее. Все четыре двери открыты; один ремень безопасности свешивается с заднего сиденья и касается травы.

Оборачиваемся вокруг.

Рядом с ближайшей палаткой на аккуратно подстриженной траве видно напоминание о близости кемпинга к морю. По земле тянутся полупрозрачные, все еще поблескивающие от соленой воды длинные бурые водоросли. Они разбросаны здесь недавно, еще не успели высохнуть и превратиться в ломкие веточки под воздействием солнца и воздуха. Спутавшиеся, они лежат грудой возле вырванной двери палатки, словно огромные блестящие спагетти.

На траве валяются мокрая, мятая сетчатая подкладка и синий нейлоновый навес крыльца. Извлеченные из рухнувшей палатки, они похожи на бескостное крыло. Блестящие жесткие пряди мокрой травы исчезают внутри развалин, словно роясь в поисках выживших.

В воздухе висит запах. Исчезающий аромат морской флоры и фауны, тонкий и маслянистый. Такой проникает в носовые пазухи всякий раз, когда нюхаешь серебристые бока крупной рыбы, чтобы оценить ее свежесть. Взглянув на каждую из рухнувших палаток, можно увидеть вокруг них одинаковые куски свернувшихся клубком или вытянутых водорослей. Над руинами висит взвесь из рыбьей чешуи, отливающая бриллиантовым блеском.

Возле упавшего и растерзанного семейного тента к запаху чешуи и мокрой от росы травы примешивается еще один. Над уродливыми разрывами в ярких панелях палатки висит запах мокрой собачьей шерсти. По мере приближения он становится все резче и вскоре усиливается из-за аммиачного смрада извлеченных и нагретых солнцем внутренностей.

В поле зрения появляется бездыханное тело собаки.

Оно распростерлось возле красной машины, стоящей рядом с палаткой. Один полуприкрытый глаз уже исследуют мухи. Между оскаленными зубами высунут и свисает изо рта багровый язык, будто он пытался сбежать от творящегося над телом собаки насилия.

Бледный живот между окоченевших задних лап сплюснут, как сплюснуты лежащие вокруг палатки, будто его содержимое было раздавлено или извлечено. Из живота грязной занавеской, окрашивающей траву в черный цвет, тянутся серовато-фиолетовые органы пищеварительной системы, по форме напоминающие обмотанные червеобразными трубками пластиковые мешочки. Хотя когда-то это был страдающий избыточным весом золотистый ретривер, рана от укуса, зияющая на боку, настолько обширная, что у пса обнажился позвоночник и своим темным силуэтом он стал напоминать веретенообразную борзую.

В рухнувших тентах не осталось ни одной живой души. Но рюкзаки, постельные принадлежности, коробки с едой, личные вещи и туристическое снаряжение никуда не делись. Все смешалось в кучу, когда палатки тащили по траве, словно мешки. Некоторые предметы высыпались из щелей, проделанных в тканевых панелях в попытке добраться до сопротивлявшегося внутри них содержимого.

Обитатели пяти палаток, оставшихся стоять в верхней части поляны – от одноместной до гигантской, способной вместить небольшой цирк, – спешно эвакуировались. В интерьерах, среди складных столов и стульев, подвергшихся внезапным перестановкам, видны спальные мешки, распахнутые и скомканные. В одной надувной матрас проколот и покрыт малиновыми полосами. Это говорит вот о чем. Пока тенты, расположенные ближе к деревьям, хватали и волокли по траве, а затем освобождали от живого содержимого, у спящих в этих оставшихся стоять палатках было время – возможно, лишь мгновения, – чтобы подняться, расстегнуть двери и выглянуть на шум.

Некоторые из обитателей уцелевших тентов могли уйти пешком. Каждая оставшаяся стоять палатка по-прежнему защищена с одной стороны припаркованным автомобилем владельца. Следовательно, за рулем этот кемпинг никто не покинул. В одном месте остались стоять, как неразлучные любовники, два прикованных друг к другу цепью горных велосипеда.

Однако также присутствуют факты, свидетельствующие о том, что обитатели палаток так и не покинули этот загон. Их застигли врасплох, и они не смогли продвинуться дальше своих наспех расстегнутых дверей – этих тонких тканевых щитов, закрывавших спальные отсеки. Недалеко от них на траве валяются предметы ночной одежды. То тут, то там на идеально ровной поверхности зеленого загона разбросаны футболки. Купальный халат распластался, раскинув пустые рукава, словно сигнализируя о помощи тем, кто будет пролетать над кемпингом. На траве, рядом с тремя оставшимися стоять палатками, виднеются несколько пар резиновых тапочек. Но они не лежат рядом друг с другом. Шлепанцы из одной пары разделяет расстояние до двадцати метров, как если бы первый слетел с ноги в одном месте, а второй – в другом.

На фоне травы выделяются еще три телефона, их экраны пусты и темны.

Единственный спальный мешок, лежащий на некотором расстоянии от стоящих палаток, вывернут наизнанку. Смятая трава, образующая тянущуюся за ним борозду, указывает на то, что, похоже, его выдернули из палатки и протащили на некоторое расстояние. За счет веса обитателя спального мешка зловещая дорожка получилась гладкой. Белая флисовая подкладка испачкана, будто в какой-то момент во время транспортировки по аккуратно подстриженному загону кишечник спящего не выдержал. Влажное пятно исследуют мухи.

Весь этот мусор указывает, в каком направлении исчезли те, кто спал в палатках, оставшихся стоять или рухнувших. Неряшливая полоса из брошенной одежды, обуви и личных вещей ведет к асфальтированной дорожке, соединяющей кемпинг с лежащей внизу бухтой из покрытого рябью красного песка.

Оживленный

Перед нами камень. Вокруг нас тьма.

Древний известняк тускло подсвечен снизу. Дольмен, бледный на выступах, но большей частью позеленевший от непогод, пятнистый, как патина на медной пластине. Столб имеет оттенок засохшей слизи или мертвых водорослей – палитра, при более пристальном взгляде способная вызвать тошноту. Каменный монолит, покрытый порами и изрытый давно сгинувшими паразитами. Неровная поверхность испещрена пазухами, крошечными чернеющими туннелями. Ячеистая от великого множества крошечных ртов, в течение длительного времени жевавших камень в море или, возможно, в пещере, где он терпеливо ждал извлечения.

На лицевой стороне каменного столба нанесено небрежное изображение. На грубой колонне, стоящей внутри железной, приросшей к половицам колодки, проглядывает уродливая фигура. Неужели ее луковицеобразное брюхо вытесано руками жителей неолита, обитателей морозной тундры из диких бессловесных времен? А эти недоразвитые и хрупкие, цепляющиеся за края камня конечности являются крыльями? Кто сделал этот рисунок или оттиск: художник или священник? И что изображает такой смутный и жуткий образ? Можем ли мы предположить, что заостренная или клювовидная форма, венчающая грубый барельеф, когда-то была жуткой головой, запрокинутой для крика? Это древний королевский герб, высеченный в скале? Или некое культовое изображение? Символ? Межевой знак? Принесен ли он сюда с места его одинокого бдения посреди туманного, сырого ландшафта или из руин храма? Резьба на камне вызывает в воображении именно такие ассоциации.

От его холодной груди исходит аромат, остающийся висеть в тяжелом воздухе. Церковный, смешанный с минеральным запахом сырого камня. Грубая колонна чем-то опрыскана, с целью освящения. Ладан, сладкая сосновая смола. Ветивер[19] с примесью цитрона. И что-то более терпкое, вроде миндаля. Все это говорит о почестях и уважении, оказываемых этому камню.

У основания колонны среди остатков расплавленного воска мерцают мириады чайных свечей, напоминающих крошечные желтые ручки, машущие из миниатюрных серых морей. Готовый вот-вот угаснуть, их тусклый свет заставляет идти рябью тьму и безмолвный освященный воздух, окутывающие камень.

У подножия колонны стоят две чаши. Простые деревянные емкости без украшений.

В первой мерцает нечто черное, вроде патоки или свежего масла. На скользкой ониксовой поверхности жидкости видны красные, как свекла, разводы.

Во второй лежат два яйцевидных предмета. Тусклые, частично раздавленные или размякшие. Извлеченные глазные яблоки. И теперь, когда зрение покинуло их, оболочка белка приобрела нездоровый серый цвет, а радужная затуманилась и покрылась полупрозрачной пленкой. Эти липкие бесформенные комочки когда-то были голубыми глазами. В их зрачках еще остается след темного моря, и лишь смутное сияние, сохранившееся вокруг мертвой плоти, напоминает о блеске, которым они обладали, когда были живыми, моргали, смотрели и вращались на человеческом лице.

Вокруг камня, чаш с кровью и глазами, вокруг множества свечей, пламя которых сжимается до точек размером со спичечную головку, висит гнетущая тьма. Это пространство, это святилище настроено на частоту глубочайшей тишины. Абсолютное безмолвие создает неуютное давление, будто это место погружено в незримую воду, которая плещется за надвигающимися стенами мрака. Сужающееся пространство вокруг камня – последний источник тусклого освещения внутри беззвучной пустоты, омывающей комнату и стекающей с потолка. Место, задушенное сверхъестественным молчанием.

Делаем два шага назад и ступаем по колючим узорам: на деревянном полу видны линии и углы, тщательно выложенные из полосок черной электроизоляционной ленты. Внутри фигур, образованных черными линиями, запекшейся кровью начертаны неряшливые, изогнутые или угловатые символы. Их расположение указывает на установленную практику, обряд, процедуру, многократно повторявшуюся в этом пространстве.

На темном полу обретает форму новая фигура. Свернувшееся калачиком тело. Жалкий, неровный силуэт с черным от крови лицом. Глазницы зияют чернильной пустотой. Кожа с головы до пят содрана, истощенная фигура влажно поблескивает.

Запястья связаны зеленой бечевкой, темные пальцы сцеплены в мольбе под подбородком. Фигура молится. Возможно, о милосердии, хотя возможности отсрочки сейчас уже нет. Тонкие лодыжки связаны, как у курицы на витрине ресторана; перетянутые бечевкой длинные ступни посинели.

Пол определить невозможно, но фигуру на полу убил кожаный ремешок, обвивший шею. Задушила удавка, привязанная к куску дерева, упирающемуся в затылок жертвы. При повороте дерева ремешок затягивался, и фигура задыхалась перед церковными свечами, перед чашами, перед камнем, перед тьмой.

Периметр, окружающий дольмен и безжизненное раздетое тело, отмечен еще четырьмя свечами: одна расположена впереди, одна сзади, и две – по бокам, на равном расстоянии друг от друга. Толстые ванильные, они стоят на железных подставках и все еще непокорно горят, не в силах рассеять почти кромешную тьму.

За четырьмя свечами находятся четыре арки. Эти проемы напоминают солнечные затмения, их темные контуры расположены согласно четырем сторонам света, а монолит занимает центр, в месте пересечения проходящих между арками невидимых линий. Комната имеет четыре противоположных входа или выхода.

За каждым порталом не видно ничего, кроме тьмы.

Если встать ближе к первой арке, то можно увидеть, что ее рама сделана из дерева, окрашенного в черный цвет. Эта дверь выходит на юг. Пол под этой овальной пустотой кажется неустойчивым. По деревянным половицам пробегает неприятная вибрация, достаточно сильная, чтобы нарушать ритм сердца, мыслительный процесс и работу дыхательной системы.

Делаем шаг в сторону.

На восток.

Но что-то мешает выбраться из святилища, его удушающей тьмы и липкой пелены миндаля, ладана и ветивера. Из бездонной глубины за этим проемом внутрь устремляется мускульная сила движущегося воздуха, словно мощнейшее течение разбухшей реки. Горячий ветер дует из области, выбеленной солнцем, как в самой жаркой пустыне на Земле.

Идем на запад.

Где нас ждет нечто похуже ветра или гула нестабильной энергии. Из бездонного небытия третьего портала доносится далекий шум, издаваемый огромным зверем. Несложно представить большущую морду, обнюхивающую пол за проходом; фигура не решается войти, но и не желает отступать.

На север.

Северная арка смердит серой. Из центра портала брызгает мельчайшими невидимыми взрывами и капает вода, издавая едва различимые шлепки по размокшему дереву.

В свете, изо всех сил пытающемся пробиться из арки в помещение, что-то мерцает. Видно, что деревянный пол простирается вдоль узкого коридора до подножия лестницы, стены по обеим сторонам невозможно подробно разглядеть. На вершине деревянной лестницы оседает грязно-желтое свечение.

На полу коридора лежит предмет – ножны для меча. Самого клинка не видно, но коричневая кожа ножен, некогда вмещавших его, ломкая и шелушится от времени. По краю поблескивает холодная на ощупь латунная фурнитура.

Если двигаться по коридору и вверх по лестнице, путь преграждает препятствие. Второе тело.

Старик, его худое лицо застыло в крике, оставшемся в беспросветном прошлом этого места. Растянутые в стороны от высохших десен губы превратились в окаменевшую гримасу. Глаза, которые должны подчеркивать выражение лица, отсутствуют. Пустые черные колодцы глядят во тьму из-под бледного, пятнистого, как яичная скорлупа, лба. Редкие волосы на затылке и по бокам черепа спутаны. Ноздри заросшие, волосы бровей торчат, как провода на конце перерезанного кабеля. Голова слишком сильно повернута назад. Кажется, человек оглядывался через плечо и в какой-то момент просто свернул себе шею.

Одет он обыкновенно – шерстяной кардиган, вельветовые, туго затянутые ремнем брюки бутылочно-зеленого цвета, темно-бордовые носки на морщинистых щиколотках, простые, все еще зашнурованные черные туфли. Но худощавое и угловатое тело мужчины кажется слишком уж плоским, будто его вдавили в лестницу. Возможно, на него наступили. При более внимательном рассмотрении одежды также обнаруживается комковатость, вызванная разрывами тела внутри облегающей ткани, отчего его облачение теперь действует как мешок, удерживающий конечности и туловище воедино.

В двух шагах от протянутой хрупкой руки лежит стальной церемониальный меч, в слабом свете его полированное лезвие кажется тусклым пятном.

На вершине лестницы открытая дверь.

В коридоре за ней горит электрический свет, придающий окружению оттенок выцветшей фотографии.

За занавешенными окнами на первом этаже висит пелена спертого, пахнущего миндалем воздуха. Теснота еще больше усугубляется тусклыми обоями и пожелтевшими потолками.

В дальнем левом углу гостиной – загроможденный кухонный гарнитур, его фурнитура и крепления не обновлялись десятилетиями. Некогда белые дверцы шкафов и ящиков пожелтели от солнечного света и покрылись пятнами от готовки. Оранжевый линолеум за десятилетия стерт шаркающими ногами до цвета слоновой кости. Поверхность старых эмалированных приборов покрыта похожими на кровь потеками затвердевшего жира и подливы.

Хрупкие деревянные жалюзи, перевязанные невообразимыми узлами, напоминающими гроздья винограда, заслоняют большую часть света, пропуская лишь его толику сквозь щели в углах оконных рам.

На кухонной стойке раскинулось поле боя из немытой посуды и грязных контейнеров. Стеклянные и жестяные банки с застывшим содержимым напоминают мензурки в заброшенной лаборатории. У стены – тостер, почерневший, как сгоревший в автокатастрофе автомобиль. Хлебница со сломанной дверцей. Из открытой стиральной машины на пол вывалился цветастый язык грязного белья.

В угол кухни вдавлено третье тело.

Рядом с металлической раковиной, в которой выросла башня из грязных мисок и покрытых инеем кастрюль, среди строительных лесов закопченной утвари виднеется нижняя половина женской фигуры. Верхняя исчезает в буфете, стоящем между плитой и раковиной. Дверца деревянного шкафа выбита внутрь под тяжестью тела. Из рамы с погнутыми петлями торчат свежие деревянные осколки. Мясистые ноги в туго натянутых серо-коричневых брюках торчат в направлении комнаты. Толстые щиколотки скрыты белыми носками. Кремовые, с ремешком на липучке туфельки на нелепо маленьких ступнях выглядят забавно, несмотря на чудовищность того, что их обладательницу впихнули в кухонный шкаф.

Возле ног лежит небольшой круглый щит. Артефакт, вроде тех, которые можно увидеть в музеях древности. Сделанный из обтянутого кожей дерева, с ободом в форме колеса и сферическим выступом из тщательно отполированной латуни. Церемониальный, возможно, до сих пор не проверенный в бою, но среди царящей в доме грязи и антисанитарии он выглядит столь же неуместно, как и брошенные в подвале меч и ножны. Старое оружие, не обеспечившее ни малейшей защиты от силы, которая поразила эти тела.

Дальше по коридору какой-то шум. Признаки жизни.

По этому звуку легко представить, что новорожденный жеребенок или теленок изо всех сил пытается встать на тонкие ножки; копыта скользят по околоплодной жидкости, разбрызганной по грязному сараю. Коленные суставы, формой напоминающие грецкие орехи, стучат по деревянному полу. Раздается царапанье. Затем стук тяжелых ног по полу в коридоре, после чего – по обитым тонким ковром ступеням.

Мы здесь не одни. То, что недавно находилось снаружи, поднялось наверх.

Из кухни видна запертая входная дверь, фрамуга прикрыта неаккуратно разрезанным картоном, заклеенным черной изолентой. На одной панели изображена марка корма для собак, отштампованная черными чернилами.

Унылый, коричневатый, как глотка курильщика трубки, коридор, от которого пахнет ладаном, ведет в пару полутемных комнат на первом этаже.

Взгляд проникает в одну из них. Все перевернуто вверх дном, как после землетрясения, но среди хлама все еще видны несколько участков красного коврового покрытия. Те, что на свету, покрыты ворсинками и разводами серой пыли. Две бесформенные груды, возможно, являются стульями, но они настолько завалены мусором, что невозможно разглядеть ни их стиль, ни узоры на обивке. Мебель гостиной, за исключением верхней полки стоящего у дальней стены кремового книжного шкафа, покрывают старые бумаги, одежда, картонные коробки, пластмассовые ящики, клонящиеся стопки книг, обложки которых скрыты полумраком.

В противоположном конце помещения, где на красной нитке, прикрепленной медными канцелярскими кнопками к унылым цветочным обоям, висят старые выцветшие рождественские открытки, свалка испорченных и брошенных вещей достигает высоты головы.

Дверь соседней комнаты лежит на полу в гостиной. Выбитая. Дыры в дверном косяке, там, где из дерева вырваны петли, совсем свежие.

В помещении царит затворнический полумрак. Окна и большие стеклянные двери скрыты плотными шторами. Маленькая лампа на стопке газет освещает подводным светом стол. За ним ели, но посуду никогда не убирали. На поверхности валяются не менее дюжины кружек, внутренняя поверхность которых покрыта коричневым налетом, отчего они напоминают грязные рты. Раскрашенные в странные цвета керамические миски украшены темными разводами. Черствый тост одеревенел и раскрошился. Поверх журналов и сборников головоломок лежит открытая пачка песочного печенья.

Рядом с мягким креслом, чья кремово-розовая обивка потемнела от сальных пятен, стоит тканевый мешок, из которого высыпались пряжа и вязальные принадлежности.

Между газовым камином и захламленным столом распласталось четвертое тело.

На грязном красном ковре перед каминной решеткой лицом вниз лежит женщина. Копна седых волос растрепанная, как вата, с одной стороны и намокшая, темная с другой. Ноги вывернуты под неестественными углами. Один шлепанец слетел. Руки вытянуты вперед, как у парашютиста. Одна все еще сжимает деревянную чашу в форме кубка, судя по стилю, сделанному много веков назад. Емкость пуста.

Остальные вещи в комнате ничем не примечательны, совершенно обычны и пребывают в беспорядке, словно невзначай оброненные и забытые. Кроме большой картины над камином. Написанной маслом в настолько мрачной палитре, что трудно определить, чей это портрет. Виден лишь темный силуэт, в короне и с расправленными крыльями.

Странно, но несмотря на царящие в доме скудость, грязь и беспорядок рама картины покрыта роскошным сусальным золотом и отлита в форме экстравагантного карниза. На ней изображено множество маленьких обнаженных человеческих фигур. Они переплетаются, как бы карабкаясь друг на друга.

Идем назад, по коричневатому желобу коридора к лестнице. Миндаль. Ветивер. Ладан.

Наверху тишина, лестничная клетка такая же тесная и темная, как грязная пасть за решеткой зоопарка, разинутая для зевка.

Второй этаж. Четыре закрытых двери. Сверху, с площадки, доносится глухой стук. Затем царапанье по ковровому полу чего-то, обладающего значительным весом. Когда шум волочения смолкает, будто движение прекратилось, раздается топот твердых ног по половицам. В другом конце лестничной площадке, ближе к передней части здания, захлопывается дверь.

Мы здесь не одни.

Поднимаемся по лестнице на следующий этаж мрачного здания, пребывающего в вечной ночи, будто восход каждой новой зари мешал нездоровым занятиям обитателей или гостей.

Четыре двери, густо выкрашенные темно-красной краской, которая кажется коричневой в мрачном свете, льющемся вверх по лестнице. Три закрыты. Один проем зияет, дверь висит на нижней петле, верхняя выбита из рамы. Главная спальня.

Заглядываем в нее с лестничной площадки. Солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкие желтоватые занавески, отбрасывает малярийный блеск на мрачное пространство, заставленное мебелью. В центре – огромная незаправленная кровать. Ветхое постельное белье, спутанное и безнадежно мятое, свисает с дивана. Рядом, на полу – настоящее болото из одежды, газет, книг, и посуды.

Из дверного проема видны два больших шкафа, громоздких, как поставленные вертикально гробы. Они занимают два темных дальних угла, словно часовые, которые не хотят себя выдавать и выдвигать какие-либо требования. В изножье кровати, образуя мостик между ними, стоит комод. Трудно представить, как можно пройти между ним и кроватью, если открыть его ящики. Серебристый прямоугольник зеркала во всю длину комода отражает противоположную сторону комнаты. Становятся видны спутанные простыни на неубранной кровати, серые подушки с вмятинами в форме головы, две прикроватные тумбочки, заваленные пирамидами упаковок от лекарств, пустыми чашками на книгах и использованными салфетками. Пара очков для чтения смотрит в тусклый потолок.

Делаем несколько шагов в комнату, и в поле зрения появляются ноги пятого тела, застрявшего между кроватью и комодом. Из-под отворотов серых брюк торчат обычные, аккуратно зашнурованные черные туфли.

Заглянув в темную траншею между мебелью, мы видим худого пожилого мужчину, лежащего на спине. Руки все еще приподняты, будто он вскинул их перед собой в последний момент. Пальцы одной руки сжимают медную ручку ящика комода; другая, видимо сжатая в кулак в момент жестокой атаки, лишившей жертву жизни, исчезает в постельном белье. Возможно, несчастный цеплялся за края этой импровизированной траншеи, чтобы его не вытащили оттуда.

Из руки, затерянной в простынях, торчит, как антенна, тонкая деревянная палочка. Трость или жезл, который жертва сжимала до последнего момента. Тщательный и грамотный осмотр определил бы, что его материалом является дуб.

Голова человека напоминает разбитый глиняный горшок, частично удерживаемый воедино бледным мешком. От макушки тянется влажная дорожка, исчезающая в темноте, – видимо, тело притащили сюда по полу от места убийства – возможно, из-под кровати, где прятался мужчина. Пятно распространяется на брошенную одежду и газетные листы – бумагу, призванную продемонстрировать свои впитывающие свойства. Нижняя челюсть у человека цела, хотя из-за дырки на месте двух вылетевших вставных зубов кажется, будто внутри неестественно широко разинутого рта появился еще и второй.

Со щелчком открывается дверь.

За пределами комнаты, где-то на темной лестничной площадке, стучат и скребут по дереву неуклюжие ноги – словно там находится какое-то испуганное животное, выгнанное из загона. Всепроникающий запах, висящий в здании, усиливается. Тяжелый и болезненный, с оттенком миндаля, а еще тропических цветов и сладковатой гнили, он разливается по лестничной площадке и проникает в сумрачную главную спальню.

Через несколько мгновений после того, как с лестничной площадки донесся топот, зеркало комода возле неубранной кровати, где зажат изломанный человек, оживает. В прямоугольнике дверного проема, частично закрытого косо висящей дверью, на мгновение возникает откровение. Пространство темнеет, заполняется.

Мелькает торс с возвышающимися над ним эмбриональными крыльями, приподнятыми, будто для первого полета птенца. На туловище, похожем на брюшко головастика, проглядывают продолговатые ребра. То, что служит головой, имеет замысловатую костную структуру. Клюв, мало чем отличающийся от клюва большой ощипанной птицы, в чем-то выпачкан. Жуткий череп венчает деревянная корона.

То, что на мгновение появляется в дверном проеме главной спальни, вскоре исчезает, одним махом преодолевая лестничную площадку и достигая ступеней. Затем шаткие, с длинными пальцами ноги уносят существо вниз по лестнице.

Тяжелый топот по коридору первого этажа.

Глухой стук неуклюжего туловища, протискивающегося в дверь подвала.

Затихающее вдали царапанье когтей по голым деревянным ступеням. Оно ушло.

Тишина.

Миндаль. Ветивер. Ладан.

Памятник

Чтобы понять, почему он там, вам сперва нужно узнать, что он там есть. Если бы кто-то раньше знал о его существовании, появилось бы множество теорий о том, кто его построил, зачем, для чего или для кого. Но указателей нет, и, похоже, проход обнаружили совсем недавно.

Дневной свет, давно не проникавший через небольшой вход, возможно закрытый тысячелетиями, частично освещает подземелье, окрашивая интерьер в бронзовый цвет. Он тянется бледной полосой, которая вскоре рассеивается, отбрасывая на каменный пол прямоугольное пятно в форме трилитного входа – небольшого проема не более метра высотой, сложенного из трех каменных плит: двух вертикальных и одной, лежащей на них горизонтальной.

Чтобы проникнуть в залу внутри холма, нужно сперва опуститься на четвереньки, проползти под каменной перемычкой, а затем двинуться дальше, во тьму. Проход ведет в то, что может быть длинным курганом, курсусом[20], священной усыпальницей или коридорной гробницей. В открытый проход набилась часть земли, обвалившейся в полый центр холма через отверстие в потолке, сквозь которое проникает тусклый свет.

От крохотного входа тянется в удушающую тьму центральная каменная аллея. От естественной прохлады, исходящей от почвы и камней, идут мурашки по коже. Минеральные запахи сырой земли забивают собой все органы чувств. Когда зрение начинает привыкать к полумраку подземелья, можно разглядеть большую часть устройства залы.

Стены круглого помещения искусно сложены из блоков голубого камня. Низкий потолок сделан из длинных каменных перемычек, а земля сверху поддерживается с помощью нескольких подгнивших бревен.

Слева в полу зияет круглая яма – чашеобразная полость, обложенная тщательно обработанными блоками песчаника. Среди слоя земли цвета черного чая, осыпавшейся с низкого потолка, поблескивают кремниевые изделия. Если почистить их полой рубашки, то можно оценить множество почти целых наконечников стрел и лезвий топоров. Вот еще железные бусы, тщательно обработанные и просверленные. А здесь хорошо сохранившийся гребень, вырезанный из кости.

Чуть дальше, во второй круглой яме, становится видно больше погребальной утвари. Содержимое меньше скрыто осыпавшейся сверху землей. Чашу устилает мозаика из разноцветных глиняных черепков. Прошедшие искусный обжиг, они почти не поблекли.

Идем дальше. Поднимаемся с четверенек. Можно присесть, но двигаться нужно боком, опустив голову, чтобы не удариться о жесткий потолок. Под руками и ногами катаются твердые комки, напоминающие рыхлый гравий или гальку. Там, где каменный пол менее скрыт осыпавшейся сверху землей, слабый свет выявляет другие артефакты.

Сотни, если не тысячи, маленьких черных комочков и чего-то похожего на тонкие черные ветки устилают пространство вокруг круглых ям, обложенных обработанным песчаником. Комочки цвета древесного угля рассыпаны, насколько хватает проникающего в подземелье света.

Беглый осмотр ближайших фрагментов дает понять, что это кусочки костей. Длинные оказываются полыми внутри. На других все еще остались следы окаменевших кровеносных сосудов и костного мозга. По плотности они варьируются от крошащихся до твердых, но все легкие, как перышко, и имеют оттенок от бледно-желтого до угольно-черного. При внимательном рассмотрении некоторые из них выглядят как хорошо сохранившиеся ребра и позвонки, плюсневые кости и суставы. Обгоревшие останки, которые, похоже, здесь захоронили. Их принесли сюда, поскольку стены из голубого камня не обожжены и не покрыты сажей, как стены старых крематориев; они остаются светлыми и влажными. Сюда доставляли обожженные кости животных и клали рядом с чем-то очень важным. Возможно.

Движемся дальше в безмолвную тьму. Как раз в том месте, где дневной свет угасает, сменяясь зловещей чернотой, похожей на бездонную пропасть, перед нами возникает третья яма. Подобно своим аналогам, это отверстие проделано в твердом полу. Здесь тоже лежат кости. Колючая беспорядочная смесь. Бледная чаща, украшенная шипами и филигранью. Наверное, это тоже церемониальные захоронения. И они представляют собой еще большую тайну, поскольку эти кости отличаются по размеру и внешнему виду от тех, что разбросаны по полу. Они когда-то принадлежали птицам. Среди обломков виднеются маленькие грудные клетки, с тонкими, как булавки, ребрами, и черепа, настолько хрупкие, что напоминают скорлупу яиц, из которых когда-то родились эти существа. Некоторые из побуревших от времени останков, должно быть, принадлежали более крупным птицам, возможно, кому-то из семейства врановых.

Возвращаемся обратно, к маленькому прямоугольному проходу, через который мы вошли. Свет тускнеет, поскольку солнце постепенно движется по небу и плывущие облака перекрывают его лучи. Без электрического освещения более тщательный осмотр этого любопытного места будет невозможен.

Пока ползем назад по тесному помещению, получается разглядеть внутреннюю поверхность выложенных из голубого камня стен, которые примыкают к входу. На них изображены символы или рисунки. Отметины, не стертые естественными подземными процессами. Здесь какая-то спираль. Не идеальная, но хорошо считываемая. Над ней высечена в камне фигура в форме замочной скважины. Круги: три, нет, четыре круга, напоминающие маленькие мишени, центральный покрыт более глубокими щербинами, чем два внешних. Значения этих символов не очевидны, возможно, полностью утрачены. Но их, скорее всего, оставили те, кто принес все эти сожженные кости и мертвых птиц сюда, в это священное место под травяным холмом.

Вашего лица касается дуновение более прохладного, свежего воздуха. Воздуха, несущего в себе запах травы с примесью дыма и густую пыльцу. Манящего воздуха, обещающего долгожданный выход из подземелья и возвращение к дневному свету.

Протискиваемся под перемычкой и массивными дверными стойками. На мгновение слепнем от яркого солнечного света, неуклюже выбираясь из холодной тьмы далекого прошлого – переступая порог между миром мертвых и живых. Мы снова снаружи. Возвращаемся на открытое пространство. Огромный небосвод наполнен возбужденным птичьим гвалтом. Дружественными криками. Незнакомым языком небес, возвещающим о загадочном птичьем празднике.

Большой тис, растущий у подножия травянистого кургана, обвивает его своими ветвями, словно паук, защищающий прозрачный мешок с драгоценными, только что отложенными яйцами. С шишковатой, похожей на слоновью кожу корой, прогнувшееся под весом огромной кроны, дерево расставило свои сучья, как ноги, по всему периметру этой искусственной насыпи. Дополнительный слой защиты обеспечивает листва – тенистый навес, способный сохранить вокруг костей внутри могильную тьму и густую тишину.

Если смотреть на юг, то немногое, что осталось от старого английского леса, испуганно сторонится огромной красной раны в земле. Траншеи, простирающейся от кургана с тисом до отдаленного белого дома, окруженного клумбами ярких цветов и лужайкой, такой же зеленой и плоской, как сукно бильярдного стола.

Посреди вырванных с корнем пней и торчащих корней выкопан большой прямоугольник. Котлован, вырытый маленьким красным экскаватором, который в настоящее время простаивает без присмотра.

Из кратера выглядывают края недавно уложенного гравийного слоя, поверх которого залит бетон. За счет стальной арматурной сетки поверхность получившейся аккуратной плиты напоминает вафельную. Штабели серых строительных блоков, синее покрытие и белая плитка, завернутая в полиэтилен, ждут своего участия в строительстве большого бассейна.

Котлован под фундамент вырыт на территории старого леса. Самый дальний край канавы касается покатого склона травянистого кургана. Как только деревья срубили, а подлесок расчистили, перед рабочими возник холм с древним тисом. Испуганный и раздетый из-за нарушенного периметра леса, скрывавшего и защищавшего то, что когда-то было небольшой поляной.

Работы по строительству роскошного бассейна приостановлены. В это прекрасное утро в яме никто не работает. Если бы над огромной дырой в земле трудились люди, какофония птичьих криков, несущихся из отступившей, потрепанной лесной границы могла бы конкурировать со скрежетом и визгом их электроинструментов и дизельным урчанием спецтехники.

Это утро не подходит для тяжелого физического труда. Солнечные проблески падают так, что золотистым облаком покрывают сад, сверкающий загородный дом, обложенный по краю аккуратной террасной плиткой, и оранжерею. Туманная завеса окутывает каждое цветущее дерево и проделывает между окаймляющими кустами волшебные пещеры. Падающий сюда странный свет заливает мульчированные клумбы, вызывая буйство пастельных тонов. Сад, будто вышедший из-под кисти импрессиониста благодаря мерцающему воздуху, в котором лучи улавливают и на мгновение освещают воздушные бои насекомых и ярких порхающих бумажных змеев. Зачарованный сад. Завороженный будто не солнечным светом, а божественным. Когда мы выходим из мрака кургана к большой мокрой ране в земле – красной траншее с бетонным фундаментом, – нам предоставляется проход в эфир, в возрожденный мир.

Будто ответственный за это волшебное явление скорее небесного, чем тропического мира природы, на лужайке позади красивого дома возвышается любопытный памятник. В центре широкого газона, лежащего прямо к югу от кургана, спрятавшегося под огромным тисом, вырисовывается странная обугленная башня, похожая на скелет. Недавно построенная. Затем подожженная.

Высокая покосившаяся инсталляция, воздвигнутая на императорских матрасах. Странная кровать, из которой торчат частоколом ножки стульев и столов. Они напоминают костлявые конечности крупного рогатого скота, сожженного в процессе выбраковки из-за ящура. Среди этих вертикальных истонченных огнем палок можно различить остатки обугленных рамок для картин, покрывшийся пузырями телевизор, диван, от которого остались лишь темные ошметки, свисающие с тонких костей когда-то тугих пружин. При возведении этой башни использовались и другие предметы. Обожженные до неузнаваемости и беспорядочно втиснутые в сооружение, как булыжники в стену, переплетенные, связанные веревками и прибитые гвоздями. Дополнительным строительным раствором и растопкой послужили лампы, подушки, шелковые одеяла, бархатные шторы и электроприборы.

Костер, похоже, был очень сильным. Его языки выстреливали в небо, изрыгая черный, едкий дым, когда домашняя утварь лопалась, шипела и трещала. Ночью пламя потушил дождь, капли которого до сих пор украшают лепестки и листья, окружающие разрушенную башню. Костер остыл, почернел. Больше не дымится. Некогда красивые домашние сокровища превратились в уродливую окаменелость. Смысл столь целенаправленного сжигания мебели, украшений и техники не очевиден. Но эти закопченные обломки ложатся пятном на красоту сада, возвещают о насилии и напоминают о бренности материальных вещей и мирских проблем. Также в этом костре есть что-то племенное или языческое, как если бы его сооружение и последующее поджигание символизировали перемещение из одного места в другое или обеспечивали переход из одного состояния в другое. Кажется, что обряд проведен, переход начат, путешествие предпринято. Но куда именно?

Возможно, подсказка появится внутри круга из чаш, расставленных по краям кострища. Простые керамические вазы для фруктов, прозрачные миски для смешивания, узорчатые формы для запекания и большие стальные кастрюли. Эти предметы стояли достаточно далеко от огня и не обгорели, хотя некоторые из них закопчены с одной стороны. В стороне лежат две пустые красные канистры. Трава рядом с ними все еще пахнет керосином.

Обходим кострище по часовой стрелке, и в носовые пазухи проникают запахи остывающего пластика, металла и сырой от дождя ткани – ядовитый коктейль из сгоревших химикатов, особенно едкий из-за смрада обугленной плоти животных.

С южной стороны от кострища стоит алюминиевая лестница. Башню, ярус за ярусом, возводили с ее помощью. Ее обращенная к кострищу сторона почернела от расплавившихся резиновых деталей.

В первом хозяйственном контейнере, стоящем у подножия башни, сразу бросается в глаза блеск драгоценных металлов. Женские украшения – кольца, серьги, ожерелья, броши и часы. В емкость, которую раньше использовали для смешивания ингредиентов для тортов, также бросили мелочь и бумажные деньги. В металлическую, покрытую красной эмалью форму для запекания сложены важные домашние бумаги – свидетельство о рождении, сертификаты акций, инвестиционные отчеты, документы, связанные с финансовым управлением, свидетельство о праве собственности. Если подует сильный ветер, бумаги разлетятся.

Возле огромной кастрюли, набитой стеклянными и керамическими украшениями, словно беженец, удравший из дома от наступающей армии, лежит закрытый, но незапертый большой чемодан. Этот предмет багажа с жестким корпусом и парой черных колес в основании чаще всего можно увидеть в вестибюле аэропорта, с визгом катящимся вслед за бегущим пассажиром. Но сейчас в контейнер упакованы вовсе не одежда или туалетные принадлежности. Запах, жирной завесой висящий вокруг грязного чемодана, исходит от мяса, приготовленного и оставленного остывать. Это первый индикатор нездорового содержимого.

При открытии становится очевидно: то, что запихнуто в него вовсе не ради банального путешествия, имеет значение куда большее, чем коллекция тщательно отобранных ценностей. Внутри контейнера хранится путешественник.

Значительно уменьшившуюся фигуру, похоже, выгребли из золы костра по кусочкам либо обработали таким образом, чтобы кремированные, лишенные волос и плоти останки поместились в чемодан. Поза напоминает зародыша, некоторые отделившиеся фрагменты разложены вокруг туловища. Все еще ухмыляющаяся голова липкая и блестящая, будто покрыта смолой.

Нас, стоящих на лужайке возле потухшего костра, отвлекает что-то новое, возникшее на фоне бескрайней синевы сегодняшнего величественного неба. Над одним из соседних участков, в трех или четырех домах от нас, поднимается столб черного маслянистого дыма. В безумно нагретом солнцем воздухе его клубы рассеиваются, превращаясь в грязный туман.

Если все еще исправную лестницу вынуть из кострища и прислонить к живой изгороди на западной границе сада, откроется вид на соседний участок. И над аккуратно подстриженной изгородью из бирючины, трехметровая высота которой помогает максимально уединиться и укрыться от ветра и постороннего шума, на соседней лужайке становится видно второе кострище. Их башня тоже весьма замысловатой конструкции. Два больших дивана-кровати образуют основание, достаточно прочное, чтобы выдержать кожаную скамью и обеденный стол из розового дерева. По обе стороны от них стоят антикварные шкафы, словно кочегары, следившие за огнем, который, в конечном итоге, охватил их, оставив без дверей.

Вокруг этих обугленных руин лежит еще одно кольцо хозяйственных контейнеров, чье содержимое с нашей точки обзора разглядеть не удается. Среди мисок, пластиковых кадок, упаковочного ящика и виниловой сумки виден льняной чемодан. Вышитая ткань испорчена безобразными пятнами от просочившегося жирного содержимого.

Дальше, за такой же постриженной живой изгородью видна вершина третьей башни. В воздухе, как обгоревший флагшток разгромленной армии, торчит верхняя часть торшера.

От нее устремляется в небо спиралевидный столб дыма. Похожий на грязный мазок на фоне голубого океана чистого воздуха. Бурый, как из заводской трубы. Из него, подобно светлячкам, вылетают искры – вспыхивают, тухнут и опадают пеплом.

Над двумя следующими садами плывут еще два параллельных шлейфа.

В паузах, когда птицы набирают в себя воздух, прежде чем издать очередной возбужденный гвалт, становится едва слышен отдаленный лязг металлической лестницы. Стремянки, устанавливаемой у подножия другого, еще не зажженного костра.

Отлив

На дне бассейна сидит тучная фигура. На фоне синей плитки ее очертания напоминают бутон гигантского тропического цветка, экзотический фрукт или мерцающую морскую флору, увиденную сквозь маску дайвера, плывущего вдоль кораллового рифа.

Подходим ближе.

Гладкое туловище усеяно созвездием желтоватых пятен. Солнечные лучи освещают пол бассейна и ровную поверхность воды. Будто туго натянутая, неподвижная мембрана висит над огромным анемоном. Существо, присосавшееся к скользкой плитке, размером с кресло. Его венчает пучок пышных щупалец, окрашенных в розовый леденцовый цвет. Они погружены внутрь тучного тела и проверяют его содержимое. Губчатые пальцы неторопливо ощупывают и рассортировывают то, что было проглочено и теперь выпирает из мясистого мешка – сложно рассмотреть, что именно. Сокращающиеся мышцы колеблют мясистую массу от толстого основания до филигранных розовых нитей, работающих на вершине. В этом упорядоченном процессе питания – постепенной утилизации проглоченного – есть что-то методичное и изящное одновременно. И все же часть трапезы видна в круглой пасти блестящей громадины. Фрагмент бледного скальпа с длинным шлейфом светлых волос, колышущимся, словно пучок морских водорослей в заводи. Пряди разделяются, ловят и отражают солнечные лучи. Розовое щупальце собирает одного за другим развевающиеся локоны, словно золотые нити, тянущиеся от иголок, и бережно засовывает в пятнистый мешочек.

Поднимаемся со дна ближе к поверхности.

Бассейн двадцать метров в длину, десять в ширину. Вода прозрачная, но на дальних краях мутноватая. По всей площади прямоугольного пространства рассыпаны еще шесть пухлых, прилипших к керамической плитке фигур. Каждая неторопливо пережевывает содержимое своего вместительного желудка. Двое существ, кажущиеся выше других, напоминают розовые колонны, и их органы пищеварения развиты лучше, чем у соседей. Их розовые усики снова зашевелились и принялись энергично исследовать окружающую воду в поисках того, что было съедено и уже превратилось в мякоть. Из пасти самого далекого анемона высовывается бледная человеческая рука, тонкое запястье изящно изогнуто. На тонком пальце сверкает кольцо с бриллиантом.

Отрываемся от поверхности и натыкаемся на широкий забетонированный участок. Вокруг прямоугольной зоны бассейна, вдоль ограды, расставлены синие шезлонги. Стальные каркасы, пластиковая обивка. Остатки инвентаря, окружающего территорию – небольшая спасательная вышка, деревянные столы для пикника, высокие синие зонтики от солнца, стальные перила, уходящие в неглубокую часть бассейна, и разбросанные пластиковые стулья, – частично покрыты обширными зарослями морских водорослей, фактурой напоминающих окрашенную в зеленый цвет шерсть.

При ближайшем рассмотрении этого обширного естественного ковра можно обнаружить грубую сухую субстанцию, похожую на водоросли Ризоклониум. Эта зелень пахнет коктейлем из соленой лиманной воды и полежавшей на солнце морской флоры и фауны. Зловоние перебивает даже сильный запах хлора. Вся зона бассейна, аккуратно оформленная в бело-голубых тонах, постепенно зарастает этим мохнатым покрывалом водорослей. Из ощетинившейся зелени местами торчат горлышки пластиковых бутылок, отдельные туфли, разноцветные бумажки, фрагмент рыболовной сети и две желтые урны для мусора.

Несколько общих дорожек, ведущих из зоны бассейна через открытые, укутанные зеленым мехом ворота, частично погребены под всепожирающим болотом смердящих водорослей. Рядом раскинулся настоящий город из некогда белых автофургонов.

Если смотреть на запад и юг, по склонам холмов протянулись ряды выцветших, с плоскими крышами, шале. Вокруг них кружат, иногда пикируя вниз, морские птицы. На востоке колонны этих одинаковых домов на колесах спускаются к туманному морскому берегу. Однообразие разбавляет уединенное двухэтажное здание – ресторан, театр, бар и административный корпус. На его верхней террасе, вдоль стен строения, над длинными тонированными окнами, возвышаются зонтики от солнца, словно стоящие по стойке смирно преторианские гвардейцы. На севере лагерь отдыха отделен от главной дороги высоким металлическим забором и частоколом из густых живых изгородей и деревьев.

Если не считать парящей в небе стаи птиц, кругом царит спокойствие. Не видно никакого движения. Но с разных сторон по прогретому солнцем воздуху доносятся приглушенные звуки. То здесь, то там раздается шуршание неких вытянутых форм, незримо перемещающихся сквозь сухие водоросли. Притом что направление движения, цель маневров, как и сами источники звуков, скрыты непрерывными рядами шале.

Следуем по главной улице, спускающейся к административно-развлекательному блоку, держимся ее середины. В домах, стоящих вдоль дороги, можно наблюдать и другие странные беспорядки. Из приоткрытой двери длинного автофургона сыпется мокрая мульча. Из другого доносятся шлепки и стук чего-то тяжелого, будто в замедленной съемке борются усталые дзюдоисты. После короткой паузы раздается звук волочения, словно некая грузная фигура перемещается по твердому полу. Наконец, из открытой двери этого шале слышится неприятный сосущий звук.

Облицовка, или сайдинг, каждого стоящего вдоль дороги шале также несет на себе отметины того, что можно принять за небрежное обращение. Ни одно жилище – начиная с более дорогих кедровых домов на вершинах холмов с площадками, откуда открывается лучший вид на море, и заканчивая стандартными сорокафутовыми автофургонами – не осталось без следов загрязнения. Однако более чистые фрагменты стен и прозрачность воды в бассейне предполагают, что эти трансформации появились не в результате длительного запустения. Напротив, на их недавний характер указывает контраст чистого сайдинга с тем, который захвачен водорослями. Земля и стоящие на ней строения, кажется, еще не полностью осознают и не признают свое внезапное преображение. Они будто наполовину такие, какими были до недавнего времени, и наполовину совершенно другие. Здесь идет некая перестройка.

По стенам шале распространилась сыпь чего-то, похожего на морские желуди, полностью покрыв их нижнюю треть. Ракообразные бледно-голубого и серого цвета, некоторые опоясаны тонкими розовыми полосками. Помогая водорослям превращать ровные плоскости в комковатые, грязные поверхности, эти ракушки расползаются по отпускным домам, образуя новую облицовку. В небольших отверстиях, которые виднеются в бугристых панцирях, поблескивают черные мясистые образования размером с изюм. Плоть по консистенции напоминает улиток или моллюсков. Если смотреть сбоку на отдельные дома, кажется, что новая поверхность их стен усеяна маленькими прозрачными щупальцами, что тянутся из обитателей раковин. Некоторые сжимают пойманных мух.

Возле нескольких автофургонов есть парковочные места. Отдельные ряды шале также заканчиваются небольшими автостоянками. Разбросанные по ним транспортные средства схожим образом покрыты слоями ракообразных. Серебристые ракушки покрывают все поверхности – будь то окрашенный металл или стекло, как если бы это были стальные корпуса стоящих на якоре кораблей. Не все раковины затвердели. Некоторые остаются желеобразными и влажными. Еще несформировавшиеся продвигаются по любой открытой поверхности – по транспорту, перилам, телевизионным антеннам, спутниковым тарелкам, бельевым веревкам, велосипедам. Хаотичные скопления белых губчатых форм также можно наблюдать вокруг брошенных автомобилей.

При ближайшем рассмотрении в распространении этой экосистемы выявляются загадочные связи. По незатвердевшим панцирям зародышевых ракушек ползают беловатые, напоминающие обыкновенных морских слизней существа, деловито шевеля в воздухе своими ринофорами. Растущие вдоль влажных боков фаланги мягких белых щупалец, словно весла афинских галер, толкают бледных беспозвоночных вдоль дверей и ветровых стекол автомобилей.

Если пересилить смрад, то внутри ближайшего доступного шале вас ждет необычное дополнение к простым оклеенным обоями интерьерам – украшение в виде колючих морских звезд на стенах и потолке. Эти крошечные пятипалые иглокожие, расположенные беспорядочными созвездиями, прилипли, как пауки, к стенам, дверцам шкафов и к стационарной мебели.

Ковровая плитка на полу пропитана грязной водой, это говорит о том, что наводнение или весенний прилив недавно отступили. Спальни, кухня-столовая и гостиная завалены одеждой, туалетными принадлежностями, посудой и прочими вещами, застрявшими там после того, как уровень воды снизился. Принимая во внимание массы водорослей снаружи и множество колючих морских звезд только в одном жилище, нетрудно представить огромную, кишащую странными существами волну, которая накрыла этот лагерь отдыха – возможно, внезапно – и ушла, оставив после себя столько всего – огромное разнообразие жизни, которая цеплялась, липла и присасывалась к любому доступному причалу.

О быстроте течения воды свидетельствует содержимое главной спальни этого автодома. Пожилые владельцы остались там, притом что их тела лежат на полу и сильно изуродованы. На обескровленных лицах все еще надеты маски для сна, в которых они ложились спать в очередную, как им казалось, обычную ночь. Постельное белье сорвано потоком, который, похоже, прошел через все помещение. Все вещи, оставшиеся в платяном шкафу и выдвижных ящиках, промокли насквозь и атакуют органы чувств едким соленым запахом морской воды. Сила и внезапность приливной волны, несомненно, застали этих людей врасплох, когда было уже слишком поздно спасаться.

Более тщательное изучение человеческих останков, лежащих на мокром, усыпанном мусором полу комнаты, выявляет доказательства того, что пару удерживали против их воли. Их плоть излучает нездоровую бледность, вокруг рта и глаз присутствует синеватый оттенок. Рты широко разинуты, вставные зубы отсутствуют. Но оставшаяся плоть на верхней части груди, плечах, руках, горле и в области гениталий испещрена многочисленными круглыми надрезами. Животы вскрыты, и внутри даже при беглом осмотре можно обнаружить скопления полупрозрачных отложений. Яйцевые капсулы вроде тех, которые откладывает обыкновенная кошачья акула, только размером с человеческую ступню. Волокнистые нити на обоих концах прозрачных овалов обвились вокруг нижних ребер хозяев, так чтобы находящееся в яйцах потомство могло вылупиться в более мягкой области кишечника – вероятно, лучшем источнике пищи для столь впечатляющих паразитов.

Обитатель каждого яйца походит на свернувшегося колечком червяка яркого зеленовато-голубого цвета. В отличие от обыкновенных кольчатых червей, эти сегментированные тела в распутанном виде могли бы достигать в длину одного метра и более. И хотя они кажутся бездействующими, каждые несколько минут внутри прозрачных яйцевых капсул происходит какое-то судорожное движение. На проглядывающих головах нерожденных червей растут дорсальные реснички, а рожки вокруг круглых ртов указывают на то, что все тело червя – это один сплошной кишечный тракт. Спинные области покрыты щетинистыми волосками и несформировавшимися чешуйками, а брюшная – там, где она видна, – тонкими, как у гусеницы, ворсинками.

Если идти от этого шале на восток, цвет, фактура и форма водорослей, покрывающих каждый автофургон, меняются. Кроваво-красные родофиты распространились везде, где есть большие мусорные баки, контейнеры и туалеты, с которых они ниспадают каскадом, как болотная трава в заливе. Кладофоры чуть ли не полностью покрывают ряд некогда сверкающих роскошных шале, каждое из которых отделено от соседнего небольшим забором в стиле ранчо. Эти водоросли, как перьевые боа, обвивают предметы одежды и даже гладильные доски.

Дальше на востоке, где покров из водорослей и быстро образующихся ракушечных масс лежит почти на всем, фонарные столбы и системы местного оповещения теперь пульсируют и переливаются, облепленные мягкими белыми телами морских организмов размером с грейпфрут. Те, что закрепились на вершине этих мясистых колонн, формой напоминают асцидию Сердце Нептуна, а размерами – крупные кочаны цветной капусты и даже умеют ловить пролетающих мимо или садящихся на столбы чаек. Красные птичьи лапы и желтые, разинутые в предсмертном крике клювы то и дело высовываются из скоплений этих существ, будто те, по иронии судьбы, поменялись с ними ролями и проглотили больше, чем могут переварить.

Но самое впечатляющее проявление плотоядной жадности морских обитателей, вторгшихся в лагерь отдыха, сосредоточено в игровой галерее – закрытой зоне, устроенной на первом этаже большого административно-развлекательного блока и обеспечивающей защиту от яростного полуденного солнца.

Электрическое освещение внутри пассажа выключено. Видны два ряда неработающих игровых автоматов, а также три стеклянных шкафа, заваленных мягкими игрушками, искушающими металлические клешни крошечных кранов. На полу в темноте неподвижно лежат многочисленные обнаженные и скрюченные человеческие фигуры.

Их иссохшая кожа сморщилась и обвисла. Тело молодого мужчины, покоящееся возле стола с аркадной игрой, похоже на частично сдувшуюся резиновую куклу, плоть покрыта узором из круглых надрезов. По одному взгляду можно понять, что через эти ранки все телесные жидкости были успешно удалены.

Одно лишь нахождение рядом с таким импровизированным моргом или логовом, в котором собраны и хранятся самые доступные источники пищи, вызывает в глубине неосвещенного здания какое-то движение.

Следует внезапный удар в тонированное окно.

Нижняя сторона ярко-оранжевого, похожего на слизня существа прилипает с другой стороны темного стекла и вытягивается в длину. Червь. В самом толстом месте его тело имеет диаметр канализационной трубы. Состоящее из сегментов, оно сужается к скрытому в темноте хвосту. Размер существа впечатляет, поскольку к стеклу присосалась лишь средняя его часть; Голову, которая с влажными шлепками тычется в дверь, должно быть, поддерживает трехметровое туловище.

На более бледной нижней стороне огромного червя из овальных углублений торчит множество шипов креветочного цвета. Они трутся о стекло, оставляя глубокие царапины. Там, где касаются пола, они протыкают ковровую плитку и толкают червя вперед, еще больше растягивая его тело. Также удивляет скорость, с которой голова поворачивается к свету, обнажая влажное гнездо бледных, как мясо омара, щупалец, к которым, словно насекомые к липучке, прилипли конфетная обертка и бумажный стаканчик. Когда существо разевает пасть и обнажает колючую глотку цвета дождевого червя, жаберные щели по обеим сторонам головы тоже раскрываются и возбужденно трепещут.

Удаляемся от галереи игровых автоматов и направляемся дальше на восток, пока не становится видна береговая линия, покрытая толстым слоем зубчатых и пузырчатых водорослей. Между двумя фургонами в последнем ряду покрытых пятнами шале, из окон которых когда-то открывался вид на море, выглядывают песчаные дюны цвета небеленого сахара, словно головы пытающихся спрятаться гигантов. Округлые формы, положение которых выдает торчащая из них грубая трава.

Между дюнами виднеется широкий песчаный простор, мерцающий и влажный. Далекая линия прилива бурлит серебристо-белой пеной. Серый туман, стелющийся над угрюмым морем, предполагает, что материя и даже известный мир превращаются в газообразное небытие.

Когда мы вырываемся из армейских рядов автофургонов и из душных неосвещенных руин, смрад разлагающихся моллюсков, висящий над береговой линией, становится невыносимым. И не успеваем мы миновать дюны, как становится очевидно, что пляж подвергся обширному опустошению. Весь он усыпан огромным количеством отбросов, обломков и коряг, заляпанных песком и грязью. Большую часть мусора устилает покров из морских водорослей.

Рыболовное судно лежит на боку носом вверх, будто контуженный, но полный решимости снова встать в строй солдат. Пустые палубы забрызганы илом, иллюминаторы напоминают слепые черные глаза. Большая часть корпуса изъедена ржавчиной, мачты покрыты водорослями. У кормы притулился покосившийся автофургон, напоминающий разваливающийся карточный домик. Его фаркоп болтается будто на одном болте.

Притащенные сюда или смытые с берега обломки небольших лодок, доски, фрагменты забора, рыболовные сети, детские качели из желтой трубчатой стали, разбухший от воды диван, кусок деревянных перил, дверь пляжного домика разбросаны перед дюнами, словно исторгнутые ураганом. Один и тот же беспорядочный коллаж из хаоса и разрушений простирается, насколько хватает глаз: с севера его ограничивает серая полоса эстуария, а с юга – полуостров из разрушающихся скал.

Ужас вызывает все, особенно береговая линия в полукилометре отсюда, где перекрывающие друг друга волны накатывают на темный песок, когда течение меняет направление. Там, на зыбучих песках, кажется, нашел себе новый, временный фундамент полуразрушенный дом – остатки бунгало, которое сорвало с места и притащило туда потопом. Серая черепичная крыша кажется невероятно ровной, несмотря на вспученные стены. Над размокшими руинами парят несколько бледных фигур. Они борются с ветром, чтобы удержаться на месте. Летающие объекты с первого взгляда легко принять за воздушных змеев, запущенных детьми и привязанных к разрушенному дому. Эти раскачивающиеся в воздухе комочки также напоминают полиэтиленовые пакеты или деформированных морских птиц с широко расправленными крыльями. Но от всех них в зубчатые обломки переместившегося здания тянутся белые щупальца.

Мы приближаемся, и эти странные воздушные комочки становится легче идентифицировать, при этом наше недоверие усиливается. Покачивающиеся фигуры, волочащие за собой едва заметные ленты, концы которых исчезают внутри бунгало, приобретают достаточную четкость, чтобы можно было разглядеть фактуру искусственной кожи. Самое крупное существо в этой дрейфующей стае напоминает колокол с полупрозрачными отростками и сердцем, или мозгом, цвета мандарина.

Подходим еще ближе, и становится ясно, что это гидрозоаны, или медузы – девять штук, каждая покачивается, будто дрейфуя на поверхности неспокойного моря, хотя в данном случае их шевелят воздушные потоки, а не морские волны. Используя множество длинных и коротких щупалец, свисающих, как клочья желе, студенистая стая придирчиво исследует деревянные обломки, погнутый металл и рамы без окон. Разбирает этот переехавший на новый адрес полуразрушенный дом.

Один ромбовидный поплавок с розоватой полупрозрачной плотью протягивает свои извивающиеся усики сквозь дырявый навес крыши. Другой мясистый мешок, размером со взрослую корову, с синюшным, как у физалии, гребнем, воспользовался отсутствующей дверью, чтобы запустить свои нижние отростки в темные пространства этого дома.

Самое крупное из этих существ обладает широкой голубой, как у парусницы, «юбкой», и достигает двух метров в диаметре. Сверкающее чудо, поднявшее свой пухлый парус, чтобы добавить устойчивости к дрейфу на морском ветру. Два его придатка шевелятся, будто шаря в разрушенных жилых помещениях дома.

Когда подходим еще ближе, становится слышно звук, похожий на бешеное царапанье собачьих лап и жалобный скулёж, и можно сделать вывод, что какое бы животное ни заползло в дом, оно неизбежно соприкоснется с любопытными шарящими отростками, тянущимися от парящих в воздухе куполов. Ни человек, ни зверь, вынужденные искать убежище под крышей бунгало, не смогут долго избегать встречи с ядовитыми щупальцами. Даже сейчас нетрудно представить, как эти ленты желеобразной плоти изучающе и хищно ощупывают все внутри полуразрушенных комнат в попытке найти там испуганных животных, чьи крики не вызывают у полупрозрачных береговых охотников ни капли жалости.

И все же, если подойти вплотную к линии прибоя, на которую с колючим царапаньем накатывают маленькие волны, вас ждет самое главное в этой сильно изменившейся прибрежной зоне открытие. Лишь турист, незнакомый с этим побережьем, мог при беглом осмотре ошибочно принять эту крупную фигуру, находящуюся в километре от берега, за остров. Для глаз, прикрытых от яркого солнца, двигающегося по дуге на запад и находящегося сейчас прямо над головой, для глаз, взирающих на далекий огромный выступ, этот монумент, недавно возникший на горизонте, великолепен. Всякий раз, когда облачный покров расступается, лес шипов, расположенных на его гребне и округлых боках, излучает пурпурный свет. Тысячи колючих отростков тянутся от каменистой поверхности гигантского объекта. Хотя размеры этого острова делают сравнение абсурдным, формой он очень напоминает обычного морского ежа – маленькое морское существо, часто покидающее море во время отлива или выбрасываемое на берег после свирепых штормов.

В центре него зияет черная дыра, похожая на рот с красными губами, поджатыми, будто для свиста. Внутри отверстия темно. Оно обеспечивает либо проход в обширный интерьер, либо выход из него.

На юге, у дальнего конца пляжа, замер еще один гигантский «морской еж». За скалистым полуостровом, далеко в море, виднеется третья фигура.

Каждая из них неподвижна. Суровые, как одинокие атоллы, и расположенные в форме странного архипелага, они будто прикреплены к морскому дну. Жестко зафиксированы, чтобы противостоять турбулентности и морскому течению. И чем дольше наблюдаешь за этими огромными сферами, тем больше они напоминают десантные корабли морского флота из давно минувшей войны. Корабли, стоящие на холостом ходу в мрачных морях после высадки своих экипажей, своих воинов-завоевателей. Возможно, эти «морские ежи» более многочисленны. Не исключено, что колючие стражи занимают фронтовую линию, простирающуюся на сотни километров, стратегически расположившись там, где на суше можно добыть отличный улов.

Три дня я подержу в своих объятьях мир, и все изменится

Ночью

Из окна коттеджа можно наблюдать окрашенную в красный цвет луну – белую гальку в бокале красного вина. Вокруг небесного тела и по всему багровому небосклону разносится железный рокот. Великий перезвон. Множество далеких церковных колоколов звонят и гремят. Зловещий, нестройный звук, доносящийся оттуда, откуда исходит интенсивный алый свет. Но смотреть неприкрытыми глазами на источник света и оглушительного шума слишком больно.

Под окном коттеджа сгущаются черные, как патока, тени. Асфальтовое покрытие, брусчатка, дома, сады, бордюры и транспортные средства окрашены в темно-красные оттенки. Деревья и живые изгороди переливаются осенними желтовато-коричневыми красками.

Где-то на другой стороне кроваво-красного ночного неба, на востоке, где всходит, зажигая день, солнце, висит скорее ощущаемый, чем зримый, необъятных размеров и монументальной тяжести объект. Фигура, затмившая собой звезды. Неровный силуэт в вышине. Гигантский, черный, неподвижный, оттененный кровавым светом.

На третий день

В комнате холодно. Раннее солнце ярко светит в зашторенные окна. Дневной свет сильнее обычного, уже не красный, а белый от горящего фосфора. Проникает в запечатанную тьму. Вбивает клинья между шторами и стеной.

Внешний мир безмолвен, будто вся деятельность встала на одну из тех редких пауз, которые случаются с первыми лучами солнца или после полуночи. Беззвучная дремота затягивается, не желает прекращаться.

Кровать и воздух вокруг дурно пахнут, комнату нужно проветрить, сброшенное на пол постельное белье необходимо сжечь.

На прикроватной тумбочке стоит стакан воды. Возле него среди прозрачных упаковок с болеутоляющим валяются пакетики с лекарствами от простуды и гриппа. Грязный матрас хранит вдавленные очертания тела. Рядом с кроватью лежат грязные полотенца, словно снятые с септических ран бинты. Они наброшены на коричневый пластиковый контейнер для мытья посуды, содержимое которого скрыто от глаз.

Пустая тишина неотапливаемого дома простирается далеко за пределы этой кровати и комнаты. Холодный коттедж пахнет сыростью, пылью и старой краской. Кажется, что на убранство внутри уже наложило свой отпечаток другое время – далекое будущее, где его ждет запустение, или прошлое, когда в этом здании никто не жил.

Легко представить, что бывший владелец коттеджа не узнает первый этаж, словно вернулся домой после длительной поездки. То же самое место, но более удручающее, чтобы узнать которое требуется время и свет, более яркий и более жестокий в своем пренебрежительном разоблачении. Входная дверь распахнута настежь. Тот, кто ушел некоторое время назад, оставил дом незапертым. Мокрая зелень, влажный цемент и дерево, запахи улицы затопляют ковры, как и болезненное свечение.

На небольшой кухне сохранились свидетельства жизни в период возникновения болезни – кастрюля, покрытая беловатой коркой супа, с засохшими кусочками зеленого лука. Полочка буфета, на которой стоял стакан для запивания таблеток, пуста. В сухой раковине с последнего завтрака стоит грязная керамическая миска с присохшими хлопьями отрубей. Пролитое молоко свернулось. Шкаф в потеках супа цвета «магнолиевой» эмульсии. Кажется, здесь рылся слепой или контуженый, слишком занятый своими страданиями, чтобы убраться за собой.

Тихо тикают настенные часы. Ненавязчивый метроном продолжает нести дежурство, несмотря на запустение. Время – 08:25.

Почтовую корреспонденцию никто не доставляет.

Затянувшаяся тишина. Странное ощущение отсутствия какого-либо движения снаружи здания лишь подчеркивает царящие внутри пустоту и безмолвие. В столь густом, холодном, пронизанном арктическим светом воздухе время движется, как зыбь по морской глади. Возможны или уместны лишь легкие, несложные колебания, будто тело должно приспособиться к незнакомой гравитации.

Если смотреть из кухонного окна на лужайку, тротуар, дорогу, живые изгороди и кусты палисадников через дорогу, три из четырех видимых нам входных дверей открыты.

Несмотря на холодное утро, их будто никто не закрывает. Никто не работает в саду, не моет машину, не уходит на работу, не провожает ребенка в школу и не выгуливает собаку. На улице вообще никого не видно. Не проезжают мимо машины.

Проходят минуты, и странное бездействие насмешливо дает понять, что ничего не изменится, сколько бы мы ни наблюдали за улицей.

В конце дворика, где дорога поворачивает, видны еще две открытые двери. В каждой тускло горит электрический свет, но его затмевает ослепительное свечение, озаряющее далекие очертания висящих на вешалках пальто, тумбочек, обуви, квадратных ковриков для вытирания ног.

На подъездных дорожках перед всеми видимыми зданиями стоят машины, застывшие в холодном сиянии странного дневного света, припаркованные там с вечера. Больше автомобилей, чем обычно, скопилось вдоль обочины. Этим утром никто не ушел на работу.

Еще три белых фасада более крупных и новых домов, стоящих ближе к концу тупика, на Т-образном перекрестке, кажутся устрашающе неприветливыми, несмотря на беспрепятственный доступ в эти здания.

На лужайке перед коттеджем шелестят на ветру листья одинокой, тоскующей по югу пальмы. Вдалеке кличет птица. Это единственные звуки. И снова одинокий, болезненный крик чайки, такой же скорбный, как у единственного выжившего, выбирающегося из-под развалин. Хотя ничего разрушенного или поврежденного здесь нет.

На тротуаре перед коттеджем должен стоять шум почти непрерывного движения транспорта. Не далее чем в пятидесяти метрах от этой деревенской улицы проходит кольцевая дорога. Она прорезает замерзшие поля и долины и обычно весь день и большую часть каждого вечера воспроизводит песню далекого водоема – океана или быстрой реки, замолкая лишь ночью, когда транспортный поток иссякает. Сейчас на ней пусто. Далекий шорох шин по асфальту полностью отсутствует, хотя полдевятого – это одно из самых оживленных времен дня, детей везут в школу. Где крики и смех резвящейся ребятни?

Пустое пространство за пределами коттеджа будто расширилось, стало просторнее. Если стоять здесь достаточно долго, можно затосковать по собачьему лаю, ворчанию газонокосилки или настойчивому гулу автомобильного двигателя. Но лишь тихонько шелестят пальмовые ветви, где-то далеко снова каркает голодная птица, прежде чем исчезнуть из пределов слышимости.

Кажется, отсюда забрали очень многое. Извлекли. Удалили. Хотя многое осталось и сохранило узнаваемость.

Пересекаем тихую дорогу и подходим к дому напротив. Встаем на крыльцо. Заглядываем внутрь. На оклеенных обоями стенах висят картины в рамах с неясным содержанием, декоративный барометр рядом с вешалкой для ключей. Звоним в звонок и ждем, неловко переминаясь, будто под чьим-то наблюдением изнутри. Ждем, но никто не появляется.

Заходим внутрь.

Гостиная, кухня и столовая приковывают взгляд. Стены завешаны репродукциями, карандашными рисунками, семейными фотографиями. Стулья и стол завалены газетами – хрупкими записями недавнего безвозвратно потерянного времени. Кухня чистая и пустая, если не считать зачерствевших кусков хлеба и двух пустых жестяных банок на хлебной доске.

Поднимаемся на второй этаж.

Какое-то время она находилась в этой комнате совершенно одна.

Шторы задернуты. Тяжелая деревянная мебель, платяной шкаф и захламленный туалетный столик вносят свой вклад в гнетущую мрачность. Спертый запах крема для рук, старушечьего дыхания и душного помещения теперь вытесняется ароматом влажной лужайки. Входная дверь была открыта достаточно долго, чтобы холодный воздух проник в коридор, на лестницу, в пустые комнаты и победил уютное тепло нагретого дома. Это воздух новой зари.

Женщина сидит прямо. Большой подголовник из подушек поддерживает спину и плечи. Возле кровати ждет инвалидное кресло – послушный, терпеливый компаньон, готовый предложить свои услуги. Прикроватная тумбочка усыпана упаковками с лекарствами. Тут же стоит пустой кувшин для воды.

Неподвижная, растрепанная голова женщины повернута лицом к занавескам. Волосы давно не видели расчески – призрачно белые и редкие, с просвечивающей сквозь них розовой кожей головы. Она похожа на брошенного в гнезде птенца. Зрачки безжизненных слезящихся глаз почти лишились синевы. Налитые кровью белки стали болезненно желтыми, будто из-за отказавшей печени. Из-под белой ночной рубашки выпирают хрупкие, тощие, как у узника концлагеря, конечности и костлявые ключицы. Серая, морщинистая, как мокрое белье, кожа лица обвисла.

Сквозь щель в шторах проникает осколок ледяного света. Клубится пыль. Захламленная комната давно не видела ремонта. Бело-золотые обои плохо сочетаются с потертым красным ковром. Свободное пространство пола между огромной кроватью и громоздкой мебелью завалено грудами разноцветных полотенец, постельного белья и грязной скомканной одежды.

В постели – безжизненное тело женщины. За окном – тихие деревенские улочки. Все входные двери распахнуты или полуоткрыты. Никто не ходит, никто не ездит.

Блуждание

На первом перекрестке кольцевой дороги бессмысленно переключаются огни светофора. Никто не стоит и не ждет, когда загорится зеленый.

Через дорогу беспорядочно разбросаны бетонные здания торговых центров, окруженные заросшими травой рвами и пустыми парковками со стоящими по периметру уличными фонарями. Кубовидные супермаркеты ждут открытия, витрины темны, двери закрыты.

Канавы и обочины дороги завалены пластиком. Когда приближаемся к соседнему городку, становится видна первая брошенная машина, перекрывающая левый ряд. Водительская дверь открыта, фары включены.

Ничем не примечательный интерьер салона не дает понять, почему транспорт бросили.

Стоящий чуть дальше светофор покорно меняет цвета для автомобилистов, которые так и не появились этим утром.

Идем в сторону города.

Белые, почти одинаковые дома, и снова скопления машин. Никакого движения. Безликий бетонный колледж, еще один утилитарный торговый центр и один отель, окна в большинстве своем не освещены, парковки пустуют. Всё вокруг напоминает игрушечный городок из белых и серых кирпичей, оставленный ребенком, потерявшим к нему интерес.

В это время движение на дороге должно быть оживленным. Оно ослабевает здесь лишь около десяти вечера, когда закрываются супермаркеты. До полуночи могли встретиться лишь автомобилисты, возвращавшиеся домой после поздней смены или вечерних мероприятий. Событие, опустошившее поселение и окружающие дороги, судя по всему, произошло в ранние часы, когда по этому конкретному участку автотрассы ехал одинокий водитель.

Никакие попытки вглядеться в неподвижный пейзаж или нарушить тишину не заставят мир говорить.

Естественный свет в такое время суток и прозрачность воздуха не перестают удивлять. Там, где дорога расширяется до четырех полос, а окружающая территория расчищена под застройку, сохранилось не так много деревьев. Здесь, на открытом пространстве, атмосферные аномалии заметнее. Несмотря на то что все небо, от горизонта до горизонта, закрывает низкое серое облако и монотонность не нарушается ни одним дуновением ветра, жемчужное сияние невидимого солнца и всего, что оно высвечивает, гораздо ярче, чем должно быть. Каменная кладка и дорожная разметка белеют, как новый мрамор.

Издалека должны доноситься звуки, но нет даже крика чаек.

На главной дороге, ведущей в город, еще две брошенные машины. Двери со стороны водителя открыты, фары включены.

Откуда-то издали, нарушая тишину, доносится зловещий звук бьющегося стекла. Окно или лобовое автомобильное. Звук, от которого кожа головы покрывается льдом, идет из недр города.

Разве в безлюдных местах стекло бьется само по себе? Разве могут материальные объекты так быстро разрушаться? Такие вещи, как окна и бутылки, разбивают люди. Люди. Обычно молодые – мальчики или подростки. Скучающие и злые мужчины. Неужели здесь кто-то есть?

Так с какой же стороны доносился шум? Поворачиваем и следуем по памяти в том направлении, откуда раздался звон разбитого стекла.

Направляемся в микрорайон таунхаусов или двухквартирников. Место обитания рабочего класса. Бетонные дома, в 70-х годах построенные на холмах для трудящихся, ради поддержки давно закрытых предприятий. Повсюду теснятся здания, обочины узких дорог забиты машинами, припаркованными бампер к бамперу. И каждая видимая дверь на главной улице, а также в переулках и тупиках распахнута настежь. Здесь тоже никого. Все подверглось опустошению. Мир погружен в полную тишину, если не считать одного разбитого окна, из-за которого неподвижный воздух наполнен напряжением или ожиданием чего-то. Чего угодно.

Пусто. Мысль о бьющемся стекле отвлекает от рядов безжизненных семейных домов и брошенных машин. Кладбище, потерявшее своих возлюбленных. До того как…

Там. Вверху. Что-то мелькнуло. Черная фигура устремляется вверх, выделяясь на фоне белого сияния, прожигающего удушающее покрывало низко висящих облаков. Что это? Напоминает… тело? Болтая конечностями, оно с головокружительной скоростью уносится в атмосферу, пока не превращаются в черный лоскут ткани – трепещущий на сильном ветру флажок. Фигура быстро становится точкой и, наконец, исчезает в ярком, как горящий магний, воздушном пространстве.

Летающее тело? Возможно, увлекаемое или засасываемое вверх, будто в определенном месте безмолвного города на мгновение отключилась сила притяжения. Откуда-то оттуда, где разбилось окно, вверх улетело тело.

В возобновившейся тишине идем вдоль длинного жилого каньона, к тому месту, откуда унеслась в небо безмолвная, болтающая конечностями фигура. Вдоль боковой улочки стоят четырехкомнатные дома. Со стен двух из них хозяева удалили белую штукатурку, оголив красный кирпич.

Вон он, дом с пустыми оконными рамами на первом этаже. На аккуратной траве лужайки перед домом и на неровной бетонированной подъездной дорожке, на которой припаркован синий «фольксваген», мерцают длинные осколки стекла. Из окна выдавлены две больших стеклопанели. Одна упавшая рама из ПВХ и раздавила растущие под окнами розы.

Идем по выложенной каменными плитами дорожке к открытой входной двери. На вешалке висит куча пальто, на стене у подножия лестницы – пластмассовый телефон.

Гостиная. В комнате прибрано.

На небольшом столе возле кресла с откидной спинкой аккуратно разложены коробка для шитья и тканевый мешочек с вязанием. На журнальном столике образуют симметричную колонну журналы с головоломками и стопка библиотечных книг. В специальный держатель вставлено несколько пультов дистанционного управления. Здесь жила пожилая женщина или супружеская пара.

Одну стену и каминную полку украшают фотографии детей и людей среднего возраста со старомодными стрижками. Семейные снимки, сделанные много лет назад. Лица детей из прошлого мало чем отличаются от портретов современных подростков. На одной стене над газовым камином с богато украшенным фасадом висит большая репродукция с изображением гавани.

Сама кухня с виду новая; утварь белая, посуда украшена розовыми цветами с бантиками.

На стенах тесной столовой – еще больше картин, украшений и рыболовных трофеев, шкафы заставлены хрусталем. На заднем дворе – ухоженный сад с уже цветущими нарциссами. Здесь жили обычные, порядочные, опрятные пенсионеры.

Задняя дверь в столовой ведет в запертую оранжерею. Ключи от нее висят на замке. Как и от двери зимнего сада. Если окна наверху разбил человек, он либо все еще находится в доме, либо недавно покинул территорию.

Идем вверх по лестнице. Подъемник для инвалидного кресла. Само оно стоит на верхней площадке, готовое к спуску.

Слева – маленькая каморка. Внутри – небольшой столик, швейная машинка, платяной шкаф.

Сразу через лестничную площадку – гостевая спальня. Внутри односпальная кровать, встроенные шкафы, туалетный столик, зеркало. Никого.

Сквозь разбитые окна струится серебристый свет, заливая белизной третью – главную – спальню. Видно одеяло, свисающее, как большой белый язык, с матраса на пол. На полу лежат подушка и пластиковый стаканчик. Ковер мокрый, возможно, от пролившейся из стаканчика воды. Тумбочка завалена лекарствами. Опорные ходунки лежат на полу. Здесь обитал пожилой инвалид. Шторы сорваны и лежат скомканными на полу.

Внутри встроенных шкафов – одежда в полиэтиленовых чехлах, полки с обувью, пазлы. Мало места, чтобы спрятаться.

Разворачиваемся и уходим. Здесь нет ничего, никаких ответов.

Возвращаемся на улицу. Фасад каждого дома, темные окна, открытые двери, аккуратные лужайки и закрытые задние ворота, но никаких признаков жизни.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, продолжаем поиски. Проверяем другие дома. Входим и выходим. Проникаем в эти частные, до сего времени скрытые от посторонних глаз владения. Со вкусом оформленные интерьеры или старые, запущенные жилые помещения. Мебель, которой пользовались эти незнакомцы, их массивные телевизоры, фотографии близких. Странная кухня, более подходящая для дома какой-нибудь знаменитости. Пристройки, сады, детские игрушки, странные домашние ароматы, держащиеся в этих стенах. Некогда таинственные внутренние миры, спрятанные за однотонными фасадами, виденные тысячи раз, но до сих пор непознаваемые.

Пустые пространства. Незаправленные кровати. Никаких признаков того, что люди в спешке собирали вещи, как бывает при эвакуации. Дверцы буфетов и платяных шкафов закрыты, ящики шифоньеров не выдвинуты. Никаких полупустых чемоданов. Машины с ночи стоят на своих стоянках.

Только на одной кухне на плите горит конфорка. Кто-то грел молоко, пока его не прервали, а потом он ушел. Смрад обгоревшей кастрюли чувствуется с улицы.

Отсутствие активности возле плиты, а также избыток припаркованных частных авто могли бы объяснить произошедшее в ранние утренние часы событие. Возможно, молоко в кастрюле нагревал некий полуночник, который не успел выключить плиту, уйдя из жизни вместе со своими соседями. Центральное отопление продолжает работать. Внутренние термостаты автоматически среагировали на открытые двери и запустили котлы. Кое-где все еще горит свет. Его либо выключали, когда люди покидали свои дома, либо вообще не включали во время эвакуации. Так неужели тысячи живших в этом городке и близлежащей деревне людей одновременно, в темноте, в одних пижамах, украдкой вышли из своих домов?

И куда же они делись?

В деревне в своей постели лежала мертвая женщина, инвалид. В таунхаусе с разбитыми окнами было кресло-каталка и лестничный подъемник. Может, когда большая часть населения покинула дома, кто-то из немощных оказался в затруднительном положении? И все же ответы не приходят сами собой. Мы ничего не знаем. И не понимаем. Можем только ходить, ходить и ходить. Везде одно и то же.

За кольцами неприступной стальной ограды стоят две школы с темными окнами. Игровые парки пусты, перед пыльными изгородями валяется брошенное металлическое снаряжение для скалолазания. Там, где заканчивается город – закрытый медицинский центр и небольшой местный супермаркет. На окраине раскинулось однообразное лоскутное одеяло пахотных полей. Ни коров, ни овец. За дальними холмами виднеются пустые пастбища.

Даже несмотря на отсутствие ветра, воздух ощутимо холодит. Неподвижный и морозный, отчего пейзаж вокруг начинает напоминать картинку с рождественской открытки.

Сверху, с низко висящего яркого облака, с раннего утра пронзаемого белым, химическим светом, неспешно падают мириады хлопьев. В самых тонких местах сквозь облачный покров просачиваются золотые и розовые оттенки. А кое-где грязновато-красные. И розовато-лиловые. До недавнего времени день был умеренно прохладным, воздух неподвижным. А сейчас морозно и идет снег.

Полдень: Возвращение в деревню

Снег. Нетронутый. Он нападал перед открытыми дверями, засыпав наносами ступени. Транспорт по-прежнему не движется, не звучат голоса. На тротуаре или подъездных дорожках не видно следов от ног. Улица, сады, крыши, автомобили и лужайки покрыты толстым слоем, поверхность не нарушена. Кругом белым-бело, но сам воздух имеет розоватый оттенок. Пространства между карнизами, под машинами и у подножия живой изгороди окрашены черными чернилами.

На небе прямо над нами растеклось красноватое пятно, такое же, как на окраине города, будто далекое солнце обильно и неустанно пускает кровь в набухшие от снега облака.

Здесь произошли изменения.

Возле коттеджа, где мертвая женщина была найдена сидящей в своей постели, лежит битое стекло. Фасадные окна первого этажа ее дома теперь напоминают черные пустые глазницы. Несколько стеклянных панелей превратились в осколки льда, разбросанные по лужайке перед домом и по подъездной дорожке.

Внутри коттеджа кровать женщины пуста. Подушки разбросаны, а с зияющих оконных рам спальни свисает, как паруса без ветра, постельное белье. Бездыханное тело женщины было извлечено из этой комнаты.

Сквозь рамы глядящих на север окон виден тревожный туман из черного маслянистого дыма. Там, где дорога поворачивает, дым гораздо гуще.

Выходим из коттеджа и идем по дороге в ту сторону. Глухой рев и треск дерева становятся все громче.

Сквозь плотные черные клубы пробиваются оранжевые языки пламени. У дома в конце переулка горит крыша. Морозный воздух рядом с пожарищем пахнет расплавленным пластиком и химикатами.

Палисадник горящего дома огорожен изгородью из бирючины. Дом более новый, чем другие, с четырьмя спальнями. Горит только крыша, но все окна на первом и втором этажах выбиты. Стеклопакеты не разбились, а лежат на газоне целыми, в ПВХ-рамах. Возможно, в пустом здании скопился газ и окна вынесло взрывом.

С тротуара в конце парадной дорожки, ведущей к широко распахнутой входной двери, мы замечаем в глубине дома какое-то суматошное движение. Под потолком гостиной.

Сквозь зияющую дыру на месте эркеров частично виден темный интерьер – черный прямоугольник висящей на стене картины, колючие ветви домашних растений, напоминающие почерневшие посевы, громоздкий диван, проблеск заснеженного заднего сада.

Свет, проникающий в горящее, задымленное помещение, отражается от бледной фигуры, бьющейся под «магнолиевым» потолком. Фигура висит или будто парит. Вокруг нее трепещет что-то похожее на сломанное птичье крыло. Белый халат.

Искры и черные обломки падают с крыши, с шипением остывая в снегу на лужайке перед домом. Чем ближе мы подходим к пустым оконным рамам, тем лучше становится виден интерьер – приглушенные бежевые тона, деревянный стол, сервант. И свисающая с потолка человеческая фигура.

Она находится в горизонтальном положении.

Пожилой мужчина возле стропил. Лицо худое, рот приоткрыт, немигающие ошарашенные глаза на безжизненном лице, искаженном ужасом и растерянностью в момент смерти. Возможно, его сделали беспомощным и до самой смерти держали в воздухе, словно играли с ним. Тощие руки и ноги болтаются, отчего кажется, что он лежит на парящем в воздухе стуле. Но ничто не поддерживает тело снизу. Под висящим трупом хорошо просматриваются столовая и задний сад. Грудь и голова находятся всего в нескольких дюймах от потолка, все тело покачивается, словно на нежных волнах.

Значит, он прикреплен к потолку? Положение и поза тела абсурдны и совершенно нелепы, будто в комнате устроили сложный и причудливый розыгрыш.

Через несколько секунд тело падает. За пустым прямоугольным проемом в стене раздается вызванный резким, жутким падением глухой удар и хруст дерева.

Наверху потрескивают охваченные огнем потолочные балки, щелкает черепица. Из водосточных желобов сыплются черные обломки. Над идеально белой лужайкой, подобно вулканическому пеплу, клубится дым. За полупрозрачной пеленой копоти угадывается новое движение. Неистовое метание тени, словно кошка гоняет по полу мышь.

Потом следует звук удара и хруст безжизненных конечностей, после чего старое тело будто предпринимает попытку побега – перекатывается с боку на бок, а затем бьется руками о подоконник пустого оконного проема. Потом тело стремительно исчезает, камнем уносится в кровавый океан, раскинувшийся высоко над домом, над деревней, над всем миром.

Смотрим вверх, пытаясь проследить за крутящейся фигурой, которая за считаные секунды становится крошечной. Короткий халат, напоминающий нераскрывшийся парашют, вскоре отделяется от тела и, кажется, висит в воздухе, наблюдая, как его недавний хозяин исчезает в облаках, багровых, как внутренности огромной освежеванной туши.

Человек, игрушка, миниатюра, черная точка. Исчезла. Без следа.

Опускаем глаза. В доме движутся лишь дым и пламя.

Дыма все больше. Он всюду. Грязно-коричневый, плывущий высоко над деревней. В холодном алом воздухе начинают трещать раскалывающиеся бревна и лопающиеся гипсокартонные листы.

Все больше и больше белых домов оказываются накрыты шапкой черного дыма, вырывающегося из горящих крыш. Длинные столбы растут в количестве и становятся плотнее, по мере того как огонь охватывает опустевшую деревню. Висящий в небе густой облачный покров стал краснее; естественный свет теперь фильтруется через линзу цвета розовой воды. Там, где облако распадается на острова и континенты, расползающиеся, как тающий лед, рваные края окрашены в красный. Проглядывающие сквозь эти раны небеса имеют цвет крови, лишенной кислорода.

Небо краснеет от горизонта до горизонта. Дымы вьются по спирали, не сдерживаемые воздушными потоками. Внезапно там появляется еще одно тело. Взлетает все выше и выше, так быстро, словно его запустили из спрятанной на земле пушки. Не встречая сопротивления и кувыркаясь, оно стремительно набирает скорость. От четкой вертикальной траектории ее полета захватывает дух.

И еще одно, на северо-западе, едва различимое, больше похожее на черный камушек, запущенный из рогатки в красное небо. Те, кто остался, извлекались из их обиталищ, а сами дома поджигались.

Вечер: Красное небо на закате —

к радости пастуха

Природа сдирает старую кожу непостижимого зимнего возрождения. Наступает аномальное лето.

Сумерки примечательны румяным светом и внезапно опустившимся на землю теплом. Влажный воздух стремительно рыхлит и разъедает ненарушенный с полудня снежный покров. Появляются красные тротуары и бордовое асфальтовое дорожное покрытие; канавы почернели от талой воды. При таких тропических температурах холод испаряется и рассеивается.

Земля за деревней необъяснимым образом плавится, как пирог, оставленный не накрытым на солнце. Из-за внезапной жары зеленая зона и вьющееся от деревни шоссе вскоре превращаются в высыхающие полосы кровавого снега, блестящие притоки, прекрасные адские деревья, багровые пастбища, мерцающие адской росой. Кермес, кармин, ализарин – поверхность другой планеты. Снег майским утром, сумерки в разгар лета.

Поворачиваем на север, к белым кварталам города. Трубы давно закрытых местных предприятий дымят, будто те с новой силой возобновили производство. Темные облака ядовитого дыма поднимаются вверх и клубятся над окружающими холмами. Эти загрязнители устремляются из горящего города в тревожно-красное небо, пачкая сажей его румяные щеки. Небесные раны над городом и деревней становятся все страшнее, приобретают жуткий багровый оттенок, низко висящее облако почернело, как давно не менявшаяся вата, прижатая к ожогам. Время от времени из пекла в небо устремляются крошечные нечеткие фигуры. Угольки, жаждущие догнать тех, кто улетел раньше.

Но мы перемещаемся от смрада горящих химикатов, расплавленного пластика и обожженной древесины к зданию, которое еще не охватил огонь. К первому дому, стоящему за пределами горящей деревни и дымящегося города. Старинное строение, бывшая усадьба, когда-то в ней располагалась частная школа, а теперь роскошный дом престарелых. Последний избежавший пожара маяк, последний редут на краю земли.

Вокруг раскинулись заросли кедров и сосен. Через них проходит дорога, достаточно широкая для одного автомобиля. Входные ворота открыты.

Направляемся к лесной усадьбе. Розовые лучи рассекают листву и окрашивают в красный почву окружающего леса. Быстро тающий снег отливает фиолетовым. Его комья усеивают дорожку, как тяжелые, осыпающиеся цветы. Словно гости волшебной сказочной свадьбы, мы приближаемся к большому белому зданию, которое вскоре появляется между расступающимися деревьями. Место, куда пожилые люди пришли, чтобы умереть с комфортом, но чья кончина перенеслась на более ранний срок.

Кровь на снегу. Новая зловещая красота этой земли вызывает подозрения изменившейся атмосферой. Слишком странной, чтобы появиться вследствие события или катастрофы, вызванной человечеством. Свет и поверхности вещей кажутся какими-то инопланетными. Какие еще незримые изменения произошли в этом новом цветовом спектре?

Выходим из тоннеля, образованного деревьями, мириады листьев украшены гранатами тающего снега, а с ветвей капают сверкающие алмазы. Увитые плющом конюшни с одной стороны усадьбы переоборудованы под бытовые нужды обитателей. Внутри горит свет.

Из основного здания доносится музыка – что-то классическое. Неужели она играла беспрестанно, весь день, с момента события? Широкие парадные двери между грандиозных дорических колонн, когда-то широко распахнутые, до сих пор не закрыты. В фойе царит темнота.

Под французскими окнами первого этажа павлин клюет клумбу с алыми цветами. Нарциссы. На террасе к югу от широкого фасада большого дома в инвалидном кресле сидит, ссутулившись, одинокая фигура.

Метрах в пятидесяти от нее на аккуратной лужайке лежит лицом вниз еще одно тело. Мужчина в распахнутом голубом халате, худые руки упираются в землю. Ноги заляпаны снегом, пижама промокла. Ступни босые и такие же нездорово-синие, как и руки, будто конечности покрыты синяками.

На южной стороне территории, за садами и пустой автостоянкой, виднеется далекая густая полоса деревьев. Там что-то движется.

Едва становится понятно, что мимолетное движение не что иное, как шевеление листвы, мутная фигура исчезает. Что-то бледное только что пронеслось сквозь деревья. Да, поскольку теперь там появились несколько других фигур. Всего на мгновение мелькнули между темными ветвями, окаймляющими лужайки территории.

Движение возвращается и перемещается дальше по краю леса, ближе к задней части усадьбы, после чего исчезает. Что это было? Скопление между деревьями белых объектов или фигур, которые быстро скрылись из поля зрения. Суматоха, вызванная чем-то непонятным. Но в суете прослеживался поступательный импульс, будто нечто куда-то торопилось. Возможно, это всего лишь обрывки ветоши, носимые ветром сквозь деревья? Но здесь нет ветра, и это не объясняет очевидную целеустремленность, решительность и силу этих движений. Разве в том, что сейчас промчалось вдоль тенистого края леса, не чувствовалось намека на кошачью быстроту и звериную ловкость?

Вот оно снова!

Вдалеке, за южным крылом здания, над аккуратными рядами цветов в саду бледный объект останавливается, а затем быстро скрывается за усадьбой. Фигура какое-то время плывет, а затем резко застывает между деревьями и зданием – нечто с тонкими ногами и длинным туловищем. А может, это иллюзия и там вообще ничего нет. Движения не производили какого-либо заметного звука.

Для человека фигура слишком высокая. Но может ли какая-нибудь гончая так быстро преодолеть такое расстояние?

Широкая лужайка теперь кажется более уязвимой, слишком открытой небу, где обрывки облаков пропитаны розовато-лиловым цветом.

Из глубины усадьбы или позади нее доносится тошнотворный стук – звук удара мягкого предмета о твердую поверхность.

Там! На втором этаже! В комнате мелькает тело, болтающее руками. Но фигура лишь ненадолго задерживается возле окон, после чего, увлекаемая вверх, исчезает из виду.

С лестницы доносится приглушенный стук, будто взволнованный ребенок мчится вниз, чтобы поприветствовать гостей. Через широкий дверной проем главного входа видно, как безмолвная, не сопротивляющаяся и не подающая признаков жизни фигура пожилой женщины перемещается по коридору, пока тоже не исчезает в полумраке фойе. Она удерживалась в воздухе, над полом и ближе к потолку, словно невидимый официант уносил на подносе внутрь, в темноту, ее хрупкое, болтающееся, облаченное в шелковый халат тело.

Теперь там! Над главной дверью. В трех оконных рамах на верхнем этаже ненадолго появляются бледные движущиеся объекты, которые на мгновение сходятся вместе. Они похожи на головы. Могут ли они принадлежать выжившим обитателям комнат?

Но, с другой стороны, кем бы ни были те, кто стоят в трех неосвещенных помещениях, все они находятся на некотором расстоянии от окон, и фигуры слишком расплывчаты или даже слишком прозрачны, чтобы их можно было идентифицировать.

Пожилая женщина в шелковом халате, которая проплыла по коридору, стремительно улетает вверх. Вырывается вертикально из дальнего конца дома, будто шагнув через край в разреженный воздух. Она не издает ни звука. Взмывает в небо, ее платье трепещет, как хвост возбужденной собаки.

Сзади раздается звук, будто кто-то шлепнул в ванной мокрым полотенцем. Быстро поворачиваемся, и фигура, лежащая на оттаивающей лужайке – эта жертва непонятной и нигде не зафиксированной войны – тоже взмывает вверх. Отделяется от земли и взлетает, словно мусор, брошенный в глубокое, вздымающееся море – небесный океан.

Возле усадьбы раздается скрежет и лязг металла. Поворачиваемся и видим, как воздух на террасе на короткое время мерцает, будто там ниспадает тончайший водопад. За этим почти незаметным искажением атмосферы проглядывает пустая инвалидная коляска. Ее хозяин уже находится на высоте сотен метров. Кажется, он тянется к земле, но потом переворачивается и ныряет головой вперед в красное небо.

Неужели эти тела привлекли что-то из-за тех деревьев? Значит, умершие вовсе не были брошены? Их сейчас убирают, как объедки после пира?

Розовый солнечный свет искрится и блестит на тающих снежных дюнах, обнажая цветы и ароматную землю. Лепнина и стекло здания омываются рубиновым свечением. Темное внутреннее пространство усадьбы кажется еще более пустым, чем несколько мгновений назад.

Глубокий алый цвет окрашивает горизонт с востока до запада, где садится изгнанное солнце. Там, с последними лучами дневного света, подобно гангрене распространяются тонкие пунцовые полосы. На востоке сгущаются коричневато-красные облака, новые континенты из пара, окрашенные в цвет мокрого кирпича. На всех остальных участках небосклона появляются фиолетовые прорехи, сквозь которые проглядывает ледяной космос, лежащий за пределами атмосферы. Наступает ночь, но нигде на Земле нет подобного неба.

В течение нескольких часов этот непрерывный облачный покров рассеивался и теперь собирается растаять вместе с последним снегом. Луна в фазе третьей четверти кажется слишком большой. Видимая поверхность знакомого спутника тоже цвета китайской розы; окружающий ореол красновато-коричневый, как старое мясо.

Из-за распадающихся клочьев облаков появляется, разрастаясь до бесконечности, нечто гораздо крупнее. Во внешней тьме, окутывающей землю, появляется нечеткий угольно-черный силуэт. Только этот объект ближе к Земле, чем луна, и он не сферической формы.

Его вершина становится настолько темной, что исчезает в наступающей ночи. Но ниже проглядывают бугристые очертания огромного, бесформенного небесного тела, которого там быть не должно. Нижняя часть испещрена пятнами красного света, не более отчетливыми, чем лунные кратеры в ясную ночь, хотя эти дыры сияют, как рубины.

Кажется, что объект висит, парит за пределами атмосферы, хотя вряд ли он неподвижен. Он либо застрял на земной орбите, либо намеренно перемещается со скоростью вращения Земли, чтобы сохранить свое положение. Над этим странным, незнакомым, ни с того ни с сего покрасневшим миром висит нечто, похожее на новую планету. Настолько темное, что вот-вот снова станет невидимым в быстро опускающейся ночи. Черная необъятность, приблизившаяся к Земле. Как долго это инородное тело добиралось сюда? Возможно, до своей остановки оно прошло мимо Земли незамеченным.

За усадьбой поднимается столб дыма.

Об этих безлюдьях: заметки к рассказам

В 2006 году я путешествовал по Польше и, находясь в Кракове, почувствовал, что должен посетить Освенцим. Я предполагал, что этот опыт будет максимально смиряющим, горьким и насыщенным. Отчасти он таким и стал, хотя я не получил ожидаемого впечатления. Неужели я настолько черствый и бессердечный? Больше всего я ужаснулся из-за того, что испытал недостаточно чувств. Хотя дело вовсе не во мне, а в месте, увековечившем самое бесчеловечное и шокирующее поведение, на которое оказался способен наш вид и которое он охотно и решительно демонстрирует. Может, мне оказалось не по силам правильно и в полной мере понять это место? Потребуется время. Время, не омраченное ожиданием.

Но главная проблема, как я понял, заключалась в том, что там одновременно находилось слишком много людей. Мой визит грозилась испортить музейная атмосфера искусственности. Хоть это и было место крайнего ужаса и бесчеловечности, я находился в точной его копии, так как почти все оригинальные постройки и улики были уничтожены отступающими охранниками. Но позже я взял такси до соседнего Биркенау и там вдруг почувствовал то, что ожидал ощутить в Освенциме. То, что никогда раньше не испытывал и не захотел бы снова испытать.

Поистине ошеломленный, я совершенно растерялся. Вместе с моим молчаливым другом стоял на сторожевой вышке и смотрел на пейзаж из бараков, других вышек и заборов, окрашенных в пепельные оттенки – от бледного до темного. Прочитав достаточно много об ужасах Второй мировой войны, я оказался в ситуации, в которой счел неразумным дать своему воображению разыграться. Я не мог позволить себе мысленно исследовать эти замерзшие деревянные строения, расположенные рядами у меня под ногами, и слишком долго думать об их обитателях и о том, как они страдали. То, что там происходило, было, пожалуй, слишком тяжелым для длительного обдумывания, но также наполнило саму землю отголосками ужаса. Мне не пришлось фотографировать – увиденное наложило на мой разум неизгладимый отпечаток.

Я также думал о тех, кто первыми столкнулись с другими последствиями, коих в истории человечества было не счесть. Особенно с деревнями и церквями в Руанде полвека спустя, на следующий день после того, как догорел пожар геноцида. Я думал о фотографиях с мест преступлений, которые видел в книгах по криминалистике, в документальных фильмах и в интернет-газетах. Одно из первых шокирующих впечатлений на меня произвела фотография женской ступни, лежащей у газового камина – идеальной формы, все еще в туфле, рядом с грудой пепла. Затем снимок из «Тайм Лайф», на котором изображена какая-то красотка, спрыгнувшая с Эмпайр стейт билдинг и приземлившаяся на стоящую внизу машину. Еще фотография заживо сгоревшего в танке японского солдата, чья обожженная голова торчала из башни. Чистый ужас. Отдельные образы запоминаются лучше, чем целые рассказы, книги или фильмы.

Следы любого чудовищного акта вызывают очень глубокое переживание. И эту идею я всегда находил захватывающей и пугающей. Выявление таких последствий в определенном месте, несомненно, будет сопровождаться ощущением замершего времени. Когда осознается весь ужас произошедшего, может показаться, что даже Земля перестает вращаться. К счастью, я способен лишь представить себе, какой удар получают чувства, когда открывшийся кошмар целиком захватывает их. Но могут ли такие травмирующие с точки зрения наблюдателя моменты, часто случающиеся там, где остались следы бесчеловечности или стихийных бедствий, обладать необычным характером и сверхъестественной атмосферой? Поскольку находиться там и видеть это для большинства из нас – нечто из ряда вон выходящее.

Но темой этого сборника я сделал не статичные изображения какого-то момента, а конкретные места, в которых обнаруживаются странные и ужасающие находки. Экстраординарные последствия неизбежно и естественным образом наполняются нарративом, пропитываются потенциалом для сюжета. Чтобы устоять перед ужасом, разум заполняется любопытством, задает вопросы. Как произошло это событие или ситуация? Кто были люди, погибшие здесь? Что они чувствовали перед смертью?

Такие «заряженные» пространства, естественно, вызывают ощущение таинственности, указывают на наличие потустороннего присутствия, как бывает в домах с привидениями. Что касается призраков, то наибольший эффект может иметь не непосредственная встреча с ними, а ожидание их появления или то, что остается за кадром, например изданный ими звук. И когда кажется, что происходит нечто противоестественное, также возникают подозрения, что эти странные следы былой трагедии или преступления могут в любое время проявиться в том разрушенном замке или старой комнате…

Пространства. Места. То, что осталось. Безлюдье. Заброшенность. Там, где еще нет никого, кто изучает, комментирует, оценивает, поднимает вещи и кладет их обратно. Где никто пока не смотрит на вас, а вы на него. В этом суть этих рассказов и моего любопытства к пустым местам, усеянным свидетельствами ужаса.

В местах, где отсутствует человеческая жизнь, сознание и устремления, сохраняется смена погоды, чередование времен года, активность диких животных, течение времени. Жизнь не останавливается без нашего присутствия, она продолжается. Там, где закончилось человеческое вторжение, где смолкли мысли некогда присутствовавших, но где продолжается существование с участием единственного сознания (принадлежащего читателю). Вот идея, которая в конце концов переросла в мое желание вывести особый вид рассказов ужасов. Один из величайших сюжетных стереотипов в литературе хоррора подразумевает, что области, в которых произошло нечто ужасное, впоследствии несут заряд «сверхъестественности». Такая среда бросает вызов устоявшемуся мировоззрению будущих обитателей, посетителей и свидетелей, заставляя их столкнуться с тем, с чем они никогда не захотели бы сталкиваться. В подобных местах ценности, вера, определенность, все мирское, прогнозируемое, а также уверенность в дальнейшем привычном существовании… заканчиваются. Преследуя эту эстетическую цель, я пытался написать рассказы, которые могли бы функционировать без живых персонажей; истории, которым нужны лишь локации и реквизит, чтобы рассказать о страшных, уже произошедших событиях. Застывшие места преступления, декорации без актеров. Хотя, может, что-то еще можно увидеть на заднем плане, в комнате соседнего дома, в подвале, на дне бассейна?

Такие рассказы могут не требовать течения времени. В развитии физических событий нет необходимости, поскольку они, возможно, уже завершились. Хотя и не всегда; иногда в заброшенных местах может продолжаться любопытный процесс. Но, возможно, этот тип странного рассказа, если его можно так назвать, может существовать лишь в виде нескольких мгновений в определенном месте, где не осталось ни одной живой души. Не в моих силах предсказать, что эта история будет означать для читателя. Но эти безлюдья можно классифицировать как рассказы хотя бы по одной причине: они тщательно продуманы и все достигают критической точки, объясняющей произошедшее. Помимо простого описания используется некий повествовательный прием.

Но может ли такой рассказ-безлюдье носить драматический характер? Увлечет ли он читателя без явных и очевидных ключевых фигур? Будет ли вызывать ощущение тайны или саспенс? Будет ли в нем считываться некий странный конфликт или напряженность, необходимые для того, чтобы драма работала? Хватит ли у читателя интереса, чтобы дойти до конца сцены, поскольку это всего лишь она, сцена? Или в этих рассказах все еще не хватает ряда драматических действий, в которых никто не говорит, не двигается и ничего не делает? Вот что я хотел понять. В конце концов, на этой планете так много жизни и пространства и так много пустынных мест, в которых нас нет. Нас нет на большей части поверхности этой Земли; мы не треплем языком, не занимаемся своими делами и не приобретаем какую-либо значимость просто потому, что находимся там. Но это не значит, что те места, где нас нет, лишены значимости, смысла, нарратива или ужаса. Натуралисты и зоологи уверяют, что вокруг происходит бесконечное количество страшных историй, свидетелем которых не является ни один из нас.

Но в каждом из моих безлюдий я осознавал важность зрелища. Что-то произошло или все еще происходит. Это было еще одним правилом. Если б ничего не случилось, если б ничто не продолжало развиваться, рассказа бы не получилось. Возможно, откровения возрастающей силы могут функционировать как драматические действия, которые объединяются в историю.

Хотя с самого начала меня больше всего беспокоили определения Мы и Я. Мы. Вы. Персонажи, чье повествование ведется от первого, второго и третьего лица. Можно ли полностью стереть рассказчика? У меня не получилось. Хотя я и старался вести повествование полушепотом, все равно требовался анонимный рассказчик с авторским голосом, чтобы провести читателя через эти «безлюдья». В одних рассказах больше, других – меньше. Я не мог не заметить, что всегда закрадывалось чувство всеведения, заставляя читателя довериться и добавляя легкое ощущение компании в среду́, которая изображалась клинически, стерильно, бесстрастно. Но, несмотря на мое разочарование тем, что рассказчики все же выжили, «они», по крайней мере, служили лишь ограниченной цели: предложить читателю стать одиноким, по большей части, наблюдателем. Что здесь произошло, вы додумываете сами.

Одно из величайших достижений хоррора – это заставить сознание персонажей и воображение читателей задуматься о нашей космической ничтожности на фоне бескрайних просторов времени и пространства, которые мы не в состоянии постичь даже на уровне формул. Но можно ли добиться того же эффекта без точки зрения персонажа, которую интуитивно разделяет читатель? Это было самым большим препятствием для всего предприятия.

То, что бушует в наших головах, почти полностью скрыто от окружающих нас людей и не имеет для них большого значения из-за того, что бушует в их собственных. На этой планете живет 7 миллиардов отдельных личностей, в Солнечной системе более 11 миллиардов километров в поперечнике, в галактике с радиусом более 52 000 световых лет, во Вселенной шириной 93 миллиарда световых лет, и наша крошечная продолжительность жизни, особенно по отношению к возрасту Земли (4,5 млрд лет) и космоса (13 млрд лет) действительно перестает иметь значение. Как бы мы ни думали, ни чувствовали, ни любили себя, только Бог мог бы по-настоящему хорошо знать нас.

После выхода из младенческого возраста мы даже не доверяем другим, чтобы раскрыться и представлять для них какое-то значение и важность. Это один из ужасов человеческого существования – незначительность. Но это кошмар, который также дарует противоестественную свободу. Думаю, буддисты меня понимают. Но я отвлекся. Эстетическая цель этих рассказов в конечном счете состояла в том, чтобы принизить действия и реакции, динамизм и мысли персонажей, чтобы пространство для воображения занимали лишь два человека – читатель и «тонкий рассказчик», чья задача состоит в том, чтобы вести читателя вокруг того, что произошло, без лишних слов либо молча показывая открытые двери и приглашая читателя пройти через них. Только вы вдвоем входите, а затем (надеюсь) выходите. Но зачем вообще это делать, зачем писать эти безлюдья? Зачем вкладывать столько сил в эксперимент, зачем тратить столько времени на, пожалуй, самое некоммерческое произведение в жанре «хоррор», опубликованное в этом году? Любопытство. И увлечение идеей. Два ингредиента, необходимые для того, чтобы я вообще начал что-либо писать. Мне также нужно было испробовать еще одну идею, с которой я играл, мысль, которая часто приходит ко мне, когда я смотрю фильмы. Сила ужаса может существовать вне личности и ее посредничества, притом в весьма своеобразной форме. Самыми важными вещами в кинохорроре могут быть дизайн декораций, локация, то, что в них предлагается, и звук.

Таким образом, в каждом из этих безлюдий, люди или персонажи, ныне бездеятельные, присутствовали когда-то, но исчезли после серии жутких зверств, учиненных сверхъестественными или инопланетными сущностями, против которых у них не было никакой защиты и о которых они мало что знали – если знали вообще.

Помимо традиционных, «леденящих кровь» попыток совершить побег, восстановить контроль или дать отпор, отстоять свою волю, существует, на мой взгляд, гораздо больше других вещей, которые подходят под описание чистого ужаса.

Локация с затяжным посторонним присутствием; странно заряженная атмосфера, возникающая из-за приостановки действия законов природы; возможность существования чего-то, недоступного нашему пониманию (загадка); образы, которые пытаются найти отклик в глубинах нашего подсознания. Если убрать из этого уравнения нас или персонажей, сохранятся ли в рассказе ужасов все эти аспекты? Я помню несколько хороших фильмов ужасов, которые были испорчены ужасными персонажами и диалогами. Навязчивые цели, миссии, чувства, убеждения, ценности, любовь, страхи, надежды… так что на этот раз давайте просто избавимся от всего этого. Удалите все, кроме микроэлементов человеческой природы, которые остались в местах, где закончилась жизнь, и таким образом заставьте читателя стать вуайеристом.

В конечном счете вопрос, который я задаю, таков: может ли художественное произведение быть интересным без человеческой деятельности? Может ли оно увлечь наше воображение? Может ли оказывать влияние? Может ли, кроме всего прочего, по-прежнему рассказывать страшную историю? Поскольку должна быть рассказана своего рода история. А безлюдье все же должно быть рассказом, либо это «репродукция» и каталожное описание найденных где-то вещей, например предметов внутри дома. Может ли такой рассказ-безлюдье включать в себя саму суть ужаса без каких-либо особых событий? Возможно, даже совсем безо всего?

Каким должно быть повествование, если его ход, в основном, направлен задом наперед, простирается за пределы печатной истории и ограничен лишь воображением читателя? Я считаю, что такой тип истории способен работать, причем хорошо, хотя у меня может не хватить навыков, чтобы провернуть такой трюк. Не мне говорить, что эти истории работают, и уверен, они не всем понравятся. Пока некоторые из вас читают эту книгу, другие, возможно, уже пытаются добраться до клавиатуры, чтобы написать разгромный отзыв. Но, дорогой читатель, я должен был попытаться. По крайней мере, возможно, это будет моя первая книга, про которую никто в Интернете не скажет: «Мне не нравятся персонажи», или «Мне не зашел главный герой», или «Главный герой был таким плаксой». Хотя, возможно, я поторопился. Рискну предположить, что любой жанр художественной литературы мог бы рассказать подобную историю через необитаемое пространство, усеянное артефактами.

Подозреваю, что с эстетической точки зрения этот стиль повествования скорее кинематографичен, чем литературен. У него может быть больше общего с фотографией, движущимися изображениями, скульптурой или современными художественными инсталляциями (и я видел несколько потрясающих экземпляров), чем с рассказом или романом. Поэтому читатель сделает мне одолжение, если будет рассматривать этот сборник как своего рода галерею. Выставку. Позвольте воображению бродить по семи безлюдьям, как если бы это была киноплощадка, на которой построены инсталляции, относящиеся к снятым давным-давно историям… фильмам, которые никто никогда не видел. Всего семь[21] инсталляций. Кому-то будет более чем достаточно одной. Другим, возможно, не хватит и семи.

Так или иначе, немного информации о происхождении этих безлюдий. Много лет назад, когда я изучал писательское мастерство, помню представленный одним поэтом незаконченный рассказ, в который не было введено ни одного персонажа. Несколько страниц яркого, подробного описания, в котором, казалось, содержались лишь смутные намеки на историю. Семя было посеяно. Десятилетия спустя я поэкспериментировал с идеей корабля «Мария Селеста», которая развернулась на борту огромного контейнеровоза, в своем первом рассказе такого рода «Гиппокампус». Я даже ожидал, что редактор Пол Финч скажет: «Это не то, что мы ищем». Но он этого не сделал. Читателям история тоже понравилась. Эллен Дэтлоу перепечатала рассказ в «Лучшем хорроре года». Рэмси Кэмпбелл включил эту историю в «Фолиант ужасных рассказов». И это побудило меня продолжить эксперимент. Возможно, в моей безумной истории с кораблем были ноги и щупальца, крылья и подрагивающий хоботок. Как только печать сломалась, я не мог не представить себе новые лишенные персонажей истории и сцены в местах, где случилось нечто ужасное. И сюжеты моих будущих безлюдий могут развернуться где угодно, так как ужас происходит повсеместно. Он свободно существует в тех местах, где нас уже нет. Присутствует и продолжает жить в виде артефактов, пятен, останков.

Кто знает, что произошло в прошлом в тех местах, которые мы называем своим домом – в нашей самой знакомой и комфортной обстановке? Возможно, мы все спим и гуляем в местах былых ужасов. «Я живу в новостройке». Да, но что произошло на этом клочке земли две тысячи лет назад? Не устраивайтесь поудобнее. В любой момент мы все можем исчезнуть в мгновение ока. Поэтому то, что каждый из нас оставит после себя, застыв в постели, сгорбившись в кресле или распластавшись на полу, станет для того, кто нас найдет (особенно если это произойдет спустя несколько недель) настоящим ужасом.

Являются ли эти безлюдья чем-то новым? Честно, не знаю. Никогда раньше не встречал ничего подобного. Но, по крайней мере, это решительная попытка собрать их все в одном месте. Месте, где нет крыши, а пределом является лишь темное небо.

Manes exite paterni.

Адам Нэвилл

Девон, сентябрь 2019 г.

Благодарности

Хотя Ritual Limited, вероятно, подпадает под классификацию самиздата, я предпочитаю термин «независимое издательство». И скажу вам почему: я не могу делать все в одиночку. Каждая из этих книг создана сетью профессионалов. Рукописи редактируются и вычитываются, текст верстается, обложки рисуются, электронные книги конвертируются, третьи лица распространяют их, а две крупнейших британских типографии печатают книги в твердом и мягком переплете. Все это делают другие люди. Я пишу книги и руковожу основными этапами полиграфического процесса, в результате которого, надеюсь, вам в руки попадет высококачественное издание. Но эти книги создает команда, а не отдельный человек; мне все еще кажется, что я работаю в трех издательских компаниях, в которых на протяжении одиннадцати лет занимал должность редактора и главного редактора. Поэтому я хотел бы отметить работу и компетентность моих коллег и партнеров, трудившихся над книгами Ritual Limited и над «Урдом», в частности: Пита Марша из Dead Good Design, опытного графического дизайнера и художника, который оформляет тексты всех моих книг; Саймона Нэвилла, еще одного опытного художника, графического дизайнера и разработчика игр, который занимается дизайном обложек и футляров для всех книг Ritual Limited; Сэмюэла Арайю, художника, который нарисовал потрясающую обложку для моей последней книги; Энн Нэвилл, мою жену, которая занимается реализацией (непростая задача, связанная с сотнями лимитированных изданий в твердом переплете), администрированием, корректурой, веб-сайтом и информационным бюллетенем; Тони Рассела – редактора, с которым я работаю с 2005 года («Урд» не стал исключением, и Тони в очередной раз заставил меня по-новому взглянуть на то, что я пишу). Journalstone делают аудиоверсию; TJI напечатали книгу в твердом переплете, Ingram – в мягкой; Брайан Дж. Шоуэрс всякий раз выручает своим зорким взглядом и значительным издательским опытом. Я признателен и благодарен им всем за их вклад в эту необычную книгу.

Многие читатели и рецензенты также продвигают эти книги, и каждому из них я выражаю свою самую искреннюю благодарность. Я автор, который выжил главным образом с помощью молвы среди читателей хоррора; это была долгая игра, но единственная, которую я бы одобрил. Не могу назвать всех, поскольку, пока я пишу эти строки, рецензии продолжают поступать, но за добрые слова о «Багрянце» и других моих работах мне хочется поблагодарить Сэди Хартман из Night Worms, Минди Снайдер, Тони Джонса из Gingernuts of Horror, Дэна Ховарта из This is Horror, Пабло из The Eloquent Page, Пэтти из Patti’s Blogspot, Марка Фрэнсиса, Steel Rain Reviews, Horror Bound, Энтони Уотсона, Джима из Hypnogoria, Кармиллу Войез и многих букстаграммеров и читателей, оставивших отзывы в соцсетях и на сайтах. Я приветствую вас всех обоими рогами. Без Amazon, Ingram и сервиса Wordpress, на котором размещен мой веб-сайт, мой хоррор ни до кого бы не добрался. Они предоставили мне еще один способ сделать это.

Наконец, позвольте мне сказать спасибо каждому читателю, рискнувшему прочитать эту необычную книгу. Я кланяюсь в знак благодарности за ваше время, уделенное внимание и поддержку.

Примечания

1

Изыдьте, призраки предков (лат.). (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Престижная премия в области современного искусства.

3

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – английский художник-экспрессионист, известный своими тревожными и пугающими произведениями, основанными на трансформациях человеческого лица и тела.

4

Сайт бесплатных объявлений.

5

Департамент здоровья и социального обеспечения.

6

Имеются в виду братья-близнецы Рональд и Реджинальд Крэй, которые контролировали большую часть организованной преступной деятельности в лондонском Ист-Энде на рубеже 1950-х и 1960-х годов.

7

Профессиональный английский футбольный клуб, ведущий свою историю с 1878 года.

8

Часть Западного Мидленда в Англии, территория, где традиционно с XVIII века добывался уголь, знаменитая своим феноменальным смогом и промышленным антуражем.

9

В древнегреческой мифологии морская лошадь с рыбьим хвостом.

10

Водоплавающая птица из семейства поганковых.

11

Отряд вымерших головоногих моллюсков из подкласса двужаберных.

12

Термин «фортеанский» используется для характеристики различных аномальных явлений и происходит от фамилии Чарльза Форта, американского писателя и исследователя паранормального и невероятного.

13

Осьминог обыкновенный (лат.).

14

Горная порода, сложенная из угловатых обломков.

15

Ангел (англ.).

16

Имеются в виду Иэн Брейди и Мара Хиндли, любовники, которые с июля 1963 года по октябрь 1965 года убили пять детей в возрасте от десяти до семнадцати лет. Эта серия убийств стала известна как «Убийства на болотах» и попала на страницы практически всех англоязычных изданий в то время.

17

Имеются в виду супруги Фред и Розмари Уэст, которые в период с 1967 по 1987 год убили по меньшей мере 12 молодых женщин, в том числе свою собственную дочь, а также первую жену Уэста и его дочь от первого брака.

18

В скандинавской мифологии название источника, бьющего под одним из корней Игддрасиля, Мирового Дерева, а также имя одной из трех норн (богинь судьбы).

19

Вечнозеленое злаковое растение, из корней которого добывается масло, применяемое в парфюмерии.

20

Линейное земляное сооружение эпохи неолита.

21

Первый рассказ, «Гиппокампус», вошел в предыдущий сборник «Спешащие во тьму».

Content

Адам Нэвилл
Спешащие во тьму. Урд и другие безлюдья (сборник)

Спешащие во тьму

Предисловие автора

На всех линиях лондонского метро

Ангелы Лондона

Всегда в наших сердцах

Эвмениды (Благосклонные)

Дни наших жизней

Гиппокампус

Призови имя

Белый свет, белый жар

Маленький черный агнец

Об этих ужасах: заметки к рассказам

История публикаций

Благодарности

Урд и другие безлюдья

Урд

Поворотный момент

Оживленный

Памятник

Отлив

Три дня я подержу в своих объятьях мир, и все изменится

Об этих безлюдьях: заметки к рассказам

Благодарности

Примечания