Старые недобрые времена 2

Пролог

Начало марта — далеко не лучшее время для путешествий по Балтийскому морю, сказать, что море волновалось, это не сказать ничего! Рыбачий баркас мотало, бросало, швыряло и закручивало так, что Ванька, отбоявшись своё в первые часы, держался на чистом упрямстве и стиснутых зубах.

В голове — никаких внятных мыслей, если не считать за таковые «Да когда ж всё это закончился!» и «Господи, да лучше сдохнуть…»

Так плохо ему не было никогда… хотя вернее сказать — так долго.

Плети или шпицрутены, это не то, о чём можно отзываться с пренебрежением, но экзекуция такого рода всё ж таки конечна… и скоротечна, хотя, когда тебя гонят сквозь строй, так не кажется! А потом, разумеется, горячка в полубреду, жар, постоянная жажда и прочие неизбывные прелести рабского состояния или солдатчины.

Но Ванька, выблевав за время путешествия решительно всё, что было, и, кажется, на годы вперёд то, чего и не было, решил для себя, что если он и будет путешествовать по морю в дальнейшем, то только в случае крайней на то необходимости!

Состояние его усугублялось и размерами судёнышка, на котором решительно негде уединиться, и постоянной, неизбывной ледяной сыростью, от которой промёрзли суставы, и совершенно невообразимым, пропитавшим всё и вся запахом рыбы — свежей, несвежей, копчёной… любой, какую только можно вообразить.

К этому добавлялся и страх — не то чтобы довлеющий… но постоянная, липкая опаска, настороженность, они разъедали душу ржой. Да и, по правде говоря, рожи у финских матросов те ещё!

… впрочем, на самом деле рожи как рожи — такие, какие им и положено быть у рыбаков, не обременённых ни интеллектом, ни высокой моралью, да к тому же подрабатывающих по случаю контрабандой — со всеми втекающими и вытекающими.

Ванька понимал, что он, очень может быть, зряшно накручивает себя, но поделать с этим решительно ничего не мог…

… да и, пожалуй, не хотел!

Упрямство, желание доказать невесть что невесть кому, да в значительной степени опаска и заставляли его держаться во время путешествия, цепляясь за канаты, борта и саму жизнь.

А ещё — держать наготове дерринджер, позаимствованный в кабинете хозяина, теперь уже навсегда — бывшего.

Эта ли, опаска ли… а может, рыбаки и не имели никакого желания его грабить, но наконец — берег! Пока ещё полоска, смутно виднеющаяся вдали, иногда пропадающая в тумане и снова появляющаяся через несколько минут.

— Ка-амни, — тягуче сообщил ему владелец баркаса, немолодой широкомордый финн с льдистыми прозрачными глазами, в которых отражается небо, — вто-оль перека пойтём, эт-та толка.

Сообщив пассажиру информацию, он потерял к Ваньке всякий интерес. Отойдя, он отдал несколько команд на финском, и двое матросов, такие же широкомордые, коренастые, похожие на него, как близкие родственники, захлопотали с канатами и парусами, начав что-то тянуть, чем-то хлопать, перемещаться по баркасу…

… и у попаданца вновь разыгралась паранойя. Засунув одну руку за пазуху и сжав дерринджер, он нервно следил за матросами, а те, в свою очередь, диковато косясь на него, заставляли нервничать ещё больше…

… и где в этом клубке начало и конец, сам чёрт не разобрал бы!

Наконец, судёнышко пристало к берегу — совершенно обычно, пологому, не обустроенному в должной мере пристанями и прочими атрибутами цивилизации. Всего-то несколько длинных сараев, крепко, ещё издали пахнущих рыбой, развешенные на жердях сети, норовящие взлететь в порывах злого северного ветра, да поодаль от берега виднеются несколько неказистых домов, выкрашенных красно-коричневой краской.

Это, впрочем, понятно и ожидаемо, Аландские острова — провинция невозможно, невообразимо глухая даже по меркам Финляндии, а это — показатель! Но…

… всё не так однозначно.

Недавно ещё острова были частью Российской Империи, отойдя к ней по результатам полузабытой Русско-Шведской войны 1808 — 1809 гг.

Власти России, необыкновенно возбудившись поначалу возможностью грозить, стращать и не пущать не только Шведа, но и всю Балтику разом, затеяли было строительство циклопической крепости…

… да как водится — не то передумали, не то проворовались, и крепость, хотя и производила со стороны грандиозное впечатление, ничего, кроме этого впечатления, собственно, и не производила, не защищая толком самою себя…

С началом войны этот грандиозный долгострой был взят за четыре дня, и притом без большой крови. Взят… и уже ясно, что назад не отдадут.

Большая часть русского гарнизона, состоявшая из финнов, оказалась в плену, и, признаться, детали тех событий попаданцу не слишком-то интересны.

Но вот то, что на Аландах оказались представители оккупационной администрации, открыло не то чтобы окно возможностей…

… но уж форточку — точно! В которую он, собственно, и собрался вылезти.

Утверждать, что здесь вершится Большая Политика, было бы большим преувеличением, но и у оккупационной администрации, и у местных властей, и у военных чинов в штабах повыше есть здесь свои интересы. Аланды хотя и дыра-дырой, но некоторую стратегическую ценность, пусть и частного характера, они представляют.

А значит, и оккупационные власти, и местная администрация, получили не то чтобы широкие, но вполне значимые, а главное — расплывчатые полномочия.

Немаловажен и тот факт, что оккупационная администрация хотя и имеет формального руководителя в лице престарелого британского пехотного капитана, тихо и уверенно спивавшегося ранее на пенсии, но и французы, и итальянцы, и, кажется, решительно все Союзники, назначили на Аланды хотя бы одного своего представителя, и каждый — с полномочиями!

Ванька, услышав это, и вспомнив свой недолгий, но насыщенный опыт штабной работы, возбудился не на шутку. Хотя ранее он планировал легализоваться через Вольный город Гамбург, Аланды он счёл не иначе как подарком Богов!

Если верить осторожным, но устойчивым слухам, аферы, несмотря на невеликий масштаб собственно островов и вообще, и в рамках мировой политики, проворачиваются сейчас знатные. Первое место, разумеется, занимают военные снабженцы со своими интересами…

… но для Ваньки важнее — возможность получить документы настолько легальные, насколько это вообще возможно, и если повезёт, недорого.

Схем для этого придумано великое множество, но суть у всех них одна — искатель обращался в военную или местную администрацию, смотря по тому, в какой он был ситуации, и что ему казалось предпочтительней, и жаловался, к примеру, на утрату документов.

Мзда за это, если верить слухам, невелика, и, если верить им же, при толике удачи, разжалобив кого-то из администрации, можно обойтись и вовсе без оной.

С этими документами искатель шёл в другую инстанцию, где ему, на основании несколько сомнительных справок и несомненных, настоящих денег, выписывали бумаги более качественные, способные пройти надлежащую проверку.

Пробыв на Аландах некоторое время, можно, при некоторой удаче, обрасти документами, вызывающими уважение если не качеством, то хотя бы количеством! С такими бумагами вряд ли можно всерьёз претендовать на родство с аристократическими семействами или место управляющего банком, но для обывателя вполне довольно.

Лазейкой этой, разумеется, пользуются прежде разного рода сомнительные люди, создающие себе, на всякие разные случаи, запасные личности…

… и беженцы, в том числе и беглецы из Российской Империи, прежде всего из Западных её губерний. Значительная часть таких людей пересекла границу нелегально или по подложным документам. Или, может быть, документы вполне легальные… но есть, как говорится, нюансы!

Нюансы эти чаще всего не связаны с уголовщиной и не слишком часто — с политикой, а вот с бюрократией Российской Империи — громоздкой, неповоротливой и очень недружественно настроенной и к подданным вообще, и тем более, тем из них, кто стремится избавиться от этой сомнительной чести.

Снисходительность к беженцам со стороны оккупационной (прежде всего) администрации вызвана и обычной для военного времени неразберихой, когда правая рука не ведает, что творит левая, а разного рода беженцев, вынужденных переселенцев и переселённых лиц вполне достаточно, чтобы эти брызги долетали до самых глухих уголков…

… и несомненным, не слишком даже скрываемым желанием победителей уязвить хоть чем гордость побеждённых! Принять, так сказать, личное участие в Победе.

Сейчас одни — могут хоть как-то проявить себе, оказать содействие и участие…

… а другие, соответственно, вынуждены молчать, закрывать глаза и скрипеть зубами, потому что — какие там ноты, какие ответные меры⁈

Ещё, пожалуй, в этой неразберихе есть игра в долгую от британцев и французов, но здесь попаданец разве что смутно догадывается, представляя всё это очень примерно, и не факт, что верно.

Сколько среди этих беженцев, переселенцев, эмигрантов и сомнительных личностей разного рода агентуры, Бог весть… но есть, наверняка есть! И очень может быть, что по документам их окажется сильно больше, чем фактически прошло и пройдёт через Аланды, а там…

Вариантов достаточно, и все они такие… умозрительные и отчасти — конспирологические, так что, подозревая наличие в том числе и российской агентуры, Ванька решил не откровенничать. Во избежание…

— Ф-фот и фсё, су-ударь, — прервал Ванькины размышления владелец судна, — исфольте ра-асплат-титься!

— Конечно, капитан Матти, — тут же отозвался паренёк, — как и договаривались!

В животе у него не то чтобы запорхали бабочки, но тягучий, давнишний, въевшийся страх изрядно отступил, и рыбаки, ещё недавно казавшиеся прожжёнными уголовниками и убийцами, показались ему сейчас милейшими людьми. Ну разве можно хоть в чём-то подозревать этих милейших людей⁈ Соль земли, цвет нации…

Накатившее облегчение захлестнуло его с головой и появилось желание пригласить этих достойнейших людей в кабак, чтобы вместе выпить, посидеть душевно, посмеяться вместе над недавними Ванькиными страхами, и, может быть (чем чёрт не шутит!) побрататься, поделиться с ними своими проблемами и выслушать чужие…

Прикусив изнутри щеку, до крови, даже, наверное, до кровищи, попаданец несколько отошёл.

— На берегу, как и договаривались, — чуть поморщившись (щека болит!) сказал он.

— Та-а, — тягуче покивал капитан, — на береку-у.

Багаж у Ваньки невелик, хотя и не сказать, что мал, так что, нарочито небрежно скинув мешок с деньгами и документами на берег, чуть поодаль от накатывающихся волн, он, держа в руках саквояж, прыгнул с баркаса на гладкие, обкатанные водой камни, едва удержавшись на ногах.

Берег внезапно оказался неустойчивым, шатким, норовящим ускользнуть из-под ног, но — справился, и, подхватив мешок, отошёл на десяток шагов от берега, подальше от волн и брызг, от гниющих водорослей вперемешку с ракушками, мелкой рыбёшкой, медузами и прочей живностью, что выносит море.

— Так-с… он покосился на матросов и те, понятливые, отошли подальше, дабы не нервировать непростого пассажира.

— Вот, капитан Матти, как и договаривались, — открыв саквояж, он принялся доставать завёрнутые в тряпицы недорогие украшения, разворачивая каждое и показывая финну.

Подобраны они так, чтобы хорошо лечь в легенду о варшавском мещанине Ежи Ковальском, который, вляпавшись в историю с политикой, решил благоразумно покинуть пределы Российской Империи, расплачиваясь ценностями не то чтобы фамильными, но вполне уместными для мещанской семьи с некоторой «историей».

— Та-ак, та-ак… — кивает финн при виде каждого украшения, чуть сглатывая и нервно дёргая кадыком. Его широкое лицо, напротив — излишне неподвижно, напоминая грубо вырезанную деревянную маску, и это лучше всего показывает и то, насколько попаданец обманулся с ценами…

… и пожалуй, то, что капитан Матти прежде всего рыбак, а если и контрабандист, то разве что на сдачу, по мелочи.

Украшения идут даже не в полцены, а едва ли за треть, а плата за проезд на Аланды, напротив, завышена как бы не вдвое.

Но с учётом Ванькиных обстоятельств… в общем, его всё устраивает. Наверное, поторговавшись как следует, или просто потолкавшись по кабакам, можно было бы сторговаться дешевле… но с ничуть не меньшей вероятностью он бы нарвался на серьёзные неприятности, так что — пусть!

Да и украшения — те самые, купленные бывшим хозяином специально для наспех продуманной легенды, всё равно пришлось бы продавать, и очень вряд ли, что за достойную цену.

Брошки, табакерки, коралловые бусы и дешёвые серебряные серёжки разглаживают морщинки на лице северного морехода, оставляя в прошлом тяжёлый переход и взаимную опаску.

— Ф-сё, — кивнул наконец капитан Матти, — Сут-тарь…

Коснувшись шапки двумя пальцами, он, не оглядываясь на недавнего пассажира, пошёл навстречу не то таможеннику, не то…

… определить принадлежность человека, одетого в стиле, в котором смешалось военное и гражданское платье, сложно.

Да и вообще, сейчас всё на Аландах — сложно, и всех его жителей, хоть сколько-нибудь пригодных для того, не то чтобы мобилизовали… но и не сказать обратного. Так что вчерашний почтмейстер, а по совместительству ещё и учитель, получал совместительство ещё и в военном ведомстве, или в таможне, или где-нибудь ещё, а иногда — и там, и там, и где-нибудь ещё…

Ну а военные из оккупационной администрации, получившие назначение в эту дыру, очень быстро прониклись здешней простотой нравов и упростились. Да и как, чёрт подери, не упроститься, если обмундирование решительно всех армий мира, решительно не подходит под здешний климат, да ещё и — зимой!

Ванька…

… то бишь Ежи, чуть помедлив, пошёл вслед за финном, потому что, ну а куда ещё⁈ Здесь, в крохотном посёлке на пару десятков семей, идти особо некуда… если не считать десяток-другой хуторов в некотором отдалении.

… а всё равно — почта, отметил он с ревнивой угрюмостью, и не то школа, не то какое-то иное общественное здание, а вернее всего — всё разом. Эмоции от этого… сложные. Обидно почему-то.

С неба посыпался мокрый снег вперемешку с дождём, и почти тут же порыв ветра, расшалившись, швырнул в лицо подобие раскисшего снежка, слепленного неумелой детской рукой. Ванька, опомнившись, наклонил голову навстречу ветру и поспешил вслед за финнами.

— … ко-мната на фтором эт-таше, — мучительно подбирая слова, объясняет мужчина…

… который и правда оказался учителем и почтмейстером по совместительству, и, наверное, сейчас у него есть ещё какие-то обязанности, но…

— Немецкий? — поинтересовался Ванька, устав терпеть эти бесконечные гласные и высокий гладкий лоб переводчика, собираемый в беспрестанные морщины, — Французский?

— О, вы говорите на немецком? — обрадовался учитель, и общение стало значительно проще, хотя и не сказать, что вовсе уж лёгким!

Хозяйка дома, немолодая бесцветная вдова, и так-то, смолоду, некрасивая, рано постаревшая, не знает решительно никаких языков, кроме родного шведского, да притом аландского его диалекта. Нервно теребя руками фартук, она постоянно переспрашивает учителя, опасливо дёргая глазами в сторону мигранта, то бишь Ваньки, и кажется, решительно уверена в том, что молодой парень непременно захочет изнасиловать и ограбить её…

… ну или в обратном порядке.

— Комната на втором этаже, — ещё раз повторил господин Андерс, — фру Элла согласна показать вам её.

Ванька…

' — Ежи, — ещё раз напомнил себе попаданец, — Ежи Ковальски, поляк!'

Ежи, уставший стоять в небольшой гостиной, прея в одежде, закивал головой. Обтерев ещё раз ноги о домотканый половичок, он поднялся по поскрипывающей деревянной лестнице вслед за учителем, своей широкой спиной ограждающего поджарый зад и сутулую спину хозяйки дома от нескромных взглядов похотливого мигранта.

— Вот, — широким жестом обвёл комнатку господин Андерс, и собственно, комнатка была немногим шире этого жеста.

— Хорошо, хорошо, — закивал паренёк, обозревая узкую комнатку, в которой, кроме кровати и узкого прохода к окну, нашлось место несуразному самодельному шкафу возле входа, и полкам над кроватью, — меня устраивает.

Учитель перевёл, и фру Элла поджала губы, недовольная не то недостаточным восхищением, не то тем, что подозрительный иностранец в принципе будет находиться в её доме, пусть даже и за деньги.

— Она просит…

Господин Андерс назвал цену, и Ванька, то бишь Ежи, аж поперхнулся.

— Дешевле не хочет, — не понял его швед.

— Да, да… хорошо, — покивал попаданец, — серебром, верно? А… погодите, господин Андерс, мне после плавания помыться надо, и одежду хорошо бы постирать, это возможно? Да, и поужинать, разумеется.

Швед перевёл, и женщина, ещё сильней поджав губы, задумалась, а потом выпалила цену так, что ясно — не отступит!

— Это за всё, — чуть погодя уточнил Андерс, кажется, чуточку обескураженный запросами фру Эллы — если, разумеется, попаданец правильно расшифровал короткий взгляд, который тот кинул на родственницу.

— Да, хорошо… — покивал Ежи, давя нервный смешок и сделав трагическое лицо человека, вынужденного соглашаться на грабительские условия с приставленным с горлу ножом.

Три рубля серебром… с учётом ситуации, это совсем недорого, и притом, судя по реакции учителя, цену она задрала безбожно… провинция! Здесь, наверное, и живые деньги не особо в ходу…

Оставлять вещи в доме не хотелось до дрожи, до одури, но и таскаться по окрестностям с мешком, не выпуская его из рук — так себе затея. Наверное, не ограбят… здесь, но слухи, по крайней мере, поползут. Ненужные.

— Турист-экстремал, — пробормотал попаданец, вновь выходя на морской берег и поглядев на неспокойное море свинцового цвета. На берегу несколько рыбацких баркасов, вытащенных достаточно далеко и уложенных на бок.

Подходить к финнам, в темпе бега вытаскивающих из своего баркаса какие-то тюки, он не стал — и говорить не о чем, да и так… на черта?

Не зная, чем себя занять, прошёлся по посёлку, обнаружив, что он несколько больше, чем показалось вначале, и у него есть не то чтобы выселки… но часть домов, и значительная, стоит в достаточном отдалении — по-видимому, некоторым аландцам и таком крохотном поселении слишком тесно и многолюдно.

Вернувшись в посёлок, обнаружил на одном из домов вывеску. Потрёпанная временем и северными ветрами, она выглядит несколько сомнительно, но всё ж таки даёт повод зайти, чем Ванька и воспользовался.

Скрип дверей… и посетители разом обернулись на него, промерили взглядами, и, сочтя не слишком интересным, вернулись к своим занятиями. Одни — пить, другие — перебирать образцы товаров.

Непривычная, но наверное, естественная для такого посёлка помесь кабака, магазинчика и почты выглядит в глазах попаданца достаточно странно и эклектично… но наверное, ничуть не менее странно в глаза местных выглядит он.

Немолодая тётка в длинном, как бы не домотканом, и уж точно — дешёвом, но добротном и практичном коричневом платье, выйдя откуда-то из теней и небытия, вопросительно уставилась на паренька, и ему вдруг стало неловко. Вроде бы и не делает ничего…

— Аквавит, — зачем-то буркнул Ванька, вручив даме серебряный рубль и прошёл к свободному месту у одного из столов. Компания, сидевшая за ним, чуть потеснилась, чуть покосилась и продолжила свои разговоры.

Усевшись, он уставился в окно, за которым разыгралась непогода с быстро темнеющим небом, шквалистым ветром и дребезжанием стёкол, и, цедя по капле дрянную водку, настоянную на травах, как никогда ранее остро почувствовал всю мимолётность бытия и свою ничтожность перед лицом Вечности.

С подозрением покосившись на опустевшую рюмку, и чувствуя тепло, разгорающееся от желудка, а заодно и разгорающийся аппетит, он вышел прочь, и, всутулив голову в поднятые плечи, поспешил во временное пристанище через непогоду.

Скомкано кивнув хозяйке, возящейся внизу, в небольшой гостиной, совмещённой с кухней, Ванька дёрнул глазами туда-сюда, ища таз с водой, но — нет. Фру Элла, не отрываясь от готовки, развернулась в его сторону, настороженная, и, кажется, готовая защищать свою заплесневелую честь с помощью кипятка, половника и Господа Бога, так что подходить к ней с вопросами или разыгрывать пантомиму паренёк не стал, от греха.

— Ладно, — пробурчал он, — не готово ещё что ли…

Недовольный, ощущая себя распоследним бомжом, поднялся наверх… и чуть не споткнулся о деревянную лохань, поставленную у двери. Впрочем, больше её, собственно, и негде особо ставить.

На маленьком столе у окна — большой кувшин с кипятком, черпак и ведро, заполненное холодной водой примерно на треть, ну и, разумеется, кусок мыла — серого, вонючего.

— Однако, — озадачился он, не вполне понимая, как здесь, собственно, мыться, не наплескав воды на пол и главное — на кровать. Впрочем, справился…

— Д-дубак, — простучал Ванька зубами, косясь в сторону окна, из которого вполне ощутимо тянет ледяным сквозняком, и растираясь полотенцем, — чтоб не свалиться потом с простудой после такой помывки!

Одевшись в чистое и спустив вниз ком грязного белья, свалив его у двери, он получил приглашение к трапезе — так, во всяком случае, он предпочёл расценить взмах половником в сторону стола и поджатые губы фру Эллы.

— Данке, — неловко буркнул он, стараясь не глядеть в глаза полудурошной тётке.

Трапеза немудрёная — рыба да картошка, и не то чтобы прям вкусно, но — много. А чуть погодя фру Элла поставила на стол кофейник, молочницу и сахар в сахарнице, большую фарфоровую чашку с надколом на ободке и печенье — не слишком свежее, но — сладкое и достаточно вкусное, и Ванька, отмытый и сытый, осторожно поверил, что всё у него будет — хорошо…

… пусть и не сразу.

Спал он не слишком спокойно, но крепко, проснувшись с тяжёлой, но, в общем, ясной головой, ноющими мышцами и суставами, ощущая себя полуразобранным и вымотанным, и не то чтобы (ха!) бодрым, но хотя бы, чёрт дери, живым…

До этого, как он ни держался, как ни храбрился, но некое ощущение ненастоящести, потусторонности, постоянно держалось где-то на краю сознания. Настроение, несмотря на то, что ничего ещё не закончилось и впереди у него не самая простая часть квеста, боевитое и уверенное… почти.

— Гутен таг, фру Элла, — с вымученной доброжелательностью поздоровался он, спустившись вниз, но хозяйки на кухне нет.

— Ну и слава Богу, — пробурчал он, потягиваясь и некрасиво, с вывертом и завыванием, зевая, — с такой ёбнутой в одном доме — как на пороховой бочке с папиросой сидеть!

— С другой стороны, — он философски пожал плечами, вспомнив, что сейчас в каждом доме гостят люди, желающие покинуть пределы гостеприимного, так сказать, Отечества… и тот факт, что фру Эллу её родственнику пришлось натуральным образом уговаривать принять постояльца, — могло быть и хуже!

Хозяйка хоть и отсутствует, но кофейник и накрытые миской какие-то булочки, вот они. Как выяснилось чуть позже, булочки пресные и совершенно безвкусные, но — с маслом…

… масло, правда, он нашёл, только когда поел, и как это бывает у мужчин, на вполне очевидном месте.

Отсутствием хозяйки Ванька нимало не расстроился, и, собрав в багаж выстиранное и уже высохшее у печки бельё, отправился на поиски давешнего почтмейстера, дабы не было потом разного рода… инсинуаций.

Погода с утра ветреная, злая, но притом на удивление безоблачная. Пряча физиономию от порывов ветра, он прошёлся по посёлку — без особой, признаться, нужды, а движимый скорее долгом туриста, который и не хочет ехать на эту чёртову экскурсию, предвидя скуку, но раз уж уплочено…

— Уезжаете, герр Ковальски? — для почтмейстера, встреченного (кто бы мог подумать⁈) непосредственно у здания почты, судя по всему, утро началось куда как раньше, чем у попаданца.

Он отвратительно бодр, румян и пребывает в прямо-таки солнечном настроении, то и дело весело щурясь куда-то в небо, не иначе как на бледное северное солнце, которое в южных краях сошло бы разве что за луну.

— Да, герр Ульссон, — отозвался попаданец, машинально покосившись, вслед за собеседником, наверх, и не обнаружив там решительно ничего для себя интересного, — Ничего не имею против вашего чудесного острова, но знаете ли, для меня даже тень Российской Империи достаточно осязаема и неприятна.

— Понимаю вас, герр Ковальски, — хохотнув, отозвался почтмейстер, — Нам, шведам, пришлось жить под властью этих…

Не договорив, он поморщился, сделав руками странный жест, будто сбрасывая налипший сор.

' — Зараза, — весело и зло подумал попаданец, — вот как такое может быть? Я к Российской Империи отношусь ничуть не лучше, но мне — можно! А когда при мне иностранец ругает, аж зубы ноют, так неприятно!'

Отдав седому, как лунь, возчику полтину серебром, Ванька занял своё место в повозке, вынудив потесниться на скамье двух мужчин, как выяснилось чуть позже, эстонцев. Багаж, с некоторым сомнением, пришлось засунуть под скамью, а ноги поставить на грубо сколоченный деревянный ящик с ещё живой рыбой, и только он успел угнездиться на своём месте, как повозка тронулась, покатившись по неровной каменистой дороге.

Сидеть пассажирам полагается спиной к кучеру, обозревая ящики и корзины с рыбой, да ме-едленно уплывающий вдаль горизонт. Из развлечений — ухабы, полёт чаек в небе, песенные завывания возчика, перемежаемые невнятными бурчаньями, покашливаниями и отхаркиваньями, да разглядывание каменистых пейзажей, среди которых время от времени можно было заметить отдалённо стоящие дома. Апофеозом экскурсии стали две встреченные по дороге повозки и недолгие переглядки с их водителями.

В самом начале Ванька сделал попытку разговорить эстонцев, но те, зажатые и неловкие, на русском почти не говорили, а их немецкий был таким бедным и жаргонным, что вскоре они, к взаимному облегчению, прекратили всяческое общение. Попаданец, скучая, старался не косится в их сторону вовсе уж рьяно, да гадал лениво, не зная, чем себя занять — в какой степени родства находятся эти двое.

Наконец, вдали показалась крепость Бомарсунд — огромное, восхитительно-циклопическое, бессмысленное сооружение, носящее следы не такой уж давней битвы, но впрочем, не слишком значительные. Кое-где щербины от ядер на стенах, следы копоти, да, Ванька подозревает, на земле наверняка остались осколки ядер и пули.

Последних, к слову, вряд ли слишком много — свинец недёшев, и большую его часть собрали если не сами солдаты, ставшие здесь лагерем, то местные жители, весьма дружелюбно встретившие победителей.

И очень много флагов, трепещущих на ветру, рвущихся в Небо, хлопающих полотнищами и прямо-таки кричащих — это Мы Победили! Британские, французские, сардинские, и…

… Османской Империи, и последнее Ваньку почему-то покоробило. Чёрт его знает… наверное, он привык воспринимать Турцию как нечто вторичное, и — победители…

Не родная, не любимая, ненавистная ему Российская Империя… но от чего тогда горечь во рту и мыслях? С трудом, и, наверное, не до конца, он постарался выкинуть эти мысли из головы, потому что — какого чёрта⁈

А вокруг — военный лагерь, удивительно пёстрый, широко раскинувшийся, но, к слову не слишком многочисленный. Захватив крепость, и окончательно утвердившись на Балтике, союзники вывезли большую часть своих войск, и сейчас здесь не более полутора тысяч человек, да и то, разве что если считать вместе с экипажами стоящих на якоре судов.

И снова — флаги, флаги… везде, и так много, что попаданцу даже показалось…

… снова, будто это какая-то историческая ярмарка, всё не по-настоящему!

А всего-то — каждый из флагов показывает расположение не только войск и полков, батальонов и рот, но и, во избежание путаницы, отдельных канцелярий, и последних — много!

Есть здесь и флаги Прусские, Австрийские, унитарные флаги Швеции и Норвегии — как представителей стран с дружественным нейтралитетом, и, в случае Швеции и Норвегии, или вернее — Швеции, как страны, которой будут переданы Аландские острова, но последнее — по слухам…

И флаги государств, приславших сюда военных наблюдателей или разного рода представителей — наверное, десятки… Во всяком случае, попаданец уверенно опознал флаг США, на котором пока не достаёт привычного числа звёздочек. Флаги немецких княжеств, герцогств, Вольных Городов. Итальянские…

… и разумеется, сами представители, и все, разумеется, в мундирах!

От этой пестроты и так-то рябит глаза, а человеку военному, выучившему наизусть всё это разноцветье ещё в Севастополе, это всё ещё и личное… и опасное! Пришлось даже напоминать себе, что он — Ежи Ковальский, и…

— Ещё один? — поинтересовался сухопарый и немолодой британский капрал, начальствующий над патрулём, остановившим повозку, уже по сути заехавшую в лагерь, — Кто? А, поляк…

Он сразу потерял интерес к попаданцу, сделавшемуся не иначе как частью пейзажа, скучного и давно приевшегося.

— Билли, отведи этого к французам, — коротко велел капрал одному из подчинённых, такому же немолодому и сухопарому, — да не вздумай задерживаться! А то…

Не договорив, он сдвинул брови, и Билл, изобразив служебное рвение, потянул за собой попаданца.

— А эти? — услышал Ванька за спиной, уже уходя, — Эстонцы? Да сколько их… они все, что ли, эмигрировать собрались?

Покосившись на сопровождающего, вопросы попаданец задавать не стал, да тот, судя по брюзгливой физиономии, не горит желанием общаться со всякими там…

… славянами.

Впрочем, демонстрировать своё пренебрежение славный выходец из Альбиона не стал, а большего от него Ванька и не ожидал.

Далеко идти не стали: завидев весёлую компанию французских солдат, Билл, не думая долго, передал им паренька, буркнув что-то неразборчивое, и удалился, не прощаясь, по-английски.

— Поляк? — поинтересовался француз, мельком, и не очень ласково, глянув в спину удаляющегося британца.

— Да, месье, — едва заметно поклонился попаданец, — сложные жизненные обстоятельства заставили меня…

— Да ясно, — грубо прервал его француз, — у вас тут всех сложные жизненные обстоятельства… Ладно! По-человечески говорить можешь, и уже хорошо, а то знал бы ты, как меня от собачьего языка русских воротит! После Севастополя, после…

У Ваньки по спине прошлись мурашки и чуть было, сам по себе, не проявился на лице совершенно волчий оскал, но… справился.

— Пошли! — приказал француз попаданцу.

— Парни, подождите здесь, — тут же попросил служивый товарищей, — я его к Андрэ отведу, и тут же назад.

— Есть тут у нас один, — пробурчал он, повернувшись к пареньку, — тоже… из ваших. Сами между собой…

… и они сами, между собой, и разобрались — Ванька, то бишь Ежи Ковальски, и Андрэ Новак, рыжеватый, несколько тщедушный, но задорный и задиристый так, что куда там французам! А какие у него усы…

… и гонор!

Но главное — звание сержанта и должность при штабе, позволяющая… да много чего позволяющая, и Андрэ Новак, француз польского происхождения, сын политического эмигранта, участника восстания 1830 — 1831 гг., пользуется этим, ничуть не стесняясь…

«Jeszcze Polska nie zginęła[i]», и всё хорошо, что идёт во славу Родине и её народу!

Это всё очень странно и сюрреалистично…

… и попаданцу приходилось постоянно напоминать себе, что он — Ежи Ковальски, поляк, потомок сосланных в Сибирь участников Ноябрьского восстания, и очень может быть, что его, Ежи, родители, воевали рядом с родителями Новака, и…

— … да, да, вероятнее всего! — кивал Андрэ, азартно бегая вокруг стола, — Тем более, вы говорите, не рядовым ваш отец был?

— По обмолвкам, — вздыхает Ежи, — только по обмолвкам, пан Новак. В ссылку он пошёл, как я понял, не под своим именем, да и потом, может быть…

— Да, да… — снова закивал Новак, — Знакомо, знакомо… а матушка?

— Умерла, когда совсем ребёнком был, — закаменел лицом Ежи, — так что и по-польски, собственно, не с кем говорить было, кроме как с отцом, а тот всё время то на службе, то в делах. Энергичный человек был!

— Да… — загрустил пан Новак, — был, увы… Ничего, пан Ковальски, отыщем, непременно отыщем! Я же вижу по вашему поведению и манерам, что вы из шляхты, и если ваш отец сумел дать вам такое воспитание и образование, не обладая достаточными средствами, то просто поразительно, какими талантами и каким образованием обладал он сам!

— Это значительно сужает круг поиска… — пробормотал пан Новак, — хотя… Нет, пан Ковальски, боюсь, не всё так просто! Если ваш отец был сослан под чужим именем, да ещё, как вы говорите, даже от вас таился? Хм… это интересно, это очень интересно…

— Да, пан Ковальски… — спохватился сержант, — уж простите, но я встречаю земляков реже, чем хотелось бы, а тем более — ваша судьба и судьба ваших родителей…

— Давайте документы оформим, — пан Новак, чуточку успокоившись, переехал на бюрократические рельсы, — есть у меня, знаете ли, возможности…

Он развил очень бурную деятельность, заполняя кучу бумаг, выбегая из своего кабинета и забегая назад, чтобы схватить Ежи за руку и потащить с собой, знакомя с поляками, французами и (вовсе уж неожиданно!) ирландцами.

— … месье Георг Ковальски, сын одного из наших польских героев, месье Леблан…

— Очень приятно, месье, — пожимается очередная рука, короткий разговор, и снова…

— Да, да! — уверенно кивает месье Новак, вцепившись в писаря с капральским званием, — По особому списку, да…

Оглянувшись на Ежи, пан Новак быстро-быстро заговорил на французском, поминая какие-то долги…

— Месье лейтенант, месье лейтенант! — завидев офицера, пан Новак замахал рукой, с зажатой в ней пачкой бумаг.

— Ждите, пан Ковальски,- повелительно бросил он, повернувшись к попаданцу, — Месье лейтенант…

Лейтенант, немолодой парижанин, выдернутый откуда-то из глубокого резерва, курил, молчал, и слушал подчинённого, а потом, смерив Ежи Ковальски взглядом, кивнул…

… и всё закрутилось снова, но уже — на более высоком уровне.

Бог весть, как так вышло! Быть может, пан Новак оказался достаточно убедительным и авторитетным? А может, манеры бывшего лакея, выдрессированного, как не каждый дворянин, сыграли свою роль? В общем…

… и знакомства с офицерами, в том числе не только французскими, и рекомендательные письма, и документы — всё ему дали по высшему разряду, и так, как он не смог бы и мечтать.

Но…

… попаданец понял, что теперь он — Ежи Ковальски, и это отчасти удобно, а отчасти…

… обязывает, и очень, очень сильно! А как с этим быть, и стоит ли оставаться паном Ковальски, или, может быть, безопаснее примерить шкуру Моисея Израилевича Гельфанда, Бог весть! Или Б-г…

… а утром следующего дня был трюм транспортного судна, отправляющегося во Францию, и место в нём среди прочих пассажиров — не слишком уютное, не слишком…

… но зато — полный набор документов, рекомендательных писем, адресов, и — все его вещи, в целости и сохранности.

А думать о том, что за всё это придётся расплачиваться… право слово, а стоит ли⁉ Ведь если что-то и будет, то потом, а ему надо выжить — здесь и сейчас!

… не так ли?

[i] «Jeszcze Polska nie zginęła» Ещё Польша не погибла — первая строка из гимна Польши, известного так же как «Мазурка Домбровского» или «Марш Домбровского», написана изначально для Польских Легионов, служивших Наполеону Бонапарту. Песня стала гимном Ноябрьского (1830) и Январского (1863) восстания. С 1927 г. — национальный гимн Польши.

Глава 1

Все будет хорошо!

— Давайте, давайте! — палубный матрос, подпуская в высокий голос низкой хрипотцы, без нужды поторапливает щурящихся пассажиров, выбирающихся из едва освещённого душного трюма на залитую солнцем палубу, открытую всем ветрам, — Поторапливайтесь, тысяча чертей!

Матрос совсем ещё молод, отчаянно носат, ещё более отчаянно прыщав, физиономия его едва начала обрастать неровным разномастным волосом, и, наверное, своей грубостью он компенсирует неуверенность в себе и…

… но впрочем, плевать.

Выбравшись из затхлого, едва освещённого трюма на палубу, Ежи вдохнул портовый воздух полной грудью, и, чёрт подери, никогда ему так вкусно не дышалось! Не чтобы портовый воздух Руана наполнен изысканными ароматами, но после трюма, и так-то затхлого, да вдобавок, дополненного за время плаванья нотками рвоты, мочи, немытых тел и обкакавшихся детей, запахи порта такие вкусные, что куда там лесному санаторию в горах!

… и да, это ещё и запах свободы! Непонятно пока, как сложится дальнейшая жизнь, и сложится ли она во Франции, но здесь, чёрт подери, рабства нет, и это — уже ах какой весомый плюс…

— Поторапливайся, мамаша! — прыщавый юнец прицепил несколько скабрезностей выползшей из трюма некрасивой, рано увядшей молодухе, обвешанной детьми и узлами. Та, не зная языка, но понимая, что обращаются к ней, улыбнулась вопросительно и застенчиво, оказавшись неожиданно очень милой.

— Вот это шлюха! — громогласно восхитился юнец, привлекая внимание, — Поль, глянь…

И он, улыбаясь и глядя женщине в лицо, очень подробно объяснил ей — где, как и в каких позах он её драл, дерёт и будет драть.

Попаданец поморщился, но заступаться не стал — спасибо, учён.

Отвернувшись, он прошёл к трапу и спустился на раскачивающуюся землю, присоединившись к остальным мигрантам, столпившимся на пристани блеющей овечьей отарой в ожидании пастуха.

— Месье Георг, вы не знаете, нас здесь кормить будут? — путая русские, французские и немецкие слова, обратился к нему один из нервничающих финнов, немолодой хуторян, вляпавшийся в неприятности и решивший сбежать от них на чужбину.

— Та-а, херр Ежи, вы не могли бы ска-азать этим тостойным госпота-ам… — начал тянуть многодетный эстонец, обременённый болезненнойблеклой женой, выводком ещё более блеклых дочерей и синдромом тревожности.

Ванька, то бишь Ежи, вздохнул, чертыхнувшись про себя. Во всей этой пёстрой трюмной компании свободный французский только лишь у него, да и то — с оговорками. Ещё двое могут, с немалым трудом продравшись через завалы и пропасти в памяти, построить громоздкое и несуразное лексическое построение, но не факт, что француз его поймёт! И уж совсем вряд ли эти знатоки поймут ответившего им француза…

— Господин Георг, вы должны… — протолкавшись к нему, с напором начала говорить немолодая женщина, матриарх многочисленного, очень шумного семейства невнятного этногенеза, и очень даже может быть, что еврейского.

Интересоваться… да не особо и хочется, тем более, любой интерес, это чуть большая эмоциональная близость, и опомниться не успеешь, как окажется внезапно, что ты всем — должен.

— Все на месте⁈ — истошно заорал подбежавший француз, — Мы с месье Моро не собираемся ждать!

Загалдели, кажется, все разом, но подошедший месье Моро, парижский буржуа средних лет, решивший под конец войны внести Свой Вклад в Победу, рявкнул, отдал приказ подчинённому ему месье Трюдо, и эмигрантское скопище двинулось за ним по Руану, всё больше напоминая попаданцу овечью отару на горных дорогах.

Сходство тем разительней, что месье Трюдо заметался сзади, натурально гавкая на эмигрантов и разве что не кусая, но зато не скупясь на пинки и затрещины. Сами же мигранты, боясь всего на свете, но больше всего опасаясь остаться в одиночестве в чужой стране, грудились, теснились и устраивали натуральные заторы где только можно, а временами и где нельзя, вызывая негодование горожан, которых принято почему-то называть добрыми…

… но уж точно — не сейчас, и совершенно точно — не по отношению к (фу!) эмигрантам.

Месье Моро, шествует впереди, как новое воплощение одного из библейских патриархов…

… и Ванька, то бишь Ежи, не долго думая, на правах почти приятеля поделился с ним этим наблюдением.

Француз, обернувшись на ходу, окинул взглядом растянувшуюся, только что не блеющую процессию, и расхохотался громогласно.

— Вот за что люблю вас, поляков, так это за задор и чувство юмора, — сообщил он, снисходительно похлопав паренька по плечу, — Есть в вас что-то…

Некоторое время он, ничуть не стесняясь, рассуждал о величии Наполеона, превосходстве одних наций над другими, и…

… в общем, обычный для Старой Европы набор расизма, шовинизма, национализма и всего того, что сейчас, в 1856 году считается естественным приложением к Настоящему Патриоту, а никак не поводом для суда.

Ванька, уже почти уверивший себя, что он Ежи, к подобным разговорам привык…

… еще в России, где, с поправками на географию и государственные границы, рассуждают примерно в том же духе.

— Сейчас доведу эту… отару, — скривился месье Моро, — сдам их по головам, и — свободен! Ох, Георг, знали бы вы, какая это мука, отвечать за этот человеческий двуногий скот!

Француза нимало не смущает тот факт, что Ежи, некоторым образом, относится к этому самому скоту…

… но ведь это же другое, верно⁈ Да и отношение месье Моро к попаданцу весьма и весьма… даже не покровительственное, а почти что через губу, да и оно вызвано разве что тяготами путешествия и некоторой его ценности в качестве переводчика. В противном случае, пожалуй, он не дождался бы и этого.

Сказать, что это неприятно…

… и в тоже время вполне привычно, и даже — более чем. В бытии крепостного лакея, есть, знаете ли, определённые особенности!

И Ванька… то бишь Ежи, Георг! Он понимает, что отношение к эмигрантам далеко от толерантности, и в большинстве стран, даже при наличии образования и капитала, своим, полностью своим, он вряд ли станет. Быть может, дети, а скорее — внуки…

… ну или капитал должен быть очень большим!

Собственно, у него нет необходимости сопровождать месье Моро с его эмигрантской… хм, отарой. В отличие от… в общем, документы у него в несколько другом исполнении и качестве, спасибо земляку!

Он может… да нет, не так уж и много, но хотя бы свободно путешествовать, без опасения, что его, скажем, арестуют как подозрительного бродягу…

… но опасения всё ж таки есть, потому что он, чужак в чужой стране, виден издалека, и полицейский, если не первый, то десятый, вполне может остановить его, и вероятнее всего — обыскать. А там… возможны варианты!

Поэтому путешествие эмигрантской группой, с хамски-любезным месье Моро, какая ни есть, а защита!

И хотя рабства в Прекрасной Франции уже давно нет, но коррупция — есть! Свободу, если вдруг что, он вряд ли потеряет, а вот всё… хм, честно награбленное, более чем наверняка.

Да и свобода… каторга, она во Франции тоже — есть… и одна из самых бесчеловечных в истории. А подозрительный иностранец с мешком денег и странными документами, это ж такая возможность!

Поэтому…

— … да, месье Моро! — кивнул попаданец, краем уха слушающий рассуждения буржуа.

' — Какая архитектура! Чёрт подери, это готическая музыка, средневековая поэзия, запечатлённая в камне…'

— … вероятнее всего, Мартиника, — рассуждает тем временем месье Моро о судьбах эмигрантов, — не во Франции же их оставлять, ха-ха!

— Не обижайтесь, — снизошёл он до паренька, — вы, Георг, и сами должны понимать. Одно дело вы — образованный, молодой, не обременённый семьёй и детьми. Через несколько лет вы, вероятно, найдёте себя, и будете спокойно жить, работая, к примеру, приказчиком в галантерейной лавке, а лет через двадцать, быть может, и сами откроете магазинчик! А⁈ Угадал?

— Да, — почти искренне улыбнулся попаданец, — вы, вероятно, правы, месье Моро.

— Конечно, — самодовольно кивнул тот и постучал себя по киску согнутым пальцем, — образование и опыт, дорогой мой Георг! Образование и опыт, а ещё — здравый смысл!

Он снова покосился назад, не скрывая досады и нетерпения.

— Ну куда таких… Нет, в колонии, только в колонии! Там для всякой швали…

Не договорив, месье Моро махнул рукой, да и что говорить? И так ясно, что эмигранты, да ещё без собственных средств, надеющиеся на помощь государства — это даже не второй, а третий сорт, где-то на уровне ссыльных бандитов и проституток, высылаемых в колонии, а скорее — ниже.

Потому что воры, сутенёры и проститутки, это всё ж таки французы! А это… так, эмигранты.

Слушая месье Моро и не забывая поддакивать, попаданец не забывает и вертеть головой по сторонам, буквально впитывая готическую архитектуру Руана, радуясь, как старым знакомым, зданиям, известным ему по учебникам архитектуры или просто тематическим альбомам.

Впервые за долгое время он задумался об учёбе… и эта мысль вызвала не чувство горечи и безнадёги, а показалась вполне интересной!

Профессия архитектора, она и так-то одна из самых интересных. А градостроительство? Урбанистика⁈ Он знает…

— О чём вы думаете, Георг? — поинтересовался месье Моро, сбив с мыслей.

— Об архитектуре, — машинально отозвался попаданец, — Да, месье Моро… в Сорбонну, кажется, может поступить не только француз?

Резко остановившись, месье Моро смерил паренька взглядом, и, хмыкнув, ухватился за подбородок, украшенный бородкой в подражание Наполеону Третьему.

Эмигрантская отара, будто врезавшись в невидимый барьер, начала тормозить, и кое-кто упал, на что француз не обратил никакого внимания.

— Сорбонна, — со вкусом сказал месье Морой, глядя попаданцу в глаза, которые тот и не думал опускать, — Что ж… почему бы и нет? Да, Георг, во Франции всё возможно.

— … месье Георг, — оборачиваясь, кричит матриарх, подталкиваемая в спину толпящимися за ней людьми, — вы непременно…

Не слушая её, тот кивает с вымученной улыбкой, провожая глазами многочисленное семейство, загоняемое, вместе со всеми прочими эмигрантами, в один из складов, из которого сделали подобие карантина или общежития. Здесь они, предположительно, проведут какой-то срок, за время которого им сделают полный комплект документов, снабдят необходимыми вещами, и, может быть, оружием и инвентарём, полагающимся будущим колонистам, да получше проверят на наличие болезней.

Бог весь, какие там геополитические пласты сдвинулись после победы Союзных войск над Российской Империей, но и беглецов, и просто желающих переселиться, во Францию натекло вполне достаточно, чтобы её власти озаботились созданием разного рода комиссий, общественных организаций и прочих институтов, подробностями которых с эмигрантом Ежи Ковальски, никто, естественно, делиться не подумал.

Вероятнее всего, победа сдвинула географические границы в колониях, а может, просто расширила некие возможности, и, как это всегда бывает, потребовались люди, готовые ехать в неудобья, умирать от малярии и отстреливаться от дикарей, попутно раздвигая границы страны, не будучи, в полном смысле этого слова, её гражданами.

— … херрр Георг, мы непременно… — а это уже финны, и главное — верят!

Верят, что будут писать, и что он, Ежи Ковальски, за каким-то чёртом будет писать им, что-то делать, хлопотать…

Отчасти, наверное, это своеобразный импритинг на человека, который был посредником и связующим звеном с французами. А отчасти — от полной безнадёги, от…

… но впрочем — плевать!

Они ему не родня, и, как бы не старались некоторые завести дружбу — не друзья. А жалеть каждого…

— Месье Моро, — решительно повернулся он к французу, — вы, наверное, не ждите меня, — Если месье Новак не ошибся, здесь, в Руане, мне будет проще получить кое-какие документы, чем в Париже, но это может занять немало времени.

— Да, бюрократия… — неопределённо высказался месье Моро, и, приподняв шляпу, добавил с равнодушной вежливостью, — был рад знакомству, месье Ковальски.

Ванька, знающий этикет так, как месье Моро и не мечталось, прекрасно понял всю подоплёку — то бишь то, что знакомство было и далее не предполагается. В будущем, стоит им увидеться ненароком, месье Моро, быть может, вежливо коснётся пальцами полей шляпы…

… но вернее всего, просто предпочтёт не заметить или не узнать Ежи Ковальски.

— Был рад знакомству, — отзеркалил попаданец, которого это равнодушие, признаться, несколько задело. Впрочем, душевная заноза тут же смешалась с некоторым злорадством — он не без оснований полагает, что имеет все шансы если не войти в Историю, то по крайней мере, устроиться куда как получше и повыше, чем француз.

Хотя, конечно, ему, в отличии от месье Моро, предстоит преодолеть много «Если»…

Постаравшись выкинуть из головы месье Моро и недавних товарищей по несчастью, Ванька пошёл прочь, демонстрируя уверенность, и только когда он отошёл подальше, задумался — а что, чёрт подери, ему нужно делать⁈

Нет, адреса и примерные алгоритмы он и помнит, и записал, спасибо Анджею, но вот детали…

После некоторого размышления, он решил снять номер в гостинице, вымыться как следует, отдохнуть и поесть, и уже потом соображать, что же ему делать дальше. Голова работает много хуже, чем хотелось бы — здесь и утомительное путешествие, и резкая смена климата, и очередная жизненная веха, давящая на душу и сознание разом.

— Месье, будьте так любезны… — вежливо, но решительно обратился он, выцепив глазами степенного старичка, прогуливающегося с тросточкой и таким видом, будто у него в запасе — Вечность, и он намерен провести её со вкусом, как и положено настоящему французу.

Месье оказался достаточно словоохотлив и подсказал нужное направление, а там ещё один немолодой месье — совершенно конкретный, но приличный отель, и пятнадцать минут спустя, расплатившись с портье, Ежи поднимался вслед за ним на третий этаж по узкой и крутой лестнице, ступени которой не только отчаянно скрипучи, но и, кажется, изрядно трухлявы.

Комната, а вернее, комнатка, оказалась мала и узка, и вдобавок к этим несомненным достоинствам, обладает заодно скошенной стеной с окошком в переулок, который (в чём попаданец нисколько не сомневается!) вполне аутентично зассан. В Руане он совсем недавно, но уже успел проникнуться не только готической архитектурой, найдя её совершенно восхитительной, но и отчасти — прилагающимся к этой готике образом жизни…

… не слишком, впрочем, разительно отличающимся от Петербурга.

Цена… впрочем, об этом он старается не думать, и так-то понятно, что завышенная, и хорошо, если всего-то в полтора раза. Так было, так есть, и так будет…

— Воды? — портье, немолодой уже, полноватый, в поношенной, несколько вытертой, а местами так даже и лоснящейся одежде, держится с большим достоинством. Достоинство это окутывает его, дополняясь запахами вина, табака, ветчины, и, разумеется, пота.

Последнее, впрочем, ощущается не слишком явно — быть может, потому, что от попаданца едва ли пахнет лучше.

— Быть может, стирка? — предложил портье, всё ещё не уходя, и, поняв запинку постояльца по своему, добавил великодушно:

— Всего два франка, месье!

Быть может, цена и завышена, но Ванька смирился с тем, что добрые французы, равно как и все прочие добрые граждане, обладают, скажем так, своеобразным пониманием гостеприимства по отношению к не гражданам. Это потом он освоится, научится торговаться по здешним правилам, а пока… Пока он, собственно, не понимает толком, от чего отталкиваться, на какие цены ориентироваться, и как понимать, когда тебя послали и надо или идти по адресу, или отвечать в морду, а когда — это не оскорбление, а часть торга!

— Хорошо, месье Гранвилле, — согласно кивнул попаданец, расплачиваясь сразу и за постой, и за воду, и за стирку…

Поучив деньги, месье сразу подобрел и пригласил постояльца посидеть с ним за бокалом вина, и это — уже не за деньги, а в знак дружеского расположения.

Ну… дружеское или нет, но учитывая, что месье Гранвилле изрядно его нагрел, оно, расположение, несомненно наличествует, и притом вполне искренне…

— Пся крев… — бубнил попаданец, даже в не слишком трезвом состоянии не забывая, что он — поляк, а не какой-то, чёрт бы его подрал, русский!

В том, что поляк, как представитель одного из народов, населяющих Российскую Империи, знает русский язык, ничего удивительного нет. Но учитывая недавно отгремевшую войну, которая, между прочим, формально продолжается, раз мирный договор ещё не подписан, говорить на русском — поступок не самый умный.

Собственно, именно поэтому Ежи даже наедине с собой старается говорить на польском или французском. Во избежание…

— Матка Бозка… — и он наконец взошёл на третий этаж, не сразу открыв дверь.

Бокалом дело не ограничилось, месье Гранвилле, оценив восторг эмигранта от и вправду недурственного вина, а затем и сидра, распушил усы, и… в общем, надегустировался попаданец изрядно — на пустой-то желудок. Нет немного сыра, ветчины и зелени на тарелке присутствовало, но в количествах почти что символических.

— А… — он не сразу сфокусировал глаза на нужном предмете, — вода. И корыто. Ага… помыться, точно!

Горячей воды в кувшине немного, да и остыла она за время дегустации изрядно. Благо, в стоящем рядом ведре есть и холодная, так что, пусть и без комфорта, помыться он сумел вполне нормально.

На остатках сил он спустил воду вниз, только потом сообразив, что это, наверное, должна сделать прислуга, выставил за дверь тюк с грязной одеждой, заперся, и, растянувшись на чистой, хотя и достаточно грубой простыне, почти сразу заснул.

Проснулся затемно, не сразу сообразив, вечер сейчас, или утро? Но за окном, пусть и медленно, становится светлей, так что уже утро, понял он с запозданием, и, с учётом времени года, не такое уж и ранее.

Протерев глаза, сделав вялое подобие зарядки и одевшись в чистое, Ежи спустился вниз, поздоровавшись с портье, уже зевающим на посту по всю нечищеную пасть.

— Доброе, месье, — не сразу отозвался Гренвилле, часто моргая, — умыться? Одно су[i], месье… сами должны понимать, воду покупать приходиться, и не речную!

Попаданец, нисколько не сомневаясь, что вода именно что речная, кивнул обречённо, соглашаясь с расценками, и пять минут спустя некрасивая,упитанная, тяжело дышащая супруга портье подняла наверх кувшин и таз, получив взамен су и расплатившись на сдачу щербатой улыбкой, сделав заодно попытку завлечь молодого постояльца изрядно увядшими и обвисшими прелестями. Постоялец предпочёл сделать вид, что ничего не заметил, и дама, покрутившись немного, пару раз задев паренька грудью, удалилась с видом оскорблённой добродетели.

Умывшись и кое-как почистив зубы тряпочкой с мелом и зубной нитью, дежурно проверил деньги и документы, и, чуть поколебавшись, взял их с собой — это та ноша, которая не тянет. Да и месье Гренвилле с супругой… ну их к чёрту! Не внушают.

Давешний месье, рекомендуя отель как приличный, имел, вероятнее всего нечто иное, а может быть, просто порекомендовал его, будучи знаком с портье или с его нанимателем. Ничего нового…

— Позавтракать хотите, месье? — поинтересовался месье Гренвилле у постояльца, собравшегося на улицу, — Если хотите, моя супруга приготовит вам отменный завтрак всего за франк!

— Благодарю, месье Гренвилле, — сладко отозвался Ковальски, — но не стоит утруждаться.

Не дожидаясь ответа, он выскользнул, с облегчением переводя дух. По опыту… притом по собственному, он знает, что такие вот мелкие людишки, как портье, помочь почти никогда не могут, а вернее всего, не хотят, а вот нагадить, это от души!

А сейчас месье Гренвилле, несмотря на свой невысокий статус, всё ж таки француз, да притом руанец, а он, Ванька, то бишь Ежи Ковальски — подозрительный мигрант, существо заведомо злокозненное и бесправное. Ссорится ему нельзя решительно ни с кем!

Но и идти навстречу всегда и во всём таким людям тоже нельзя! Вот и приходится — между струйками.

Улицы Руана залиты весенним светом и теплом, здесь во Франции, уже самый разгар весны! Запахи молодой листвы, моря, цветущих растений и выпечки…

… и если не заходить в переулки, то нотка нечистот в этой симфонии запахов почти не ощущается. Хотя так-то пованивает…

После хмурого Петербурга, вечно затянутого тучами и скверным настроением, после Финляндии, после Аландов и штормового моря, после трюма, в котором он путешествовал вместе с нищими эмигрантами и выздоравливающими французскими солдатами, контраст разительный настолько, насколько это вообще возможно!

Город — портовый, и потому не то чтобы очень уж чистенький, но всё равно — нарядный, праздничный, с фахверковыми домами, барельефами и прочей готикой, которая, пусть не всегда удобна, но смотрится… ах, как она смотрится, особенно если вы архитектор, пусть и не доучившийся!

И люди! Не всегда хорошо одетые, но… черт дери, какойконтраст!

Всё они, бедные и богатые, граждане Франции, и права у них, пусть даже формально — равные. Никто не спешит прочь с тротуара при виде офицера, не сдёргивает издали старую фуражку, ломаясь в поклоне, при виде чиновника.

Это…

… странно!

Настолько всё отличается от России, от Петербурга, да ещё и солнечный свет, весна, тепло…

Попаданца закоротило, и он долго, не замечая времени, ходил по улицам и улочкам, вглядываясь в дома, в лица, в быт… но прежде всего — в людей. Не лучше, не хуже… но другие, совсем другие.

Ошалевший и наконец проголодавшийся, он остановился, и, достав из кармашка часы, сверился со временем, которое, оказывается, приближается к полудню. Сразу, будто получив разрешение, забурчал живот и загудели ноги, истоптанные на булыжчатых мостовых Руана.

— Нужно найти какое-нибудь кафе, — постановил он, не слишком разбираясь в разновидностях французской системы общепита, но задача оказалась не такой простой, как казалось, ибо всевозможных кафе, кабачков и едален оказалось слишком, чёрт подери, много! И везде — носатые, усатые и отменно любезные месье, готовые предоставить услуги своего заведения.

' — Да почему они, чёрт возьми… — внезапно разозлился Ванька, — почему они… почему они — такие⁈'

Он не может сформулировать даже для себя, а почему он, собственно, разозлился⁈ Здесь, наверное, всё разом — и французы, и русские, и…

… ничего из этого, ему, чёрт подери, не нравится! Всё не так…

Ссутулившись, крепче вцепившись в саквояж, он хмуро побрёл куда глаза глядят, но управление в итоге перехватил голодный желудок, и он сам не заметил, как оказался возле неприметного заведения в переулке, где, судя по запаху, подаются рыбные блюда. Во всяком случае, доминирует здесь не запах мочи, а морепродуктов, притом без сладковатой мусорной нотки.

В сравнении с несколькими заведениями аналогичного типа, чешуя, косточки и раковины моллюсков не создают возле заведения того, что, пусть и с некоторой натяжкой, можно назвать «культурными слоями».

— Месье желает позавтракать? — коротко и деловито осведомилась вышедшая навстречу немолодая хозяйка, грязным полотенцем вытирая красноватые натруженные руки от рыбьей чешуи и кишок. Низенькая, коренастая, ширококостная и широкоскулая, с массивной челюстью и выпирающими вперёд кривыми зубами, она очень далека от разрекламированного типажа француженки, и таких, как уже успел отметить попаданец, здесь как бы не большинство.

— Да, — буркнул месье, несколько настороженно озираясь по сторонам, — что там у вас? Недорого и сытно чтоб, и без риска нагадить в штаны.

— Шестьдесят сантимов, месье, — не обратив внимания на лёгкую колкость, равнодушно ответила женщина, тряпкой указывая на стол в полутёмной глубине заведения, — подавать?

— Да, подавайте, — буркнул попаданец, проходя внутрь и усаживаясь. Саквояж под ноги, на пол сомнительной чистоты, и ногами же придерживать, во избежание. Чёрт его знает…

Сидр в качестве аперитива несколько поднял настроение, а еда за шестьдесят сантимов хотя и выглядела сомнительным набором всего того, что не доели предыдущие клиенты, оказалась очень даже вкусной, и кажется, свежей. Заедая моллюсков неопознанной зеленью и ещё горячим хлебом, он оглядывается по сторонам, желая к хлебу — зрелищ.

Лица соседей уже не кажутся маргинальными — обычные, в общем-то, мелкие клерки, припоздавшие работяги да тому подобный люд, не всегда интеллектуальный, но в общем, вполне законопослушный. В меру — с поправкой на среду и эпоху.

Былая злость непонятно на что прошла, к чему он отнёсся философски. Не первый раз накатывает этакое, и наверное, не в последний. Бытие эмигранта, оно и так-то усеяно разного рода сравнениями и ностальгическими ловушками, а умноженное на временну́ю инаковость, и подавно.

— Кофе, месье? — коротко осведомилась хозяйка, увидев, что он завершил трапезу.

— Нет, благодарю, — поспешил отказаться парень, выкладывая на стол шестьдесят сантимов и матерно вспоминая предложенный наглым портье завтрак за франк, и прикидывая, насколько его уже обманул месье Гранвилле, и насколько обманет ещё.

Вопреки подсупдным ожиданиям, останавливать его, запрашивая дополнительные су и сантимы хозяйка не стала, и он спокойно вышел на улицу. Там, постояв некоторое время, тревожно ожидая оклика и не дождавшись его, он пошёл мерить шагами улицы, бездумно глядя по сторонам, выискивая, куда бы сесть с чашечкой кофе.

Заведений, как нарочно, полно, и это тот случай, когда избыток выбора — зло! Отвык…

Да, это далеко не туристические улочки в будущем, с заведениями где только можно, и где нельзя — тоже, но выбор, чёрт подери, есть, и на любой вкус! А его сознание, исковерканное лакейством, всё время ищёт какие-то подвохи, какие-то незримые, но явственные для местных социальные границы, из-за которых могут…

… попросить. Вот просто подойти, и, едва заметно морща нос, предложить удалиться из заведения, в котором не место таким, как он. Здесь, сударь, бывают приличные люди…

А это… ну его к чёрту! Самолюбие, гордость, гордыня — называйте как хотите, но он, Ванька, уже не раб!

За намёк, пол намёка — в морду, и это — если где-то по-простому, в кабаке. А так… стреляться, драться на шпагах, на ножах… насмерть!

Он представил, как во Франции ему попадается кто-то из былых хозяев, или офицеров, бездумно и очень часто — бессмысленно, гнобивших его в штабе, или позже, на Бастионе, и как он, посреди бульвара или людной улицы, да в морду шакалу, в морду! А потом стреляться… или лучше — на саблях, да не до первой, чёрт бы её побрал, крови, а насмерть!

Здесь, во Франции, это можно… и нет, смерти он не очень-то боится, отбоялся. А вот унижения больше не потерпит…

Да и… х-ха! Офицер русской армии с саблей… в Европе, притом, наверное, в любой стране, это анекдот! В училищах дурно учат, а после они, наверное, и вовсе не берут в руки боевое оружие[ii].

Усмехнувшись криво, он постарался выбросить из головы нелепые мысли, несколько раз глубоко вздохнул, и кажется, помогло.

Наконец, нашлась кофейня средней руки, и он, по-прежнему настороженный, уселся за столиком на улочке, глазея на прохожих, и всё ещё не до конца осознавая, что вот так вот — просто сидеть в кафе, за чашечкой кофе, это не привилегия, а право!

Не только у него, но и вообще, любого человека…

… просто не везде. Не в каждом государстве.

Не почувствовав толком вкуса кофе, он расплатился, сгрёб, не глядя, сдачу, и пошёл к ратуше. Где-то там он может получить комплект документов, максимально возможный для человека, не являющегося гражданином Франции, но дающий не то чтобы равные… но всё-таки — права!

— К кому? — вяло поинтересовался медалированный немолодой швейцар при входе.

— К месье Леблану, документы получать, — коротко ответил попаданец, избыточно ясно ощущая каждое произнесённое слово, и пространство вокруг, и готовый, если надо…

— А… так нет его, уволился зимой ещё, — отозвался служащий, — это вам теперь к месье Карно.

Месье Карно оказался одышливым красномордым мужчиной титанических пропорций, которого не интересовали договорённости прежнего хозяина кабинета ни с поляками, ни с кем бы то ни было ещё. Он, не то после вчерашних излишеств, не то в принципе, брюзглив и недружелюбен.

— Да, месье, — кивает попаданец, пришедший от такой встречи едва ли не в отчаяние, — вот…

В потную руку месье Карно ложится очередной документ, выписанный на Аландах, а вместе с ним и сто франков банкнотами.

— Эт-то что⁈ — месье Карно брезгливо откидывает взятку в сторону, не слишком, впрочем, далеко.

— Прошу прощения, месье… — Ежи рассыпается мелким бесом, и, надеясь, что делает всё правильно, протянул оставшиеся документы, а к ним ещё сто франков, — всё что есть, месье…

Физиономия чиновника исказилась в презрительной гримасе.

— Ладно, чёрт с вами, давайте! — он небрежно цапнул купюры, скидывая их в ящик стола, — Понаедут тут…

… документы, впрочем, месье Карно выдал.

Выйдя из ратуши на подгибающихся ногах, Ежи достал из портсигара папиросу и прикурил, оперевшись спиной о стену. На вопросы швейцара покивал, не понимая толком, чего тот спрашивает, и, сделав несколько затяжек, от которых ещё больше закружилась голова, пошёл прочь.

В себя он пришёл после двух чашек кофе и ощутил совершенно зверский аппетит, будто и не ел менее получаса назад. Оглядевшись в поисках официанта, понял только сейчас, что зашёл не в классическое кафе, а, кажется, в патиссерию[iii]… и пообещал себе непременно разобраться во всех эти особенностях французского общепита. Ну, неважно…

Разложив на столе бумаги, ещё раз проверил их… и да, всё в порядке. Аппетит, тем временем, разыгрался совершенно зверский, так что пришлось закинуть в топку изрядное количество сладостей, в основе которых были засахаренные фрукты и орехи в меду.

Сладкое наконец-то включило мозг, и он, пусть не сразу, начал работать.

Ещё раз покосившись на саквояж с деньгами, стоящий возле столика, попаданец прикусил губу. Руан не то чтобы центр цивилизации, и очень может быть, что в Париже ему предложат условия чуть лучше.

С другой стороны, какая разница, где именно находится филиал Французского банка? Нет, если потом окажется, что в Париже условия чуть лучше, он переведёт деньги в парижское отделение…

— Но это всё будет потом, — решил он наконец, и, подхватив саквояж, решительно отправился в сторону банка, отделение которого он видел, пока шёл к Ратуше.

Сейчас, почти на финише очередного жизненного этапа, всё разом обострилось. И паранойя, и…

… шарахнувшись от группы подозрительного вида людей, он крепче сжал ручку саквояжа. В конце концов, если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят!

— Да, месье, открываем, — равнодушно кивнул немолодой, уже хорошо за тридцать, плотный клер с интересными бакенбардами, — иностранцам тоже, если документы в порядке.

Он выразительно покосился на Ежи, и то, чуточку суетясь, протянул их все разом — и от месье Карно, и выписанные на Аландах.

— Лишнее, — клерк, месье Пиноше, всё ж таки покосившись в них, отодвинул выписанные на острове документы в сторону.

— Да, да… всё в порядке, — заключил наконец он, — не вижу никаких препятствий для открытия счёта.

— Я… — у попаданца разом пересохло во рту, — Я сумел вывезти наличные, и… хм, понимаете, достаточно заметная…

Перенервничав, он замолчал, на что месье Пиноше, правильно поняв и его волнение, и рыскающий по общему залу взгляд, пригласил эмигранта в отдельный кабинет.

Ни саквояж, ни некоторая мозаичность средств, банковского служащего ничуть не удивили. Пробурчав что-то по поводу дикой России, он принялся оформлять вклад, заодно пересчитывая его, и…

… — двести семнадцать тысяч франков, — выдохнул попаданец вместе с дымком от сигары, подаренной клиенту в знак приязни и дальнейшего сотрудничества.

От таких сумм кружится голова, и всё не верится, что это всё — его…

И вроде не первый день, а вернее даже — неделю, он таскает с собой саквояж, но… это было как бы не взаправду, понарошку! А сейчас, когда банковский служащий подтвердил и само наличие денег, и сумму, и то, что эта сумма — его…

… вот теперь, и только теперь, он поверил в это. Да и то, наверное, не до конца.

В планах… многое и немногое одновременно. Много всякой мелкой суеты с арендой квартиры, учёбой в Сорбонне, знакомству (непременно!) с будущими Великими.

Может быть… да что там может, непременно вложит деньги — ведь он помнит пусть не всё, но достаточно, и уже самые громкие названия грядущих Гигантов никак не пропустит! А патенты? Пусть не сразу и не все, но если поковыряться…

Но в первую очередь — жить, просто жить. Никаких приключений!

Ну, может быть, скачки, охота, да прогулки под парусом, и лет через десять или двадцать — неспешное путешествие на собственной яхте по самым интересным и живописным местам! Охота на слонов и буйволов в Африке, Китай, Патагония…

Если, разумеется, к этому времени он захочет какой-то новизны и приключений.

… а в том, что у него через десять лет будет собственная яхта, Ванька, он же Ежи Ковальски, нисколько не сомневается!

[i] Су — в просторечии до перехода на Евро 5 сантимов, ну или если хотите — копеек. Такой монеты в описываемый период НЕ существовало, это именно просторечие для обозначения нужной суммы — так сказать, по старой финансовой памяти.

[ii] Все (!) источники сходятся на том, что обучение фехтованию (за исключением фланкирования, то есть штыкового боя) в армии Российской Империи было поставлено из рук вон плохо. Какие-то мастера были, но мало, а в описываемое время отмечалось (по результатам Крымской войны в основном, а так бы, наверное, и не спохватились), что и кавалеристов в России из рук вон плохо обучали не то что фехтованию, но даже рубке и верховой езде.

В это же время в армии Франции, да и в обществе в целом, фехтование было поставлено отлично, какие-то навыки имели едва ли не все, кто хотя бы пыжился относиться к среднему классу. В Пруссии, в Германии вообще — аналогично.

[iii] Патиссерия — кондитерская, специализирующаяся на сладостях.

Глава 2

Прибытие провинциала в Париж

Небо над Парижем тёмное, грозовое, с низко нависшими, почти чёрными тучами с еле заметной проседью и ледяными высверками молний. Опасное, давящее на подсознание, чуть ли не эсхатологическое, наводящее на непрошеные мысли о Всемирном Потопе.

С тревогой поглядывая наверх — туда, где живёт грозный Яхве и целый пантеон разнокалиберных богов и божков, Ванька, поплотнее зажав саквояж подмышкой, ускорил шаг, время от времени срываясь на неприличную для уважающего себя человека трусцу, спеша поскорее убраться из порта. Попадающиеся ему нечастые прохожие, выглядящие чуть ли не через одного клошарно, а иногда и откровенно опасно, быть может, в другое время стали бы серьёзной проблемой, но сейчас и они больше озабочены тем, как укрыться от приближающегося ливня, а не погоней с весьма сомнительным результатом.

Одна из таких компаний, с дурным гоготом курившая под низким козырьком какого-то обветшалого склада, передавая по кругу бутылку не иначе как с абсентом, припустила было за ним, выкрикивая что-то подходящее случаю, но быстро отстала, не пробежав, наверное, и полусотни метров.

С неба начали срываться первые капли — крупные, тяжёлые, холодные, оставляющие после себя мокрые разводы на грязных улицах, начавшиеся собираться в такие же грязные ручейки.

Чуть погодя, будто специально выждав время по всем старинным канонам драматургии, поднялся сильный ветер, порывистый и резкий, норовящий бросить в лицо всякий сор с земли. Сощурившись и брезгливо прикрыв лицо рукой, Ванька ещё сильнее наклонил голову и поспешил прочь.

Капли застучали всё чаще и сильней, так что попаданец, забыв о достоинстве, вздел саквояж над головой и припустил со всех ног, выискивая какое-нибудь подходящее укрытие. Меж тем, по земле уже потекла вода, неся с собой не только обычный сор, но и фекалии, и трупики мелких животных, так что к необходимости спешки прибавилась ничуть не меньшая необходимость внимательности. Не дай Бог навернуться в этакую клоаку!

Несколько минут спустя, заскочив в первое же попавшееся бистро, он весело улыбнулся скучающему в одиночестве хозяину, немолодому худощавому мужчине с роскошными пышными усами и неожиданным для такой комплекции солидным брюшком.

— Успел, — выдохнул парень, сняв с себя сюртук и шляпу, и стряхивая капли воды на пол, — добрый день, месье!

— Добрый, — улыбнулся в ответ владелец заведения, — воистину добрый для вас.

Будто в подтверждение его слов, на улице разразился сущий ад — с потоками воды, неистовыми порывами шквалистого ветра, молниями с громами и прочими вещами, кои в старину приписывали гневу богов. Да что там в старину…

Они поулыбались друг дружке как хорошие знакомые, стихия, неистовствующая за дверью, разом сблизила их. В такую погоду инстинкты, требующие объединяться в стаю, чтобы переждать опасность, обычно берут верх над всяким хищничеством.

— Жан Пюэль, — благожелательно представился владелец бистро, — но постоянные посетители зовут меня папаша Пюэль.

— Ежи, или Жорж, — представился в ответ попаданец, добавляя в порыве откровения, — и как легко догадаться — поляк!

— А-а, как же! — расплылся в улыбке месье Пюэль, и, напрягшись, сказал несколько фраз на чудовищно искажённом польском.

— Дед у Наполеона офицером был, — с ноткой ностальгии сказал он, — лейтенантом шевольежеров в отставку вышел.

— Москву брал! — приосанившись, добавил месье Пюэль, разглаживая усы, — Да… славные времена были! Если бы не морозы…

— Да, морозы… — с трудом скрывая сарказм, согласился попаданец, которого эта ностальгия скорее позабавила.

— Славные времена были, — снова вздохнул француз и снова расправил усы, — только чудо тогда спасло Россию. Чудо и английские деньги…

Вскоре они болтали, как старые знакомые, и Ванька, то бишь Ежи Ковальски, имея единственного зрителя, легко и без напряжения отыгрывал роль. Его легенда ещё не в полной мере обросла подробностями, и сейчас, подпитываемый рассказами старого бонапартиста, он начал облицовывать её грубую кладку барельефами подробностей.

О поляках, служивших Наполеону, он неплохо знал ещё в России, но есть, как говорят, нюансы… ну или точка зрения, не суть. Одно и то же событие, прочитанное в русском источнике, и рассказанное противной стороной, звучит очень по-разному, и иногда настолько по-разному, что будто бы о разных событиях рассказывают!

А ему, Ежи, нужна как раз не русская версия событий… Тем более, папаша Пюэль — отличный зритель, совершенно не критично воспринимающий его игру, и, напротив, вольно или невольно подыгрывающий изо всех сил. Когда ещё будут настолько идеальные условия для прогона спектакля?

Месье Пюэль, почти не закрывая рот и размахивая руками так яростно, что кажется, немалую часть сквозняка в бистро он сам и создал, о работе не забыл. Попаданец и опомнится не успел, как заплатил (вперёд!) один франк за ранний обед или поздний завтрак, и, не всегда впопад кивая собеседнику, уютно устроившемуся напротив с бокалом вина, начал есть.

Впрочем, нужно признать, что если папаша Пюэль и нагрел его, то может быть, самую малость! Омлет из полудюжины мелких яиц с зеленью, ветчиной, и ещё какими-то секретными ингредиентами, отличные гренки, полдюжины сортов сыра на отдельной тарелке, ветчина, прекрасный вестфальский окорок, паштет, а чуть погодя круасаны с маслом и абрикосовым вареньем, и чудесный кофе…

… и особенно вкусно всё это на контрасте с непогодой снаружи.

Дождь, впрочем, вскоре прекратился, рваные остатки туч разогнал ветер, и на небе появилась несколько тусклая, но несомненная радуга, огромная, раскинувшаяся, кажется, решительно над всем Парижем!

Выйдя из бистро и чувствуя некоторую переполненность, вполне, впрочем, приятную, хотя и явно избыточную, попаданец решил, что жить — хорошо! По крайней мере — так…

Солнце принялось неспешно, но уверенно припекать, так что лужи на улицах начали ощутимо парить, и попаданец, одетый с некоторым избытком, стал потеть. Это, впрочем, большой проблемой он не видит, вот холод, это да…

Завидев омнибус, он поспешил к нему, не слишком даже интересуясь конечным маршрутом, а лишь полагая, что из припортового района ему в любом случае нужно убраться побыстрее. Он пока не знает, на что нужно обращать внимание, как отличить добрых парижан от недобрых, и как правильно отвечать, чтобы, при некоторой удаче, разойтись мирно.

Плата за проезд, а Ежи уточнял этот момент ещё в Руане, не фиксированная, зависит от количества остановок, да и то, кажется, можно поторговаться… впрочем, последнее не точно!

— Латинский квартал⁈ — глуховато переспросила пожилая тётушка, вцепившаяся в него как клещ, даже, для верности, ухватив за рукав, — Студент? Из Анжу?

Рассказывать ей, что он вовсе не из Анжу, попаданец не стал, да и по правде, не успел. Если послышался ей за стуком колёс и топотом подкованных копыт по булыжчатой мостовой знакомый акцент, то так тому и быть.

А потом тётушка дополнила свои придумки, и, гордясь проницательностью, навесила кружева подробностей так славно, что и захочешь, а лучшей легенды и не сочинишь!

— … отличное вино там, — причмокивает губами ветхий старичок, обращаясь не то к студенту из Анжу, не то к тётушке, не то ко всем пассажирам омнибуса разом. Старичку скучно, ему хочется общения, — вот помнится, наш полк был на постое в Анжере…

— Непременно! Да, да, возле Булонского леса генгет[i], там ещё такая рыженькая выступает, горячая штучка! — перегнувшись вперёд, брызжет слюной жизнелюбивый плотный мужчина средних лет, желающий срочно, вот прямо сейчас, поделиться полюбившимся ему адресом с молодым человеком из провинции. Кто ещё, как не он, опытный и повидавший жизнь мужчина, может дать полезные советы славному юноше⁈

У мужчины не то тик, не то он беспрестанно подмигивает, от чего его рассказ, вполне невинный по содержанию, приобретает нотки скабрезности.

— … племянница двоюродного мужа покойного, тот ещё шалун был! Он, помню…

— … а я ему подсечку, и ногой по голове, чтоб знал! — делится с приятелем подробности свежей драки мастеровой, одетый не без претензии на щегольство. Ссадины на его лице тоже свежие, и, судя по разного рода обмолвкам, дело это вполне привычное — как собственно ссадины, так и драки.

— Ост-Индская компания, говорю тебе! — горячо убеждает собеседника немолодой рыхловатый месье, сидящий наискосок от Ежи, — Да, да! Патронаж отменён, но я тебе говорю, именно поэтому самое время покупать! Путь падают, пусть! Я тебе говорю — сейчас, именно сейчас покупать! Ты же умный человек, и должен понимать, что сейчас Виктория непременно от России такой кусок отломит, что крошек от него на всё и на всех хватит!

— Да! — дёрнула тётушка молодого человека, с возмущением глядя тому в глаза, — Я ж о племяннице начала, ты мне почему не сказал, когда я на мужа сбилась⁈

Вывалившись из омнибуса несколько более взъерошенный, чем был до поездки, по крайней мере, ментально, Ванька некоторое время приходил в себя, пока снова не стал Ежи…

Проводив взглядом омнибус, он потряс головой, тщетно пытаясь вытрясти из неё племянниц, покупку и продажу акций Ост-Индской компании, рыженькую из генгета и прочие, столь же несомненно важные сведения. Вышло так себе…

— Привыкну, — чуточку нервно пообещал он себе, а позже и заулыбался, найдя ситуацию скорее забавной. Ну, в самом деле… был он как-то с мамой в Ростове, ещё в шестом классе, так там в трамвае ещё больший гвалт стоял. Юг!

Это после… отвык, всё-таки и время иное, и место. Да и Петербург, несмотря на всю его столичность и светскость, довольно-таки чопорный и неспешный город — настолько, что кажется иногда, что от холода и беспрестанной сырости эмоции его жителей ржавеют.

* * *

— Да, мадам Шерин, всё устраивает, — покивав, сообщил Ежи старой грымзе и её ещё более старой служанке, высушенной временем так, что она стала похожа на подкисший, начавший плесневеть урюк.

— Никаких девочек, — проскрипела мадам, назидательно поводив перед его лицом узловатым пальцем и кашляя, — вы понимаете, юноша?

— Да, мадам, — кивнул попаданец, — понимаю.

— И вы должны быть благодарны, что я, француженка и парижанка, даю вам приют…

Ежи изо всех сил демонстрировал эту самую благодарность, и мадам, ещё немного позудев, ушла, одарив эмигранта на прощание подозрительным взглядом.

— Вот же сука старая… — беззвучно произнёс он, закрыв наконец дверь.

… но впрочем, ничего нового!

' — Сдаём только славянам!' — мелькнуло в голове, но он решительно вытряхнул эту нелепость, потому что это — другое!

С жильём в Париже во все времена непросто, а сейчасначалась его османизация[ii], и столицу прекрасной Франции залихорадило разного рода земельными спекуляциями.

К тому же, как это обычно и бывает, дома, улицы и кварталы сносятся уже сейчас…

… а строятся, разумеется, очень не вдруг, и временами — очень и очень.

Многие из сносимых кварталов были переполнены просто невообразимо, потому что сто тысяч человек на квадратный километр при низкоэтажной застройке, это что-то невозможное! Нужно ведь понимать, что там не только жильё, но и какие ни есть улочки, магазины и магазинчики, бистро, всевозможные мастерские и полноценные фабрики.

Как⁈ Ну вот как это всё можно уместить на клочке земли⁈

По слухам, которые попаданец проверять не собирается, в таких кварталах народ строится всё больше не вверх, а вниз, создавая настоящие катакомбы и заселяя уже имеющиеся. Да и живут там… можно без особой натяжки сказать, троглодиты.

И вот этот вот человеческий материал выплеснулся отчасти на улицы Парижа обывательского, благополучного, и тоже, в свою очередь, возжелав и благополучия, и…

… в общем, в Париже сейчас непросто не только с жильём. Поэтому два франка в день за дрянной пансион в Латинском квартале, это, можно сказать, не слишком дорого. Да, можно поискать и получше… и вот этим-то он и займётся.

Ещё раз оглядев комнату в мансарде — узкую, неудобно низкую, скошенную, с влажными потёками на потолке, узкой кроватью и…

… да, он проверил — горшок под кроватью, несколько облупившийся, но кажется, достаточно чистый, тоже на месте.

— Это всего-то на неделю, — тихонечко сказал он, но потом посмотрел на ночной горшок… и утешиться не получилось, потому что горшок — это почти символ Эпохи.

— Надо побыстрее разбогатеть, — пробурчал он на польском, начав разбирать пожитки.

Разобрав и разложив их, он открыл дверь и вышел, но почти тут же остановился — там, внизу, этажом ниже, уже кто-то возится с замочной скважиной. Не желая толкаться с соседями на узенькой крутой лестнице, расшаркиваясь и фальшиво улыбаясь, Ежи решил чуточку переждать.

— Чортовы лягушатники, — услышал он, не сразу поняв, что говорят на русском…

… и чёрт его знает, как к этому относится! Потому что с одной стороны — соотечественники, а с другой, учитывая его не самую простую биографию, то ну их к дьяволу!

Выждав для верности несколько минут, он спустился вниз, и, раскланявшись с одним из постояльцем, немолодым, поеденным молью мужчиной из провинции, отошёл чуть поодаль и встал в задумчивости, поняв, что он решительно не представляет, а что же ему, собственно, делать⁈

Ну то есть план покорения Парижа в целом — есть, но вот частности…

— Пум-пу-пу-пум! — бездумно пропел он, и, качнувшись на носках ботинок, так же бездумно вытащил часы, без всякой цели пощёлкав крышкой, и только потом глянув, раз уж достал, на циферблат, согласно которому сейчас три пополудни.

' — Кстати, — мелькнула запоздалая мысль, — надо что-то делать с драгоценностями!'

В Руане он решил не продавать их, потому что настоящую цену ему вряд ли дали бы, да и к эмигранту, только что прибывшему в страну, могли появиться вопросы, ну или по крайней мере — слухи, которых он предпочёл бы избежать. А Париж видывал ещё и не то, он всё переварит!

Проблема… хотя и сложно назвать наличие драгоценностей этим словом, но всё ж таки — проблема! Таскать с собой, зная о парижских карманниках, это такое себе… тем более он, чужак в чужой стране, свежий иммигрант, привлекает внимание, как фонарь на мачте в ночном море. Оставлять в пансионе…

— Н-да, дилемма, — пробурчал он, решив всё-таки оставить драгоценности в номере, потому что… а какие у него, собственно, альтернативы?

Живот тем временем заурчал голодным хищником, не помня, что не так давно был заполненным свыше всякой меры. Пожав плечами, попаданец решил поддаться греху чревоугодия, полагая его не таким уж и смертным.

— Я ж расту! — подбодрил он себя, и, постаравшись получше запомнить окрестности, решительно зашагал в поисках подходящего бистро. Ну или чего-то иного…

… надо, чёрт подери, разобраться со всеми этими особенностями французского общепита!

Меряя шагами Латинский квартал, и с любопытством вертя головой, он решительно не боится показаться провинциалом! Потому что — да, провинциал бывает смешон, но провинциал, пыжащийся показать себя искушённым столичным жителем, смешон вдвойне и втройне!

А смотреть здесь, чёрт подери, есть на что. Он, как будущий архитектор, прекрасно знает, пусть и «вприглядку», многие города Европы и мира, в том числе и их былой и грядущий, или вернее — предполагаемый облик.

Но никакие альбомы не могут передать атмосферу настоящего, с цоканьем копыт и громыханием колёс, с запахом навоза, с бесчисленными стройками, с говором, и главное — с поведением людей, их манерами и привычками. Вроде и есть что-то похожее, знакомое… но, тысяча чертей, совершенно не то!

Облик квартала в целом узнаваем, но вот детали… они складываются плохо. Паззл не сходится.

— Деревенщина! — натолкнувшийся на него парень зол, и, не стесняясь в выражениях, поведал Ежи, куда ему нужно иди, и маршрут — очень подробный. Не слишком рослый, несколько даже костлявый, он, тем не менее, местный…

Попаданец, чувствуя за собой часть вины и не желая ввязываться в дурацкую ссору, забормотал что-то извинительное, попытавшись отступить. Но парижанин, шагнув вперёд, с силой толкнул его на двух молодых парней, и те, заругавшись, отвесили ему пару тумаков и…

… проинспектировали карманы.

Он успел перехватить руку с часами… с его часами (!), и, озверев, саданул сверху локтем в переносицу, вырубая так надёжно, как это вообще возможно. Напарник воришки, невысокий длиннорукий коротышка с отменно кривыми ногами потомственного парижского рахита, тут же вцепился в него обезьяной, даже попытавшись обхватить ногами.

— Жорж, давай! — заорал прямо в ухо обезьяноподобный, и Ежи, не дожидаясь удара сзади, подсёк ногу коротышки и рухнул на него, попытавшись максимально впечатать того в мостовую. Судя по болезненному вскрику, получилось…

… и он тут же, стараясь не думать, что за дрянь может быть на мостовой, перекатился под коротышку, и как оказалось — вовремя!

Жорж… или кто он там, не успел в полной мере сдержать удар, и пинок пришёлся куда-то в бок его кривоногого напарника, вскрикнувшего ещё раз и засучившего ногами.

Воспользовавшись этим, попаданец поднырнул рахиту под руку, вывел на болевой, и вывернул руку к чёртовой матери! Вряд ли это разрыв сухожилий или перелом, но вывих, и притом качественный — ручаться можно!

На этом его победа едва не обернулась фиаско, ибо долговязый Жорж достаточно умело лягнул его в голову. Он, в общем, почти успел убрать её… но почти не считается, да и твёрдый носок ботинка, это ни разу не босая нога, так что прилетало знатно.

Впрочем, вырубить попаданца не удалось, и, пусть несколько оглушённый, он ушёл в защиту, отбиваясь от нападающего и достаточно грамотно держа дистанцию — благо, для фехтовальщика это основа-основ. Жорж атаковал странно, непривычно и довольно опасно, целя в лицо и горло растопыренной пятернёй и пытаясь обрабатывать голени носками ботинок.

Но эффект от нокдауна у попаданца быстро прошёл, и он, получив несколько чувствительных ударов по ногам и одну почти неощутимую оплеуху, выждав момент, шагнул навстречу и всадил колено под рёбра — в лучших традициях тайского бокса. Потом, ничуть не стесняясь, добавил с другого колена в лицо, обхватив голову руками, и только потом опомнился, с немалым трудом удержавшись от…

… контроля.

А зевак вокруг… и только телефонов не хватает, и что интересно — вмешаться никто и не подумал.

— … на провинциала Жоржи со своими молодчиками, а тот — даром что ворон всех посчитал, малый не промах!

— … да, часы решил…

— Нарвался, да и давно нарывался! — громогласно рассуждает красномордый, самодовольного вида тип, из тех, которые всегда и всё знают и умеют лучше других, — Я ему много раз обещался задать хорошую трёпку, но парень и без меня неплохо справился!

Из контекста Ежи понял, что эти молодчики в Латинском квартале известны если не хорошо, то достаточно, но они — не то чтобы свои… но и не вполне чужие. В отличие от…

Плюнув на это, злой, он кое-как отряхнулся и пошёл прочь, сопровождаемый взглядами и комментариями разной степени комплиментарности. Позади, за спиной, поскуливающий от боли рахит, поняв, что прямо сейчас его не будут вбивать в мясо, начал сыпать вслед угрозы, обещая найти…

… и вот если бы не зеваки, то ей-ей, попаданец бы вернулся и переломал бы ему к чертовой матери руки, а заодно и челюсть! Эти угрозы ох как нередко стараются воплотить в жизнь… потому что всё, что есть у таких молодчиков, это наглость и репутация.

Настроение резко поползло вниз, и мысленно костеря вагантов, обитателей Латинского квартала, парижан и всех французов разом, он дохромал было до брассери[iii], но заметив там компанию очевидных студентов, только что более благополучную, нежели большинство их товарищей, решил не заходить. Ну их к чёрту!

Ноги тем временем изрядно разболелись, и по-хорошему, не помешало бы закатать штанину, да посмотреть — а что там, чёрт подери, такое⁈ Да и алкоголем, наверное, стоит промокнуть… во избежание. До антибиотиков ещё очень-очень далеко, и чёрт его знает, что за дрянь могла попасть на ссадины!

Достав было портсигар, он сунул было папиросу в рот, но, опомнившись, спрятал её назад.

— Нужно поменьше курить, — пробормотал он, даже в мыслях не держа бросать, потому что, ну а смысл? Когда все вокруг курят, когда деловые переговоры или дружеская попойка, встреча в ресторане и кажется, решительно всё на свете, окутано клубами табачного дыма, не курящий человек выглядит как белая ворона, притом, что пассивное курение, оно как бы тоже не полезно…

— Вот и сходил на экскурсию, — усмехнулся он, совсем другими глазами глядя на вагантов и… хм, экскурсантов, передвигающихся по кварталу преимущественно группами. В голову полезла всякая ерунда в стиле «Их нравы», но попаданец не быстро, но неуклонно выдавил их по капле, решив не спешить с суждениями…

… а ещё — купить, в самом деле, трость! Ну и, пожалуй, носить с собой револьвер.

Не без труда подавив желание вернуться в пансионат за револьвером… и вообще — вернуться, он на одном упорстве дошагал до расположенного неподалёку крохотного бистро в перекопанном переулке, перепрыгнув через груду булыжников.

Внутри народа вполне порядочно, хотя, как и надеялся Ежи, не так и много, не в последнюю очередь благодаря ремонту мостовой, отпугнувшему часть посетителей. Публика пёстрая, но, на взгляд парня, научившегося понимать такие вещи, вроде бы не буйная.

Во всяком случае, ни дурного гогота, ни шалых глаз, озирающихся вокруг в поисках приключений, он не заметил. Две разнополые парочки, изрядно потрёпанные вином и жизнью, маленькая компания из трёх человек, негромко обсуждающая что-то в дальнем углу, да несколько одиночек.

— Месье… — хозяин, немолодой крепыш явно с военным прошлым, вышел из кухни в облаке таких запахов, что моментально захотелось не то что есть, а — жрать!

— Жорж, — отозвался попаданец, — Жорж Ковальски.

— Жак Меланшон, — чуточку поклонился мужчина, — владелец этого заведения, к вашим услугам!

— Рад знакомству, месье Меланшон, — улыбнулся парень, подмечая машинально, что светских манер у владельца парижского бистро будет побольше, чем у большинства офицеров, с которым ему довелось встречаться в Севастополе.

— На ваш вкус чего-нибудь, — попросил он, и спохватился, — Да! Не слишком плотно, пожалуй, и не слишком дорого! И… для начала рюмку самого крепкого пойла, что у вас есть, месье Меланшон.

— Понимаю, — кивнув мужчина, позволил себе задержаться взглядом на ссадине, набухающей кровью на скуле попаданца, — Абсент? Самое то, чтобы забыть неприятности.

— Это… — начал было Ежи, но тут же заткнул фонтан красноречия, — Да, абсент будет в самый раз.

Не прошло и минуты, как перед ним на небольшом подносе появилась рюмка абсента и несколько ломтиков сыра.

Чистый носовой платок у попаданца всегда с собой, и он, не долго думая, смочил его в абсенте, и, протерев сперва скулу и лицо, задрал штанину, принявшись протирать ссадины на ноге. Выглядят они… не слишком хорошо, и по опыту он знает, что дальше будет хуже! Всё это набухнет кровью, схватится корочкой, покроется иссиня-чёрными разводами и будет изрядно болеть.

Протирая ногу и шипя от боли, он ругался тихохонько на польском, потому что — курва, и что тут ещё добавить⁈

— О… месье из Польши⁈ — услышал он, сказанное с необычайной экспрессией.

— Absolutnie racja, — машинально отозвался попаданец, настороженно поднимая голову и глядя на молодого рослого парня со статями молотобойца, подошедшего от соседнего столика, — с кем имею честь?

— О, прошу прощения… — повинился тот, — Матеуш Вуйчик, из Познани!

— Ежи Ковальски, — отозвался попаданец, — из Сибири.

— О… — уже привычно отозвался Матеуш, — понимаю! Не будет ли бестактностью с моей стороны пригласить пана за наш столик?

Сказано было, разумеется, на польском, и Ежи, чувствуя лёгкий холодок в груди, согласился. Легенда его, пусть и кое-как обкатана, но…

… всё обошлось.

Его новые… хм, друзья, оказались людьми достаточно деликатными, чтобы задавать неудобные вопросы…

… и достаточно опытными, чтобы понимать, что у человека могут быть такие особенности биографии, о которых не стоит упоминать лишний раз.

— Да… — крепко ухватившись за рюмку с абсентом, Матеуш тяжело уставившись куда-то в угол, — тяжкие были времена!

— Но славные, — жарко выдохнул Якуб Шимански, невысокий, заросший бородой по самые брови, и больше похожий на еврея, чем на потомка славного шляхетского рода, — Вся Польша…

Не договорив, он снова выдохнул, помотав головой, будто отгоняя от себя что-то.

— Вся! — ещё раз добавил он, будто убеждая кого-то…

… а быть может, и себя.

— В крови, в крови потопили, — кликушески затряс головой Бартош Камински, непримечательный ничем, пока не взглянешь в его глаза — большие, необычайно красивые…

… с огоньками фанатизма в них, а быть может, и безумия.

Разговор дался попаданцу тяжело. Оно и так-то…

… а слушать, как русские войска карали четверть века назад восставших, слушать о зверствах… не хотелось, да и откровенно говоря, не верилось.

Враги, как известно, всегда очерняют…

… но с другой стороны, обмолвки старых солдат о покорении Кавказа он слышал своими ушами, а там подчас всплывали такие подробности, что…

… в общем, он решил об этом не думать, просто чтобы с ума не сойти.

— Прошу прощения, панове, — спустя два часа Ежи решительно встал из-за стола, — пора! Сами понимаете, дела…

Дел, собственно, никаких нет, просто и у этой компании их тоже нет… и судя по всему, они продолжат пить, только что не здесь, а после, к гадалке не ходи, пойдут искать приключений, и поэтому — ну их к чёрту!

Уйти, впрочем, удалось не быстро. Были поцелуи, клятвы в любви, обещания непременно познакомить с очень важными людьми…

Но вырвался и пошёл прочь, не оглядываясь и испытывая очень сложные чувства. Парни, с одной стороны, хорошие, с другой…

… он уже начал сомневаться в том, что ему стоит оставаться поляком.

— В ломбард, — постановил он, собираясь с нетрезвыми мыслями. Как-то так странно вышло, что вроде и не хотел, а заплатил не только за себя… притом даже не просили, а…

— Чёрт! — ругнулся он, не зная, как к этому относиться. Становиться кошельком ему решительно не хочется, но… видно будет.

Вспомнив снова, что хотел купить трость, Ежи зашёл в первый попавшийся ломбард, не смущаясь ни обилием дешёвого хлама, ни впечатлением общей засаленности и самого заведения, и его хозяина. Ему, в конце-концов, ехать, а не шашечки!

— Покрепче, да? — владелец, пожилой бодрый еврей такого почтенного профессорского вида, что это невольно настораживало, вплоть до желания покрепче держать кошелек, подёргал себя за бороду.

— И недорого, — уточнил паренёк, — Все эти… с женскими фигурами и прочими излишествами не стоит.

— Зря, молодой человек, зря, — осуждающе качнул головой еврей, и его завитые пейсы качнулись подтверждающее, — молодость даётся один раз…

— Впрочем, кто я такой, чтобы судить? — поправился он, заметив, что клиент не в настроении.

Несколько минут спустя перед попаданцем было уже с дюжину тростей, и он, не долго думая, выбрал одну из них — дубовую, не слишком длинную, с увесистой рукоятью. Такой достаточно удобно фехтовать, а при необходимости можно перехватить за другой конец и использовать на манер палицы.

В пансионат Ежи вернулся незадолго до ужина, успев обойти изрядное количество магазинов, ломбардов и лавок старьёвщиков, приглядываясь и прицениваясь. Гардероб ему обновлять решительно необходимо, но не сходу же!

Неделю, а то и две походить, прицениться, посмотреть, во что одеты обыватели в разном возрасте и статусах, и только потом…

Деньги есть, да… но карман они ему не жмут! Да и знает, пусть не за собой, так за другими, такую штуку, что стоит только начать тратить, так и не остановишься, пока не потратишь.

Париж, культурная столица, соблазны… к чёрту! Лучше, хотя бы на первых порах, быть жмотом… да и потом, пожалуй, тоже.

— Ба-а… какие люди! — услышал он, подойдя к пансиону, и остановился невольно, насторожившись и приготовившись ко всякому.

Двое. Физиономии… он просканировал их, пытаясь вспомнить в антураже барского дома и бастионов Севастополя…

… но нет, решительно незнакомы. Средних лет, выправка… а вернее её остатки, показывают, что эти господа некогда служили, но вероятнее всего, давно и не слишком долго.

— Понимает, — нехорошо усмехнулся говоривший, невысокий крепыш с пшеничными усами, переходящими в роскошные бакенбарды, — всё они русский язык понимают! Кур-рва…

Ругательство сказано достаточно тихо, так что Ежи решил, что он его… хм, не расслышал. Драк на сегодня с него достаточно, да и вообще, кидаться с лаем в ответ на каждую шавку, тявкнувшую из подворотник, это никакого здоровья не хватит!

— Пол-лячишки, — выплюнул через редкие зубы второй, обладатель несколько клочковатой и жидкой, но тщательно лелеемой чёрной бороды, — мерзкий народец! Добр Государь был покойный, я бы вас за предательство в крови бы утопил! И плевать, плевать на Европу!

Он, ничуть не фигурально, начал плевать куда-то в сторону, где, по-видимому, находилась в его воображении антропоморфная коллективная Европа.

— На кой чёрт всё время на неё оглядываться, на Европу треклятую⁈ — продолжил он после короткой паузы, дыша резко и будто через силу, — Нас за своих здесь всё равно не считают и не посчитают, как бы мы не любезничали, так не один ли чёрт⁈

К концу фразы физиономия его приобрела опасный оттенок, а последние слова бородатый буквально выплёвывал, и в них было больше слюны и эмоций, нежели смысла.

— Господа? — отступив на шаг, сказал попаданец, вложив в единственное слово и вопрос, и предупреждение. Трость едва заметно выставлена вперёд, и человеку знающему нетрудно увидеть, как легко из такой позиции перейти к атаке…

… и эти двое, судя по всему, относятся к знающим. Будь у них трости при себе, кто знает…

— С-с… сударь, — судя по наглому, вызывающему прищуру прищуру так и не представившегося пшеничного, подразумевалось то самое… — не хотите ли объясниться по поводу действий ваших… земляков?

— Все они — подданные Российской Империи! — непрошенно влез чернобородый, — А если они стали забывать об этом, наши пушки живо это напомнят! Ваше предательство не забыто, и если прощено Государем, то не армией! Всё, всё попомним!

— Погоди… — попросил его товарищ, — не горячись, не надо. Не стоит оно того!

Достаточно быстро прояснилось, что в пансионе успели побывать новые друзья Ежи, и, попросив служанку позвать проживающих здесь русских господ, что-то там наговорили…

… притом, что сам он помнил точно, что не просил их об этом, а просто в разговоре упомянул, что вот-де, русские проживают и в его пансионе, упомянув об этом, как о курьёзе. Всё…

— Господа… — он, не желая раздувать конфликт, поклонился едва заметно, очень формально и холодно, — приношу извинения за действия моих знакомых, и спешу заверить, что никоим образом не просил их об этом ни прямо, ни косвенно. В свою очередь, прошу воздержаться от… замечаний, в таком-то тоне!

Пшеничный, ничего не ответив, чуть помолчал, сверля Ежи глазами, а потом очень коротко и небрежно поклонился, и, схватив за руку своего товарища утащил его в дом. Сопротивляясь в стиле «держите меня семеро», и кидая на предполагаемого поляка огненные взгляды, тот позволил себя утащить, но уже будучи внутри повысил голос… и градус.

Врываться внутрь, выясняя отношения, попаданец не стал, хотя его это изрядно покоробило. Впрочем, он и так-то бы не лучшего мнения о дворянах Российской Империи, так что очередная эмоциональная копеечка в эту драконову гору мало что изменила.

Выждав с минуту, попаданец, изрядно заведённый, проследовал внутрь, в крохотный, уже опустевший холл, и поднялся наверх, мысленно проигрывая варианты развития событий. Так-то чёрт бы с ними…

Но чернобородый, судя по всему, не привык сдерживать эмоции, а манеры у него самые что ни на есть дурные, хотя он, вероятнее всего, полагает иначе.

В голову полезли варианты того, кем бы он мог быть, с такими-то манерами, и, по суждению бывшего лакея, неплохо обученного разбираться в сортах гостей, выходит не иначе как представитель провинциального уездного дворянства. А вернее, той её части, не обнищавшей ещё в конец, но уже озлобленной, живущей в кредит, в том числе и заслугами предков, некогда близких к трону. Всё-то им кажется, что им должны, что их незаслуженно обделили, обошли…

— Да и чёрт с ними, — в сердцах ругнулся попаданец, постаравшись выкинуть из головы неприятного гостя, — этого ещё не хватало, в собственной голове его, как в номерах, заселять!

Умывшись и заранее переодевшись к ужину, он завалился на узкую кровать с книгой, решив с её помощью забыться от неприятностей. По уверениям владельца букинистического магазина, данный опус, несмотря на изрядную его потрёпанность и абсолютно незнакомое название, едва ли не реинкарнация «Жиля Бласа[iv]» на новый лад.

Несмотря на скепсис попаданца, книга оказалась достаточно занимательной. До оригинала ей куда как далеко, но герои произведения, представляющие собой интересный срез французского общества, выписаны, кажется, не без знания дела и вполне старательно, с большим вниманием к деталям.

Правда, продираться через жаргонизмы и смысловые торосы было подчас сложно, и это — мягко говоря… Впрочем, попаданец и сам знает, что с французским языком у него некоторые проблемы, а вернее — пробелы.

Как бывший лакей, он знает всё от и до в этикете и сервировке стола, а как человек, занимавшийся самообразованием по Вольтеру и Дидро, может уверенно рассуждать о философии и политике, бичевать язвы общества и тонко шутить. При желании даже с отсылками на греческих и римских авторов, с цитатами на соответствующих языках.

А вот обычная, повседневная жизнь, французская рутина, презренный быт и уж тем более современные жаргонизмы, коих во французском языке, весьма живом и быстро меняющемся, предостаточно, вызывает у него проблемы…

Всё это, разумеется, решаемо, и более того, «высокий» французский попаданца, делает его, в глазах окружающих, несомненным представителем едва ли не аристократии… но здесь могут возникнуть другие сложности, так что Иван, он же Ежи, он же Жорж, предпочитает отмалчиваться, не претендуя на высокий социальный статус…

… хотя это не всегда помогает.

Услышав звук колокольчика, попаданец не сразу понял, что это, должно быть, приглашение на ужин. Усевшись на кровати, он задумался…

Есть, откровенно говоря, не хочется, и, хотя в его желудке найдётся достаточно места для плотного ужина, в иное время он бы, пожалуй, не стал спускаться. Но сейчас…

— А они ведь всё на свой лад поймут, — процедил он сквозь зубы, обулся, и решительно вышел за дверь, идя, кажется, не на ужин, а на бой!

— Мадам… — едва заметно поклонившись старой грымзе, сидящей по главе стола, он подошёл к своему месту, — месье…

Не зная имён присутствующих, он просто склонил голову.

— Месье Ковальски, — важно кивнула мадам Шерин, изо всех сил изображающая из себя вдовствующую королеву, что у неё, мещанки даже не во дворянстве, откровенно говоря, получается из рук вон плохо, — Вы, кажется, знакомы с вашими соотечественниками?

В голосе старухи прозвучала нотка предвкушения… или это только кажется?

— Не имею чести, — несколько поспешно отозвался чернобородый на дурном французском, и тут же побагровел, так двусмысленно это прозвучало, — Не имею чести знать этого… месье.

Мадам Шерин на мгновение прикрыла глаза морщинистыми веками, улыбаясь, как она полагала, тонко…

… ах, эти интриги!

Ванька несколько запоздало понял, что, кажется, к ужину он спустился совершенно зря.

— Месье Давыдов, — соизволила она представить чернобородого, и месье Васильев.

Русские склонили головы с самыми кислыми выражениями физиономий, даже не пытаясь проговорить обязательную в таких случаях радость от знакомства.

— У вас, должно быть, много тем для разговоров, — хозяйка дома плеснула масла на эту охапку русско-польских отношений…

… и всё-то она, старая карга, понимает!

— О да, — тоном провинциального трагика произнёс чернобородый Давыдов, возя по пустой тарелке ножом с таким видом, будто он представляет на ней Ежи, — Это спор славян между собою, домашний, старый спор, уж взвешенный судьбой[v]…

Попаданец на это лишь улыбнулся — так ядовито, как только мог…

… ибо кто, как не он, знает о судьбах Империи!

Сказать, что ужин прошёл в напряжённой обстановке, не сказать ничего, но наверное, выражение «Как на пороховой бочке» можно назвать в этом случае более чем уместным.

Пища, тщательно пережёвываемая, падала в желудок, царапая пищевод, и ложилась там, по ощущениям Ежи, цементными глыбами. Вкус… был, но странный, всё то слишком кислое, то отдаёт желчью.

А мамам Шерин, сука старая… На кой чёрт ей это понадобилось, гадать можно бесконечно — может, на старости лет остатки здравого смысла, прихватив под руку память, неспешно ушли прочь, по дороге из жёлтого кирпича, а может…

Вариантов, на самом деле, много, но главное — за ужином она, не скрывая рептильих эмоций, старательно стравливала гостей. Давыдов несколько раз дёргался было, бросая столовые приборы и бормоча что-то нелестное, но товарищ одёргивал его вовремя.

Прочие постояльцы, судя по всему, ситуацию восприняли как этакий спектакль, разыгрываемый к их вящему удовольствию мадам режиссёром. Понимать это было мерзко, да так, что и сама мадам, и падальщики-пансионеры, в его глазах изрядно расчеловечились, став этакими тварями, натянувшими свежесодранные человечьи кожи на склизские, чешуйчатые рептильи морды.

' — Как это всё нелепо, — несколько отстранённо подумал он, запивая еду крохотным глотком совершенно безвкусного вина, — всё идёт не то чтобы к скандалу, а пожалуй, что и к дуэли! Неужели это всегда так?'

Память услужливо подкинула нечастые, но бывшие в Петербурге на слуху дуэли, и, чуть покривившись, он признал, что этот, пожалуй, выйдет ещё не самым дурацким! Если по меркам Петербурга, разумеется.

Как с дуэлями обстоят дела здесь, во Франции, он не знает толком…

… и собственно, только поэтому сдерживается. Поэтому, да, пожалуй, потому, что не знает, кому он больше хочет заехать по физиономии массивным бронзовым подсвечником, стоящим на столе — хаму Давыдову или старой суке мадам Шерин?

Страха как такового нет, а вернее, нет страха перед русскими дворянами, сталью или свинцом… но есть не то чтобы страх, но опаска — перед французским правосудием.

— … если бы ваш батюшка был дворянином, — шипит Давыдов, — я бы…

— О… — язык у попаданца опережает мозги, — батюшка у меня из дворян, не сомневайтесь! А ваш?

Давыдов так резко и так сильно подался вперёд, что стол проскрежетал по полу, а посуда частично слетела со стола. Мятая салфетка полетела в лицо Ежи…

— Дуэль! — каркнул Давыдов, выплёвывая слова и эмоции, — Насмерть!

[i] Генгет — Развлекательное заведение на открытом воздухе, где подают еду и напитки, часто с музыкой и танцами.

[ii] Османизация Парижа — градостроительные работы под руководством барона Османа (Хаусмана) при Наполеоне Третьем.

[iii] Брасери — Заведение, предлагающее более плотное питание, чем кафе, но с менее изысканным меню, чем ресторан. Часто работают целый день и подают блюда традиционной французской кухни.

[iv] История Жиля Бласа из Сантильяны — плутовской роман, написанный Аленом Рене Лесажем с 1715 по 1735 г. Считается последним шедевром плутовского жанра.

[v] А. С. Пушкин. «Клеветникам России». Одно из тех произведений, которое ему не могут простить поляки, да и не только они, и зная его контекст, понять их можно. Помимо всего прочего, стихотворение было написано Пушкиным в Царском Селе накануне или во время осады Варшавы (Ноябрьское восстание 1830 — 1831 гг.). Внешним поводом к написанию стихотворения явилось выступление некоторых депутатов во французской палате с призывом вооруженного вмешательства на стороне поляков в военные действия между русскими и польскими войсками.

Глава 3

Двадцать четыре часа

Отвернув чуть в сторону лицо, и едва заметно прикрыв усталые глаза тяжёлыми, набрякшими веками, Валевский слушал конфидента, едва заметно покачивая начищенным до нестерпимого блеска носком ботинка. Человек, скверно знакомый с министром иностранных дел Французской Империи, посчитал бы это за равнодушие, и жестоко ошибся! В те моменты, когда полное лицо непризнанного бастарда Наполеона принимает сонное, равнодушное выражение, в его голове происходят самые активные процессы.

Опытный чиновник и дипломат, не понаслышке знающий о нравах Русского Двора, он как никто постиг науку лицемерия, и отыграть, притом отменно, без единой нотки фальши, может любую роль. Если он посчитал нужным не тратить ресурсы мозга на то, чтобы удерживать на лице хотя бы привычную, ничего не значащую приятную улыбку, значит, информация, которую он слушает, крайне важна.

Сидящий напротив неприметный, весь какой-то усреднённый чиновник, невеликий чин которого не отражает его реального влияния в МИДе Франции, спокойно и методично, несколько сухо, но очень наглядно рассказывает о положении дел в русском стане. Речь у него поставленная, грамотная, с отменно выверенными лаконичными формулировками, выдающая не только немалый интеллект и эрудицию, но и привычку к чтению лекций, и как бы не к университетской кафедре.

Закончив говорить, он, не вставая с кресла, поклонился едва заметно, и замолчал. На какое-то время в просторном кабинете воцарилась тишина, которую с полным на то правом можно назвать оглушительной.

Звуки, доносящиеся с улицы, эту тишину не нарушают, а существуют как бы отдельно, в некоем параллельном мире. Не нарушает её и бестолковая весенняя муха, с жужжанием бьющаяся в стекло распахнутого настежь окна. Глядя на эту муху, можно было бы сочинить неплохие аллегории и провести параллели между насекомым, бьющимся о стекло в распахнутом окне, и людьми, но иногда муха, это просто муха.

Валевский, переменив позу и закинув ногу на ногу, усмехнулся саркастически, пробормотав себе под нос несколько слов на польском. Сказано это было, впрочем, достаточно тихо и явно не предназначалось для чужих ушей, так что чиновник если и расслышал что-то, не подал никакого вида.

— Интриги Русского Двора настолько далеки от понимания патриотизма, настолько мелочны и не отвечают интересам Государства, что нам, французам, да и, пожалуй, всей Европе, следует всеми силами поддерживать в России этот чудовищный в своей феодальной архаичности механизм, — негромко, но очень веско сказал министр.

— Нессельроде, — продолжил он, едва заметно сморщив нос при упоминании этого имени, — преследующий чьи угодно, но только не русские интересы, ревнивый к чужой славе и чужому влиянию, даже если это его собственный подчинённый. Спешка, с которой канцлер отстранил от переговоров Горчакова, и его готовность поступиться интересами России ради собственных интриг, не поражающих воображение своей масштабностью, заставляет удивляться всеядности русских императоров, готовых довольствоваться третьесортными подчинёнными, лишь бы только никто не превосходил их умом и талантом.

Конфидент едва заметно склонил голову, соглашаясь с патроном. Если не вдаваться в частности, не приглядываться к деталям, а рассматривать эпическое полотно России целиком — так, чтобы полностью охватить его взглядом, то именно таким образом и обстоят дела в этой варварской стране.

Российская Империи, по его мнению, состоит из широких мазков коррупции, родственных связей, жестокости власть имущих и обыденной грубости нижестоящих, находящихся в совершенно скотском состоянии. На этом фоне, не всегда гармонично, виднеются, если приглядеться, редкие и даже какие-то неуместные миниатюры аллегорического Просвещения, Любви и Добра…

… добрая половина которых, если всмотреться получше, скрывает под тогами и хитонами сапоги со шпорами, а то и жандармские эполеты.

— Россия, — изрёк Валевский, усмехнувшись недобро, — иногда выигрывает войны, устилая дорогу к Победе трупами своих солдат, но с такими правителями, даже выигрывая войну, они всегда будут проигрывать мир!

— А что фон Зеебах[i]? — отвлёкшись от патетики, поинтересовался Валевский совершенно обыденным тоном. Конфидент, впрочем, нисколько не удивился, привыкнув, что патрон иногда оттачивает на нём свои выступления.

— Прислушивается, — ответил чиновник, тонко улыбнувшись на короткий миг. Министр удовлетворённо прикрыл глаза и улыбнулся в ответ, показывая своё расположение.

— Нессельроде по-прежнему болтлив, — добавил конфидент, явно имея в виду нечто большее, нежели мог понять человек непосвящённый.

— Это хорошо для нас, — серьёзно сказал министр, — очень хорошо…

Объясняться им не требуется, позиция российского канцлера, и без того очень сомнительная на этих переговорах, стала ещё более странной после того осенью 1855 года информация о неофициальных переговорах между Францией и Россией попала к австрийцам. Нессельроде тогда очень возмущался «австрийскому коварству», но люди мало-мальски осведомлённые знали, что информация об этом попала к австрийцам через саксонского министра Бейста или от самого канцлера. Впрочем, учитывая родственные связи, разница невелика…

Нессельроде, несмотря на все свои негодующие возгласы о «австрийском коварстве», питает к Двуединой Империи самые тёплые чувства, и всё ещё надеется на воскрешение былого союза России с Австрией. Возможно, раскрывая информацию о переговорах России и Франции, он надеялся припугнуть Австрию…

… но в итоге Эстергази, австрийский посол в Петербурге, вручил ультиматум, согласно которому положение России на мирных переговорах ухудшилось кратно!

Ошибка? Может быть… Но такие ошибки непростительны канцлеру огромной Империи, а с учётом его нежных отношений к Австрии и некоторым осколкам Священной Римской Империи, и подавно!

Ранее речь шла о «нейтрализации» Чёрного моря, отказе России от исключительного протектората над Молдавией и Валахией, свободе плавания по Дунаю (что соединялось с потерей части Бессарабии),и наконец, о согласии России на коллективное покровительство всех великих держав живущих в Османской Империи христианам.

Многие десятки лет Россия объявляла себя единственной защитницей Веры, вмешиваясь в христианские дела самым неуклюжим образом и не допуская никого более в эту кухню. От сего сомнительного посредничества вреда бывало подчас куда как больше, чем пользы — если, разумеется, рассуждать с позиции османских христиан, которых раз за разом использовали в политических играх, как мелкую разменную монету. Ну а у Дома Романовых по этому вопросу своё собственное мнение, несомненно, единственно верное.

А сейчас, посредством Австрии, к договору добавился пятый пункт, крайне неопределённый и именно потому угрожающий. Он, если его принять, даёт возможность Державам Победительницам возбуждать всё новые и новые условия во время мирных переговоров, предъявляя новые претензии «в интересах прочности мира».

Всё это — благодаря канцлеру! Но — это не предательство…

… это другое. Понимать надо!

Ну а раз канцлер огромной Империи не считает за грех использовать эту самую Империи в собственных интересах, с лёгкостью необыкновенной уничтожая результаты усилий тысяч и тысяч людей, ещё больше обессмысливая героику Севастополя, то что же говорить о простых смертных⁈

Поэтому к информации о том, что в русском стане у Франции много осведомителей, Валевский отнёсся спокойно, лишь пренебрежительно покривив губы. Не ново…

С русской делегацией приехало необыкновенное количество самого странного народа, не имеющего, в действительности, никакого отношения к будущему мирному Договору.

Одни приехали в Париж за «причастностью», за неизбежными в таких случаях наградами и повышениями, «моментами» и полезными знакомствами.

Другие — хлопотать за свои европейские активы, за пришедшие в упадок дела, за…

… и всё они, разумеется, восстанавливают старые связи, знакомятся, общаются, вращаются в кругах разной степени светскости, и… сплетничают.

Какая вербовка, упаси Бог! Обычные в светской среде приятные знакомства, беседы, отдающие приятным послевкусием, да обещания порекомендовать, похлопотать…

Большинство и в самом деле не понимает, а меньшинство…

… ну если уж сам канцлер преследует здесь свои интересы, а не Государства Российского, то он-то что может поделать⁈

Канцлер, министры, Великие Князья…

Ну и разумеется, массовка, не преследующая никаких интересов, а только лишь соскучившаяся по Парижу, Франции и Европе! Массовка, спешащая тратить деньги, зарабатываемые в России и не ими — здесь!

* * *

— А-а! — известие о дуэли новые друзья Ёжи встретили взрывом восторга.

Матеуш, закутавшись в дырявый плед, как в сенаторскую тогу, заскакал, как безумный. Во время этих скачек иногда показывается нижнее бельё, изрядно застиранное, и, кажется, не очень свежее. С ноги слетела домашняя туфля, но он, нисколько не смущаясь, продолжил свою вакхическую пляску, сбросив и вторую, вольно попирая босыми ногами грязную улицу возле дома.

— Дуэль! — срывая голос, орёт Бартош Камински, выглядящий несколько более прилично, — Дуэль! С московитами! В первый день! Первый день в Париже, и дуэль! Вот она, Польша, и кто после этого скажет, что её не будет от моря до моря! Польша жива, пока живы польские патриоты, а польская идея — бессмертна!

Якуб, срывая голос, раз за разом поясняет зевакам, столпившимся возле входа, суть происходящего. Объяснения его излишне эмоциональны и сумбурны, а новые зрители своими вопросами сбивают всех с толку, отчего речь Шимански похожа на изъезженную пластинку, которую, с какого места ты её не проигрывай, невозможно слушать из-за шумов и треска.

Несколько минут спустя они угомонились, и поляки потащили Ежи к себе наверх. Вслед за ними, не спрашивая разрешения, на правах ближайших соседей и приятелей по Сорбонне, поднялись и все остальные нестройной, гудящей, переговаривающей и перешучивающейся толпой.

Живут, или можно сказать — обитают поляки в мансарде, достаточно большой, но поразительно несуразной, длинной и узкой, с многочисленными скосами в самых неожиданных местах, потёками влаги на потолке и стенах, следами плесени и клопов, и мебелью, которую следовало бы не то что выкинуть, а скорее сжечь!

Запах — соответствующий. Снаружи дом, узкий и несуразный, слипшийся рахитичными кривыми боками с другими домами, пахнёт мочой, которую принято стыдливо называть кошачьей. Внутри — сыростью, всё той же мочой, хотя и в значительно меньшей степени, плесенью, мышами, табаком, да застарелыми остатками еды и кофе.

Впрочем, попаданец, до заселения в пансионат оббегавший с десяток адресов, уже знает, что это далеко не худший вариант! Худшие… нет, не стоит даже и вспоминать! Он, признаться, и не думал, что в таких условиях могут жить люди…

… в Европе.

В Петербурге все эти сырые, вонючие подвалы и трущобы, набитые людьми так, что и не вздохнуть полной грудью, казались неизбежными при царизме, при крепостничестве и несуразной экономике.

Но Европа⁈

Впрочем, об этом он будет думать потом… а сейчас, пристроившись к подоконнику, он рассказывает историю вызова…

… и надо признать, это изрядное испытание для нервной системы!

Французы, а тем более парижане… и тем более ваганты и те, кто себя к таковым причисляет, это народ бесцеремонный настолько, что и представить сложно! К правилам этикета у них отношение собственническое, и если надо…

… а собравшимся, разумеется, надо!

От этого в мансарде стоит настоящий кошачий концерт, когда все друг друга перебивают, ссорятся, тут же мирятся или ругаются навсегда, то бишь, вернее всего, на пару часов, пока не забудется причина ссоры. Добавить сюда же энергию юности, когда не сидится на месте, табак, чёрт те откуда взявшийся алкоголь, и… да, голова у попаданца, не привыкшего к подобному стилю общения, разболелась сразу!

— Я девятнадцать раз дрался на дуэли! — орёт какой-то коренастый коротышка с багровым лицом, размахивая бутылкой и наседая на Якуба, — Девятнадцать! Кому, как не мне…

— Московиты в который уже раз получили трёпку и уползли в свои болота! — с дурным смехом повествует так и не одевшийся Матеуш, которому, признаться, одеяние римлянина идёт необыкновенно, — А теперь вот назад приползли, потому что чуют, курва их мать, где настоящая жизнь! Они у себя ничего сами не могут построить, ни-че-го!

— Вот хоть в Петербурге, а хоть в любом губернском городе Московии пройди, выбери самое красивое здание, да спроси, кто его строил, — с азартом наседает он на Ежи, — и всяк тебе скажет, что это был француз, или немец, или итальянец, или швейцарец, но, курва их мать, не московит!

— Сами они, что ни берутся строить, — влез в разговор Бартош, — так либо церковь выходит, либо барак для рабов!

— … и что с того⁈ — запальчиво и очень громко восклицает кто-то. А попаданец, вертя головой, пытается ухватить всё происходящее в комнате разом, а главное — понять, так что же, чёрт подери, с дуэлью делать⁈

У него, за неимением других знакомых в Париже, нет, собственно, и вариантов с секундантами…

А пока из обрывков разговоров он понял только, что москали — курвы, дуэль во Франции — обыденное явление, и что гигиена у парижан, по крайней мере, безденежных, не в большой чести.

— … вот сейчас и решим! — услышал он, и сперва не придал этому значения, но…

— Дуэль, дуэль! — завопили ваганты, и Ежи вместе со всеми выдавило из комнаты.

Спускаясь по лестнице и стараясь не упасть, он не сразу сообразил, что дуэлировать тащат не его, а происходит, чёрт подери, дуэль за право представлять его на дуэли! Звучало это несколько бредово…

… но нет.

— Пан Вуйчек, — неловко обратился он к Матеушу, — мне не хотелось бы…

— Да не берите в голову, пан Ковальски! — поляк понял его по своему, — У нас так постоянно!

Ни черта не поняв, попаданец решил за лучшее замолчать и наблюдать. События тем временем разворачиваются самые карнавальные, решительно невозможные в России!

Один из вагантов сбегал куда-то одолжить дуэльные шпаги, и из обрывков фраз Ежи понял, что вроде бы (но это не точно!) их можно взять, чёрт подери, в аренду! Вместе со шпагами он притащил ещё целую толпу, а дуэлировать, чтобы не тратить время, решили здесь же…

' — Бред, — остро, как никогда, чувствуя себя русским и даже московитом, подумал Ванька, — ну бред же…'

Но нет, это не фантасмагория, и, опять из обмолвок, он понял, что во Франции дуэли так часты и привычны, что люди, которые дрались на них десятки раз, никакого удивления не вызывают! Дерутся, как правило, не насмерть, но бывает всякое…

А ещё — дерутся решительно все, и представители третьего сословия как бы не больше, чем дворяне! Ну а ваганты, кажется, дерутся по любому, даже самому нелепому поводу, полагая это за некое молодчество. Ну и да… бывает, что и погибают, и нередко…

… но власти относятся этому удивительно лояльно!

Драться решили здесь же, на улице, под светом единственного фонаря, расположенного неподалёку, потому что зачем далеко ходить⁈

— Нам ещё пить, — озвучил всеобщее мнение один из юношей, и все согласно загалдели.

Расступились, очистив довольно внушительную площадь, и дуэлянты, скинувшие с себя верхнее платье, приготовились. Попаданец сглотнул… крови и смерти он не боится, но люди сейчас будут драться…

… из-за него?

Распорядитель дуэли, в роли которого выступает Матеуш Вуйчик, достаточно дежурно предложил дуэлянтам примириться, но те отказались, заявив, что примирение невозможно. Они встали в позиции, и, по сигналу Вуйчика, начали фехтовать.

Первым сделал выпад красномордый коротышка…

— Пан Матеуш, а как его, собственно, зовут, — тихонечко поинтересовался Ежи.

— Да-а! — заорали ваганты, увидев удачный приём, и коротышка до поры так и остался безымянным, пока из реплик зрителей не стало ясно, что зовут его Жером.

Уровень дуэлянтов попаданец оценил как достаточно высокий, впрочем, учитывая популярность дуэлей во Франции, а тем более среди вагантов, шляхетность Якуба и гасконское происхождение коротышки Жерома, оно и не удивительно!

Долго, впрочем, поединок не продлился — оба адепта несколько пренебрегали защитой, сделав ставку на атаку, что, как понял Ежи, что-то вроде правил хорошего тона у вагантов в поединке с товарищами.

— Ерунда, — сообщил Жером, отдав шпагу и слизывая языком набухающую красную каплю на запястье, — через неделю только шрам останется!

— На какой-то дряни поскользнулся, — расстроено сказал он, меняя тему, — а так бы…

Разговор наконец перешёл к дуэлям, и получасом позже Якуб, весьма довольный своей миссией, пошёл договариваться о деталях…

… а Ежи было предложено заночевать у друзей, поскольку, согласно дуэльным правилам, видеться со своими противниками до поединка считается дурным тоном.

Об этом он, естественно, знает, да и не может не знать, поскольку обучение фехтованию включает не только собственно приёмы, но и Большой и Малый Салюты[ii], дуэльный кодекс и многое другое. Но ранееэто было знание абстрактное, заранее, загодя казавшее устаревшим, неприменимым в обыденной жизни…

— Да здесь и заночуешь! — решил за него Матеуш, — У нас часто друзья ночуют, иногда чуть ли не дюжина набирается!

— Ну, дюжина, это тесновато, хотя и бывает, — вмешался Камински, — но трое-четверо без стеснения остаться могут! Вот…

Он широким жестом обвёл мансарду, и все эти неудобные выступы оказались, внезапно, едва ли не преимуществом снимаемого помещения, потому что они могут обеспечить не то чтобы приватность, но некое его подобие…

— … мы когда девок приводим сюда, друг дружку не стесняем, — лихо подкрутив усы, добавил он.

Чувствуя себя неловко, Ежи покивал, без особого воодушевления поглядывая на видавшие виды тюфяки и тряпьё, долженствующее заменять постельное бельё. Нет, он ночевал и в куда как более худших условиях, но…

— Благодарю вас, друзья, — ответил он, пытаясь вложить в слова как можно больше тепла. Потому что…

… а что ему ещё остаётся делать⁈

— Да! — спохватился внезапно Жером, — Друг, ты как, шпагу в руках держать привычен?

Уверения Ежи, что и со шпагой, и с саблей, и с тесаком он вполне дружен, не подействовали, и ваганты, разгорячённые вином и дуэлями, насели на него.

— Да какие там защитные колпачки! — отмахнулся от него Жером, вручая шпагу и вытаскивая его на средину комнаты, пока остальные спешно сгрудились у стен, чтобы не мешать им, — Блажь это всё!

Попаданец нервно дёрнул плечом, но спорить не стал — он уже уяснил, что у французов, по крайней мере, значительной их части, весьма своеобразное отношение к дуэлям. Схватываются на шпагах или стреляются здесь по любому поводу, а чаще — без!

Писатель вызывает критика, художник — торговца картинами, лавочник конкурента, а клерк — коллегу по работе, а то и начальника!

Задиристый национальный характер, наложенный на лояльное отношение властей к дуэлям, превратился в привычку к оружию, к опасности, и, в значительной степени, к пренебрежению ею.

Обратная сторона сего явления — презрение к тем, кто не готов стоять под прицелом, не готов, пусть даже в теории, убивать и быть убитым. Неумение, а тем паче, нежелание брать в руки оружие, значительно осложняет жизнь французского обывателя. Да и что говорить, если, по словам вагантов, дуэлируют порой даже священники, а вызов на дуэль может последовать и от ученика учителю!

Поверить в это сложно… но с другой стороны, вздумай он рассказывать им о нравах и обычаях века двадцать первого, кто бы ему поверил⁈ Нет… ну бред же, бред! Верно?

Начали, естественно, с Салюта, вызвавшего бурную реакцию собравшихся, мнящих себя, без исключения, знатоками фехтования.

Вопреки подспудным опасениям Ежи, Жером именно проверял его уровень фехтования, а не бравировал дурной лихостью. Салют, потом осторожные выпады, связки…

— Пойдёт, — постановил он через несколько минут, — Слишком академично, как по мне, но уровень, пожалуй, повыше, чем у меня.

— А я бы вот один момент поправил, — вмешался бургундец Эжен, несколько разгорячённый вином и разговором, но вполне доброжелательный и терпеливый.

— Ты, Жорж, ногу во время выпада вот так ставишь… — он показал, притопнув для наглядности, — и в зале это верно. Но на траве нога может заскользить, и я бы…

— Верно! — подхватил Матеуш, — Ты, Ежи, слушай Эжена, он в войну до су-лейтенанта дослужился!

— Ого! — громко отозвался попаданец, пряча за возгласом нервозность, — Серьёзно!

— А то! — подкрутил ус Эжен, — Я, признаться, не самый лучший фехтовальщик, есть среди присутствующих и получше меня, но именно что боевой опыт у меня, пожалуй, побольше, чем у прочих!

— Ну это ты загнул! — парировал его долговязый эльзасец, и начался спор о том, кто и как воевал…

… а Ванька изо всех сил держался, только сейчас поняв, что ещё полгода назад, он, быть может, выцеливал одного из них, приложив приклад штуцера к плечу, или сходился в рукопашной.

Только в Крыму, как выяснилось, воевало трое…

' — Интересно, — мелькнула непрошенная мысль, — это у французов такой высокий уровень патриотизма, или мне повезло?'

Мелькнула, и ушла… оставив взамен отстранённое спокойствие.

А пока эти славные парни, ещё недавно убивавшие русских, показывают ему разного рода ухватки, могущие быть полезные на дуэли или в бою.

— Так-то, брат! — хлопнул его по плечу довольный Эжен.

' — Брат' — мысленно повторил попаданец…

… впрочем, он подумает об этом потом.

Якуб, вернувшись, был засыпан сотнями вопросами, и, державшийся сперва очень важно и степенно, как и полагается шляхтичу в столь важной роли, быстро оттаял. Не прошло и пары минут, как он весьма живо, в лучших традициях миманса, начал представлять вызов на дуэль, гротескные физиономии московитов, лицо присутствовавшей при этом мадам Шерин и её постояльцев.

Что-то царапнуло попаданца, какая-то неправильность во всём этом…

— Вот так вот, брат! — хлопнул его по плечу Матеуш, — Вот она, Польша! И веселиться умеем, и драться!

Приобняв нового брата, он потащил его к компании, что-то по шмелиному гудя на ухо с высоты своего роста, весьма немаленького даже по меркам двадцать первого века. Окружённый весёлыми вагантами с их шутками, порой очень острыми и забавными, попаданец быстро забыл, что хотел поставить в памяти условную галочку и отдался веселью.

— В генгет! — прерывая шум, закричал Якуб, — Я угощаю!

Все вразнобой загомонили и потянулись за ним пчелиным роем, и уже чуть позже, на ночной улице, Ежи понял, что это что-то вроде традиции, по крайней мере, у вагантов. Секундант берёт на себя не только собственно дуэль, но и все хлопоты, ограждая будущего дуэлянта от любых проблем.

— … под процент одолжил, как всегда, — царапнули слух слова одного из студентов.

Ежи, услышав это, хмыкнул задумчиво, переведя взгляд на беззаботного Якуба. Поляк, несмотря на всю шляхетность, даже не полунищий, а откровенно нищий!

И хотя это его, и только его дело, но… внушает. Недавняя ситуация, когда попаданец платил за всех в кафе, теперь не то чтобы полностью переосмыслилась, но выглядит несколько иначе. Это не умение жить на халяву, но, судя по всему, часть неких негласных правил, с чётко очерченными границами, переступая которые недавний, казалось бы, иждивенец, показывает другую сторону своей натуры.

Разговоры о дуэли несколько смущают попаданца, и он негромко поинтересовался у Матеуша, а не будет ли чего…

— Сразу видно, что ты из России приехал! — фыркнул он, — С чего бы? Это там даже дворянина могут за дуэль на каторгу упечь, от чего там ни понятий чести, ни…

Он махнул рукой, и, не найдя подходящих слов, сплюнул на мостовую.

— О чём разговор, братья? — поинтересовался долговязый бургундец Эжен, выйдя из темноты.

— О русских, — хмуря брови, мрачно отозвался Матеуш.

— А, эти… — и разговор перешёл на Россию, недавнюю войну и мирные переговоры, проходящие сейчас в Париже.

В генгет ввалилась уже не компания задир, а едва ли не члены Государственного Совета, ну или как минимум уважаемые журналисты, регулярно освещающие политические события в стране и в мире. Апломба, по крайней мере, у каждого оратора ничуть не меньше!

К русским солдатам, как к противникам, отношение вполне уважительное, хотя и не без оттенка пренебрежения.

— Они храбры, — пояснил свою позицию один из вагантов, — но это храбрость низменная, понимаешь?

— Не вполне, — осторожно отозвался попаданец, сжимая, раз уж не может кулаки, пальцы ног, и стараясь держать лицо спокойным.

— М-м… понимаешь, храбрость русских не по велению души, не от взвешенного патриотизма, а от страха перед наказанием, и, пожалуй, ещё и потому, что русские солдаты, живущие в совершенно скотских условиях, не очень-то и ценят такую жизнь.

Ванька мог бы многое возразить…

… но Ежи не стал. А французы, решив, что ему, как поляку и несомненному ненавистнику не только Московии, но и русских вообще, будут интересны нелицеприятные, подчас очень спорные и откровенно завиральные факты и мнения о стране, начали настоящую спам-атаку.

Попаданцу пришлось напоминать себе, что он, чёрт возьми, поляк! Польша от можа до можа…

… и в какой-то момент поймал себя на том, что согласно кивает рассказу о неполноценности русских, как нации, находя его вполне убедительным. Вжился…

— Месье, не будете ли вы так любезны… — один из вагантов просит компанию за соседним столом пересесть, и, поскольку просит он вежливо, те пересаживаются. Да и что ж не пересесть? Сегодня тебя попросили, завтра ты… и два десятка студентов, как дополнительный аргумент к просьбе.

— Да, русские… — Матеуш, приобняв Ежи, снова загудел что-то русофобское, мешая факты с домыслами, личными воспоминаниями и почему-то — религией.

— … а я говорю — логистика, логистика, и ещё раз логистика! — один из соседей, стуча кулаком по столу, доказывает что-то своё, говоря, кажется, о снабжении войск в Крыму.

— Логистика и медицина! — не тушуется оппонент, выпячивая тощую грудь и задирая куда-то вверх маленький скошенный подбородок, который никак не спасает редкая юношеская бородка, — Если бы не Флери…

Они дружно ругают Флери, кто бы это ни был, пьют…

— Кофе моему другу! — щёлкает пальцами Бартош, — Гарсон! Кофе, и…

Он находит взглядом Ежи, дружески тому улыбается, и начинает объяснять официанту, что у его друга завтра дуэль, и ему следует быть с утра в хорошей форме, а потому…

Ни официант, ни присутствующие ничему не удивляются — эка невидаль, дуэль! Принеся кофе, официант, подкручивая усы, сообщает, что он и сам вполне недурной фехтовальщик и стрелок, и…

… Ваньку снова триггерит, потому что ну никак не вяжется вот этот вот официант (!), неоднократно дравшийся на дуэлях, и привычное ему по России, лакейское…

Ночью, а можно даже сказать — под утро следующего дня, ворочаясь на тюфяке, он никак не мог заснуть, переполненный мыслями и впечатлениями. Дуэль нисколечко не страшит его…

… ну может быть, немного нервирует, но это ведь естественно, верно⁈

Нет, если бы пришлось стреляться, он бы, пожалуй, нервничал несколько больше — здесь есть элемент случайности, и немалый. Но шпаги⁈ Право слово… он видел, как Давыдов двигается, и понимает, что бояться решительно нечего.

Каким он был фехтовальщиком в молодости, Бог весть, хотя вряд ли хорошим. Но уже давно он если и держит в руках клинок, то от случая к случаю, и вернее всего, снимая в подпитии висящий на ковре клинок, да показывая гостям былое, а вернее, небывалое молодчество.

А вот мысли… и хуже того — эмоции, не дают заснуть, и не дают, чёрт подери, додумать хоть одну мысль до конца! Право слово, какая-то дурацкая чехарда! И ведь мелькало, кажется, что-то важное…

* * *

Добравшись до окраины Парижа на конке, взяли, после шумного и весёлого торга два наёмных экипажа, набившись туда совершенно невообразимо, и происходящее разом стало отдавать какой-то цыганщиной. Это, впрочем, нимало не смущало ни вагантов, ни кучера, выторговавшего за такой перегруз дополнительные сантимы.

Ехали весело, толкаясь, хохоча, переругиваясь друг с другом, с кучерами и пассажирами встреченных экипажей. Комментировали всё встреченное, часто невпопад, сбиваясь с природных красот на архитектуру, на обсуждение людей, и перебивая друг друга самым нещадным образом. Выходило, как ни странно, не только весело, но и, некоторым образом, органично.

— Эгей, красотка! — орёт Эжен, перегнувшись через товарища, — Бросай своего муженька, пересаживайся к нам! Не обидим!

— Никто не обидит! — добавляет кто-то из компании под взрыв хохота, — Каждый по несколько раз не обидит!

«Красотка», дама очень средних лет, с несколько расплывшимся лицом и неправдоподобными выпуклостями в передней части корсета, делала вид, что отчаянно фраппирована, но явно была польщена таким вниманием. Её супруг, немолодой осанистый господин, старше её лет на десять, слушая это, улыбался саркастически, даже не думая оскорбляться. Весь его вид говорил, что он, пожалуй, и не против подобного развития событий, да только, увы, увядшими прелестями супруги приходится заниматься ему единолично!

— … приедем когда, ты никого особо не слушай, а сразу позицию занимай! — орёт в самое ухо Якуб, — Место хорошее, я там трижды дрался! Хитро так — можно встать, чтобы вроде и солнце не за спиной, но если противника вправо вести, там в ветвях проём, ему сразу по глазам солнечным светом…

Кивая, Ежи не забывает смотреть по сторонам, слушая разом всех. Франция, Париж, Булонский лес, дуэль…

… его не то чтобы оглушило, но, пожалуй, слегка придавило чередой событий, прошедших за самое короткое время. Вчера в это время он ещё плыл на судне по Сене, а сейчас едет на первую в своей жизни дуэль!

— О! Не приехали ещё, — соскочив с экипажа, радостно констатировал Якуб, и потащил Ежи, показывать ему предстоящее место дуэли, со всеми его особенностями. Насколько это сочетается с дуэльным кодексом, попаданец особо не задумывается — если что, вот, полтора десятка человек рядом, и если они не считают это нарушение, то не будет считать и он.

— Постой пока дружок, — фамильярно обратился кто-то из вагантов к ближайшему кучеру, — нам ещё назад ехать!

Кучер, что один, что второй, и не против, потому как, кроме платы за ожидание, то бишь аллегорического хлеба, будут ещё и зрелища, во всей их гладиаторской первородности! Что ж не подождать, на таких-то условиях⁈

Русские приехали минут через пятнадцать, и к этому времени Ежи исходил поляну под большим дубом вдоль и поперёк, прощупав ногами каждую ямку, каждый выступающий корень и упавшую ветку. Ещё чуть, и он, наверное, смог бы нарисовать всё это по памяти, в мельчайших деталях!

Приехали русские не одни, с ними, не то товарищи, не то, вернее, просто земляки, ещё семеро, из которых двое в офицерских вицмундирах, при наградах, держащиеся чрезвычайно деревянно. Ситуация для них со всех сторон непростая, как ты не крути…

При виде их попаданца ненадолго коротнуло, потому что с одной стороны — свои…

… так, по крайней мере, положено считать! Не его время, не его страна, но, внезапно, свои!

С другой же стороны…

… а чего хорошего он видел в России от офицеров? Только то, что не все из них откровенная сволочь по отношению к солдатам? Некоторые не сволочи, да… а просто мудаки.

Ведь даже если отбросить скотское, привычное отношение к солдатам, которых забивают насмерть, выставляют на бруствер, обворовывают, оставляют гнить заживо в госпиталях, сдают в аренду на работы и используют, как собственных крепостных…

… то как быть с тем, что эти же люди пушками подавляют крестьянские даже не бунты, а просто — выступления?

Безоружную толпу, иногда просто шествующую с иконами и вполне невинным прошением — картечью, а выживших потом судят военно-полевым судами, а чаще обходятся и без. И вот этих-то людей считать своими? Вот уж нет?

Но…

… Крым!

Но…

… воюют-то, едва ли не по большей части, с собственным народом! А если считать Кавказ, Польшу и Среднюю Азию неотъемлемой частью Империи, то выходит, они скорее каратели⁈ Ну, пусть внутренние войска…

Но…

— Господа, — поприветствовал он их кивком, и, не обращая ни них более никакого внимания, отошёл, предоставив всё на откуп секундантам. О политике, этике, природе Государства, армии и прочем он подумает потом…

Отрешившись от всего происходящего, попаданец оставил ситуацию на откуп распорядителю дуэли и секундантам. Перекатившись несколько раз с пятки на носок, он, смущаясь неведомо чего, размял голеностоп, повращал руками, изображая мельницу, шеей, кистями рук, сделал несколько наклонов и махов ногами, и решил наконец, что готов, насколько вообще можно быть готовым к такой ситуации.

Вопрос о возможности примирения сторон скорее понял, нежели услышал, и отрицательно качнул головой.

— Нет, — сказал он уже вслух, с трудом разомкнув сухие тяжёлые губы, — примирение невозможно.

В паре десятков шагов яростно тряс головой Давыдов, корча свирепое лицо, так что осталось только кинуть жребий и выбрать шпагу. Отличались они, наверное, только степенью потёртости эфесов, вряд ли чем-то большим, так что за полётом монеты он следил вполне безучастно.

Не глядя, скинул сюртук кому-то на руки, оставшись в простой рубахе, отметив машинально и безучастно, что стоило бы, пожалуй, переодеться в чистое перед дуэлью, но вещи, в том числе и драгоценности, остались в пансионе мадам Шерин. Вчера не сообразили, а теперь чего уж…

Давыдов, яростно жестикулируя, и кажется, говоря что-то обидное…

… что, к слову, противоречит дуэльному кодексу более чем полностью… но плевать!

Противник, чуть запаздывая, скинул наконец сюртук, и, взяв шпагу, несколько раз чуть заметно согнул клинок, не отрывая взгляда от Ежи и снова корча при этом свирепую гримасу, раздувая ноздри. Всё — в лучших традициях скверного провинциального театра…

Рукоять шпаги доверчиво ткнулась в ладонь, и отстранённость, рассеянность ушли, как и не было. Поведя плечами, он едва заметно поиграл клинком, определяя вес и баланс, а потом очень чётко, как когда-то на тренировках, выдал Малый Салют и встал в позицию.

Отмашка…

… и Давыдов, странно притоптывая передней ногой, начал сближаться, вытянув перед собой руку с клинком.

Чуть согнув ноги и заложив левую руку за спину, Ежи двинулся навстречу, угрожая остриём противнику с левой позиции. Сейчас он даже не мигает, настолько сосредоточен на поединке.

Давыдов, снова притопнув ногой, попытался провести прямой укол, поразив вооружённую руку, но Ежи, едва заметно шевельнув кистью, отвёл чрезмерно сильный удар в сторону. Где-то в глубине сознания мелькнуло недоумение — приём такого рода вполне действенен, но выполняется только при большой точности управления шпагой, а не… так. Да и помимо точности, нужно, чтобы противник ошибся, отведя гарду в сторону от положения боевой позиции.

Чуть отступив, Давыдов несколько раз махнул клинком, и, снова притопнув, выставив шпагу, бросился вперёд, как бык на корриде, и делая сильнейший выпад клинком, целя куда-то в грудь попаданцу. Машинально, как когда-то на тренировках, Ежи провёл контратаку с уклонением влево-вниз…

… и клинок вошёл в тело противника аккурат в подреберье.

Всё так же не думая, на автомате, он выдернул клинок и отступил, готовясь защищаться. Но…

… нет.

Давыдов мёртв.

[i] Фон Зеебах — посланник Саксонии в Париже, женатый на дочери канцлера Нессельроде.

[ii] Канонические движения, выполнявшиеся перед любым, даже тренировочным поединком. Это, помимо всего прочего, имеет и вполне практические функции — разминка перед боем и демонстрация техники перед противником. Если разница в выполнении Салюта была достаточно велика, противник мог признать себя проигравшим ещё до начала собственно поединка.

Глава 4

Мушкетеры короля

Выйдя из полицейского участка, Ежи нервно дёрнул плечом, и задумался было, остановившись, но, оглянувшись ещё раз, поспешил отойти. Во избежание… чего именно, он и сам не знает, но среди воспоминаний, хоть каким-то образом связанных с полицией, приятных у него просто нет, и поэтому просто — во избежание!

— Как-то это всё… — неопределённо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но поляки, досыта хлебнувшие полицейских реалий Российской Империи, поняли его невнятный посыл.

— Франция, — ответил Бартош с оттенком странной, едва ли не дьявольской гордости, будто эту страну — со всеми её свободами и правами, он породил едва ли не лично, и уж как минимум стоял у истоков. Впрочем…

… попаданец уточнять не стал, потому как, а вдруг оно так и есть⁈ Согласно странноватой логике Камински, Польша есть Альфа и Омега, основа всего, и вопросы в стиле «А что было раньше, курица или яйцо?» совершенно бессмысленны, потому что всякий образованный человек знает, что первой была Польша!

Это ёрническое умозаключение попаданец предпочитает держать при себе, полагая, что если он и преувеличивает, то право слово, не слишком!

О том, как Польша и поляки спасали Европу, и продолжают её спасать, удерживая, в том числе своей благородной жертвенностью, Империю Тьмы, то бишь Империю Российскую, в её нынешних границах, он слышал не раз и не два. А спорить с человеком, которого всерьёз полагаешь психически не вполне нездоровым…

— А как ещё? — не понял его бургундец Эжен, на что попаданец, хмыкнув, отвечать не стал.

Присутствие отставного су-лейтенанта, осеняющего своим севастопольским ветеранством их иммигрантскую компанию в полицейском участке, по мнению попаданца говорит, что может, и ещё как… Впрочем, и спорить желания нет, так что пришлось принять слова француза за весьма условную аксиому.

Случай вполне рядовой, свидетелей произошедшего предостаточно, равно как и свидетелей, готовых подтвердить, что именно месье Давыдов стал инициатором конфликта, и он же вызвал Ковальски на дуэль. Раздувать этот случай у полиции нет никакого желания, тем более что дело имеет, если приглядеться, отчётливый политический окрас…

… и именно поэтому они и не хотят приглядываться!

На фоне мирных переговоров между Россией и Союзниками, разного рода политиканов, журналистов и лиц с той или иной степенью причастности в Париже столько, что самоназванная столица Европы едва ли не лопается от значимости.

Если даже один из сотни решит использовать эту злосчастную дуэль в своих интересах, полицейских — и непосредственно занимающихся делом, и департамент в целом, будут тыкать в расследование носами, как щенка в созданную им же лужицу. А результат, при всём при том, известен… только что нервы истреплют.

Так, по крайней мере, считает Эжен, да и остальные французы с ним в общем-то согласны.

— Будь спокоен, друг! — громогласно заявил Жером, хлопая его по плечу, — Это Франция! Здесь, чёрт подери, понятия чести ещё не умерли, и мы…

… здесь полагалось благодарно кивать, и, разумеется, попаданец кивал, вслушиваясь в покровительственные разговоры краем уха.

— Замнут! — убеждённо сказал носатый Жерар-Филипп, худой и сутулый парень с физиономией очеловеченного стервятника, но, несмотря на этот недостаток, редкий добряк. Товарищи, едва ли не хором, пророчат ему в будущем или принятие сана, или службу в колониях, похоже, искренне считая последнее не иначе как миссионерским подвигом.

— Нервы разве что могут попортить, — задумчиво сказал Якуб, — да и то…

— Выдавать России не станут, это уж можешь быть спокойным, — уверенно добавил он, небрежно стряхнув перхоть с плеча, — Здесь, во Франции это и так-то не принято, а уж сейчас…

Он покачал головой и убеждённо добавил:

— Нет, не выдадут. В тюрьму или на каторгу тоже не отправят.

— В худшем случае, — перебил его Жером, — откажут в виде на жительство, да и то…

Большинство же проблему Ежи посчитали совершенно несущественной, и только Камински с видом Сивиллы изрёк что-то пессимистическое. Дескать, московиты, пся кревь, с их дикарством…

… но слушать его никто не стал, даже… или вернее сказать, тем более попаданец!

— Вы, месье Ковальски, не умеете ценить французское гостеприимство, — смерила его взглядом мадам Шерин, встретив в холле, — и потому я прошу вас съехать! Скажите спасибо…

Старая карга многозначительно промолчала, и служанка, её верная наперсница, а скорее даже тень, поджала дряблые губы и осуждающе уставилась на Ежи.

— Сегодня же! — добила его мадам Шерин.

— Я… — начал было отвечать попаданец, но спохватился, ошарашенный самыми дурными предчувствиями, — Поговорим об этом чуть позже, мадам!

Обойдя мадам со служанкой, он спешно поднялся по лестнице, и, открыв дверь, кинулся к саквояжу. Выдернув его из-под кровати, он достал было ключик от хитрого замка, но спохватился, и, вскочив, быстро закрыл дверь, оставив в ней ключ.

— Если… — что будет, «если», он и сам не знает, но…

… саквояж он открывал трясущимися руками.

Вытряхнув на пол грязное бельё и всякий хлам, лежащий сверху специально для любопытных горничных, вывалил на него свёртки с драгоценностями, спешно перебирая их — все ли на месте⁉ Не подменили? На первый взгляда всё в порядке…

— Месье Ковальски! — в дверь яростно застучали, а старческий дребезжащий голос, наполненный гневом, требовал от него немедленно, тотчас…

— Да, мадам Шерин! — не сразу откликнулся он, — Подождите минуту!

Старая карга не угомонилась… впрочем, и ждать ей пришлось никак не минуту, а много больше! Но драгоценности на месте, и кажется, все…

Да и когда бы она успела подменить их на копии⁈ Нет, так-то всё может быть, ведь Париж — не только культурная, но и, пожалуй, криминальная столица Европы.

Но много проще внаглую обокрасть иммигранта, чем заниматься сложными, и, в общем, бессмысленными в его случае, махинациями. Да и мадам Шерин, при всём к ней неприятии, светочем ума явно не была и в молодости, а ныне и подавно.

Собрав все вещи, он наконец открыл дверь, грудью преградив путь в комнату владелице пансиона.

— Мадам… — перебивая её визгливое негодование, громко сказал Ежи, — Как вы видите, я собрал свои вещи! Надеюсь, я могу получить деньги назад? Я платил вам за неделю вперёд, но не успел даже переночевать, а вы уже требуете от меня съехать.

— Деньги⁈ — мадам весьма натурально схватилась за корсаж — там, где у нормальных людей сердце, а у неё только сморщенная кожа, рёбра, а под ними прогнившая пустота, — Вы, подозрительный иностранец, смеете говорить о деньгах⁈ Вы… да как вы смеете⁉

Она перешла на дребезжащий ультразвук, а подоспевшая служанка выступила бэк-вокалом, подвякивая что-то невнятное, но возмущённое, потрясая при этом плотно сжатыми морщинистыми кулачками, густо покрытыми старческими пигментными пятнами.

— Мадам Шерин, я… — начал было попаданец умиротворяющим тоном.

— Вон! — яростно завизжала дама, — Вон! Да как вы смеете! Меня, старую женщину! Француженку!

Ежи изрядно озадачился, решительно не понимая, чего же он смеет, но мадам, как оказалось, визжала не зря. На скандал уже поднялась пара любопытных постояльцев. Видеть они, стоя на узенькой лестнице ниже эпицентра скандала, решительно ничего не могли, но теперь, можно быть уверенным, готовы будут поклясться, что были свидетелями…

… чего бы то ни было, но точно нехорошего. Мадам Шерин, уважаемая старая дама, не зря ведь так возмущена, верно⁈

… деньги, разумеется, ему не вернули. Впрочем, ничего нового…

Отойдя подальше, он, несмотря ни на что, усмехнулся зло… а потом вовсе уж — так, что аж челюсти заболела.

Нет, ну в самом деле! Поиметь с постояльца деньги… не такие уж и маленькие, даже с учётом взлетевших в стратосферу парижских цен на недвижимость, и упустить саквояж, в котором драгоценностей на сумму, быть может, ничуть не меньшую, чем та, что лежит в банке на его счету! Смешно же, право слово, смешно!

Он расхохотался в голос…

… и пожалел, что этой историей ни с кем нельзя поделиться. Ни с кем…

Несколько успокоившись, огляделся, и, помня о недавней…

… да божечки, всего лишь вчерашней истории с наглой, посреди белого дня, попыткой ограбления, прижал к себе вещи и поспешил для начала зайти в ближайшее приличное заведение.

Нос привёл его в буланжери — пекарню, где продают хлеб и сдобу, а в некоторых можно получить вдобавок и кофе, а то и простой, но сытный перекус, чаще всего сыр, масло и ветчину в придачу к выпечке, ну и может быть, варенье. Усевшись за стол слева от входа, Ежи поставил вещи на пол и взглядом поманил молоденькую девушку, вышедшую к посетителю с кухни в облаке жара и чарующих ароматов.

Славная курносенькая мордашка, чуть скуластая, с пухлыми губами, и не то чтобы красивая, но, по крайней мере здесь и сейчас, в расцвете молодости, отчаянно хорошенькая. Да и фигурка, машинально оценил попаданец, вполне… насколько вообще можно понять со здешней модой.

Поняв интерес молодого человека, девушка весело сощурила глаза и присела в некоем подобии шутливого книксена.

— Кофе, мадемуазель, — попросил он чуть мягче, чем обычно в таких случаях, — и чего-нибудь перекусить. Ну… вы сами знаете, что у вас лучше всего получается!

— Да, месье! — просияла та, стреляя глазами, и, кажется, в свою очередь оценивая фигуру, — Через несколько минут бриоши будут, подождёте?

— Бриоши? — чуточку напоказ задумался Ежи, снова кидая непроизвольный взгляд на соблазнительные обводы и каштановый локон, выбивающийся из-под чепца. А глаза у неё, кстати, зелёные… — Подожду!

Несколько минут спустя, не забывая про кофе, он, рассеянно глядя сквозь девушку, думал о сложившейся ситуации. С драгоценностями всё непросто, и это мягко говоря. Очень мягко…

Где уж там брал их Борис Константинович, Бог весть, но, с большой долей вероятности, есть среди них и трофейные…

… и нет, это не новость, и он знал это ещё тогда, когда готовился обчистить сейф! Просто… просто это казалось чем-то неважным, потому что все эти проблемы — с происхождением, монограммами и прочим — потом…

А сейчас, как-то внезапно, настало то самое «потом» и нужно думать — что же, чёрт дери, с драгоценностями делать⁈ Вот что⁈

Это, чёрт подери, вещицы с историей… и немалой ценой! Быть может, не сразу, а через год или два, а вернее всего, и сильно раньше, какую-то из них опознают, а дальше, пусть и не сразу, выйдут и на него!

А там… могут быть варианты, да… но все, как один, достаточно неприятные. Не обязательно, к слову, криминальные, нет…

Но с шепотком за спиной в приличное общество как-то не интегрируешься, да и с организацией, скажем, бизнеса, могут появиться, пусть и не сразу, заметные проблемы. А жить где-нибудь в глуши, как рантье… Этак он или с тоски сопьётся, или, что вернее, сорвётся с нарезок и начнёт чудить. Ну и сопьётся, конечно же, до кучи.

Сдавать как лом, выковыряв предварительно камушки, это такое себе…

Продавать скупщикам краденого и прочим сомнительным личностям? И жалко, и… снова не факт, что на него не выйдут. Ещё быстрее найдут, пожалуй! Только что денег будет меньше, а проблем — больше.

— Месье желает ещё чего-нибудь? — сбив с мыслей, поинтересовалась девушка так, что если глянуть со стороны, так само воплощение невинности! Но взгляд, но лёгкий изгиб стана…

— Месье желает, — ответил попаданец, глянув ей в глаза и заскользив ниже, несколько задержавшись в районе корсажа.

— Жорж, — чуть запоздало представился он, — а мадемуазель…

— Анет, — выдохнула там, приседая в книксене и приближая корсаж к глазам симпатичного посетителя, отчаянно стреляя в него глазами и феромонами, — Анет Лемар, к вашим услугам, месье!

— Да, — не сразу спохватился Ежи, с трудом оторвавшийся от медитативного созерцания, — месье желает, да… Понимаете, милая Анет, хозяйка моего пансиона, старая карга…

Особо не думая, он поделился своей историей — с большими… очень большими ремарками, в свою пользу, разумеется.

— Жильё… — девушка прикусила пухлую нижнюю губу, задумавшись, — в Париже с этим сложно! Снять комнату в приличном доме, не имея рекомендаций…

Она расстроено покачала головой, а потом просияла.

— А знаете, месье Жорж…

— Просто Жорж, — перебил её молодой человек.

— Хорошо, Жорж, — лукаво улыбнулась ему девушка, — Ну я — для вас, просто Анет!

В буланжери стало ощутимо жарче… но идиллию прервал сухощавый здоровяк средних лет, вышедший из кухни и с усмешкой уставившийся на молодых людей, скрещивая на груди сильные руки.

— Папа́, — пискнула девушка, засмущавшись, а потом, будто решившись, повернулась к Ежи и сказала быстро-быстро, наклонившись к нему опасно близко:

— Сможете зайти через несколько часов, Жорж? Я с отцом насчёт комнаты поговорю.

— Д-да… — болванчиком закивал молодой человек, — Да, обязательно зайду, Анет…

Выйдя, он не сразу опомнился, приходя в себя. Оглянулся назад, чертыхнулся, и, усмехнувшись, решил, что непременно зайдёт! Непременно…

— Н-да… совсем забыл! Вернее, напрочь из головы вылетело, — озадачился он, переведя взгляд на саквояж в руке, — И чего же…

— Ах ты чёрт! — ругнулся он, — Ну точно, ячейка в банке! Вот я…

Не долго думая, Ежи быстро нашёл извозчика, и, без особого торга, приказал ехать к ближайшему филиалу Банка Франции.

' — Курва мать… — вжившись, он начал даже мысленно использовать польские и французские словечки, — Сразу мог не только счёт открыть, но и ячейку арендовать, и потом уже думать — что же мне, чёрт дери, делать с драгоценностями! А я…'

Впрочем, ругал он себя недолго, да и так… скорее с облегчением, что всё обошлось. А что сглупил… ну, бывает!

Не в первый, и, увы, не в последний раз. Нужно только иметь в виду, что тормозить он может буквально вот так вот, на ровном месте, создавая себе проблемы там, где их изначально можно было избежать.

Помнить об этом… и обдумывать свои поступки и действия тщательней.

Оставив саквояж в ячейке, уже выйдя, запоздало вспомнил, что вместе с драгоценностями он оставил и грязное бельё…

… ну да и чёрт с ним! Это, пожалуй, скорее забавно. Ценности дважды грязного происхождения вперемешку с грязным бельём человека… тоже, хм, как ни крути, происхождения самого сомнительного!

— И ведь никому на расскажешь, — еле слышно сказал он, усмехнувшись чуть криво, — Ни-ко-му…

Одиночество и раньше давило на него, но почти всё время, за исключением нечастых ночных приступов, это всё было где-то на заднем фоне, задавленное банальным выживанием, подлейшим страхом, необходимостью думать, в самом буквальном смысле, о хлебе насущном.

Он пытался найти…

… нет, не родственные души, не тех, с кем можно говорить откровенно, рассказывая решительно обо всём. Нет…

Но одиночество среди людей, одиночество в казарме или людской, где, казалось бы десятки людей, но…

… с кем⁈

Ладно бы просто нехватка образования и кругозора, неимение достаточных общих тем для общения… хотя и это проблема.

Но лакейство⁈ Солдатчина? Не такой уж у него был большой выбор круга общения…

А это — и лакейство, и солдатчина, въедается в души, ломает через колено саму суть, потому что иначе — сдохнешь! Если не забьют прекрасные господа или отцы-командиры, то сам коллектив, спаянный страхом и круговой порукой, сломанный под господский сапог, отторгнет чужака!

Становится же таким, как все…

… к чёрту!

Ещё — господа, которые иногда снисходят до бесед с начитанным неглупым лакеем, но отношения эти, сколько бы они ни были приязненны, всегда через призму если не господин-раб, то по крайней мере, через кастовость, через отчуждение, через понимание своего места в жизни.

Здесь, в Европе, ему казалось, будет намного проще. Но…

… скорее всего, одиночество будет сопровождать его до конца жизни.

Вдохнув резко, он постарался выбросить из головы депрессивные мысли — ему, в конце концов, всего только шестнадцать! Неужели не адаптируется, не найдёт друзей и то место, которое он сможет называть домом⁉

Качнувшись на носках, он опёрся на трость и задумался. Делать… нет, не то чтобы решительно нечего, но около того.

Если Анет не уговорит отца, надо будет что-то делать с жильём, и хотя деньги есть, но и транжирить их, да и вообще, показывать, что они есть, как-то не хочется. По крайней мере, не вдруг, не сразу… даже Анет!

— Н-да… милая девушка, даже очень, — перескочив мыслями, задумчиво произнёс он, чувствуя некоторое стеснение в области паха, и, пожалуй, сердца. Это, быть может, ещё и не любовь, но почти влюблённость! Но хороша, и ах как хороша…

Не без труда вытеснив образ милой Анет куда-то на периферию сознания, он вернулся мыслями к полякам и тщательно обдумал, а стоит ли ему сейчас идти к ним? Нет, так-то понятно, что не бросят в беде земляка, и угол в мансарде ему найдётся.

Парни они славные…

… но именно они и стали, по сути, первопричиной дуэли!

Гадать, что они могут выкинуть, узнав о его выселении из пансиона мадам Шерин, можно долго, и будет это, как минимум, «кошачий концерт» под её окнами в течении нескольких ночей — обычное дело для Латинского квартала, его уже просветили.

А он как бы и за справедливость, особенно в свою пользу, но… чуть позже, пожалуй. Сейчас событий и эмоций, шарахнувших по нему за короткий срок, избыточно много. Нужно переварить их, и… да, пожалуй, что и в одиночестве! Хотя бы несколько часов, до встречи с Анет.

Припомнив, что во время поисков жилья он видел на одной из улочек, примыкающих к Латинскому кварталу магазины готового платья, Ежи, не забывая об осторожности, попытался отыскать их.

Места здесь своеобразные, потому как с одной стороны Латинский квартал один из старейших, но престижным его, даже с большой натяжкой, назвать никак нельзя! По крайней мере, не сейчас, не в середине девятнадцатого века.

Времена, когда ваганты давали жару горожанам, занимаясь не только наукой, но и грабежами с изнасилованиями, ушли в прошлое, но не такое уж и давнее! Нрав у студентов буйный, дерутся по любому поводу и без, а ещё, в виду молодости и хронического безденежья большинства, жаждут дешёвой любви, дешёвого вина и дешёвых развлечений.

А спрос, как известно, рождает предложение, поэтому соответствующая инфраструктура, более или менее приглядного вида — в наличии. С девицами, сутенёрами, шулерами… и разумеется, карманниками и грабителями.

Последние, в общем, со студентами особо не связываются, но Латинский квартал только отчасти примыкает к респектабельным кварталам, а отчасти — к трущобам, да таким, что полиция туда не суётся! А потому бывает… всякое.

Магазины расположились на узких извилистых улочках с самой причудливой топографией, порой не поддающейся логике, но несомненно имеющей какую-то историческую подоплёку. Дома в два, три, редко в четыре этажа, узкие, несколько обветшалые, иногда с облупившейся штукатуркой и краской на ставнях и оконных рамах.

Несмотря на финансовые трудности, тяга к прекрасному у французов в крови, поэтому ставни выкрашены разноцветными красками, на всевозможных приступочках горшки с цветами вперемешку с сушащимся бельём и сонно жмурящимися кошками.

Наверху дома почти смыкаются, от чего солнца здесь почти не бывает, и чахлые здесь не только растения в цветочных горшках, но и дети, имеющие вид не то чтобы беспризорный, но несколько неухоженный, сопливый, и пожалуй что рахитичный. А плесень, напротив, чувствует себя вольготно, виднеясь и на стенах, и на прилегающих к ним мостовых.

Улицы, и без того узкие, ещё больше сужаются из-за вытащенных наружу прилавков, тележек со всякой всячиной, столиков, за которыми хозяева, попивая кофе и играя с соседями в трик-трак, коротают время в ожидании покупателей. Узость, впрочем, никого не смущает.

Здесь внизу торгуют, чинят обувь и шьют одежду, а наверху живут, и так — поколениями, веками, не только обедая где-нибудь по соседству, где ещё твой прадедушка обедал у прадедушки нынешнего хозяина, но и, по сути, вовсе не выходя за эти пределы неделями и месяцами. Разве только иногда по выходным они, собравшись с домашними, выбираются погулять в расположенный неподалёку Люксембургский сад.

— Месье! — седоусый мужчина, возящийся возле витрины с тряпкой, улыбается дружелюбно, будто увидел долгожданного родственника из провинции, — Лучший табак, не желаете ли?

— Буду знать, месье, — вежливо склоняет голову Ежи, — может быть, в другой раз.

— Ланс Не, месье… — трескается в улыбке француз, делая выдержанную паузу.

— Жорж Ковальски, — сдаётся попаданец.

— О, Польша? — седые усы закручиваются, глаза загораются огнём, а нога начинает притоптывать в такт мазурке Домбровского.

С седоусым месье Ежи расстался несколько минут спустя, оказавшись на улице с сигарой, и смутно припоминая, что, кажется, пообещал закупаться табаком только у дядюшки Ланса.

— Вот как это они? — пробормотал он, чуточку сжавшись и нервно поглядывая по сторонам, всерьёз опасаясь выйти из этих улочек, гружённым чёрт те чем, чуть не венскими стульями и коврами.

— Месье? — миловидная дама, стоящая в дверях лавки с тканями, — Заходите! Посмотрите сами, у нас широкий выбор…

Он ускорил шаг и чуть не натолкнулся на вальяжную даму средних лет, шествующую по узкой улице со служанкой. Дама с явными потугами на светскость, но божечки…

Впрочем, пусть её! Никого, кроме, может быть, провинциалов, эти потуги не обманут, но попаданцу всё равно, а торговцы так даже и подыгрывают, хотя и да, не без толики иронии, местами переходящей в лёгкий сарказм.

Заметив в конце улочки маленькое непритязательное кафе, он обрадовался и поспешил к нему.

— Кофе, — коротко приказал он подскочившему к нему мужчине средних лет, оторвавшемуся от приятельской беседы с одним из клиентов.

— По-венски, месье? — поинтересовался тот таким тоном, что не согласиться с ним Ежи не смог.

' — Да чтоб тебя, — расстроено думал он, — нахлобучивает-то как! В Петербурге, когда ходил по лавкам по поручению Бориса Константиновича, как-то проще было. Будто он за спиной стоит. А когда сам…'

Поймав себя на вылезшем невесть откуда лакействе, озлился сам на себя.

' — Борис Константинович, фу ты ну ты!' — и, дрогнув рукой, поставил чашку на блюдце, чтобы не пролить. Настроение стремительно скатилось вниз, начались дурацкие копания в себе и в прошлом, и вопрос, как ему (мысленно!) называть бывшего хозяина казался сейчас необыкновенно важным.

Борис Константинович? Вроде и верно… но хочется как-то сепарироваться от прошлого, от лакейства, от всего того…

Бориска? Борис? Да не выходит как-то… Он вор, мошенник, казнокрад и кто угодно, но — Борис Константинович!

Бывают такие люди, что чуть не с рождения по имени-отчеству зовут, и чуть ли не мать с отцом. Не выходит как-то иначе…

— Вам не понравился кофе, месье? — материализовался подле него гарсон, он же, судя по всему, и владелец.

— Кофе? — недоумённо уставился на него попаданец, — Ах да, кофе…

Он наконец пригубил его и одобрительно кивнул.

— Прекрасный кофе! А это… не обращайте внимания, месье, прошлое пытается пролезть в настоящее.

Заказав вторую чашку кофе и свежую газету, он несколько запоздало спохватился, что вот эта вот привычка — чуть что, искать ближайшее кафе, дабы приземлить задницу, может в будущем, и не таком уж уже дальнем, стать основой для нездоровых привычек.

Но… куда уж теперь! Кофе-то заказал уже, да и газета…

Да и с другой стороны — это, если подумать, далеко не самое страшное! Приключений в его жизни и так-то хватает, а последние недели на голову свалилось столько всего, что аукаться ещё, наверное, будет долго.

— Ещё и магазины эти, — на французском пробурчал он, раскуривая дарёную сигару — достаточно дешёвенькую, но раз уж халява…

— С другой стороны, может, и к лучшему, — философски заметил он, и замолк при виде приближающего хозяина кафе.

' — К лучшему! — уже мысленно подытожил он, — На кой чёрт меня вообще понесло? Давал же себе зарок, что спешить не буду, и на те! Облапошили бы меня, как есть облапошили бы! И лишнего бы накупил, и не того, и втридорога!

— Лучше… — пыхнул он сигарой, — с Анет пойду за покупками! И повод, да…'

Стряхнув пепел с сигары, он развернул газету, принявшись читать, испытывая острое чувство ностальгии. Это, конечно, не как когда-то, за ноутбуком дома или в кафе, но…

' — Русский канцлер Нессельроде…' — прочитал он, и ностальгия, Анет и прочие переживания пошли к чёрту!

Политика, чёрт бы её подрал… К Российской Империи он испытывает сложные, и, пожалуй что, не родственные чувства. Тем более, что и речь идёт о территориях и вещах, которые в его времени уже давно не орбите российской политики, но это, чёрт бы её побрал, всё равно — Россия, её интересы…

… или всё-таки нет?

Так и не разобравшись ни с политической ситуацией вокруг переговоров, ни с собственным отношением ко всему этому, он расплатился, несколько скомкано попрощался и удалился, прихватив, разумеется, газету с собой.

Судя по всему, пытаясь выбраться, он свернул куда-то не туда. Это ещё не трущобы, но контраст между торговыми улочками, где ради посетителей поддерживают чистоту, и где не стоит опасаться за свою безопасность, разителен!

Прежде всего — совсем другие лица, куда как более угрюмые, озлобленные, и…

… сифилис!

Повязку на лице у женщины, прикрывающую нос и рот, попаданец опознал несколько запоздало, и потому шарахнулся в сторону несколько более резко, чем нужно. Дама, обиженная подобной реакцией, выдала хриплым голосом несколько фраз, в которых говно было перемешано с говном, а потом, не удовлетворившись этим, сдвинула повязку вниз, обнажив безобразные язвы, и плюнула в сторону Ежи. Благо, тот был уже достаточно далеко, да и плевок по большей части повис на подбородке женщины, но… впечатлило.

Один из обитателей гетто, обожженный жизнью и алкоголем почти до потери человеческого облика, рассмеялся забавной сценке, и, насмешливо смерив взглядом залётного, повернулся куда-то в провал стены, и, судя по всему, поделился своим мнением с товарищем.

' — Будет всякая шваль…' — озлился Ежи, и, совершенно бестрепетно встретив его взгляд, сам, в свою очередь, уставился на него, постаравшись передать всё то, что может глазами выразить человек, прошедший войну и лично, в рукопашной, убивший более дюжины человек.

Абориген выдержал едва ли много больше секунды-другой и отвёл глаза. А потом, наполовину шутливо, отсалютовал на французский манер, как старшему по званию.

Кивнув в ответ, Ежи неторопливо пошёл дальше, поглядывая по сторонам — как в поисках выхода, так и из чувства самосохранения. О криминальном мире Парижа он слышал и читал немало интересного, и то, что по воровству, грабежам, и пожалуй что, убийствам, этот город совершенно точно лидирует в Европе, знает хорошо.

Есть, правда, ещё Лондон… но это другая история, и там, по крайней мере, люди не пропадают среди бела дня, отойдя чуть в сторону от улиц, которые хотя бы с натяжкой можно назвать приличными. Ну, не часто… не слишком часто.

Правда, это не заслуга лондонской полиции и недоработка парижской, а скорее особенности французской столицы, источенной катакомбами так, что куда там швейцарскому сыру!

Обходя подозрительного вида лужи, не забывая вертеть головой по сторонам и предупредительно щурясь подозрительным типам, многозначительно покачивая тростью, попаданец шёл по улочкам, и всё никак не мог найти этот чёртов выход!

Это ещё не гетто в настоящем, здешнем, парижском смысле этого слова. Живут здесь не только, и даже не столько воры, грабители и проститутки, а в основном обычные низкооплачиваемые специалисты и подённые рабочие, берущиеся за всё подряд. Но проникаться их жизнью и трудностями, равно как и бродить здесь с этнографическими целями, попаданцу решительно не хочется!

Даже если отрешиться от ветхости домов, от провалов в стенах, от потёков мочи и кучек говна по углам, от запахов, от сифилиса и алкоголизма, проникаться решительно не получается. Может быть, всё дело в восприятии, но для него это выглядит ни черта не живописно и кинематоргафично, а мрачно и депрессивно.

Экскурсия по трущобам? Спасибо, нет, идите вы на…

… и старческая рука, покрытая пигментными пятнами, выплеснувшая сверху содержимое ночного горшка, укрепила это его мнение! Он успел…

… почти. Брызги, и далеко не шампанского, запятнали его ботинки и брюки внизу.

А бедолага, не успевший среагировать вовремя, и не отскочивший, как Ежи, длинным прыжком тренированного фехтовальщика, сейчас… да, натурально обтекает. С ног до головы.

Было… много! Это не привычный ему детский горшок почти невинный, это, чёрт подери, почти антикварная посудина из тех, куда ходят всей семьёй едва ли не неделю!

— Чёрт… — подавив рвотный позыв, попаданец поспешил уйти, не забывая поглядывать теперь не только вверх, но и по сторонам.

А бедолага, впавший в священную боевую ярость, этаким вонючим берсерком уже пытается взять штурмом твердыню, долбя дверь попеременно то плечом, то ногами. Дверь, потрепанная временем и битвами ветеран, носящая следы многих невзгод, держится стойко.

— Мадам Беатрис! — взвился яростным кличем женский голос откуда-то из подземелья, — Вы опять со своим чёртовым горшком! Да сколько можно…

— … карга старая! — ревёт внизу берсерк, — Убью! На каторгу пойду, на эшафот, но тебя…

— Клодетт! Угомони своего племянника! — хлопнув ставней, высунула щекастую физиономию дама в папильотках, — Клодетт!

Не удовлетворившись этим, она на мгновение скрылась в глубине комнаты, чтобы, высунувшись с длинной палкой, отчаянно застучать ею по ставням в доме напротив.

Хлопают ставни, открываются окна и двери, и жители улочки, а то и нескольких соседних, подтягиваются на интересный скандал!

— Что? Что? — выполз из какой-то дыры дряхлый старикашка, трясущийся от возраста и неутолимого любопытства, — Что случилось⁈

— Успокойся, милый, успокойся! — выскочила вниз, очевидно, тётка пострадавшего, не приближаясь, впрочем, к нему слишком близко и страдальчески морщась от вони, — Ничего страшного! Мы сейчас…

Дожидаться развязки скандала Ежи не стал, удалившись прочь, а через несколько минут найдя-таки выход.

— Карга старая, — повторил он сквозь зубы вслед за берсерком, чувствуя себя удивительно мерзко. Ситуация… чёрт, да даже морду не набьёшь! Вообще ничего, по сути, сделать нельзя.

Стараясь не привлекать к себе внимания, он постарался приглядеться, а потом и принюхаться…

Но фантазия разыгралась не на шутку, и, не в силах отличить реальности от выдумки, Ежи, ещё раз чертыхнувшись, пошёл в сторону, где он, кажется, видел одну из публичных бань Парижа.

Здесь их предостаточно, и есть, в том числе, бесплатные, содержащиеся на средства муниципалитетов. Качество… ну, наверное, соответствующее. Бесплатное.

Впрочем, в ближайшее время он убедится в этом сам! Хорошо, что они вообще есть…

Внутреннее убранство общественной бани попаданца не слишком впечатлило. Камень, бетон, немного примитивной геометрической мозаики, очень простые деревянные скамьи, на которых, непринуждённо и очень громко переговариваясь, раздеваются такие же простые, очень простые парижане. Шкафчиков нет, из стены, с символическим делением на секции, торчат массивные медные крючки, на которые и полагается вешать одежду.

Но — тепло, хотя при этом ещё и очень сыро, а сквозняки по полу гуляют такие, что он ощутил их даже в ботинках. Ну и, разумеется, плесень, островки которой то тут, то там, уже начали наступление на этот плацдарм, высаживая решительный десант.

Полтора века вперёд он с мамой, ещё совсем ребёнком,был в гостях у дальних родственников в одном из отделённых райцентров, куда пришлось долго ехать на вусмерть раздолбанном автобусе по напрочь раздолбанным дорогам. Собственно, весь райцентр и был таким — обветшалым, давным-давно находящимся в упадке, замусоренным, раздолбанным.

Дядя Коля — весёлый, крепко пьющий и крепко пахнущий мужик средних лет, с ограниченным словарным запасом, и неограниченными запасами доброжелательности, затащил его в местную баню. Парилку, совершенно замечательную по уверениям родственника, он по младости лет не оценил, а вон антураж был схожий.

Не дизайном, разумеется, а скорее бюджетной минималистичностью, и… пожалуй, можно назвать это клошарностью.

Полтора века спустя, в глубинке, он запомнил баню семейством цыган, которые вычёсывали вшей из пахнущих керосином волос прямо в раздевалке, переговариваясь о чём-то своём на смеси русского и родного. Посетители, судя по всему, привычные и не к такому, сторонились их, но в общем, особого внимания не обращали.

Здесь и сейчас вместо цыган — добрые парижане, просвещённые, так сказать, европейцы. А так…

— Месье? — поинтересовался подошедший банщик, не отличающийся, судя по всему, большим терпением. Невысокий, носатый, узкоплечий, с выпяченной вперёд петушиной грудью и усами, слишком большими для столь незначительного лица, он, очевидно, не считает должным быть любезным хоть чуточку больше, чем прописано в служебной инструкции. Нетерпеливо поглядывая на посетителя поверх очков, он покосился в сторону оставленной на стойке газеты и тлеющей в пепельнице вонючей сигары.

— Простите, месье, — спохватился Ежи, — Мне нужно помыться, и, пожалуй что, постирать одежду. Но так, чтобы не сидеть потом чёрт те сколько, в ожидании, пока оно высохнет.

— Да, месье, разумеется, — с достоинством кивнул француз, близоруко оглядывая его, — у нас можно всё, но за отдельную плату, разумеется! Подстричься не желаете? Ванну принять? Девочку?

Ежи неопределённо дёрнул плечом, как бы привязывая комплекс услуг и собственно чаевые к вопросу о стирке, и банщик, понятливо кивнув, исчез. Вскоре он появился с коренастой широколицей дамой средних лет, руки которой издали выдали профессию. Что в России, что во Франции, руки у прачек с разбухшими суставами, с вечно потрескавшейся кожей, какой-то выбеленной, чуть ли не вываренной…

— Постирать? — тупо переспросила она, щупая одежду клиента и близоруко щурясь слезящимися красными глазами с редкими и короткими белесыми ресничками, — И чтоб высохло быстро?

Поколебавшись, она кинула быстрый взгляд на банщика, и, вдохнув, как перед прыжком в воду, начала частить, срываясь иногда едва ли не на ультразвук:

— Двойная оплата, месье! Сами понимаете, чтобы быстро, да ткань не испортить, это вам не каждая сможет! А просушить⁈

Она начала сыпать деталями, не давая вставить ни слова, но вскоре выяснилось, что весь комплекс услуг, включая не только стирку, но и горячую ванну, и стрижку, и присмотр за вещами, обойдётся благородному месье чуть больше, чем восемьдесят сантимов.

Отмываясь под душем, Ежи раздражённо думал о ценообразовании во Франции и о том, что он, очевидно, решительно ничего в этом не понимает! Попытки сравнить цены и заработки здесь и потом, очевидно бессмысленны, люди живут совершенно иначе, с иными ценностями и потребностями.

В горячую медную ванну, явственно пахнущую серой, он опустился не без некоторых сомнений.

— Все доктора рекомендуют! — ещё раз уверил его банщик, с достоинством пуша усы и принимая у него одежду, — Чудодейственный эффект для суставов и кожи, месье! Я понимаю, месье, что вам, в силу возраста, это пока сложно понять, но лишним, поверьте, не будет!

— Кхм… — тучный француз, курящий сигару в ванне по соседству, счёл уместным вмешаться в разговор, — Наш почтенный банщик решительным образом прав! Лучше смолоду, да…

— Кстати, забыл представиться, — хохотнул он, — Густав Токвиль.

— Жорж Ковальски, — поспешно ответил попаданец, опускаясь в воду, — рад знакомству.

— Кстати… — новый знакомый сделал паузу, выдержанную, как хороший коньяк, — ваша спина… я полагаю с этим связана некая… история?

— Простите за вопрос, месье, — тут же поправился он, — я понимаю, что он нескромен, но…

Выдохнув, Ежи постарался расслабиться в горячей воде, не отвечая.

' — Вот так и сыплются разведчики' — ёрнически выдохнуло подсознание.

На его теле расписались и все его бывшие хозяева, и армейское начальство, и французские военные. Скрыть такое решительно невозможно…

— Я поляк из Сибири, — пожал он плечами, не желая отвечать развёрнуто.

Легенду, и даже в несколько слоёв, он придумал давно, и кажется, неплохую. Поляки, вечно бунтующие, решительно недовольные угнетённым положением Польши, участвуют, кажется, во всех заварушках против Российской Империи, притом как вовне, так и внутри её.

А география⁈ От Кавказа до Средней Азии, Сибири и Камчатки, притом, что в любом антироссийском, антиправительственном заговоре непременно участвуют поляки!

Справедливости ради, поляков, давших присягу и честно служащих Романовым, много больше. Но и они, чуть ли не все — лёгкие на подъём, резкие, готовые к любой авантюре, от дуэли до совершеннейших афер, имеют достаточно своеобразную репутацию как в Российской Империи, так и за её пределами. Здесь что ни придумай, всё может оказаться правдой!

Но…

… Ежи промолчал, уже зная, что если собеседнику надо, он всё придумает за него. Ему же останется только прикусывать изредка губу со страдальческим видом, дергать бровью да вздыхать в стратегических местах.

Других вариантов, собственно, и нет. Потому что чем больше подробностей, тем проще попасться на каких-то несоответствиях! А так, держа в уме канву легенды, но не говоря, или почти не говоря о ней, можно подстроиться под любые ожидания собеседника, дополнив заодно легенду новыми деталями и эмоциями.

— Месье… — подошедший банщик довольно-таки бесцеремонно подложил ему под шею какой-то мягкий валик, и, присев позади на низенькой табуретке, приготовил парикмахерские инструменты. Стрижка такого рода для Ежи в новинку, но судя по тому, что лежащий по соседству месье Токвиль не высказал никакого удивления, ничего из ряда вон не представляет.

Полутора часами позже, получив решительно все возможные услуги, включая дважды поданное кофе, стрижку ногтей на ногах и избавление от мозолей, попаданец получил-таки назад чистую, вполне высохшую одежду, и — счёт…

… который был несколько больше озвученного вначале.

— Полтора франка? — изумился Ежи, но спорить, впрочем, не стал. Вещи в целости, деньги на месте… остальное, право слово, мелочи! Кунштюки такого рода он воспринимает как неизбежные жизненные уроки, и хорошо, если можно расплатиться с неприятностями деньгами, и притом не самой крупной суммой!

Не выходя из переулка, он, на всякий случай, переложил в жилетный карман дерринджер, и, щёлкнув крышкой часов, задумался. «Несколько часов», озвученные милой Анет, могут означать и два часа, но…

… всё-таки, пожалуй, маловато!

Вспомнив рослого папашу-здоровяка, со скрещенными на груди мускулистыми руками и нескрываемой иронией на физиономии, он, вздохнув, накинул ещё парочку. За это время дочка либо уговорит его принять постояльца, продавив эмоциями, либо…

— Факультет, что ли, отыскать? — задумался попаданец, воспылав жаждой учёбы.

А собственно, почему бы и не да⁈ Он в своё время поступал из провинции, на бюджет, и поступил-таки! И учился, между прочим, хорошо, не только опережая программу родного ВУЗА, но и заглядывая в учебники Англии и США, с отчаянной мыслью о магистратуре там.

Ну а здесь, зная наперёд все тенденции, и все те вещи, давным-давно очевидные полтора века спустя, но могущие стать откровением здесь и сейчас, он, чёрт подери, может войти в Историю!

' — Тем более, — дополнил циничный внутренний голос, — именно сейчас Париж и перестраивают, и можно сделать не только имя, как архитектор, но и состояние, как инвестор! К-комбо!'

С решимостью наперевес, тростью в руках и дерринджером в кармане, он, полный энтузиазма и благих намерений, отправился штурмовать Сорбонну. Не то чтобы сразу подавать документы о зачислении… но уж как минимум, выяснить всё, что для этого нужно!

Да и вообще, он должен составить мнение о развитии архитектуры и строительстве в этом времени!

Получасом позже он не то чтобы пожалел о своём решении…

… хотя пожалуй, всё-таки пожалел!

— Надо, пожалуй, было с новыми друзьями пойти, — проговорил он с некоторой досадой, преодолев очередную канаву по импровизированному мостику из двух досок.

Сорбонна сейчас в процессе перестройки, очевидно, назревшей за несколько веков, и она не то чтобы в разрухе, но в очевиднейшем беспорядке! Решительно все кафедры в процессе переезда, и процесс этот растянут во времени и пространстве так необычно, что нужная ему кафедра может с полным на то право добавить в своё именование «имени Шредингера».

Только в отличие от кота известного физика, пребывающего одновременно в двух ипостасях, то бишь в живой и мёртвой, кафедра пребывала одновременно в четырёх местах…

… или может быть, пяти!

Сорбонну, со всеми её кафедрами, библиотеками, профессорами и сотрудниками, размазало по всему Латинскому квартала, а отчасти и за его пределы. Этот логистический и организационный тетрис продолжается достаточно долго, и причиной тому не только, а может даже, и не столько власти Парижа, но и профессура, перетягивающая одеяло на себя при всяком удобном и неудобном случае. У них свои, очень непростые и неоднозначные отношение с властями города, да и внутренние разборки между кафедрами и профессурой извечны.

— Архитектура? — озадаченно нахмурился отловленный студент, не слишком уже молодой, совершенно медвежьего вида, заросший бородой до самых глаз, — Хм… это, наверное, тебе… хотя нет, там перекопали! Тогда… да, точно!

— Вон! — он показал рукой на приметную крышу, — Видишь? Рядышком, в соседнем здании! А вот как туда дойти…

— Ну, — махнул он рукой, — поближе кого спросишь! Все, брат, некогда мне!

Он распрощался вполне фамильярно, как со старым приятелем, и ушёл, почти убежал.

— Не то знакомы… — протянул Ежи, пытаясь припомнить бородача среди доброй сотни студентов, с которыми он познакомился за минувшее время, — не то нравы такие? А, чёрт… но впрочем, какая мне разница?

Пожав плечами, он отправился в указанном направлении, и очень скоро натолкнулся на двух русских офицеров, присутствовавших на дуэли. Не подавая виду, что узнал их, Ежи прошёл мимо, не имея никакого желания к беседе, а гадать, какого чёрта они делают здесь, и почему они в штатском, и подавно!

К чёрту! Пусть прошлое останётся в прошлом…

… но прошлое, как выяснилось, решило последовать за ним.

Не сразу, но, петляя по перекопанным улочкам, местами перегороженным или заваленным камнем и древесиной, но обнаружил, что господа офицеры следуют по пятам. Насторожившись и чуточку попетляв, попаданец понял, что да, это не совпадение!

Несколько минут спустя он, опять же мельком, почти случайно, увидел, как к компании офицеров присоединился ещё один господин в штатском, одетый на манер парижанина из небогатых. Совершенно неприметного вида…

… но поведение и все мелкие детали самым решительным образов выдали в нём подданного Российской Империи, и притом, пожалуй, находящегося на службе! Этакая мелкая сошка перед лицом начальствующим…

— Пся крев! — негромко ругнулся попаданец, находя ситуацию как минимум странной, а пожалуй что и неприятной! Что с эти делать, Ежи решительно не знает, а потому, просто на всякий случай, оторвался от преследования.

Впрочем, вопросы «зачем» и «почему», а так же «что делать» он решил оставить на потом, а здесь и сейчас томление духа и плоти понесло его на встречу с милой Анет!

В знакомую буланжери он зашёл не без робости, нервничая, пожалуй, побольше, чем перед дуэлью. Замявшись, он открыл было рот, желая позвать девушку, но, смутившись невесть чего, скромно уселся за столик слева от двери, кусая губу.

Долго ждать не пришлось, меньше через минуту из проёма пекарни выглянула девичья мордашка, переполненная надеждой и ожиданием. Заметив его, Анет вспыхнула радостью и румянцем, и практически выбежала к нему, смущённо остановившись через несколько шагов. Смутившись ещё больше, она оглянулась назад.

Спустя несколько секунд в проёме появился её отец, где, привалившись спиной к стене, он скрестил на груди руки, вскинул брови, и саркастически улыбаясь, уставился на дочку, переведя потом взгляд…

' — На зятя', — отозвалось подсознание, и попаданец замер, как кролик перед удавом, обдумывая эту странную мысль… не вызывающую впрочем, какого-то внутреннего дискомфорта.

Что уж там уловил месье Лемар, Бог весть, но несколько минут спустя Ежи поднимался по лестнице вслед за Анет, решившей показать комнату постояльцу, ни черта не помня ни о плате за постой, и не думая ни о чём…

… кроме того, что сзади, за ними, поднимается месье Лемар.

Увы…

Но это, пожалуй, единственная ложка дёгтя, размазанная по его, Ежи, нынешней картине мира!

Глава 5

Слишком много русских!

С раннего утра, когда ещё и не рассвело толком, он уже сидел на своём месте, в левом углу за дверью, и, отчаянно и радостно смущаясь, ждал завтрак, переглядываясь с милой Анет. Она то и дело выпархивала из кухни по какой-то надуманной надобности, стреляла в него глазами, краснея от ответных страстных взглядов, и вновь ускользая.

Наконец, девушка выплыла с подносом, уставленным всякой снедью, и принялась расставлять на столе тарелки. Оглянувшись в сторону кухни, она наклонилась и подарила Ежи быстрый, но жаркий поцелуй, напоминая ему о том, что было минувшей ночью, и что будет — этой.

Рассмеявшись еле слышно, она упорхнула на кухню, и вовремя. Папаша Лемар, скрестив руки на груди, появился в дверном проёме и встал, опершись на косяк и закуривая.

Его глаза, насмешливые и всё понимающие, прожигают, кажется, саму душу, выворачивая наизнанку то, что было, и даже то, чего не было. Просчитать его, понять, как-то подстроиться, у попаданца решительно не выходит! И дело тут, пожалуй, не в какой-то запредельной сложности внутреннего устройства Камиля-Леона, и не в недостатке интеллекта молодого человека, а в эмоциях, перехлёстывающих через края, и решительно мешающих думать обо всём, что хоть как-то, хоть косвенно напоминает об Анет.

Любовь, это, наваждение… Бог весть! Но здесь и сейчас он счастлив.

Докурив, папаша фыркнул, прошёл мимо Ежи, и, приотворив дверь, выкинул окурок на улицу.

— Да ешь ты спокойно, — насмешливо буркнул он, возвращаясь назад, — остынет всё! Для чего тогда Анет готовить, если ты не ценишь?

— А… — парень только сейчас осознал, что всё это время не ел, и кажется, даже дышал через раз, — да, спасибо, месье Лемар.

— Ешь уж… л-любовничек, — ответил папаша, почти скрывшись на кухне.

' — Чёрт…' — окончательно засмущался Ежи, для которого реплики такого рода пока что в новинку. Хотя и прошла почти неделя, но привыкнуть… может, потом? С возрастом, нарастив броню цинизма, обзаведшись шрамами расставаний и разрывов, он научится спокойно реагировать на такие подколки, но пока…

… сложно!

Вздохнув философски, он принялся наконец за завтрак, воздав должное и омлету с ветчиной, и нескольким видам сыра, и бриошам, и, разумеется, запив всё это несколькими чашками кофе со сливками.

После завтрака, выйдя на улицу и купив у мальчишки-разносчика свежий номер «Фигаро», он поднялся к себе, где, скинув туфли и верхнее платье, устроился в старом кресле с газетой, чувствуя не то чтобы волнение, но какое-то любопытство на грани тревожности. Подходят к завершению переговоры между Россией и коалицией Союзных государств, и не то чтобы его это как-то касается, но…

Вздохнув, он развернул наконец газету, и, пробежав глазами по заголовкам, быстро наткнулся на нужное.

— Сплетни о Нессельроде? — вскинул попаданец бровь, слепо шаря рукой по столику в поисках портсигара, — Опять какая-нибудь ерунда!

Несмотря на весь свой скепсис, читал он внимательно, впитывая крохи информации, из которой хоть как-то пытался составить впечатление о русской и европейской политике. «Фигаро», несмотря на отчётливую желтизну страниц, не боится поднимать очень острые темы, и, пожалуй, настоящей политики в ней побольше, чем во многих солидных газетах — которые он, к слову, тоже читает.

— Ерунда, — подытожил он, закончив читать о былых любовниках Нессельроде, — и кому это интересно?

— Хотя… — он задумался, — если в контексте старых привязанностей? Нет, всё равно ерунда!

Информацию о передаче Аландских островов обратно Швеции, он воспринял равнодушно, равно как и то, что Российская Империя настояла на демилитаризованном их статусе. Ну, ожидаемо[i]…

Менее чем через полчаса, дочитав газету, выругался почти беззвучно, взбудораженный новостями. Вот с одной стороны, какое ему дело до того, что Карс остался за Россией[ii]? Ну, пусть даже, по факту, права Российской Империи на Карс и прилагающие земли урезали так, что и прав, по сути, никаких и не осталось! Но Карс — за Россией!

Радоваться победе России? Да как-то не выходит… не потому, что он желает стране поражения, а просто не видит, или вернее — не помнит Карс, равно как и весь Кавказ, в составе Империи.

Беспрерывные войны! Набеги с одной стороны, карательные экспедиции[iii] — с другой. А результат? Ноль! Зеро! И понимание… ну или знание, послезнание, что эти земли невозможно удержать в рамках Империи. Никак!

Одни только мучения… Что для солдат, кровью которых, к гадалке не ходи, будет цементироваться граница, что для русских крестьян, которых непременно погонят, как каторжных, в чужое для них место — жить и умирать там, где они не выбирали!

А местные? Тоже ведь… кого с земли согнали, а кого и в землю! Ну а теперь, согласно мирному договору, их, не до конца согнанных, не дорезанных, предлагается каким-то образом встраивать в реалии нового мироустройства, перемешивая с солдатами, которые их сгоняли и убивали, и с русскими крестьянами, которые заняли их землю…

— Пся крев! — ругнулся попаданец мыслям, — А что я могу сделать⁈ Что⁈

В сердцах вскочил было, заходив по комнате, но поняв, что распаляется ещё больше, попытался угомониться.

— Сколько там? Не пора ли? — отщёлкнув крышку на часах, он глянул на них и скривился, — Ещё почти два часа…

Встаёт он рано — и давняя привычка, и проживание в доме пекарей вносит свою лепту. Специально они его не будят, но и не специально хватает, да…

И так-то бы ничего, но жизнь в Париже начинается поздно, и встреча с друзьями, на которую они пригласили его вместе с Анет, ещё не скоро. Сейчас Матеуш, Якуб и Бартош, вероятнее всего, ещё спят, а ему…

Не слишком охотно, парень всё-таки достал дневник, который взялся вести с недавних пор. Не то чтобы он чувствует острую необходимость, но, за неимением доверенного собеседника, которому можно выговориться, сойдёт.

Заметки, горькие и болезненные, о крепостном детстве, когда знаешь, что вот он, твой хозяин… и он же твой отец! Вперемешку — размышления о нравственности крепостничества вообще, и о том, что если господа не видят греха держать в рабах своих детей, то нравственно ли такое общество вообще, и тем более — Церковь, которая не только не восстаёт против таких вещей, но и полностью поддерживает существующий порядок?

Зарисовки… а рисовать он, и притом хорошо, умел и в прошлой жизни, и учён в этой. Выходит, кажется, неплохо…

Ну и разумеется — стихи, какие помнит, целиком или обрывками, парочка песен с нотами — в надежде не то продать, а не то и… он и сам не знает.

Всё это сумбурно, без желания кому-то бы ни было показать, а так… как часть терапии! Ведь кажется, в психологии есть что-то такое… верно?

— Жорж! — послышался снизу голос Пьера, работника, а по совместительству и не очень дальнего родственника Папаши Лемара, — Твои друзья пришли!

Нервно дёрнув головой в сторону двери, Ванька чертыхнулся, захлопывая дневник, и вновь чертыхаясь.

— Ну да, — недовольно констатировал он, вновь раскрывая страницы, — смазались чернила, разумеется! Хорошо хоть, перо не гусиное, а металлическое…

Вздохнув по утерянным благам цивилизации — таким, как шариковая ручка и центральная канализация, спрятал дневник в саквояж, не то чтобы не доверяя Лемарам, но…

— Жорж!

— Да иду! Спускаюсь уже! — раздражённо крикнул он в ответ.

— Чёртов Пьеро, — пробурчал он, выходя из комнаты, — не нравлюсь я ему!

С Пьером, претендентом на руку, сердце и прочие части тела Анет, не сложилось, впрочем, выражается это в мелочах подобного рода, не более, по крайней мере, пока. Да и претендент он разве что в собственных мечтах!

— Наконец! — недовольно приветствовал его Пьер, — Мог бы и побыстрее спуститься! Я, знаешь ли, не твой работник!

Покосившись на него и вздёрнув бровь, отвечать постоялец не стал. Отношения отношениями… но платит Ежи папаше Лемару полновесными франками, из которых, в том числе, складывается заработок работника.

Впрочем, пусть его. Ежи пытался поговорить с Пьером на второй или третий день пребывания в доме, но, быстро убедившись, что человек он неумный, ленивый и пустой, но притом с амбициями не по росту, быстро прекратил.

— Жорж! — коротышка гасконец налетел на него, тряся руку и заглядывая в глаза, — Хоть ты скажи своему поляку…

— Опять они, — усмешливо сказал Матеуш, оттесняя товарища и похлопывая Ежи по плечу, — два барана на мосту!

— А что на этот раз? — для порядка поинтересовался попаданец, зная примерный список тем.

— Польши ещё не было, и поляков не было, а мы, баски, были всегда! — прорезал воздух яростный вопль Жерома.

В ответ Бартош жёстко, с металлическим лязгом в голосе, парировал сарматизмом, выводя происхождение шляхты от сарматов, заодно приписывая прародителям как древность происхождения, так и совершенно немыслимые достоинства.

— Дамы, — грациозно поклонился Ежи девушкам, пришедшим с парнями, старательно запоминая их имена и уже зная, что, вернее всего, через день-другой их придётся выкидывать из головы, потому что девушки у его друзей меняются чаще, чем нижнее бельё.

— Давайте в буланжери подождём, — предложил он, — выпечка здесь отменная, да и кофе недурён. Да впрочем, вы знаете! Посидим, пока Анет собирается.

— В самом деле, — быстро согласился Якуб, сверкнув голодными глазами, — чего стоять? Здесь пока прохладно!

Внутри спор продолжился, но значительно менее яростно. Спорщики, считая это необыкновенно важными, апеллировали к Богу, товарищам, истории и здравому смыслу, и в значительно меньшей степени — к эмоциям.

— … на прогулке с Франсин познакомились, в Булонском саду, — сжимая руку девушки, повествует Эжен, — я её сразу заметил!

Франсин, довольно миленькая особа явно из низших слоёв, хихикает так, что Ежи приходит в голову, что вскоре после знакомства они, наверное, продолжили его в ближайших кустах. Девушка, судя по всему, из тех, кто живёт буквально одним днём, и если не проститутка, то, вернее всего, этот день не далёк. Одноклеточное создание, или вернее — сознание.

Эмма, Лола и Изабель, кажется, белошвейки…

… а впрочем, неважно!

Папаша Лемар, выйдя из кухни, хмыкнул, и вскоре на их столе была выпечка, масло, сыр и большой кофейник.

— О! — несколько преувеличенно обрадовался Бартош, — Здорово! Только я сейчас на мели…

— Я угощаю, — прервал его Ежи, терпеливо выслушивая ответные слова благодарности.

Галльский и польский петухи, сцепившись, перебивают друг друга, так что в головах быстро смешалось Ронсевальское ущелье, сарматы, история первого польского короля и фуэрос. Фоном, как помехи, разговоры девушек и с девушками, пустые и бессодержательные, как и они сами.

Наконец, Анет выпорхнула, нарядная, свежая и очаровательная, так что все мысли у Ежи вышибло напрочь, как пробку от шампанского!

' — Вот это мне повезло, — прорезало мозг восхищение возлюбленной, — вот это…'

… и дальше его порядком заело, так что в себя он пришёл на подходе к Люксембургскому саду, несколько смутно припоминая, что всю дорогу рассыпался в комплиментах и уверениях любви к милой Анет.

— Сколько раз здесь бываю, — никогда не надоедает, — ностальгически сказал Якуб, вздыхая, и в порыве чувств подтянув к себе Изабель. Хихикнув, гризетка[iv] шутливо шлёпнула его по руке и завязалась весёлая и немного неловкая возня, больше похожая на прелюдию.

— Даже зло может приносить добро, — философски заметил Эжен, по-хозяйски притягивая к себе Франсин, — Мария Медичи, королева-отравительница с недоброй славой, и всё-таки даже о ней можно сказать добрые слова!

— Пожалуй, — согласился попаданец, и отставной су-лейтенант, заметив его интерес, продолжил разговор. Он буквально влюблён в Париж и Историю, а с риторикой знаком не понаслышке, так что вышла, пожалуй, как бы не лекция, притом вполне академического уровня. Впрочем, Эжен и не скрывает честолюбивых намерений защитить докторскую и получить кафедру.

— У дворца, выстроенного Медичи для себя, в память о любимой Тоскане, и ставшей затем королевской резиденцией, интересная судьба, — рассказывал он, — во времена Революции здесь располагался оружейный склад и тюрьма, в которой содержались Дантон и Демулен, отправившиеся потом на эшафот. В 1801 году Наполеон, первый этого имени, отдал здание Сенату, где тот находится до сих пор.

— А под окнами сенаторов, — подхватил Матеуш, — прогуливаются студенты, буржуа и гризетки!

Он залихватски подмигнул своей даме, и та, зардевшись, шутливо шлёпнула поляка по могучей груди.

— Студенты и гризетки, — со вкусом повторил Вуйчик, подкручивая усы, — Сейчас Люксембургский сад — самое простонародное место для гуляний в Париже!

— Рабочие предпочитают выбираться в предместья, поближе к дешёвым кабакам, — уточнил Бартош, — там еда и выпивка налогами не облагаются.

— Это предместья, а не город, — высокомерно сообщил ему Жером, и между заклятыми друзьями завязался очередной спор.

' — Европа, — у Ваньки получился горестный мысленный вздох, — не то что мы…'

Накатила глухая тоска, но милая Анет, заметив это, быстро сжала его руку, и, действительно, стало полегче.

— А-а, Филипп! — сорвался с места Эжен, вскоре за руку притащив какого-то косматого мужчину, одетого с несколько провинциальным шиком, — Знакомьтесь! Мой старый товарищ, мы вместе с ним в Севастополе…

К некоторому облегчению попаданца, вскоре Филипп раскланялся с ними, и томительный калейдоскоп военных воспоминаний, втройне болезненных для Ваньки, прекратился.

В следующие два часа они встретили немало знакомых, от чего прогулка перестала напоминать экскурсию, став скорее чем-то вроде светского раута — в очень упрощённом виде, разумеется. Эклектичная смесь гризеток, знакомых студентов и буржуа в разных сочетаниях, разговоры, часто понятные только своим, или как минимум настоящим парижанам, укоренившимся, с полуслова и полувзгляда понимающим намёки, и не нуждающихся в длинной расшифровке.

Быстро заскучав, Ежи старательно не подает вида, заметив, как рада милая Анет таким встречам, и дав себе слово побыстрее стать таким же парижанином. Если он хочет здесь жить, учится, зарабатывать деньги, то нужно, чёрт возьми, учиться этому искусству — быть парижанином!

Эжен, извинившись и оставив Франсин, отошёл ненадолго. Вскоре он вернулся с таким заговорщицким видом, с каким первоклассники устраивают вечеринку-сюрприз, с нетерпением ожидая начала праздника.

— Казнь,- заговорщицким шёпотом сказал он, собрав всю компанию вокруг себя, — За Люксембургским садом, у заставы Сен-Жак, гильотинировать нескольких человек будут! Приятель мой в одном из заведений поблизости места для друзей арендовал заранее, да сорвалось, и вот, мне предложил!

Он говорил это каким-то таким тоном, будто отказ и не предполагался — как, наверное, завзятые театралы говорят в своём кругу о билетах на долгожданную премьеру.

Попаданец несколько нервно заулыбался, полагая это странноватой шуткой, но…

— Какой ты молодец! — восхитилась своим мужчиной Франсин, прижимаясь к нему и даря короткий поцелуй, совершенно неприличный в публичном месте, — Будет о чём рассказать! Все обзавидуются!

— Здорово, правда⁈ — сияющая мордашка Анет повернулась к нему, — Всегда такое любила, с детства ещё! Ты рад?

— Д-да… — кивнул попаданец, остро, как никогда, чувствуя свою инаковость, — Очень!

' — Европа…'

… выдохнул кто-то внутри него.

Шли быстро, постоянно мешаясь меж собой, перебивая, хохоча и ведя себя, как, наверное, вели себя древние римляне, получив лучшие места в Колизее и спешащие туда. На раскрасневшихся лицах жадное нетерпение, тем более странное для попаданца, что он знает своих друзей с другой, лучшей стороны, и никак не предполагал за ними этакой кровожадности!

' — Это, наверное, то же самое, что и ужастики через сто лет, это же не делает тех, кто их любит смотреть, плохими людьми⁈' пытается он не то утешать себя, не то анализировать происходящее, но выходит скверно. Все эти разговоры…

… и он сам не заметил, как поддался моменту, поддался жажде крови, жажде зрелища, от которого кровь застынет в жилах, а потом, наверное, все ощутят себя живыми.

— … живыми, чёрт подери! — в тон его мыслям патетически воскликнул Эжен, взмахивая руками, — прочь тоска, прочь чёртов сплин, приходящий в нашу прекрасную Францию вместе с англичанами, привыкшими киснуть в своих туманах и привозящих свою кислятину, свои кислые физиономии и протухший взгляд на мир сюда, отравляя наши жизни!

— Простите, дамы, — спохватился он, винясь, хотя и не слишком всерьёз, — вырывается!

— Ничего, ничего, — сказала одна из девушек, — это из глубины души, искренне, это не грубость, а порыв чувств!

— Вы совершенно правы, мадемуазель, — расшаркался Эжен, не сбавляя шаг, — недаром именно женщин называют лучшей половиной человечества!

Он рассыпался в комплиментах, вызвав что-то вроде эпидемии, и компания на несколько минут стала необыкновенно куртуазной, любезничая со своими спутницами. В иное время подобная выспренность, с пасторальными отсылками и разного рода любезной натужностью, вызвала бы у Ежи скуку, если не раздражение. Но сейчас…

… право слово, это сто крат лучше воспоминаний о платочке, смоченном в крови одного из именитых преступников, который Лола хранит, как детскую (!) реликвию, приносящую удачу.

— Увы мне, — вздохнул долговязый бретонец, — но после войны, после ада Севастополя, я иногда чувствую себя не вполне живым, гуляя по улицам Парижа! Кажется иногда, что я уже умер и брожу среди асфоделей в царстве Аида, не зная ни любви, ни привязанностей, ни самого себя.

— А в такие моменты… — он дёрнул плечом так выразительно, что будто бы сдвинулись театральные декорации, возвращая их из мирка счастливой Аркадии и пасторальных пастушков с пастушками, к обыденному настоящему, которое вскоре запачкается в крови.

— В такие моменты, — повторил он, — я чувствую себя живым. Снова…

Он сказал это так обыденно и трагически, что Ежи почувствовал озноб, да наверное, и не он один.

' — Интересно, а как ПТСР проявляется у меня? — чуть ли не впервые озадачился он, — и видно ли это со стороны?'

Пока он размышлял, девушки утешали героя — так, что трагическая сценка превратилась, на вкус попаданца, в дурно срежиссированный и ещё более дурно сыгранный кусок мыльной оперы, вырванный не только из контекста, но и из здравого смысла.

На подходе к месту казни народа стало заметно больше, местами чуть ли не толпа, более уместная, по мнению попаданца, на каком-нибудь митинге или праздничном шествии, но никак не на казни! Настроения, впрочем, те самые — праздничные, можно даже сказать — первомайские. Многие с детьми, с семьями, с девушками…

— Пропустите! — рвётся вперёд Жером, и так-то не образец терпения, — Дайте пройти!

Какой-то почтенный отец семейства, чуть ли не под тридцать, на такой тычок в спину развернулся резко, с нехорошим прищуром, готовый хоть к скандалу, а а хоть бы и мордобою.

— С какого это дьявольского наущения мы должны пропустить вас⁈ — выпалил он, — Вы что же, считаете себя лучше меня? Здесь все равны, все хотят увидеть казнь, а ваше желание занять лучшие места, отталкивая с дороги женщин и детей, возмутительно!

На лице Жерома появилось язвительно выражение, и Ежи, успевший немного узнать гасконца, опередил его слова своими мыслями…

… впрочем, оставив их за надёжным забором из зубов. Но чёрт подери, как же захотелось высказаться, спросив главу семейства, а кем он себя считает — женщиной или ребёнком⁈

— Простите, месье, моего друга, — полез вперёд Эжен, — дело в том, что у нас уже выкуплены места на казнь, и мы спешим пройти, чтобы не завязнуть в толпе на подходе.

— О… — позавидовал глава семейства, — везунчики!

— Раньше надо было думать, — непримиримо сказала его супруга, прижимая к себе младшего, бутуза лет трёх, — все нормальные люди загодя приходят, а иные так даже и ночуют!

— Вы правы, мадам, — не стал спорить Эжен, — но дело в том, что места достались нам от моего друга, буквально полчаса назад.

— О… — обмякла мадам, посторонившись, — везунчики!

Они поспешили вперёд, выстроившись этаким клином, но на сей раз вперед прошёл Эжен, как самый представительный, а по бокам и чуть сзади — Матеуш и Ежи, у которого и с ростом, и статью всё очень недурно.

— Простите… — коротко бросает Эжен, задевая плечом осанистого буржуа, идущего под руку с супругой.

— Не могли бы вы… — не договорив, Матеуш, обхватив подмышками тощего горожанина, переставил его чуть в сторону.

— Простите, месье! — звучит проникновенный голосок Лолы, — У нас места выкуплены! Разрешите пройти⁈

Вдоволь натолкавшись, оттоптав десятки ног, они протиснулись-таки к месту казни, где толпа стала вовсе уж плотной — так, что ещё чуть, и метро в час-пик!

— Разрешите… Месье! Мадам! У нас в том кабачке места выкуплены! Пропустите!

— Да чтоб вас черти в аду на говне жарили! — пожелал немолодой рабочий, который спокойно пропустил их, но услышав о выкупленных местах, разом озлился, пожелав вслед немало хорошего.

— Ещё чуть-чуть, ещё… — Эжен, приподнявшись на цыпочках и вытягивая шею, искал тот самый, заветный кабачок.

— Уф-ф… дошли! — выдохнул он, проталкиваясь к кабачку, ограждённому стульями и столами, на который уже стоят зрители, выкупившие места, — Месье! Месье Бертран! Луи! Луи Лепаж места выкупал!

Кое-как протиснулись, и Ежи, подхватив милую Анет за талию, водрузил её на стол, после чего и сам забрался на него. Разместились, встав по примеру других, на столах и стульях, возвышаясь над волнующимся человеческим морем.

— Гильотина! — пискнула Анет, сжимая руку парня, — Вот! Видишь⁈

Разумеется, он и без её подсказок видит и эшафот, и гильотину…

… но не препятствует потоку слов, послушно кивая и глядя туда, куда указывает пальчик любимой девушки.

Выглядит всё очень театрально… но только если отрешиться от эмоций толпы, от жажды крови, от запаха адреналина и пота!

Эшафот, возвышающийся над головами, на нём гильотина, за каким-то чёртом задрапированная тканями. Тканью обит и эшафот, но не весь, а там, где должен пройти казнимый.

— Это? — переспросил Эжен, — Да палач расстарался! Он потом каждый клочок за серебро продаст, по весу! А если кровь на нём будет, так и за золото!

— Да уж… — только и смог сказать попаданец, — для палача каждая казнь — золотой дождь!

— Не каждая! — поправила его любимая, — Здесь, в Париже, публичные казни нечасто проводят, каждая — событие!

Покивав, но мало что поняв из сумбурных объяснений Анет и друзей, перебивающих друг друга, и пытающихся одновременно комментировать происходящее, переспрашивать не стал. Потом… и судя по всему, будет ли у него желание всё это слушать, совершенно неважно.

— Ведут! — истошно заорал кто-то в толпе, и тут же заорали все разом, гул стал совершенно нестерпимым, наотмашь бьющим по ушам! А чуть погодя запах пота, запах адреналина, запах нервничающих, возбуждённых людей стал отчаянно густым, как в зверинце.

Люди качнулись в сторону единым организмом, нерассуждающим, примитивным, ведомые жаждой крови и насилия. Национальная гвардия, ограждающая эшафот от толпы, заработала прикладами.

— Ведут Жака! — взвилось вовсе уж кликушеское, не человеческое, и толпа снова качнулась — в одну сторону, потом в другую…

Хотя Ежи и стоит на стуле, происходящее где-то там видно плохо. Можно скорее угадать, нежели увидеть, как через коридор гвардейцев кого-то ведут.

Анет, пискнув, ещё крепче вцепилась в его руку и часто задышала, приподнимаясь на цыпочках.

— Вот он… — выдохнула она, когда на эшафот взошёл палач Шарль-Андре Ферри, встреченный овацией и возгласами, как встречают выход именитых актёров. Раскланявшись, он деловито подошёл к гильотине, проверил её, а потом, положив большой букет цветов туда, куда скоро ляжет голова преступника, разрубил его!

Обезглавленные цветы упали в корзину, и в передних рядах началась давка.

— Сейчас продавать будет, — с видом завсегдатая сказал Жером, и ошибся. Шарль-Андре поднял косой нож гильотины и снова закрепил его, оставив цветы в корзине.

— Вот он! Вот! — наконец, через строй гвардейцев повели преступника, и из толпы в него полетела разная дрянь.

Перед эшафотом произошла короткая заминка…

— Не хочет! — с дьявольским хохотом заорал кто-то из добрых парижан, и толпа разом засмеялась, загудела, заулюлюкала.

— Не хочет! — зазвучало в толпе, будто сказанное было невесть какой смешной шуткой.

Но наконец, на эшафот взошёл преступник — обычный, кажется, мужчина, не слишком ещё старый…

… но более решительно ничего разобрать невозможно! Он дёргается, вырывается, рыдает, пытается упасть на колени, кается и снова вырывается.

Это всё так выразительно, что толпа, жаждущая зрелищ, даже примолкла, и человека на эшафоте иногда можно услышать.

От этого зрелища у Ежи прошёл мороз по коже, а оно всё длилось, и длилось…

Эффект растянутого времени, когда каждая секунда — вечность, надавил, кажется, не только на попаданца, но и на окружающих. Люди замерли, не мигая, впитывая зрелище всеми фибрами души!

Анет, пискнув, вцепилась в руку Ежи ещё сильнее, терзая его ногтями и не замечая этого. И после этого короткого писка, будто услышав сигнал, палач наконец-то поставил Жака Греви на колени, решительно просунув его голову в желоб гильотины.

Тот разом обмяк…

… и лезвие гильотины перерубило его шею!

Голова преступника скатилась в корзину, где уже лежали обезглавленные цветы, пропитывая их своей кровью. Кровь же, брызнувшая из шеи, долетела если не до толпы, то как минимум до стоящих в оцеплении гвардейцев, приведя народ в экстаз, в какое-то невероятное буйство.

Смяв ряды национальной гвардии, толпа качнулась вперёд, смачивая свои платки, рукава и головные уборы в крови, стекающей с эшафота. Многие поддались стадному чувству, и даже несколько человек из тех, кто стоял возле Ежи, на соседних столах и стульях, спустились вниз, пытаясь пробиться вперёд, к эшафоту!

Порядок восстановили через несколько минут, но расходиться сразу никто не стал. Толпа рассасывается медленно… и Эжен, спрыгнув со стола, ввинтился в человеческий поток, вернувшись минут через десять, изрядно помятым.

— По пять франков цветы продают, — негромко сообщил он, — те самые!

— Жорж, милый! — раненой птицей воскликнула Аннет, сжимая белоснежными зубками носовой платок…

… и тот, всё поняв, кивнул, ободряюще улыбнулся девушке, и оглянувшись на компанию, протянул Эжену пятьдесят франков…

— На всех.

Бургундец, кивнув, снова вклинился в поток и вскоре исчез в человеческом море.

Благо, люди стали расходиться активней, и это уже не толпа, не единый организм, а отдельные люди, лица которых можно разглядеть и отличить друг от друга. Некоторых из них они, кажется, встречали во время недавней прогулки, ну да и не удивительно!

Заметив в расходящейся толпе приснопамятных русских офицеров, он проводил их задумчивым взглядом, насмешливо и нехорошо сощурив глаза. Они могут стать проблемой…

Мысли его прервал Эжен, вернувшийся изрядно потрёпанным, но с таким хищным и победительным видом, что спрашивать, удалось ли, все посчитали излишним.

— На сто двадцать франков, — выдохнул он, весело и зло улыбаясь, и потирая костяшки кулака.

Взвизгнув, Франсин повисла на его шее, ничуть не смущаясь, и целуя так жарко, как только вообще возможно на людях.

— Эжен, ты чудо! — выдохнула Изабель, подскочив к нему и одаривая куда как более целомудренным поцелуем в щёку. Остальные девушки, как по команде, окружив бургундца, запищали что-то восторженное, заговорили разом, замахали руками, закружились вокруг него стайкой бабочек.

— Богатенькие… — проходя мимо, завистливо протянула дебелая тётка, тянущая за собой двоих детей, — могут себе позволить…

Отвечать ей никто не стал, да и зачём⁈ Настроение у всех приподнятое, и даже попаданец поддался всеобщему ликованию, хотя где-то в глубине души и полагает подобные поводы к радости, мягко говоря, сомнительными.

Он очень надеется, что не выдал своего отношения к происходящему, и уже тем более не понимает, как сочетается европейская свобода и права человека с…

… вот этим.

— Свежая ещё, видишь⁈ — закружилась вокруг него Анет, сияя восторгом и задором, — Видишь? Видишь⁈ Не свернулась ещё! Ах, Жорж…

Не договорив, она подскочила к нему, одарив коротким, но очень пылким поцелуем, и таким многообещающим взглядом, что парень понял — сегодня ночью они точно попробуют несколько вещичек из тех, что не позволяют себе приличные девушки! Ненужные мысли вымело, как метлой.

— … следы ног, да-да! — а это, кажется, Эмма о лоскутке материи, — По ней он прошёл!

— Кто? — жадно переспросила Изабель, — Палач или казнённый преступник?

— Какая разница⁈ — воскликнула Эмма, — Следы — вот они, вот!

Жером, остановившись рядом с Ежи, с умилением любовался девушками, делящимися восторгом от обладания такими сокровищами.

— Славные девушки, — сказал он наконец, закуривая, и Ежи согласился — конечно славные! Особенно его милая Анет…

… но восхищения от обладания таким сокровищем было почему-то меньше, чем день или два назад. Впрочем, это быстро забылось, тем более, ночью он научит её кое-чему интересному!

Выждав, пока толпа разошлась, отправились назад и они, говоря о разной ерунде. Женщины и так-то часто перескакивают с темы на тему, считая, что мужчины способны угнаться за полётом их мыслей, а уже когда они на эмоциях, на подъёме, то остаётся только кивать!

Ежи слушал Анет, особо не вникая. Юношеский горячечный организм уже начал генерировать гормоны к ночи, притом ударными темпами, так что думать о чём-то всерьёз решительно не получается

Кстати… заметив людей с военной выправкой, он вспомнил и о странном интересе русских офицеров к нему. Слежка? Какого чёрта⁈ Если они решили создать проблему ему, он, в ответ, создаст им вдесятеро больше проблем! Право на защиту, чёрт подери, ещё никто не отменял! Оно священно!

— Прости, милая, мне с Матеушем нужно кое-что обсудить, — чуточку неловко сказал он, дождавшись, пока Анет сделает достаточно длинную паузу.

— Конечно, милый, — ничуть не расстроилась девушка, — иди! Эти ваши мужские разговоры…

Она, тут же подхватив под руку подружку Матеуша, отвела её в сторонку, а вскоре к ним присоединились и остальные девушки, предоставив мужчинам возможность поговорить.

Матеуш, выслушав Ежи, хмыкнул, и, схватив в горсть короткую бородку, принялся выспрашивать подробности, переглядываясь с другими.

— Московиты… — шипит под руку Бартош, добавляя эмоций, но не конструктива, — пся крев! Пустили псов шелудивых в сени, пожалели!

Он пустился рассказывать какую-то длинную историю без начала и конца, в которой фигурировали некие исчадия ада, лишённые всех человеческих достоинств. Если бы не постоянные упоминания о том, что это московиты, то, право слово, понять, люди ли это вообще, было бы затруднительно!

Эти исчадия ада всячески вредили людям, разумеется, сущим ангелам и паладинам Света. Девушки-ангелы, все, как под копирку, были трогательными, хрупкими, большеглазыми и невинными созданиями, в то время как мужчины…

… и попаданец не без оснований полагал, что если серди этой саги и есть какая-то реальная основа, то искать её, в общем, бессмысленно.

— Не берусь судить сходу, но полагаю, русские офицеры могут желать отомстить за смерть убитого на дуэли русского, — азартно предположил Эжен, — Он, кажется, тоже в молодости где-то служил? Да? Ну вот… товарищеские связи, они порой очень причудливы бывают.

— Это потому, что Ежи поляк! — парировал Бартош, — У нас с москалями всегда сложные отношения были! И мы, и они хорошо помнят Польские Легионы в составе армии Наполеона, и опасаются, как бы эта история не повторилась снова!

— Полагаю, это всё же скорее частная инициатива, — перебил его Якуб, — Хотя, разумеется, между русскими и нами всегда отношения сложные были, в этом Бартош прав.

— Но полагаю всё же, что Эжен тоже прав, — примирительно добавил он, — товарищеские связи, они бывают очень причудливы! Кто знает, с кем в молодости служил месье Давыдов? Быть может, сейчас некоторые товарищи его юных лет дослужились до немалых чинов, и офицеры, затеявшие за Жоржем слежку, желают каким-то образом угодить им?

— Выбивают лучших! Лидеров! — не унимается Камински, — Тех, кто может когда-нибудь повести Легионы за собой, сперва освобождать Краков и Варшаву, а потом и на Москву!

— Один чёрт! — зло сощурил глаза Матеуш, — В Париже становится слишком много русских! Слишком!

[i] В РИ Аланды всё-таки остались за Россией, в составе Великого Княжества Финляндского, хотя острова получили статус демилитаризованной зоны.

[ii] В РИ Карс был взят во время Крымской войны русскими войсками (гарнизон капитулировал из—за голода), но возвращён Османской Империи в результате мирного договора.

[iii] В отчётах тех лет слова «каратели» или «карательные экспедиции», использовались вполне официально.

[iv] grisette) — молодая девушка, горожанка (швея, модистка, белошвейка, хористка, продавщица и тому подобное), легкомысленного поведения и не самых строгих правил.

Глава 6

Без белых перчаток

— Этот? — оживилась девушка, привстав на цыпочках и немного вытягивая шею, выглядывая из переулка, — Какой… интересный месье. Так и не скажешь, что русский! Такой красивый…

— Нет, милая, — со сдержанным раздражением ответил её возрастной кавалер, всё ещё достаточно интересный, но уже вышедший из возраста придыхания молоденьких девушек, — это… а впрочем, тебе и не надо знать, кто это!

— Левее, ещё левее… да не тот! — он довольно грубо ухватил её за голову, — Вот… рядом с полной дамой, видишь?

— Мадам Жаннет? — оживилась гризетка, просунув руку под локоть кавалера, — Я её знаю, она актриса! Хорошая! В этом, как её… в общем, благородную даму играла, здорово было!

— Неважно! — раздражённо бросил кавалер, — Вообще, забудь, что знаешь кого-то! Помнишь, о чём мы говорили?

— А? — рассеянно отозвалась девушка, — Помню, конечно!

— Кстати! — снова оживилась она, и, повиснув на руке кавалера, подняла вверх хорошенькую юную мордашку, искательно заглядывая в глаза мужчины, прикрытые кустистыми бровями, — Я в магазине месье Мореля та-акое платье видела! Цвета морской волны во время зимнего шторма, вот! Его супруга, мадам Морель, мне его примерить разрешила, и я тебе скажу, это просто ах! Но цена… двадцать франков и сорок сантимов, представляешь?

— Куплю, — сквозь зубы пообещал кавалер, — но потом! Сперва мою просьбу выполни, хорошо? Рядом с мадам Жаннет, смуглый такой…

— Этот? — ещё раз выглянув, разочарованно протянула девушка, недовольно выпячивая полную нижнюю губу, — Какой он невзрачный… и кажется, вообще монгол!

— Монгол… — тонко усмехнулся кавалер, — русские все немножечко монголы[i]!

— Да? — искренне удивилась гризетка, — Не знала! Да, а ещё перчатки к платью, такие…

— Иди! — уже жёстче сказал кавалер, — Куплю! И платье куплю, и перчатки!

— Да, милый! — просияла девушка, и, чуть прихорошившись, вышла из переулка совершенно переменившейся. Вот только что была бойкая гризетка, в шалых глазах которой плясали весёлые чёртики, и вот уже она — застенчивая, совершенно невинная и очень трогательная девушка, почти девочка, при виде которой любой мужчина старше восьми и моложе восьмидесяти непроизвольно расправляет плечи в желании защитить невинное создание.

— … прекрасно, просто прекрасно! — услышала она, подходя к клинике, перед входом в которую и стоят почтенные горожане, — месье Бланк отличный прозектор, просто отличный!

— Да, мадам, да, — кивает почтенного вида старичок с цепким, каким-то жадным, ожидающим взглядом, — Я знаете ли, ценю науку и постоянно посещаю морги и анатомические театры, находя это занятие весьма полезным. Месье Бланк весьма изящно и очень наглядно проводит вскрытия, недаром…

— Ах, Кловис, это тягостное ожидание… — молодая дама в сопровождении спутника, и совершенно очевидно — не супруга, нервно кусает батистовый носовой платок, — Не могу дождаться…

Невинная девушка делает тем временем ещё несколько шагов, застенчивый и наивный взгляд в сторону разглагольствующего престарелого ценителя анатомической науки, и юное создание, заслушавшись, делает несколько шагов в сторону.

— Мадемуазель… — предупредительно сказал смуглый месье с несколько нездешним разрезом глаз. Одежда на нём хотя и сшита по последней парижской моде, но подобрана решительно плохо, так что человек с хорошим вкусом непроизвольно поморщится при виде этакой нелепицы и отведёт глаза…

… перед этим старательно запомнив мельчайшие детали, дабы потом обсудить это в кругу друзей.

— Месье! — девушка отскакивает от него, как ужаленная. На красивом, почти детском лице написано неверие и шок, — Вы что…

Не договорив, она прикусила губу, подхватила юбки и быстро ушла, почти убежала.

— Я даже не понимаю… — начал было оправдываться нездешний месье под осуждающими взглядами, и, не сумев подобрать слов, развёл руками.

— Женщины…

— Хам! — припечатала его почтенная дама, при виде которой становилась ясно, что такое понятие, как Высший Свет, не чуждо для неё. А затем, решив, что слов в таком случае недостаточно, резко, с оттяжкой ударила веером с костяными пластинами по щеке смуглого месье.

Среди почтенных парижан послышался одобрительный ропот, а монголоидный месье, вместо того, чтобы удалиться, за каким-то чёртом принялся оправдываться.

— Мадам! Месье! Я решительным образом не понимаю…

От волнения его французский язык, и без того далёкий от идеала, сделался вовсе уж искажённым, почти карикатурным.

— Русский! — тоном знатока сказал красивый белокурый мужчина, похожий на Аполлона, — Я этот акцент даже ночью опознаю!

— Месье! — вежливо раздвинув людей, божество вышло вперёд, — Хочу напомнить вам, что в войне победили мы, и вы находитесь в столице победителей, из милости!

Он, по всем правилам драматического искусства, сделал короткую паузу, которую вполне оценили зрители.

— Поэтому, месье, — безукоризненно ровным тоном продолжил бог, — настоятельно рекомендую вам оставить свои азиатские привычки, пока вы находитесь в Европе! Вернувшись к себе, вы можете, если желаете этого, бить своих женщин плетьми и приставать к ним на улицах, но здесь, в Европе, во Франции, извольте соблюдать наши законы и обычаи!

… и как это обычно бывает, никто ничего толком не видел, но какая теперь разница⁉ Недаром говорят «Врёт, как очевидец!»

* * *

— Чёрт те что происходит, — озадаченно пробормотал Ежи, откладывая недочитанную газету. В последнее время как-то слишком много заметок о ненадлежащем поведении русских, и…

… верить?

С одной стороны — переговоры всё ещё продолжаются, и хотя по основным вопросам всё согласовано, но детали, и детали вполне весомые, всё ещё обговариваются. Да и обернуться всё может самым неожиданным образом, что уже не раз и было!

А давления на оппонентов, между тем, никто не отменял, да и по большому счёту, иметь возможности давить, и не пользоваться ими…

… глупо! Быть может, и не порядочно, но предельно глупо.

Мораль в таких случаях всегда на задний план отходит. Руководители могут быть честнейшими, порядочными, благороднейшими людьми на свете. Это всё секретари, исполнители… да-да! Перестарались! Накажут, разумеется… куда ж без этого! Орденами и повышениями.

Ну и обычные люди, понимаете ли… патриотические круги, они иногда могут переходить некие границы. Сами понимаете, недавняя война, потеря близких, ожесточение…

С другой же стороны, и не верить…

… сложно.

Он, Ванька, не понаслышке знает нравы господ офицеров — насмотрелся, знаете ли, в Севастополе! И разница между гвардейцами и офицерами из номерных полков, по его мнению, не столько в порядочности, сколько в знании языков и этикета.

А так… гвардейцы и денщиков содомируют куда как почаще, чем провинциалы, и, будучи на постое, соблазняют хозяйских жён и дочерей — от скуки, а то и на пари! Ну а служанок, которых вообще редко спрашивают о желании, и не учитывает никто. Привыкли-с…

Но с другой стороны… Париж⁈ Неужели настолько одичали за время войны, что, приехав в Европу, привезли с собой привычки военного времени?

А вернее всего, решил он, французы сейчас, после победы в войне, на пике переговоров, слишком уж пристально подмечают всё и вся. Здесь и приказов сверху не нужно, достаточно чуть ослабить намордники у патриотов, и они сами всё сделают.

Это чуть позже, когда утихнет накал страстей, и во Францию поедут тратить оброчные деньги русские помещики, а Великие Князья проматывать государственную казну, утихнут не только патриоты, но и шовинисты, потому что патриотизм — отдельно, а русские деньги — это ж совсем другое!

* * *

В ряды студенчества Ежи влился достаточно легко, французы вообще легко дружат…

… но можно сказать и так, что они дружат, пока легко!

Над всем этим попаданец особо не задумывается, разве что давая иногда себе мысленный укорот, не сближаясь слишком уж близко с обаятельными французами. Дружба, она временем проверяется… ну и совместно съеденной солью, куда ж без этого!

А драчки, кошачьи концерты под окнами домовладельцев, посиделки в кафе и генгетах, это так… приятельство. Хотя деньги мадам Шерин ему всё-таки вернула, пусть и не в полном объёме… так что и от такой лёгковесной дружбы тоже бывает прок!

Ну а пока — весна, любовь… и десятки, сотни новых знакомых, лекции в Сорбонне, прогулки по Парижу, пока ещё не Османского Периода[ii], и от того необыкновенно интересного, яркого, дышащего Историей…

… ну и немножечко — миазмами.

Хотя чего уж себе врать! Миазмов в Париже далеко не «немножечко», на иные улицы и заходить-то не то что не хочется, но и опасно.

Старожилы некоторых районов — из тех, что поплоше и попроще, и так-то не привыкли стеснять себя, выплёскивая содержимое ночных горшков в окна. А уж если на эти пусть и живописные, но всё ж таки мрачноватые, кривые и изрядно провонявшие улочки заходил кто-то явно чужой…

… то сам и виноват!

Студенческая жизнь Ежи в настоящее время ознакомительная, очень поверхностная, состоящая по большей части из посиделок, прогулок, дуэлей-не-всерьёз, споров и разговоров обо всём на свете, злословии о политиканах и Высшем Свете, не исключая императора, фигура которого, вполне уважаемая, отнюдь не считается неприкасаемой!

Лекции он посещает, но пока его ведёт не жажда просвещения, а скорее желание познакомиться с профессурой, с их манерой подачи и прочими мелочами, весьма даже влияющими на усвоение предмета. Ну и конечно же, необходимость понять уровень знаний в целом.

Он не оставил и свои мысли продолжить образование именно что в области архитектуры, но… не будет ли полезным получить также немного знаний в области инженерии?

Его, что закономерно, интересует не только строительство, но и разного рода механика, как возможность…

… а вот чего именно, он и сам пока не знает!

Были, разумеется, мысли, осчастливить человечество десятками изобретений, но кажется, всё не так просто. Увы…

Для начала, на любые исследования нужны деньги, деньги, и ещё раз деньги! А ещё знания, и не только сопромата и иже с ним, но и, к примеру, о технических возможностях современной цивилизации.

Ну и, что ничуть не менее важно, знание специалистов в совершенно конкретных областях. Интернета нет, и даже со справочными бюро пока проблемы, и чтобы найти что-то, нужно сперва найти того, у кого можно спросить!

Патентное право или, скажем, производство опытных партий товара и его продвижение — это отдельно, и, как оказалось, дьявольски сложно! Быть может, конечно, его пугают, но того, что он узнал за минувшие дни, уже достаточно, чтобы понимать — просто не будет.

Мелькали даже мысли, задерживающиеся в голове всё чаще, что может быть, а ну его к чёрту? Всё это изобретательство, прогресс…

Он знает, пусть и весьма обрывочно, о месторождениях золота, например. Да и кто не слышал такие слова, как «Аляска», «Клондайк» или «Юкон»? А ведь покопавшись в памяти, можно вспомнить и другие интересные слова.

Да, непросто… и вернее всего, очень непросто! Но там — дикая природа, дикие старатели и дикие же туземцы.

А здесь, в Париже, можно получить ничуть не меньше, грамотно вложившись в строительство. Но… юристы, политики и дельцы всех мастей будут, пожалуй, кратно опасней старательского промысла!

Нюансов — до чёрта, и хотя во Франции главенствует Закон, но личные связи, де-факто, значат ничуть не меньше.

В теории — всё понятно! Полтораста лет спустя Ванька и читал, и смотрел на Ютубе разного рода обучалки про то, как завести друзей и полезные связи. Но на практике он их почти не применял, да и зачем⁈ Успею… потом. Когда-нибудь.

А теперь вот… надо обзаводиться связями, надо применять на практике полезные знания… а знаний-то почти и нет, выветрились!

Остались обрывки. Ну и, понятно, лакейское обучение — с этикетом, внимание к гостям, разными подходцами и прочим. Но всё это нужно фильтровать и думать, анализировать, потому что лакейское, оно уместно далеко не всегда!

Подавив зевоту, он постарался выкинуть из головы мысли, совершенно ненужные на лекции по теории искусства, и принялся таращить глаза на профессора Робера, изображая самое пристальное внимание. Лекция ему, в общем, не то чтобы нужна — всё это, пусть и в несколько упрощённом, дистиллированном виде, он проходил ещё в художественной школе. А потом, уже в университете, гораздо глубже, чем даёт, да и, наверное, знает, профессор Робер.

Но профессор — человек полезный, тесно связанный с деловыми кругами, и что особенно важно — как раз с теми, что причастны к перестройке Парижа. А это возможности…

— Профессор, простите, — поймав паузу, Ежи поднялся с места, — по вашему мнению…

Робер охотно и весьма живо ответил ему, а попаданец несколькими уточняющими вопросами подтвердил как глубину своего интереса к лекции, так и свои познания в этой теме. Здесь главное — не перестараться, не показать, что предмет он знает как бы не лучше профессора.

Лекция продолжилась, и парень, украдкой зевая, старательно таращит глаза, с некоторым нетерпением ожидая её окончания, чтобы можно было подойти к профессору.

' — Зря вчера поддался на уговоры, — вяло думал он, не отрывая взгляда от лектора и кивая в нужных местах, — пусть лишнего и не выпил, но на кой чёрт я сидел с этими бездельниками до самого утра? Сколько я поспал? Два часа? Три?'

— Месье! — его полудремотные раздумья прервал громкий возглас профессора, а затем и хлопок в ладоши, — Я предлагаю, но, разумеется, лишь тем, кто желает, и у кого есть на это возможность, продолжить лекцию на улицах Парижа!

Радостно загомонив, студенты, не дожидаясь окончания слов месье Робера, посыпались вниз, столпившись возле профессора и организовав весёлую давку в дверях. Лекция на улицах города, что может быть лучше⁈

Это и наглядность, и совсем другая, куда как более непринуждённая обстановка, да и профессор, скорее всего, после потащит студентов в кафе или кабачок. Будучи человеком далеко не бедным, и, что во Франции встречается куда как реже, не жадным, ещё и, быть может, угостит всю компанию!

— Да ладно? — удивился Ежи, услышав такое от приятеля.

— У вас не так? — живо перепросил тот, подхватывая подмышку видавший виды сюртук, которому, пожалуй, не помешала бы стирка, — А, ну да…

Весёлой гурьбой вывалились из аудитории, загалдели, говоря по теме и нет, закурили, заспорили.

— Профессор Робер! — окликнул преподавателя какой-то осанистый, несколько громоздкий господин с роскошной чёрной бородой и торчащим вперёд пузом, — Можно вас на минуточку?

— Разумеется, месье Гренвиль, — живо отозвался профессор, и, повернувшись к студентам, жестами выпроводил их на улицу.

Выйдя, тут же закурили, кто-то достал бутылку с абсентом — дрянью, которую попаданец боится даже пробовать. После тесной, душноватой аудитории во временном пристанище, которое, по-хорошему, тоже нужно под снос, на улице и дышится, и курится особенно вкусно. Запах мочи, запах сырости, плесени, каких-то миазмов уже привычен, и если не лезть в проулки, то уже и не ощущается.

— Месье! — профессор не заставил себя долго ждать, — Простите за ожидание! Ну что? Вперёд!

Он достаточно быстро пошёл вперёд по улице, ловко огибая ковыряющихся в мостовой рабочих, кучи ломаного камня, кирпича, песка и прочие препятствия того же рода. Маленький, седенький, несколько выцветший с возрастом, он боек и задирист, и не боится ни дуэлей, ни власть имущих.

— Поскольку это не лекция в настоящем смысле этого слова, — вещал на ходу профессор чуть надтреснутым тенорком, — я буду смешивать дела минувших дней с настоящим. Итак! Эта история началась в тринадцатом веке, когда Филипп II Август своим эдиктом разрешил…

' — А вот это, пожалуй, будет куда как интересней лекции', — решил попаданец, пробиваясь вперёд, чтобы не упустить ни слова. Видно, что эту тему профессор Робер не просто знает, но и любит, а это — накладывает!

Слушать об эдиктах, переплетающихся с интересами иудейской общины, строительством францисканского монастыря и феодальными правами графского рода оказалось очень интересно. А уж когда речь зашла о современности, и о том, как строители, мэрия и чуть ли не сам император распутывали этот клубок взаимопересекающихся интересов, то и вовсе!

Это, по факту, пусть и с излишне интеллектуальной, исторической позиции, и есть та самая градостроительная политика Парижа, к которой подбирается Ежи. Старые эдикты, позабытые права, законы города и страны, действующие привилегии Церкви, освоение бюджета и его делёжка на всех заинтересованных лиц…

… или вернее сказать — на всех, кто сумел протолкаться к кормушке.

— Это здание, разумеется, имеет историческую ценность, — не без сожаления сказал профессор, остановившись перед котлованом, — Но увы, будущее нередко строится на костях прошлого!

Отмахнувшись от бригадира строителей, он спустился в котлован, где ломают часть фундамента, кажется, стоящего, в свою очередь, на каком-то ещё более древнем основании. По-хорошему, нужны раскопки, полноценная археология…

… но Париж, увы, задыхается от тесноты и неустроенности, и История брошена под ноги Прогрессу.

В котлован, вслед за профессором Робером, спустились далеко не все, но Ежи решил, что испачканная обувь и брюки стоят того, и добрых полчаса таскался за ним, слушая, прикасаясь и внимая.

— Профессор, скажите, а градостроительная политика всегда настолько интересна? — поинтересовался Ежи уже в кафе, воспользовавшись тем, что его товарищи отвлеклись, — Или это вы подаёте скучные вещи таким интересным образом?

— Льстец, — засмеялся Робер, погрозив пальцем, — но вопрос резонный, признаю, месье…

— Ковальски, — поспешил Ежи.

— А, Польша… — пониманием кивнул француз, — Да, месье Ковальски, градостроительство очень интересная тема. С какой стороны ни посмотри, это всегда клубок противоречий и сложностей, распытывать который — одно удовольствие.

— А вы можете рассказать немного пикантных подробностей? — попросил профессора один из студентов.

Разговоры пошли очень живые, непринуждённые, собеседники не стесняются перебивать друг друга, повышать голос и корчить разного рода гримасы, не обращая внимания ни на социальное положение, ни на возраст.

— Профессор, а если… — Ежи активен, любопытен, фонтанирует вопросами, тонкими наблюдениями, мнением по каждому поводу, не стесняется иногда и поспорить с преподавателем!

— Я рад, что у меня есть такие любознательные и живые студенты, — одобрительно кивнул месье Робер попаданцу, — интересные мысли! Хотите сделать научную карьеру?

— Не знаю, профессор, — несколько смущённо отозвался Ежи, — я, собственно, ещё даже не студент формально.

— Даже так? — вскинул брови профессор, — Неожиданно! И тем интересней…

' — Кажется, всё неплохо сложилось, — размышлял Ежи по дороге домой, — на месье Робера я произвёл вполне благоприятное впечатление, и, даже если делить его комплименты и обещания познакомить с интересными людьми на десять, выглядит наше знакомство вполне многообещающим!

Достав портсигар и зажигалку, с некоторой досадой посмотрел на них и спрятал обратно — курить в последние месяцы он стал несколько чаще, чем следовало бы. Пить, к слову, тоже…

Дав себе обещание следить за вредными привычками более пристально, он спрятал папиросы с зажигалкой назад, крутанул в руке тяжёлую трость и неспешно пошёл дальше. Будущее выглядит достаточно интересным…

Нет, просто не будет. Но если он вольётся в парижское общество, что через Сорбонну, кажется, вполне реально, то… перспективы открываются отличные!

Это и строительный бизнес со всеми его запредельными доходами, и, быть может несколько позже, разного рода изобретения, и, разумеется, живопись! Ну, банально ведь… он знает всех этих основоположников и будущих мэтров, и если начать собирать их картины, покровительствовать, то… деньги, пусть и не сразу, отобьются тысячекратно!

— А то и самому начать? — задумался он, — А что⁈ Я ведь и ведь и техники все знаю, и…

… мысль войти в Историю показалась ему очень, очень интересной!

* * *

— Ваше Высокопревосходительство! — басовито рявкнул молодцеватый обер-офицер фельдъегерского корпуса, отдавая честь и протягивая пакет, обильно украшенный сургучными печатями, — от Его Императорского Величества лично в руки!

В глазах фельдъегеря, с синяками под впавшими глазами, плещется усталость и служебный восторг от причастности к Истории, рука с пакетом чуть подрагивает от нетерпения.

Горчаков, склонив голову при упоминании Его Величества, остановил взглядом излишне ретивого секретаря, сунувшегося было за пакетом, несмотря на «Лично в руке», и взял…

… а вернее, принял пакет — с надлежащим случаю благоговением, как и положено опытному придворному и дипломату.

Оставшись один, он, медля, вскрыл пакет, стараясь не зацепить сургучные печати, одел пенсне, и, усевшись за стол, наконец опустил глаза в письмо, медленно каменея лицом с каждой строчкой, а потом едва ли не с каждым словом.

Написано Государем собственноручно, уж его-то почерк он узнает всегда! Но по нажиму на некоторые буквы, по нескольким помаркам хорошо видно, какие эмоции испытывал Его Императорское Величество при написании.

Слов и эмоций…

… много, и уже хорошо понятно, что брызги от этого письма, брошенного в болото российского МИДА, разлетятся очень широко! Его Императорское Величество в гневе, и он повелевает, требует, просит…

… вернуть Аланды! Любой ценой!

Обещать что угодно, но выдернуть эту занозу из мягкого подбрюшья Петербурга, вернуть острова в состав Российской Империи!

— Чёртов Нессельроде… — выдавил Горчаков, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь, — влез, наломал дров, а теперь…

Трясущимися руками он попытался расстегнуть верхнюю пуговицу на мундире, но неверные пальцы не слушались, и он, озлившись, рванул, вырвав её с нитками, с клочками материи… плевать! Это меньшая, ничтожнейшая из проблем!

— Вернуть… — встав, он подошёл к окну, и, распахнув его, долго смотрел на Париж.

— Чёртов Нессельроде, — ещё раз повторил он, чувствуя глухую тоску, — Чёртов Нессельроде…

Сперва канцлер влез в ещё не начавшиеся переговоры, и результатом тому — Австрия со своей позицией, кратно ухудшившей позицию Российской Империи! Потом… потом было много иного, а теперь вот — Аланды!

А ведь можно, можно было избежать их потери… если бы не Нессельроде.

Нет, канцлер не отдал их широким жестом, но его странные действия, постоянно нарушающие дипломатические переговоры, раз за разом убирали препятствия на пути лавины! А теперь — вернуть…

Несколько успокоившись, Александр Михайлович вернулся за стол, и, протирая пенсне, вздохнул.

— Вернуть… — пробормотал он, — Вернём! Вот только в какую цену это встанет? Да ещё это письмо!

Опытный царедворец, он замолчал, уже жалея, что сболтнул лишнего даже наедине с собой. И у стен, знаете ли…

Этот выплеск эмоций, к гадалке не ходи, не остался незамеченным Двором! А теперь… каждая помарка и лишний нажим на перо Его Императорским Величеством встанут Российской Империи в таможенные уступки, в…

Перед его мысленным взором пробежал список того, что могут потребовать шведы взамен за Аланды. Длинный!

А хуже того — список, который могут предъявить Англия и Франция, стоящие за Швецией.

— Чёртов Нессельроде! — снова повторил Горчаков. А что он хотел сказать ещё, но не сказал, осталось тайной…

* * *

— Неплохое, кажется, местечко, — довольно констатировал Жером, усевшись по соседству с попаданцем, — и девочки…

Он проводил жадным взглядом одну из девушек, работающих в генгете, и замолчал, а потом, хмыкнув, вскочил очень живо, подмигнул Ежи, и, подкрутив усы, двинулся вслед за понравившейся особой. Нравы здесь простые… если не сказать больше.

Монмартр пока предместье, селится здесь преимущественно богема, причём в изначальном смысле этого слова, и славится он пока не столько художниками, сколько необыкновенной лёгкостью нравов. Даже по меркам Парижа…

Впрочем, рекомендованный их компании генгет оказался весьма недурным, певички и танцовщицы миловидными и небесталанными, а напитки и еда вполне приличными и недорогими. Да и публика вокруг не то чтобы очень приличная, но проститутки, их «коты» и прочая публика того же рода здесь, разумеется, присутствует, но старательно притворяется порядочными людьми. Иногда это бывает забавно… но пусть их! Они, по крайней мере, стараются.

Единственное, пожалуй, что омрачает веселье Ежи, так это отсутствие Анет. Она с отцом отправилась проведать одну из старших сестёр, собравшуюся рожать первенца, и, кажется, по такому поводу там соберётся вся семья!

А он пока не часть семьи…

… и уже не очень уверен, что хочет этого. Нет, любовь не прошла, но…

Тряхнув головой, он выкинул из головы ненужные мысли, и, встав, пригласил на танец Мадлен, девушку Эжена этим вечером.

Вдоволь натанцевавшись, насмотревшись на танцующих и пофлиртовав с девушками, в том числе и теми, кого так можно назвать только в насмешку, он вернулся на своё место, решив немного перевести дух.

Подозвав официанта и заказав ещё вина, попаданец откинулся на спинку стула, достал папиросу и закурил, глядя на мир вокруг себя не слишком трезвыми, но вполне довольными глазами. Не всё ещё гладко, но у него есть девушка, друзья, недурственный капитал, и главное — перспективы!

Контакты с профессурой, а через них и с деловыми кругами, налаживаются, ещё несколько месяцев, и он станет вхож в определённые круги, а там…

' — Будем поглядеть' — мысленно прервал он себя, возвращаясь в реальность, в которой царит музыка и веселье.

— Ежи! — плюхнулся напротив изрядно нетрезвый Якуб, — Мне нужно тебе признаться!

… и признаться, попаданец несколько насторожился от такого начала!

— Понимаешь… — замолчав, Шимански ухватил бокал, налил себе вина и выпил едва ли не залпом.

— Русские офицеры, которые тобой заинтересовались, помнишь, ты говорил? — продолжил он, — Это, Ежи, может быть из-за меня!

Он длинно вздохнул и замолк, уставившись на попаданца больными глазами.

— Я не уверен… — вцепившись в бокал, продолжил Якуб, — но… помнишь, мы говорили с тобой о настоящих именах твоих родителей? О том, что они, скорее всего, были не только хорошего рода…

— И не спорь! — перебил он Ежи, даже и не думавшего отвечать,- Не спорь! Твоё воспитание, образование… если оно, как ты говоришь, получено едва ли не в домашних условиях, благодаря отцу, то каков же был уровень его образования⁈ Это, безусловно, был выдающийся человек!

Ежи склонил голову, не став оспаривать выдающиеся достоинства мифического отца.

— Да… — Якуб облизал губы и снова налил вина, — и скорее всего, твои родители были близки к руководству Ноябрьского восстания! Об этом свидетельствуют пусть и косвенные, но многочисленные доказательства!

Попаданец медленно кивнул, в который уже раз ругая себя за слишком хорошую легенду.

— Я… — Шимански снова замолк, и прокашлялся, — Я, кажется, высказал слишком много предположений… и слишком громко! Ну, знаешь, все эти разговоры…

— Знаю, — ответил попаданец, с трудом подавив раздражение, — прекрасно знаю.

— В общем… — Якуб, весь красный, прокашлялся, а потом выпалил решительно и быстро, — Ежи, я думаю, что они ищут бумаги!

— Но, Ежи! — продолжил он с отчаянием, — Я даже не знаю, какие бумаги они ищут! Я тогда… я тогда сильно пьяный был, потому что, понимаешь, Малгожата, она такая… а какие у неё глаза! В общем, много всего наговорил. Очень!

— А потом, — вздохнул Якуб, — ещё! Не пьяный уже, а так… сдуру. Просто вопросы задавали, понимаешь? А я и не думал тогда, я… Я виноват, Ежи!

Из дальнейших объяснений попаданец уяснил, что Якуб говорил много и охотно, и вспомнить, кому и что он говорил, хвастаясь своими и чужими планами, связями, возможностями и героическим прошлым, да всё это вперемешку со словами о свободе Польши, необходимостью вооружённого восстания и Революции. Ничего, впрочем, нового…

… просто сейчас карты легли неудачно для попаданца, и, кажется, пустые, в общем, разговоры, кто-то воспринял всерьёз!

Бумаги, которые, по мнению Шимански, ищут русские офицеры, это какие надо бумаги…

Во всяком случае, Якуб, потея, признался, что он упоминал и некие списки восставших, и компрометирующие документы на тех, кто сейчас при власти, и… в общем, упоминал он, кажется, решительно все варианты!

— … а офицеры, Ежи, — торопливо говорит Якуб, переводя взгляд с попаданца на подсевшего к ним Матеуша, и обратно, — они непонятные какие-то!

— Здесь, в Париже, сейчас сам чёрт не разберёт, — озабоченно подтвердил Матеуш, — Есть доверенные лица Нессельроде или Горчакова, а может, кого-то из Великих князей. Есть случайные люди, приехавшие в Париж, желая надувать потом щёки и туманно хвастаться причастностью, а есть авантюристы, и понять, кто есть кто, решительно невозможно!

— Сейчас в Париже прямо-таки дьявольский клубок, — согласился с ним попаданец, усмехаясь несколько натужно. Проблема… он ведь, чёрт подери, не знает, кто против него играет!

Одно дело — люди из дипломатического корпуса, другое — какие-нибудь предтечи «Священной дружины», другое — офицеры, которые каким-то образом были замешаны в делах четвертьвековой давности, и сейчас опасающиеся огласки. А ведь есть и другие!

У каждой из групп свои особенности, свои правила игры, свой негласный этикет, и, зная их, можно хоть как-то предсказывать логику событий. Но здесь⁈ Нет, решительно невозможно, если только не стать параноиком, подозревая всех и вся и не выходя на улицу.

Чувствуя себя несколько разгорячённым, он вышел проветрится, полагая, что чуточку в стороне от шума, от взвизгов проституток и взрывов хохота, от музыки и клубов табачного дыма быстрее придёт в себя. Быстро глянув по сторонам, кривовато усмехнулся.

— Аве, паранойя! — сказал он неведомо кому, приваливаясь спиной к дереву и достав из портсигара папироску и бездумно разминая её пальцами.

' — Уже мерещится всякое, — с досадой подумал он, — как будто спину глазами сверлят! Вот ведь! Один разговор, и у меня уже крыша едет!'

Оттолкнувшись спиной от дерева, он остановился, пряча папиросу назад в портсигар, и, сунув руки в карманы, неспешно отправился назад, к виднеющемуся в полусотне метров генгету, отчасти скрытому за деревьями.

Услышав за спиной какое-то шуршание, попаданец оглянулся машинально…

… и ощутил на горле удавку, рванувшую его назад!

Крутанувшись, он попытался было одновременно напрячь шею, чтобы просунуть под удавку хоть кончики пальцев, и выкрутится, оказаться с душителем лицом к лицу, но увы!

Почти тут же в памяти всплыло воспоминание, что именно так в Севастополе снимали вражеских часовых! Сам он по тылам особо не шастал, но насмотрелся разного на три жизни вперёд.

' — … и в ноги, — вспомнил он краешком сознания, — второй'

И действительно, какая-то фигура, плохо видимая в темноте, метнулась ему в ноги…

… чтобы налететь прямо головой на сильнейший удар, от которого второй нападающий безжизненно отлетел назад, а самого Ежи оттолкнуло на душителя. Не сильно…

… но этого хватило, чтобы подцепить пальцами удавку и почти выкрутиться…

… но сильнейший удар в ухо оглушил его! Ещё чуть, и…

— Врёшь, сукин сын, — бормотал тем временем душитель, — от меня ни один супоста…

Не договорив, он напрягся и ослабил удавку, и Ежи тут же вывернулся, отталкивая…

… ужё мёртвое тело.

— Ф-фу… успел! — выдохнул знакомый «кот», вытирая нож об одежду убитого, — Случайно заметил! Вышел… а, неважно!

— Нет, ну какие наглецы! — продолжает возмущаться сутенёр, подходя к слабо стонущему напарнику душителя и несколько раз всаживая в него нож, а потом повторяя алгоритм с вытиранием об одежду, — Залётные какие-то!

В глазах кота искреннее возмущение действиями залётных, а само убийство — да ерунда какая! Привычно.

— Благодарю, — немного отойдя, кивнул попаданец, — Я твой должник!

— Замётано! — хохотнул «кот», — Нет, ну какие наглецы, а⁈ Все знают, что нельзя гадить, где живёшь, а эти⁈

Он пнул труп и плюнул на него.

— С генгетов и мы с девочками кормимся, и ещё куча народа! -продолжил он, — А эти⁈ Ну, профессия у тебя такая, грабить, так что ж, у нас понимания нет? Сходи, проводи клиента, и переулочке, аккуратненько…

Машинально кивая, попаданец пошарил по карманам, и, вытащив пятьдесят франков, отдал их сутенёру.

— Будь уверен! — пообещал в ответ «кот», — Мы о мертвяках позаботимся, чёрта с два их найдут!

Покивав, Ежи ещё раз растёр шею и отправился назад в генгет, сжимая в кармане дерринджер.

' — Паранойя, говорите? — спросил он мысленно неведомо у кого, — ну-ну!'

[i] В то время азиатам, и в частности монголам, приписывали низкий, в сравнении в европейцами, интеллект. Несколько погодя даже всем известный синдром Дауна получил название «монгольской болезни».

[ii] Османский Период здесь — до перестройки Парижа Бароном Османом (Хаусманом)

Глава 7

Я уеду жить в Лондон!

— Пся крев! — сдавленно выдавил сквозь плотно стиснутые зубы Ежи, безуспешно утрамбовывая сюртук в туго набитый саквояж, — Да что ж ты не лезешь, собака такая⁈ Да чтоб тебя!

Он раздражённо бросил сюртуку на стол, прикусил губу, и несколько раз судорожно сжал и разжал кулаки, тщетно пытаясь успокоиться. Одежды не так уж много, но в Париже он немного обновил гардероб, а теперь всё, чёрт бы его… одно к одному!

— Прежде всего — бумаги! — решительно сказал он, вываливая на кровать вещи и заново собирая багаж. Время неумолимо утекает сквозь пальцы, и если не поспешить…

По спине пробежал озноб, он торопливо собрал бумаги, без особого разбора пакуя их в саквояж, поплотнее. Сверху вещи…

— Сорочку, если что, я и в Лондоне куплю, — нервно решил он, вытряхивая её на кровать, на которой через несколько минут образовалась внушительная куча вещей, без которых, в принципе, можно обойтись.

— Та-ак… что я ещё забыл? — Ежи несколько раз быстро обвёл глазами комнату, пытаясь припомнить.

— Вроде ничего… а, ладно! — отмахнувшись от тревожных мыслей, он подхватил багаж и выскочил за дверь, слетел вниз по лестнице и сунул его Матеушу, нетерпеливо ожидающему у пролетки.

— Сейчас в пекарню зайду, ключ оставлю, — скороговоркой выпалил Ежи и убежал, не дожидаясь ответа.

— Пьер! Пьер! — громко позвал он, и недовольный работник вышел с показательной ленцой, вытирая руки о грязный фартук.

— Оставляю тебе ключ, — сказал Ежи, не обращая внимания на его кислую физиономию, — скажи Анет и месье Лемару, что дней через десять вернусь! Всё! До встречи!

— Всё будет хорошо, брат! — проникновенно вещает Матеуш под мерное цоканье копыт и грохот колёс по булыжной мостовой, — Весь Париж, если надо будет, на дыбы поднимем!

' — Подняли уже, — нахохлившись, мрачно думает попаданец, не отвечая, — так подняли, что мне теперь в Лондон бежать приходится!'

— Да, брат, — безостановочно кивает Бартош Камински, — До Валевского дойдём!

Они полны задора, энтузиазма и желания борьбы, в то время как попаданец настроен куда как более скептически.

Вся эта борьба, жертвенность… как-то так выходит, что за его счёт. Он — не то чтобы знамя, но где-то в эту сторону, а желания становиться символом или местночтимым святым польского освободительного движения — ну вот никакого! Ни на грамм! Ни на йоту!

Жертвенности, жажды принести свою жизнь на алтарь Отечества, в польской патриотической составляющей слишком уж, как оказалось, много. Это можно уважать, но вот желания ложиться на алтарь чужого Отечества у попаданца никакого.

Очень вряд ли поляки сознательно строили планы подобным образом, но искренняя уверенность, что каждый поляк готов (и должен!) положить свою жизнь на Алтарь Отечества, пронизывает польские иммигрантские круги. По крайней мере те, в которых его угораздило влететь.

Но он-то не желает! Он, чёрт подери, даже не поляк, и, вполне сочувствуя угнетённому положению польского народа, предпочёл бы выражать сочувствие более опосредованно. Желательно — со стороны, покачивая головой и вздыхая при чтении соответствующих статей в газетах. Не слишком часто…

А ещё проблема в том, что если поляки, да и кто угодно ещё, начнут копать в его сторону слишком настойчиво, может всплыть правда. Неприятная.

Нет, его не выдадут в Россию хозяину, и может быть даже, не станут слишком пристально рассматривать происхождение его капиталов. Может быть… хотя последнее, конечно, очень вряд ли!

Но вот клеймо бывшего раба, человека угнетённого, подневольного, будет выжжено у него на репутации! Нет, это не смертельно. Но хотелось бы избежать судьбы стать одним из экспонатов условного Человеческого Зоопарка.

Это и унизительно, и…

… скорее всего, очень сильно сузит окно возможностей! Где угодно!

Бизнес, искусство, наука… всё будет рассматриваться через призму бывшего рабства, через рассуждения о его отце, а заодно и хозяине. А поскольку до толерантности далеко, то унизительных моментов в его жизни будет дьявольски много!

' — Нет, — мрачно думал попаданец, — ни за что! Это… даже не знаю, с чем сравнить!'

— … а мы, брат, не даём им спокойно жить! — влез в голову задорный басок Матеуша, — Чёрта с два москалям, а не Европа! Пусть в своих болотах сидят, жаб едят!

— Да! — спешно согласился Бартош, — Здесь, в Париже, много поляков, и мы не дадим великодушным французам забыть, кто такие русские! Мы…

Его понесло на волнах оголтелого национализма и фантазии, изо рта полетела слюна вперемешку со словами и планами, за которые лет этак через полтораста поляк автоматом получил бы длинный срок.

С друзьями…

… всё сложно.

Как уж там они начали выяснять ситуацию с покушением и русскими офицерами, заинтересовавшимися его бумагами, Бог весть! Вернее, они попытались было объяснить Ежи, но из-за умолчания о чужих тайнах, и допущениях, сидящих на допущениях, вышла такая скомканная ерунда, что она, наверное, озадачила бы и сценаристов РенТВ!

Пытаясь разобраться во всём этом, попаданец заработал стойкую головную боль, да убеждение (основанное на допущениях!), что польская диаспора, весьма неоднородная и сотрудничающая со всеми разведками Европы, лишь бы против России, потянула разом, без разбора, за все доступные им ниточки. Каждая из группировок, разумеется, в свою сторону.

А с бумагами, сколько Ежи ни объяснял, что там просто финансовые документы, получилось всё предельно неудачно. Показать их друзьям… так очень может быть, что после этого они перестанут быть таковыми!

Одно дело — Ежи Ковальски, поляк, сын достойных родителей, и другое — Ванька, раб, москаль! А это ведь вскроется, стоит только начать выкладывать документы в газеты или передать их спецслужбам, или куда бы то ни было ещё.

Но даже если поляки не бросят его, то, так или иначе, отношение изменится, и он всё равно станет кем-то вроде дрессированной обезьянки, и вечным заложником своих друзей!

Отдать бумаги французским спецслужбам? Очень вряд ли они удовлетворятся только ими… Скорее всего, придётся сперва поделиться награбленным, а потом, к гадалке не ходи, стать агентом, по крайней мере — агентом влияния.

Что ему делать со своей жизнью, Ванька решительно не знает! Пока он решил плыть по течению, и если течение несёт его в Лондон, то так тому и быть. Доплывёт, а там видно будет.

Рекомендательные письма у него не только от представителей польской диаспоры, но и от нескольких профессоров Сорбонны, так что, пожалуй, не так всё плохо. Да и плывёт он, что радует, не за свой счёт.

В остальном же… всё настолько сложно, что он, пока ещё не слишком всерьёз, раздумывает над тем, что, может, ну её к чёрту, эту Францию?

* * *

— «Час пик!» — нервно подумал попаданец, когда судно, на котором он плыл, вошло в устье Темзы. Судов, судёнышек, каких-то вовсе скорлупок — не счесть! Взявшись было подсчитывать то, что видит глаз, быстро сбился на третьей сотне и прекратил, подавленный величием.

Когда Темза начала сужаться, суда потеснились и величие, равно как и нешуточная опаска столкновения, стали давить на нервы. Но, помимо судов и величия, река несёт в своих водах то, что с некоторой натяжкой можно назвать косвенными признаками цивилизации.

Разувшиеся трупы кошек, собак и крыс попадаются чем дальше, тем больше, а запах…

… нет, это тяжело даже для человека, привыкшего к провонявшим мочой улицам Парижа!

В столице Франции запах общественного туалета стойкий и вездесущий, всё ж таки, если не лезть в откровенные трущобы, и не заходить в тёмные проулки за популярными бистро, в общем-то, терпим. К нему, пусть и очень не вдруг, попаданец привык настолько, что, попав на Елисейские поля или выезжая в Булонский лес, буквально вкушал воздух, кажущийся необыкновенно вкусным и будто бы даже сладким.

Здесь…

… он решил последовать примеру попутчиков, и, достав трубку, а не привычную папироску, набил её табаком и закурил, окутавшись клубами дыма, и воспринимая весь этот никотин и канцерогены как благо.

' — Дышу через фильтр', — пришла в голову старая шутка, которая в этот момент показалась необыкновенно мудрой.

Опершись локтем на леер, он меланхолично провожал взглядом трупы и трупики, медленно дрейфующие в окружении всякого сора и каких-то маслянистых, едких даже на вид разводов самого что ни на есть техногенного вида.

Темза воняет, да так, что, несмотря на табак и военную закалку, режет глаза. Если бы не Севастополь, где Ванька привык под конец к сладковатому трупному запаху, смешивающемуся с запахами пороховой гари, пожарищ и нечистот, то, пожалуй, его бы вывернуло наизнанку!

' — Вот она, цена прогресса, — мрачно подумал попаданец, с силой выколачивая из трубки золу и нервно набивая её заново, — мастерская мира, всемирная фабрика… а дышать здесь местами хуже, чем в осаждённом Севастополе!'

Будто иллюстрируя его мысли, мимо, задевая борт, проплыло чудовищно раздувшееся человеческое тело, сгнившее, с лопнувшей на нём одеждой, потерявшей всякий цвет и фасон, осклизлой и покрытой какими-то ракушками, водорослями, водяными насекомыми и Бог весть, какой ещё дрянью.

Вскоре тело догнали какие-то сомнительного вида личности на старой лодке, и, ругаясь отчаянно с оборванцами на второй, опоздавшей лодке, принялись затаскивать покойника к себе.

— Власти за выловленных покойников деньги дают, — с явным удовольствием прокомментировал стоящий рядом с попаданцем британец, пыхнув трубкой, — Не много, конечно…

Гудок на одном из судов помешал Ежи услышать сумму.

— … да и родные, бывает, чего-нибудь подкидывают, — продолжил британец — по виду и манерам, поднявшийся из низов, и не то чтобы очень уж высоко, — Вещички, опять же… да и другие варианты есть.

Какие именно, абориген не сказал, сделав таинственный вид и посуровев лицом, а попаданец, имея богатую фантазию и некоторый, очень специфический жизненный опыт, счёл за лучшее не переспрашивать.

— Молоко! — оглушительно заорала низенькая толстая торговка, завидев Ежи, — Полпинты за пенни! Хорошее молочко, сквайр, берите!

Покосившись, попаданец ускорил шаг, стараясь побыстрее уйти от порта, с которого кормятся не только моряки или торговцы, но и разнообразное ворьё.

А покупать здесь что-то… себе дороже! Пожалуй, только печёные каштаны можно брать без особой опаски, да и то…

— Пирожки! — несётся со всех сторон. Понять, что именно кричат, попаданец не всегда может — на английском он свободно читает, говорит и понимает значительно хуже… а уж с учётом временного лага и жуткого акцента лондонских низов, разобрать получается едва ли через раз!

— Сэндвичи! — надрываясь, кричит тощий, но удивительно мордатый мужчина с огромными моржовыми усами, болезненно надрывая связки, — Свежие, вкусные, с ветчиной, за пенни!

— Суп с угрями! — въехала чуть ли не в толпу тележка, влекомая пожилым, сильно потрёпанным и испитым мужчиной средних лет, — Пенни за четверть пинты!

Остановившись, «супник», не смущаясь, достал стопку грязных мисок, и, протирая их крайне грязной тряпкой, принялся выставлять на край тележки.

— На два пенни! — с ирландским акцентом важно приказал какой-то низенький, коренастый портовый рабочий, остановившись возле тележки. Его, судя по всему, гигиена, а вернее, её отсутствие, ничуть не смутила.

— Кофе за пенни! — заорала не старая ещё женщина чуть поодаль, — Какао! Большая чашка! Хлеб с маслом по полпенни! Варёное яйцо за один пенс!

Желудок заурчал так, требуя даже не есть, а скорее — жрать! Но попаданец, стиснув зубы, протискивался через ряды, вертя по сторонам головой и не забывая о карманниках.

Парочка ребят характерного вида, двинувшихся было к нему, уловив специфический прищур человека, привыкшего видеть кровь, остановилась. Один из них, оборванец лет четырнадцати, даже приподнял над головой новенькую шляпу, отчаянно дисгармонирующую с прочим его нарядом.

Усмехнувшись, Ежи кивнул в ответ, не забывая, впрочем, что вежливость в такой среде не значит ровным счётом ничего.

— Овечьи лытки! Пенни! — заорала женщина, открывая крышку котла и выпуская наружу клубы пара, — Свежайшие, вкуснейшие! А запах! Помереть можно, как вкусно!

' — От запаха здесь и правда помереть можно, — непроизвольно подумал попаданец, не чуящий решительно ничего, кроме запахов сточной канавы, канализации, — В таких условиях любую тухлятину продавать можно!'

Выбравшись из порта, он быстро сориентировался, уточнил дорогу у мелкого лавочника, коротающего время в ожидании покупателя перед входом в крохотный магазинчик, и через четверть часа уже сел на омнибус, едущий в Ковент-Гарден. Пожилой лондонец, крепкой пахнущий табаком и потом, покосился на него, сплюнул на пол жевательный табак, но всё-таки подвинулся, подвинув заодно ногой своего заворчавшего бульдога под лавкой.

Выйдя на нужной остановке, Ежи отошёл в сторонку, и, сдвинув шляпу на затылок, огляделся, ничуть не боясь показаться деревенщиной. Ковент-Гарден очень необычное место — несмотря на расположение между деловым Сити и респектабельным Мэйфер, квартал далеко не элитный, и очень интересный.

Здесь много известных театров и ресторанов, но здесь же — огромный рынок, источник продовольствия и заразы! Ну и, разумеется, бордели…

Есть здесь ещё много всего интересного, но, как уже знал Ежи, это такое своеобразное пограничье, место, где встречаются капиталы и пороки, где преступник может оказать услугу джентльмену, а джентльмен оказать внимание даме. Публика здесь очень пёстрая, необычная, хватает и разного рода чудаков, и иммигрантов, и самых сомнительных посредников, дам полусвета и прислуги, так что затеряться, ну или по крайней мере, не выделяться, большого труда не составит.

Заселившись в гостиницу — не слишком дорогую, и, по отзывам знакомых, вполне приличную, хотя и с определёнными натяжками, он вызвал горничную — девицу с физиономией и статью рабочей лошади, приказав принести воду…

… и это было чертовски странное ощущение! Он приказывает… не ему! В голове заскакал суматошным зайцем синдром самозванца, играя в колокола тревожности и неуверенности в себе.

Но вроде бы всё нормально… или нет? Не без труда, и лишь только отчасти успокоив себя тем, что в Ковент-Гардене видали всех, и во всех видах, он помылся, переоделся в чистое и отдал грязную одежду в стирку.

Собравшись отобедать в ресторане, он задумался было, но потом покачал головой, подхватил саквояж с документами и вышел. Ресторан подождёт…

… а пока он, особо не думая, направился к одному из ближайших театров, ориентируясь по многочисленным вывескам, подчас достаточно аляповатым и противоречивым, а то и устаревшим. Впрочем, ему, привыкшему ориентироваться в куда как более сложной обстановке, не привыкать!

Останавливать прилично одетого молодого человека никто не стал, так что, поплутав немного по полутёмным закоулкам, понаблюдав с минуту за репетицией, он быстро нашёл нужного ему человека.

— Пять шиллингов, мистер, — ничуть не удивился возящийся с париками пожилой, потрёпанный жизнью и молью гримёр, даже не спрашивая объяснений, которые, впрочем, Ежи и не думал ему давать, — Два шиллинга верну, когда парик назад принесёте!

Поморщившись, он согласился… ну в самом деле, не бегать же по всему Ковент-Гардену в поисках гримёра подешевле⁈ Это уже не конспирация будет, а чёрт те что.

Пятнадцать минут спустя, глянув в зеркало и увидев там блондина лет тридцати с аккуратной бородкой и усами, усмехнулся скептически. Такое себе… для сцены сойдёт, а так, парик и накладные усы не то чтобы бросаются в глаза, но человек внимательный увидит сразу.

Впрочем…

… пусть его! Главное, чтобы под париком и бородкой не разглядели бы его, Ваньку… или Ежи, не суть.

Ему нужно просто передать документы, сказать несколько слов…

… а потом, он надеется, Герцен сделает всё остальное!

Главная дорога, ведущая из Лондона в Аксбридж, проходит через небезызвестный Ноттинг-Хилл, и где-то здесь, в Бейсуотере, находится двухэтажный особняк Герцена, построенный в колониальном стиле.

Места здесь интереснейшие, и в иное время, или, вернее, в иной ситуации, попаданец с удовольствием побродил бы здесь туристом-ротозеем, глазея, впитывая и расспрашивая местных о достопримечательностях, будь то архитектурных или человеческих.

Увы… тревожность давит на подсознание, и вполне осознавая всю необычность и красоту Нотинг-Хилла, наслаждаться видами решительно не получается! Всё время то военное всплывает, с возможными артиллеристскими засадами и снайперскими позициями, то разного рода полицейщина, когда решительно все под подозрением, как филеры и возможные агенты.

Сойдя с омнибуса, Ванька, оглядываясь поминутно, немного поплутал, но чернокожий садовник, весьма неожиданный в этих краях, подсказал ему дорогу.

— Вона тудой, мистера, — с протяжным гнусавым акцентом тыкал мозолистой рукой губошлёпый британец, — тама налево, а потом фонтан за оградкой будет, и вы, мистера, сверните…

Вручив ему несколько пенсов, попаданец, как никогда остро чувствующий себя русским, отправился по указанному адресу. Садовник, несмотря на ужасающую дикцию, дал вполне толковые пояснения, и вскоре герой увидел особняк человека, разбуженного декабристами.

' — Ах ты чёрт, — заполошно, и в общем, не нужно спохватился он, впадая почти что в панику, — голос! Ну точно!'

Не без труда вспомнив давние разговоры одного из университетских приятелей, немного двинутого на детективах, он достал носовой платок, разорвал его на две части, скатал их в тугие шарики, и, стараясь не слишком уж оглядываться по сторонам, запихнул себе за щеки. Это, якобы, изменяет не только внешность, но и дикцию.

Герцен, массивно бородатый, обильно заросший, одетый в домашнее платье, встретил его в дверях большого, со вкусом обставленного кабинета, и, увидев, неожиданно нахмурился.

— Кто вы, сударь? — резко заявил он, скрещивая на груди руки, — Я ожидал совсем другого человека!

— Простите? — удивился попаданец, остановившись, — Я уже сказал вашему дворецкому, что у меня есть бумаги из России, которые я хочу передать вам.

— Это не… — начал было Герцен, но, махнув рукой, успокоился, и отошёл в сторону, освобождая вход.

— Простите, сударь, — вежливо сказал он, усаживаясь в обитое бархатом кресло, и изящным жестом предлагая своему гостю последовать его примеру, — Итак…

— Ещё раз простите, — уже усевшись, коротко поклонился попаданец, старательно вспоминая свой привычный говор из двадцать первого века, который, по мнению жителей России века девятнадцатого, «Как у какой-то немчуры, прочти Господи! Вроде и на русском говорит, но как-то не по-человечески!»

— Имя назвать не буду, во избежание… — не договорив, он снова едва заметно поклонился.

Герцен, перебирая пояс халата, нервно кивнул, очевидно, если и не привычный к такому поведению, то как минимум не видящий в этом ничего из ряда вон выходящего.

— Мне случайно, — выделил голосом попаданец, подчёркивая тем самым, что он не имеет отношения к революционным кругам и им сочувствующим, — попали в руки документы. Владелица пансиона в…

— Впрочем, неважно, где именно! — якобы перебил Ванька сам себя, используя отрепетированную заготовку для большей достоверности.

— Её постоялец умер, — продолжил он, мельком отслеживая реакцию Герцена, — как она предполагает, от скоротечной чахотки, оставив после себя немного имущества и какие-то бумаги на русском. Сама она, разумеется, разобраться не смогла, и попросила меня, зная, что я понимаю этот язык.

— Вюртемберг? — пробормотал хозяин дома, кажется, имея в виду акцент и происхождение гостя, — Или всё-таки Брауншвейг?

— Я, — попаданец, просивший о инкогнито, укоризненно глянув на Герцена, смутившегося неожиданно ярко, аж до краски, — всё-таки продолжу, с вашего позволения?

— Да-да… — ещё сильнее смутился хозяин особняка, — продолжайте! Прошу меня простить!

Кивнув, попаданец коротко обрисовал, как он, проверив бумаги, обнаружил, что они имеют касательство к военным поставкам в Севастополь, а так же разного рода махинациям, и решил отвезти их, раз уж всё равно по пути, ему, Герцену, как известному в Российской Империи литератору.

Александр Иванович, мня себя, очевидно, фигурой более значимой и масштабной, досадливо поморщился, не осознавая этого, но перебивать гостя не стал.

— … таким образом, передавать их властям Российской Империи я посчитал неуместным, — педантично подытожил Ванька, — полагая, что вы сумете распорядиться ими куда как лучшим образом.

— Н-да… — протянул владелец особняка, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, — ситуация! Прямо-таки авантюрный роман, ни больше, ни меньше! Да ещё и Севастополь… здесь, сейчас…

— Полагаю, — задумчиво продолжил Александр Иванович, говоря куда-то в пустоту, что выглядело со стороны несколько странно, — это может стать хорошей оплеухой правительству, и может, сподвигнет наконец императора на реформы не только армии, но и гражданского общества? Сомнительно, конечно, но всё же… если не делать ничего, то и изменений никаких не будет, а так у нас, у России, у гражданского общества, будет хотя бы надежда.

Попаданец уже собрался было откланиваться, оставив владельца особняка наедине с бумагами и грандиозными планами на их использование, но в кабинет вошла довольно миловидная дама, едва заметно нахмурившаяся при виде гостя, и, кажется, надеявшаяся увидеть здесь совсем другого человека.

— Наталья Алексеевна, — заулыбавшись, тут же вскочил Герцен, — э-э… позвольте представить вам… кхм, человека, который принёс мне очень интересные документы касаемо России.

Ежи, вскочив, вытянул из лакейских воспоминаний отставного офицера-пруссака, гостившего у Бориса Константиновича, и отрапортовал, что он, несомненно, рад знакомству…

Надолго это не затянулось, и несколько минут спустя,он с нескрываемым облегчением покинул особняк, оставив Герцену документы и размышления о судьбах России.

— Кхм… — передразнил он владельца особняка, запутавшегося в любовных связях. Нет, не то чтобы его, человека из двадцать первого века, смутило, что известный оппозиционер живёт с чужой женой. В то время как с его бывшей, ныне покойно супругой, жил его друг, Гервег…

… пусть их балуются, как хотят! Взрослые люди, и не ему, да… но это смущение, неловкая пауза, «Кхм», в конце концов! Ну разве не забавно⁈

' — А особенно забавно, — едко добавило подсознание, — что человек, считающийся едва ли не предтечей революционного движения, этаким Ильёй-пророком от социализма, имеет в России поместье[i], и кажется, крепостных. Но это, разумеется, другое…'

Несколько минут спустя, отойдя подальше, он несколько успокоился, не чувствуя уже ни нелепого, истеричного, какого-то наркоманского веселья, ни былой тревожности. Выплюнув украдкой в руку склизские остатки носового платка, так же, украдкой, выкинул их в пыль возле ограды одного из особняков.

Мир не то чтобы сразу заиграл яркими красками, но тревожность немного отпустила, а пульс перестал частить, снизившись почти до нормального.

Дождавшись наконец омнибуса, выкинул недокуренную, третью по счёту папиросу, вскарабкался внутрь и уселся на деревянной жёсткой скамье, чувствуя себя так, будто из него вытряхнули половину костей. Всё… документы у Герцена…

… и разумеется, не все!

Часть документов Ежи оставил себе… для чего именно, он и сам толком не знает, но всё ж таки, пожалуй, не для банального шантажа!

Деньги он, особенно теперь, имея весьма недурственный начальный капитал, заработает и сам. Хотя если прижмёт…

Но вернее всего, лежать документы будут до тех пор, пока он не решит их использовать как разменную монету в Большом Бизнесе. Ну или, что куда как менее вероятно — в политике.

Да-да… именно Большой Бизнес, и может статься, Большая Политика! Честолюбивые идеи сделать себе имя как архитектору, и может быть, художнику, не ушли в прошлое… но ведь можно и совмещать, не так ли⁈

Строительство и градостроительство, это ж золотое дно… а тем более он, Ванька, знает, что урбанистика, это не просто красивое слово, но и вполне серьёзное направление в науке. Если он продавит, протащит это понятие в научные круги, сделает хотя бы первые шаги в этом направлении, то будет у него и Имя, и деньги… и благодарность будущих горожан, что немаловажно. Не исключено, что и памятники!

И если для этого нужно будет раздавить, растоптать людей, которые наживались на солдатских жизнях…

… он, Ванька, раздавит их, не задумываясь, и если понадобится — вместе с чадами и домочадцами! В конце концов, есть что-то такое в Ветхом Завете…

… недаром ведь евреи его держатся! Умная нация, хотя и…

' — Надо бы как-то ограбление, что ли, инсценировать. С бумагами этими чёртовыми не то след ложный дать, не то что иное придумать' — озабоченно подумал он, снова и снова пытаясь распутать клубок проблем, в котором он, не без помощи польских друзей, запутался, как котёнок в пряже.

Что уж они там тянули, за какие ниточки… но по итогу, документами заинтересовались не только условные русские агенты, но и вполне реальные французские полицейские.

Вернее, они начали интересоваться подробностями дуэли, где якобы всплыли новые данные…

… и Матеуш, да и не только он, клятвенно пообещал дойти до самого Валевского, которому он, якобы, приходится не самым близким, но всё ж таки родственником.

Попаданец, сам уже начавший путаться, когда он Ванька, а когда Ежи, в это верил, ибо родственные связи у дворян в нынешней Европе вполне разветвлённые, и, что немаловажно, родня, даже дальняя, в общем-то ценится, в том числе как некий ресурс в весьма условных и рыхлых подобиях кланов, ещё не окончательно отошедших в прошлое.

Вот только будет ли от этого польза лично ему⁈ Вся эта политика, польская иммиграция, Валевский, французская полиция и агенты Российской Империи, кружащие вокруг, как акулы…

… вот насколько это серьёзно⁈ Пока помощь поляков выходит ему боком, и стоит ли вообще…

Омнибус наехал на выступающий булыжник и попаданец, знатно клацнув челюстью, прикусил язык, потеряв нить рассуждений.

— … банк Англии, — донеслось до него сзади, и мысли приняли другой оборот.

' — Действительно, — напряжённо подумал он, — Открыть счёт в Англии и перевести деньги, что ли? Или часть оставить, часть перевести? В какие они там, в Париже, игры играют, сам чёрт ногу сломит! Я бы, наверное, в обычное время так не паниковал, но сейчас, с этими чёртовыми переговорами, агентов в Париже, как блох на бродячей собаке, и все на взводе, все видят то, чего нет, и готовы, чёрт бы их побрал, укокошить человека даже по самому сомнительному поводу!'

Вернувшись в Ковент-Гарден, он, не задерживаясь, поспешил в театр.

— Ну, мистер… — протяжно протянул гримёр, от которого к этому моменту стало пахнуть не только красками и разного рода мазями, потом и табаком, но и джином, — снять грим, да так, чтобы лицо в порядок привести должным образом, и одежду не запачкать, это целое искусство…

… и он, в итоге, выторговал ещё один шиллинг в свою пользу, вернув клиенту один, да и то, такой потёртый, что ещё чуть, и его, пожалуй, не станут принимать торговцы.

— Никому ни слова, мистер, — в утешение сказал он попаданцу, вертевшемуся перед небольшим зеркалом в обрамлении нескольких свечей в дешёвых, но пафосных подсвечниках по бокам, — Я вас уже забыл! Знали бы вы, какие люди моими услугами пользуются… но не узнаете, и никто не узнает, и о вас не узнает!

В последнем Ванька несколько сомневался — не того он полёта птица, чтобы ради него держать язык за зубами даже по пьяной лавочке. С другой стороны… а кому он, по большому счёту, сдался?

Это не Париж, где и слежка была, и всякое такое… В Лондоне он, кажется, пока не успел нигде засветиться.

Выйдя из театра, он засомневался было, глянув в сторону Английского банка, вывеску которого он видел, когда спешил в театр. С одной стороны, вопрос с банком, пожалуй, не стоит откладывать…

… но с другой, нужно как следует всё обдумать! Да и есть хочется чем дальше, тем сильнее… так, что уже не есть, а — жрать!

Качнувшись на носках, он поглядел по сторонам, и, заметив почтенного пожилого джентльмена, неторопливо фланирующего на другой стороне улице, поспешил к нему.

— Сэ-эр, — протянул он чопорно, приподнимая шляпу и «включая» прусского юнкера — так, как видит и понимает, — Простите, сэр, не могли бы помочь?

Джентльмен, остановившись, опёрся на трость и заинтересованно приподнял бровь.

— Понимаете ли, сэр, — продолжил попаданец, надеясь, что он не слишком уж нарушает британские правила этикета, местами очень даже отличающиеся от континентальных, — я недавно в этом замечательном городе, и решительно не знаю, где можно поесть недорого, вкусно, и без интересных последствий.

— Хм… — джентльмен подошёл к делу со всей серьёзностью,- если недорого…

Британец, не торопясь, весьма ёмко и сочно описал ему, где в Ковент-Гардена можно поесть недорого, где — вкусно, и где — дёшево, сносно и без последствий… но последнее не точно!

— Благодарю вас, сэр, — откланялся Ванька, направляя стопы в ту сторону, где «недорого и без последствий»

Ресторанчик средней руки занят, по виду, всё больше приказчиками из окрестных магазинов, актёрами невысокого полёта и прочей братией того же сорта, среди которых попаданец, одетый весьма недорого, но с претензией на хороший вкус, растворился, как сахар в кипятке.

' — Достаточно чисто, не слишком шумно, пахнет… — он потянул носом, — неплохо'

— Мистер… — рядом материализовался официант, коренастый кривоногий крепыш, похожий на ставшего на задние лапы бульдога, и даже зубы у него кривые, бульдожьи, — рады видеть вас! Вы один или ждёте даму?

— Один, — рассеянно отозвался попаданец.

— Тогда, может быть, мистер, вы не против были бы отобедать в компании вон тех достопочтенных джентльменов? — предложил бульдог.

Оглядев компанию достопочтенных джентльменов за одним из столов, Ванька счёл её вполне приемлемой.

— Пожалуй, — согласился он, усаживаясь за стол, — Джентльмены…

Джентльмены пробурчали что-то в ответ, не отвлекаясь от поглощения пищи. Едят они жадно, много, но достаточно аккуратно, не отрыгивая и не ковыряясь в зубах.

Заказал Ванька скромно, тушёное мясо с овощами, фруктовый пудинг и десерт, ну и, разумеется, газету. И мясо, и пудинг, и десерт оказались, в общем, вполне сносными, да и английский чай, с молоком, не показался ему такой уж дрянью.

Пообедав, он, не спеша уходить, взглядом позвал официанта, заказал ему кофе в кофейнике, и побольше сливок, и развернул наконец «Лондонскую газету», надеясь узнать, чем живёт и дышит столица Британии.

Рассуждения о политике, брачные объявления, и…

— Хм…

… реклама белильной извести, гарантирующей покупателю, что посыпанная известью еда будет избавлена от всех неприятных запахов.

[i] После смерти отца (у которого Герцен числился воспитанником, поскольку был рождён вне брака), он получил родовое владение князей Мещерских, Лепихино.

Глава 8

Занимательная этнография

Зябко заворочавшись, он поплотнее закутался в одеяло, но, как назло, на улице какой-то сумасшедший дудочник прогудел что-то писклявое, и сон нехотя отступил.

— Чёрт… — пробормотал Ванька, спросонья пытаясь определиться, где он…

… и кто.

Учитывая его двойственную природу, проблема, увы, не надуманная.

Крохотная полутёмная комнатка с пятнами плесени по углам, не слишком чистое одеяло, хранящее запахи прежнего, а вернее всего, прежних постояльцев, несколько комковатый матрас и простыни, серые и застиранные до полного отвращения.

' — Лондон, — осознал наконец попаданец, в мозги которого начла загружаться текущая реальность, — Ковент-Гарден. Уф-ф… ну и запах!'

Поморщившись от едкого запаха, тонкой струйкой тянущейся через приоткрытое окно, он недовольно повёл носом, но увы — запахи цивилизации, они нынче такие, неотъемлемы от вездесущей угольной золы и нечистот.

Валяться в постели решительно не хочется, это не тот случай, когда можно говорить о сонной неге, неторопливом и радостном пробуждении и тому подобных вещах, ассоциирующихся с летом, детством, отпуском и счастьем. Встав, чертыхнулся вполголоса, зябко поджав пальцы на босых ногах, вытащил обувь из-под кровати и обулся, потом наскоро размялся, умылся и почистил зубы. Завтракать пока не хотелось, так что он, недолго думая, отправился бродить по улицам Лондона.

Ещё слишком рано для джентльменов, улицы наполнены простонародьем, теми самыми лондонскими кокни с их специфическим говором, в котором попаданец понимает в лучшем случае одно слово из трёх. Народ этот колоритный, своеобразный, но, увы, самый приземлённый, грубый, подчас вульгарный и обременённый весьма своеобразными жизненными принципами.

Придерживая на головах корзины, мимо, оживлённо болтая, прошли две немолодые торговки с рыбой, товар которых не нуждается в представлениях. Одна из них, стрельнув в попаданца глазами, сказала товарке что-то решительно непонятное, но явно рифмованное, и обе захохотали.

Обижаться Ванька не стал, и, тягуче зевнув, побрёл по просыпающимся улицам, в кои-то веки чувствуя себя экскурсантом.

Уже начали открываться лавки, хлопая ставнями и дверьми, зажигаться свет, выноситься на улицу прилавки. Группками и поодиночке тянутся мимо торговцы с рыбой и овощами в корзинах на головах, едут запряжёнными лошадьми и осликами повозки, нещадно грохоча колёсами по булыжной мостовой. Гужевой скот щедро делится с Лондоном внутренним миром…

… а в переулках тем же самым занимаются добрые горожане, внутренний мир которых немногим отличается от скотского.

По мере приближению к рынку шум и толкотня стали усиливаться. Повозки, носильщики, ведомый в поводу скот, облепленные мухами мясные туши, истошно орущие куры, бьющаяся в корзинах рыба, блеющие овцы и торговцы, горланящие, переговаривающиеся меж собой и с прохожими.

Ещё совсем рано, на рынке уже начали торговать, но большая часть торговцев ещё подходит, расставляет товары, спорят, скандалят из-за мест и из-за других причин, с шуточками отпускают товары ранним покупателям.

Среди последних пока всё больше прислуга, реже — владельцы заведений, придирчиво копающиеся в пучках зелени и щупающие кур, залезающие по самые плечи в корзины с рыбой, выбирая самых, по их мнению, аппетитных. С ними ругаются, им льстят, они — постоянные покупатели, денежные, придирчивые.

Долго ходить по рынку Ванька не стал — приценившись несколько раз к мясу, яйцам, сыру и зелени, оценил упитанность шныряющих повсюду крыс, своеобразный букет запахов, сравнимый, по его мнению, с боевыми отравляющими веществами, и ушёл в некоторой меланхолической задумчивости.

Порядок цен в Петербурге он неплохо помнит, и сколько там стоит чей труд, где и почём можно снять комнату, угол, койку или даже место на ней, выучил с каким-то болезненным любопытством, зная подчас детали, в которых путались и местные.

Здесь, в Лондоне, даже навскидку можно сказать, что сравнение выходит ох как не в пользу России…

… и как бы не в разы[i]!

Притом, в сравнении с Петербургом, жильё здесь точно не дороже, а продукты если и стоят больше, то уж точно не несколько раз.

Это…

… болезненно.

Впрочем, он и раньше знал, что хуже, чем живёт русский рабочий, русский крестьянин, в Европе, пожалуй, и не вдруг найдёшь!

' — А что я могу⁉ — раздражённо, в который уже раз, подумал попаданец, — Что⁈ В народ идти, народничеством заниматься⁈ С бомбами на царя?'

Постаравшись отстраниться от болезненных мыслей, он, сперва делая над собой усилие, начал некое подобие этнографических исследований, подмечая типажи, говор, особенности местных одежд и манеры поведения. Это, конечно, не туризм… но хотя бы будет, что вспомнить.

Нагулявшись, вернулся в приличную часть Ковент-Гардена, и, поглядывая на многочисленные вывески завис в некоторых сомнениях.

— Особая комиссия для ревизии военного управления! Пронзительным фальцетом завопил босой мальчишка-газетчик, остановившись неподалёку и размахивая увесистой кипой газет, — Лорд Палмерстон прав!

— Хм… — помедлив чуть, Ванька решил, что, пожалуй, стоит быть в курсе британских веяний политики, да не в перепевке Рабиновича, то бишь французских газет, а напрямую, притом здесь и сейчас.

Дав пару пенни мальчишке, он получил газету, ещё тёплую, вкусно пахнущую свежей типографской краской. Развернув её было, попытался читать, но быстро опомнился, получив от одного из прохожих тычок под рёбра, а ещё от доброго десятка, замечания, среди которых нашлось место и непечатным.

Не без труда пересилив мальчишеское желание ответить самому наглому, а может быть, и показать, что русские весьма неплохо научились использовать английский бокс, он сложил-таки газету и ушёл с тротуара в сторону.

' — А не испить ли мне чаю?' — подумал он, мысленными интонациями очень чётко воспроизведя дядьку Лукича, и от этого неожиданно болезненно кольнуло душу. Спрятав поглубже эмоции, взял газету подмышку и не спеша пошёл по Ковент-Гардену, рассеяно шаря глазами в поисках нужного заведения.

Несколькими минутами позже, найдя искомое, он, буркнув приветствие соседу, расположился за одним из столов, и, скептически вспомнив свой опыт английского чаепития, решил всё-таки повторить — может, в заведении, где на столах чистые и не вовсе уж застиранные скатерти, и чай заваривают какой-то другой?

… но нет. Впрочем, и чай оказался не так уж плох, и бисквиты к нему, и даже сэндвичи с зеленью и холодной говядиной оказались весьма кстати.

Вокруг завтракали, судя по виду, всё больше мелкие клерки из Сити, набивая животы бобами, яйцами и беконом, тостами и сосисками. Но здесь, конечно, не только клерки, и питается народ не только бобами и яйцами с беконом, так что совсем уж белой вороной в этой стае Ванька не выглядел.

Уделив должное закускам и чаю, он наконец развернул газету и жадно принялся читать — сперва по диагонали, а потом, выхватив самое важное, уделяя внимание каждой запятой, боясь упустить хоть что-то. Пресса, ничуть не стесняясь, обсуждает, и, судя по контексту, довольно-таки давно, реформы в армии по результатам Восточной войны.

Военный министр, герцог Ньюкасл, подвергается самой острой критике, едва ли не остракизму, в том числе и за сражение на Альме, поданное было британскому обществу в самых возвышенных тонах. Прошлись и по парламенту, который, назначив ревизию военного министерства, провёл её, по мнению журналистов, из рук вон плохо, по сути, безрезультатно.

В газете дискутировали, спорили, приводили мнения отставных и действующих офицеров, ссылались на опыт иностранных государств…

… и это было так необычно, так странно, что Ванька, попытавшийся было представить подобные дискуссии в прессе российской, ненадолго завис.

Во Франции, к слову, газеты, несмотря на критичность, куда как более бравурные, и цензура, по крайней мере, политическая, в них вполне отчётливо просматривается. Но и результаты войны для них оказались более интересными, отчего и поводов для недовольства у галлов куда как поменьше.

Франции, французскому оружию, досталось больше славы, и если из Парижа попаданцу это казалось скорее галльским фанфаронством, то признание британцев, пусть и в свете критики политических оппонентов, дорогого стоит!

Помимо славы, Франция получила и значительно больше политических, а так же экономических выгод… но в последнем Ванька запутался совершенно отчаянно, завязнув в выводах, которые он решительно не понял без контекста. Он уяснил только, что ' — … могущество Восточного соседа недостаточно поколеблено', по крайней — не там и не так, где нужно Британии.

Поймав взглядом официанта, Ванька крутанул пенни в руке.

— Мистер? — материализовался официант, удивительно похожий на бульдога, вставшего на задние лапы, и обзаведшегося вдруг жилеткой и бакенбардами. Даже зубы такие же кривые, выпирающие вперёд, и кажется, такие же мощные, несмотря на явственную желтизну и наполовину обломанный левый нижний клык.

Выслушав клиента, бульдог не удивился, и провёл его через чёрный вход на задний двор, где, среди валяющихся на земле остатков еды и шныряющих крыс, Ванька слил излишки жидкости. Общественные туалеты в Лондоне, они как бы уже есть… и даже ватерклозеты имеются, но — в штучных пока что экземплярах, как некие образцы сияющего Завтра, которое непременно когда-нибудь наступит. А пока так…

… и так — везде. По крайней мере, в Европе.

— О, мистер Инкогнито! — ещё издали заулыбался ему гримёр, явно нетрезвый с утра, а вернее всего, с вечера, и потому идущий на весёлых ногах, — Какая встреча!

Приподняв несколько потёртый цилиндр, он продемонстрировал полуседые кудряшки, обрамляющую блистающую лысину, и осклабился, показывая отличное настроение и удручающее состояние британской стоматологии.

— Да не волнуйтесь вы! — пьяненько отмахнулся он от посуровевшего Ваньки, не желающего чужого внимания, — Тоже мне, тайна! Актрисы, да?

Он похабно подмигнул, а потом, щёлкнув пальцами, воскликнул внезапно, интимно приглушив голос:

— Да что ж это я… Из приличных дама, точно! Всё, всё… замолкаю!

— Да вы не смотрите, мистер, — спохватился он, ухватив за локоть Ваньку, развернувшегося было уходить, — повод был! Премьера, не абы что…

Он с гордостью произнёс название театра, и несколько имён, которые, кажется, и в самом деле попадались Ваньке в разговорах.

— А хотите? — гримёр перебежал вперёд и остановился, преграждая путь собеседнику, собравшемуся было уходить, и искательно заглядывая в лицо снизу вверх, — Хотите на представление попасть, а? А я вас потом ещё и за кулисы провожу…

Последние слова он произнёс интимным, даже несколько похабным тоном, так что у молодого человека разом взыграла фантазия…

… а потому снова, но уже — в обратную сторону, ибо сифилис и его последствия на улицах Парижа встречается достаточно часто, а уж наглядных пособий столько, что иногда до оторопи! Встретится иногда такой человеческий обмылок, да не в трущобах, а, скажем, в бистро, и сразу — и аппетит, и настроение, и тревожность…

— Знакомство, это же не последнее дело! — не унимается служитель Мельпомены, не подозревая о виде́ньях собеседника, — С ними разный народ знаком, и бывает, что и герцог, и чуть ли не зеленщик дружбу водят! А это, я вам скажу, мистер Инкогнито, иногда очень на пользу выходит. Дела разные… ну, вы понимаете!

Ванька понял… и согласился, потому что с одной стороны, сильно вряд ли, что от такого знакомства будет какой-то профит, но с другой стороны, и под лежачий камень, как известно, вода не течёт!

— Ни-ни… — по-своему понял его гримёр, — денежка потом! Вы, я ж уже убедился человек порядочный, так что не обманете!

В той, уже полузабытой жизни, мама часто таскала его с собой в театры, зачастую не интересуясь ни его желанием, не мнением, так что, умея оценить игру актёров, завзятым театралом Ванька, с таким-то бэкграундом, не стал. В этой, не считая убогих ярмарочных представлений, он пару раз сопровождал в театры Бориса Константиновича, ну да как сопровождал… по лакейски, известное дело! Гардеробная, да уголок просторного вестибюля в такой же, лакейской компании, да возможности подглядеть иногда кусочек представления.

Оказавшись в Париже он, несмотря на давние планы, в театр так и не попал, удовольствовавшись кафешантанами, казнью и уличными артистами. А сейчас, в Лондоне, если уж сама Судьба подталкивает его в сторону Культуры, так зачем же отказываться⁈

Впрочем…

Он закрыл крышку часов и спрятал их обратно в кармашек на жилетке.

… до назначенного часа ещё много времени, и ему, пожалуй, стоит, по возможности, разобраться с делами!

Вернувшись в отел, он проверил сторожки, оказавшиеся, к его некоторому удивлению, нетронутыми, взял рекомендательные письма и вышел прочь.

На улице, увы, к этому времени начал сгущаться знаменитый лондонский смог, пахнущий серой, углём и нечистотами, неприятно разъедающий горло и оставляющий на одежде частицы угля и влаги.

— Дьявол! — негромко, но очень эмоционально выругался иммигрант.

— Не упоминайте имя Нечистого, молодой человек! — взвилась какая-то потрёпанная, даже будто пожёванная старушка, одетая с претензиями на приличный вид и с фанатичным огнём веры в маленьких, выцветших глазах, — Да будет вам известно, что Враг рода Человеческого…

… но дослушивать её попаданец не стал, и, не прощаясь, удалился в лучших местных традициях.

— Георг Ковальски, — глядя сквозь, представился он крепкому слуге, открывшему дверь небольшого особнячка, прислонившегося стенами к соседям, — с рекомендательным письмом к сэру Остину…

Сказав все положенные слова и уточнив, где именно он остановился, в случае, если сэр Остин решит-таки познакомиться с ним поближе и пришлёт своего слугу с ответным письмом, в котором указано время визита, попаданец, отдав письмо, ушёл, не став задерживаться. Британский этикет, если вдаваться в тонкости, местами заметно отличается от континентального, и здесь, пожалуй, не нужно демонстрировать избыток воспитания там, где британцы могут углядеть его недостаток.

Всё так же, не задерживаясь, он передал оставшиеся письма от профессоров Сорбонны — благо…

… или вернее, увы, было их всего три, а не пара дюжин.

С бумагами от парижской диаспоры, которые его, с оказией, попросили передать, он разделался по такому же принципу, отнекиваясь от приглашений войти, порой весьма настойчивых, и нигде не оставив своего лондонского адреса.

Хотя польское гостеприимство и выше всяких похвал, но Ежи уже всерьёз засомневался, а стоит ли ему вообще погружаться в эту токсичную среду. Хорошие манеры, безусловная вежливость, гостеприимство и прочие достоинства, не перевешивают, по его мнению, некоторой цепкости, вязкости этой среды, готовностью не только помогать, но и ожидать ответной помощи. А что хорошо для нищего иммигранта, не всегда удобно для человека обеспеченного…

Ванька не готов больше отдавать, нежели брать — тем более людям, напрочь чужим ему, с понятными, но так же чуждыми целями. Это не его народ и не его Цель.

Ну и во-вторых, и это свойственно всем революционным движениям…

… гостеприимство и вежливость ничуть не мешает паранойе. Революционные круги, это та ещё стая товарищей. Если посчитать, сколько там было казнено по приговору суда, а сколько — по приговору, и очень часто ошибочному, своих же товарищей, можно придти к совершенно неутешительным выводам.

В общем…

— … простите, пани, — ещё раз извинился Ежи, приподнимая шляпу перед миловидной дамой лет тридцати, чьи потуги на светскость безнадёжно разбивались как платьем, устаревшим с десяток лет назад, так и тем, собственно, фактом, что дверь открыла она сама, а не прислуга.

— Ещё раз простите, пани, — он прижал шляпу к груди, — детали рассказывать не могу, если пожелаете, спросите потом обо мне у Матеуша Вуйчика… Прощайте, пани!

Отступив задом на несколько шагов, он развернулся и пошёл прочь так быстро, как только это позволяли правила приличия.

Перед входом в театр настоящее столпотворение, выглядящее, на первый взгляд, несколько хаотично, но, если чуть постоять и вглядеться, что Ванька и сделал, видна вполне продуманная система, базирующаяся в том числе и на иерархии, когда все равны, но некоторые, очевидно, равны чуть больше других.

В тусклом свете газовых фонарей подъёзжают экипажи аристократов, неспешно подходят компании клерков из расположенного Сити, торговцев из расположенного неподалёку рынка. Все эти компоненты взбалтываясь, но не смешиваясь, кружатся по пятачку перед театром, по тротуарам и мостовым, общаясь в рамках кастовой системы, и, кажется, не видя в этом ничего дурного.

Порой какой-нибудь эксцентричный джентльмен, приподняв трость, шутливо приветствует маленького человечка, бросает несколько реплик, выслушивает ответные, но это редкость, и в таких диалогах нет подлинной демократичности, хотя фамильярность, порой обоюдная, встречается.

— Перси, старина! — джентльмен чуть за тридцать, обладатель долговязой фигуры, никак не меньше шести с половиной футов, и шёлкового цилиндра, делающего его, на взгляд Ваньки, вовсе уж несуразным, обратился к коротышке явно из низов — Ты всё ещё жив, а не висишь на виселице, старый ты плут⁈

— Жив, сэр Эклби, но не вашими молитвами, осклабился коротышка, показав несуразно большие зубы Щелкунчика. Завязался разговор, полный грязных шуток и тонких намёков, лающего смеха коротышки и смешков долговязого джентльмена с компанией, развлекающихся представлением.

«- Право слово, нельзя такое упускать!» — весело решил попаданец, сдвигая шляпу на затылок и вклиниваясь в толпу, где, лавируя между компаниями, принялся, не стесняясь, подслушивать и подглядывать. Впрочем, в этом занятии он не одинок…

Если вспомнить, что систему Станиславского ещё не изобрели, то очень может статься, что вот этот пятачок перед входом в театр даст фору спектаклю!

— Нет, нет и ещё раз нет! — одышливо, но уверенно говорит своей долговязой, укусусного вида супруге почтенный сквайр… или вернее, человек, одетый с потугами на хорошее происхождение, но, очевидно, поднявший с самых низов, — Нел! Я тебе много раз говорил и говорю, что любому театру я предпочту Египетский зал на Пикадилли, и Барнум мне стократ милей какой-нибудь актриски! Её Величество, к слову, принимала Барнума, так что не упрекай меня плебейскими вкусами!

— … мисс Роуз Леклерк такая душечка! — сообщила подружкам несколько перезрелая пышнотелая девица за двадцать, теребя кружевной носовой платок с почти неприличной чувственностью, — Ах, я не могу дождаться спектакля!

— Ах, милая Элин, как я тебя понимаю! — экзальтированно отозвалась одна из девушек, отчаянно стреляя глазами в попаданца, краснея, и, кажется, воображая с его участием что-то не вполне приличное, так что Ванька поспешил уйти, пока одна из перезрелых дам, сопровождающих юных и невинных особ, не прицепилась с замечаниями и моралью.

Долго толкаться не пришлось — служитель, обряженный в роскошную ливрею с галунами, вышел, объявив о времени начала спектакля. Публика почтенная, полупочтенная, и которая так себе, чинно принялась заходить, соблюдая принципы сегрегации. Ванька, оказавшись в рядах полупочтенных зрителей, нимало этим не смутился, втекая, в свою очередь, в достаточно узкий проход.

— … седьмой ряд, седьмой ряд, — бормоча, протиснулся мимо пыхтящий старичок, близоруко вглядываясь в зал и отмахиваясь от служителей, помогающим зрителям рассаживаться по местам. Он, чёрт вас всех подери, ещё крепок, полон сил и не выжил из ума!

Оказавшись на галерке, Ванька решил, что это, пожалуй, отличный вариант! Да, приходится стоять, но никто, чёрт подери, не заставляет делать это по стойке смирно, а компания, в плане разнообразия, даст сто очков фору Ноеву ковчегу.

С любопытством оглядываясь по сторонам, он, не смущаясь, рассматривает соседей, приветливо кивая, ненароком цепляясь глазами. В других случаях это нарушение даже не этикета, а всех правил приличия, и грубейшее, но здесь и сейчас это неотъемлемая часть представления, и собственно, из-за этого на галерке можно встретить вполне почтенную публику, которая и по деньгам, и по происхождению, могла бы сидеть в партере.

Студенты, мелкие клерки, почтенные отцы семейств со всеми чадами и домочадцами, порой явные выходцы с городского дна, старающиеся вести себя прилично…

… но как правило, тщетно.

Оксбридж мешается с кокни, холостые эксцентричные джентльмены с рыночными торговцами, и все говорят, жуют табак и нюхают…

… кажется, не только табак (!), курят, сплёвывают на пол, смеются и обсуждают актёров.

— Нелл — чудо, если бы она только… — на этом речь молодого джентльмена из хорошей семьи обрывается, но несогласных, судя по всему нет, разве что после обрыва фразы каждый дополняет её немножечко по-своему…

… но Нелл, безусловно, чудо!

Наконец, вышел конферансье, поклонился, выждал, пока шум не затих, и, встав в позу оперного певца, стал зачитывать хорошо поставленным трагическим баритоном:

— Сколько их — молодых провинциалов, рвущихся покорить столицу[ii]! Они летят на яркий свет мегаполисов, как мотыльки на огонь. Десятки, сотни обожгут себя крылья — а единицы уцелеют, станут настоящими хищниками и пробьют себе дорогу к богатству и успеху. Но чем придётся ради этого пожертвовать? Какова цена «пути наверх»?

Снова поклон, и занавес начал открываться…

Сказать, что представление захватило его, было бы сильным преувеличением, но всё же… Отчасти игра и в самом деле оказалась неплохо, а отчасти, пожалуй, сказалась нехватка зрелищ, но удовольствие от спектакля он получил в полной мере.

Да, актёры отчаянно переигрывали, гримасничали…

… да, да, и ещё раз да!

Но у них за плечами какая ни есть, а всё ж таки вполне приличная школа, и жесточайший отбор, и конкуренция, и разумеется — талант.

Представление, увы, подошло к концу, и народ повалил к выходу, на ходу обмениваясь впечатлениями. Некоторые, и Ванька в том числе, двинулись за кулисы, желая лично высказать своё почтение актёрам, и прежде всего — актрисам.

— Тс! — выловил его из толпы гримёр схватив за предплечье, — Мистер Инкогнито!

Он так подмигивал и гримасничал, что парень напрягся, думая, что такое поведение привлечёт всеобщее внимание, и за кулисы, в святая-святых, ломанётся добрая половина зрителей. Но…

… нет!

Британцы, и так-то не настолько чопорные, как думают за Каналом, после представления вели себя достаточно экзальтированно, а вышедшие к зрителям актёры и актрисы помельче, художники и прочая братия, и подавно!

Они важничали, благосклонно принимали подарки и внимание, льстили богатым поклонникам и всячески привлекали к себе внимание, в считанные минуту создав атмосферу крутой вечеринки. Некоторые зрители немногим от них отставали, так что Ваньке, чтобы привлечь внимание, пришлось бы сильно постараться.

— Вот сюда… — гримёр, он же старина Джон, проведя за кулисы, жестом показал ему даже не на дверцу, а на отодвинутую в сторону доску в коридоре, — Да, мистер Инкогнито, вы деньги-то приготовили? А то знаю я вас, молодых и горячих…

— Да, да… держите, Джон, — рассеянно отозвался Ванька, всё ещё не отошедший от спектакля, неловко кладя в протянутую ладонь два шиллинга.

Старина Джон повёл его какими-то окольными путями, иногда выныривая в коридоре и раскланиваясь с коллегами, обмениваясь тайными знаками и чуть ли не секретными рукопожатиями, а потом снова ныряя в тёмные, низкие, заросшие паутиной ходы. Несколько минут спустя попаданец заподозрил, что его просто водят за нос, и несколько минут спустя его чичероне разведёт руками и сошлётся на обстоятельства непреодолимой силы.

Но экскурсия, тем не менее, выдалась достаточно познавательной, и все эти ходы, наваленные грудами декорации, аляповатые подсвечники, и атмосфера таинственности, стоит, пожалуй, своих денег…

— Сейчас, сейчас… — заведя его пустую гримёрку, старина Джон захлопотал, приводя в порядок паренька с помощью старой щётки, — Ну вот, теперь и представить не стыдно!

— Сама Нэнси Эллиот! — сказал он многозначительно, подня вверх палец, и Ванька кивнул, пытаясь проникнуться. Кажется, слышал…

— Отлично выглядите, мистер Инкогнито! — одобрительно сказал старина Джон, за каким-то чёртом ощупывая его плечи и бицепсы через сюртук, — Ну, вперёд!

Минуту спустя они оказались перед дверью, обильно украшенной какими-то памятными табличками, букетиками высушенных полевых трав и тому подобной хипстерской ерундой. Это, наверное, должно показать, что за дверью, украшенной подобным хиповским образом, скрывается очень непростая Личность!

— Ну вот… — повторил гримёр, выдохнул, наскоро привёл себя в порядок и кинул в рот мятную пастилку, и даже не постучался, а особым образом поскрёбся в гримёрку.

— Мисс Эллиот… — промяукал он несколькими секундами позже, наклонившись, едва ли не целуя замочную скважину, — это я, старина Джон!

— Ах, какая женщина… — вздохнул он, повернувшись к Ваньке, — Такая…

Не найдя слов, он вздохнул ещё раз и открыл наконец дверь в гримёрку.

— Мисс Эллиот… — чичероне, не войдя толком, склонился едва ли не пополам, подметя сдёрнутой шляпой пол, усыпанный лепестками цветов.

— И… — он сделал паузу, отходя в сторону и пропуская наконец попаданца, — мистер Инкогнито!

Ванька, войдя и поклонившись, старался не вовсе уж сильно вертеть головой, озирался в неверном свете свечей в треножнике, пытаясь разом вобрать взглядом решительно всё! Здесь и наряды, и маски, и веера, и рассыпанные на туалетном столике украшения, и узкая, кажется, изрядно потёртая, но явно некогда дорогая кушетка, парочка кресел…

… и разумеется, сама хозяйка, несколько приземистая дама за тридцать, накрашенная и напудренная для сцены, то есть так густо и обильно, чтобы этот грим был виден даже зрителям на галерке, что вблизи производит несколько странное и даже, пожалуй, пугающее впечатление.

— Ну, здравствуйте, — промурлыкала дама, изогнувшись в кресле, — старина Джон весьма лестно отзывался о вас. Вы, мистер Инкогнито, кажется, приезжий?

— Да, мисс Эллиот, — несколько нервно отозвался Ванька… или вернее, снова Ежи Ковальски, и совсем чуть-чуть — прусский юнкер.

— Ах, эти тайны… — томно вздохнула дама, лукаво улыбаясь, и упираясь пухлой рукой в ещё более пухлый подбородок, — Вся эта политика, которая делается, разумеется, в больших кабинетах людьми постарше… Но и люди молодые, вроде вас, с горячими сердцами и ясными глазами делают немало…

— Джон, вы можете идти, — совсем другим тоном сказала она, и гримёр, попятившись, исчез, закрыв за собой едва слышно скрипнувшую дверь.

— Мисс Эллиот, — едва заметно поклонился молодой человек, несколько растерявшийся от такого приёма. Нет…

… ну не соблазняет же она его, в самом деле⁈ Она же… она же старая! Ей же чуть не под сорок, и это даже с гримом понятно!

— Зовите меня Нэнси, — мягко улыбаясь, отозвался женщина, — как друга… Мы ведь друзья, не так ли?

— Я… — она встала с кресла, сделала пару крохотных шагов вперёд и остановилась, уперев руку с веером в бедро, — вижу в вас, мистер Инкогнито, потенциал!

— Нет-нет! — дама предупреждающе выставила перед собой пухлую ладошку, — Не говорите! Иногда тайна должна оставаться тайной! Имена, биографии и даже страны… это извечная, давняя игра.

Она сделала ещё несколько шажочков, оказавшись в опасной близости от Ежи, и улыбнулась лукаво…

… ну, то есть так она думала, или вернее — так оно и было, но с поправкой на возраст и всё такое… В общем, для попаданца это выглядело скорее пугающим и очень, очень неожиданным!

Это как если бы «классуха» Валерия Петровна, пергидрольная блондинка под сорок, задержав после урока, вместо разноса за драку стала бы сходу соблазнять…

… или всё-таки нет⁈

Потому что Нэнси, тронув кончиком веера подбородок молодого человека, заговорила внезапно о политике — снова! Политике, которая не всегда делается в больших кабинетах, и…

— Простите, Нэнси, — опомнился попаданец, скинув наконец дурное оцепенение, — Я… мне нужно срочно покинуть вас. Простите!

Не слушая ничего, он вырвался из цепких лапок и выскочил прочь, поспешив… а чёрт его знает, куда, но подальше!

Сказать, что именно для него видится более страшным — соблазнение, или вербовка, он бы, пожалуй, и не смог бы сейчас! Поэтому просто…

… ну их к дьяволу!

— Чёрт! — сбежав от мисс Эллиот, он, кажется, заблудился в этих тупичках и закоулочках. Выбраться, к слову, может оказаться не так просто.

Всё эти тайные ходы, коридоры, двери и дверцы, может статься, выведут его чёрт те куда, едва ли не к Ист-Энду! Во всяком случае, занесло его куда-то или в самые зады театра, или, очень быть может, в одно из соседних зданий.

В Петербурге он с подобным сталкивался пару раз, заходя в неприметную лавочку, и выходя из совсем другого дома, притом расположенного отнюдь не близко. А в Москве, говорят, можно пересечь город из конца в конец, не выходя на улицу, а то и не поднимаясь не поверхность! Насколько в этом врак… но ведь похожее он слышал и в Москве двадцать первого века, и от разных людей, а не только любителей Теории Заговора.

— Это, конечно, всё ерунда… — пробормотал он, несколько нервничая. Вся эта театральщина, с декорациями, фальшивым и настоящим оружием на стенах, игра актёров и тайные ходы, невольно сделали своё дело, вытянув на поверхность все эмоции.

Да ещё и обиженная женщина… и не то неудачное соблазнение, не то вербовка, не то всё сразу. А может быть и так, что это просто шалость актрисы, решившей закружить голову забавному молодому человеку, запутать его, развлечься за его счёт?

— Куда я… — постояв немного, он постарался выкинуть из головы ненужные в данный момент мысли, и двинулся вперёд.

Через несколько минут блужданий ему послышались человеческие голоса. Слышны они совсем плохо, да и шуметь Ванька опасался, так что, открыв очередную дверь, оказался в какой-то каморке…

… и увидел девушку, сидящую на кресле с широко раскинутыми ногами, а ниже — очевидно мужскую задницу в приспущенных брюках.

— Ой! — девушка, пискнув что-то, попыталась прикрыться и одновременно сползти с кресла.

— Какого чёрта⁈ — возмутился её любовник, выныривая из-под юбок, и оказавшись ровесником попаданца, если не младше.

— Э-э… простите, сэр, — смутился Ежи, стараясь не глядеть, как тот застёгивает штаны, — я, э… сам оказался в неловкой ситуации, и совсем не хотел… Если вы позволите, я сейчас же удалюсь, и разумеется…

— Тихо! — повелительно прервал его незадачливый любовник, подкрепляя слова выставленной вперёд лодонью, и попаданец послушно замолк.

— Это, наверное, меня ищут! — выпалил Ежи, услышав шум и подбираясь, чтобы делать ноги.

— Маменькины люди меня ищут! — почти одновременно сказал второй, после чего нервно, коротко и почти беззвучно рассмеявшись, схватил одной рукой предплечье попаданца, второй свою любовницу, и, потянув за собой, приказал:

— Бежим! Только тихо! Разбираться, если что, не будут! Мне-то ладно, а вам…

… и Ежи счёл за лучшее послушаться, тем более, кажется, эта пара любовников вполне неплохо ориентируется в местном лабиринте.

— Давай сюда… — парнишка, так до сих пор и не представившийся, требовательно потянул попаданца за рукав, увлекая за собой, — Пошли! Поверь, дружище, не стоит тебе попадаться! Маменька, она такая…

Не договорив, он замолк, зябко поведя плечами, предоставив собеседнику строить догадки.

' — Мафия местная, что ли?' — гадал Ежи, сжимая револьвер и на ходу примеряясь, как он будет, если вдруг что, орудовать тростью, и остро жалея, что не купил, когда предлагали, трость с клинком.

Голоса преследователей звучат всё ближе, и незадачливый любовник, слыша их слишком отчётливо, аж побелел, а на его упитанном лице отразилось отчаяние.

' — Чёрт…' — тронув револьвер, попаданец, чуть поколебавшись, оставил его пока в покое, решив, до поры, обойтись кастетом и тростью. Доказывай потом… лучше, если можно, обойтись без лишнего шума.

— Сюда, Берти, — пискнула запыхавшаяся девица крепко сжимая руку своего любовника и отодвигая в сторону висящую на стене потрёпанную тряпичную декорацию, за которой оказалась неприметная дверка. Прерывисто выдохнув, парнишка юркнул туда, а за ним в кладовку, заваленную невесть каким хламом, почти неразличимым в темноте, втиснулись и остальные.

Преследователи, судя по голосам, остановились где-то совсем рядом, очевидно, пытаясь сообразить, куда подевались беглецы.

' — Какой-то странный акцент, — напряжённо подумал попаданец, пытающийся вслушиваться в чужую речь, — что-то знакомое'

Берти, несколько судорожно отодвинув попаданца от двери, приник к ней ухом, принявшись вслушиваться, и, очевидно, находя в еле слышимых обрывках фраз что-то очень важное для себя. Девушка тем временем оказалась тесно прижата к Ваньке, а реакция в таком возрасте часто непроизвольная. Попаданец, чувствуя некоторую неловкость, постарался замереть, думая, поняла ли девушка что-то…

… и ещё — а какого чёрта он вообще озаботился тонкостями морали в такой ситуации, да ещё и с особой, явно не страдающей от избытка оной! Но Берти тем временем сполз вниз, приникнув ухом к дверной скважине, а его оттопыренный зад заставил девушку ещё плотнее прижаться к попаданцу.

Позади — какой-то хлам, который, не дай Бог (!), может посыпаться от малейшего движения. Впереди…

' — Ситуация, — беззвучно хмыкнул Ванька, пытаясь хоть как-то успокоится, хотя бы и такими отвлечёнными мыслями, — Вот так вот и появляются особенные сексуальные пристрастия!'

Он замер в шатком равновесии, стараясь не шевелиться, отстранённо замечая, что девушка, судя по её учащённому дыханию, штучка из тех, кого такие ситуации возбуждают. Глаза потихонечку освоились в темноте, да и не такая уж это и темнота — сквозь щели в кладовку проникает немного света, но, в общем, смотреть здесь не на что, не считая плохо различимой груды хлама и временных его товарищей.

Наконец, голоса стали удаляться, но выходить из кладовки никто не спешит, во избежание…

Джорджи, выпрямившись и потянувшись, нервно рассмеялся, почти беззвучно, и, приникнув губами к уху девушки, что-то ей зашептал. Она хихикнула, зашептала что-то в ответ, а потом, спустя несколько перешёптываний, повернувшись к попаданцу, коротко, но страстно поцеловала его…

… и, наклонившись задом, принялась, шурша тканью, задирать юбки, уткнувшись лицом в пах Берти.

' — Избушка-ебушка, повернись к лесу передом, ко мне задом', — ошарашено подумал Ванька…

… и на ближайшие минуты, такие и короткие и такие долгие, других мыслей у него не было!

Из кладовки они выбрались сильно не сразу, а дальше — без приключений. Несколько минут блужданий, и, вынырнув чёрт те на каких задворках, в неприметном загаженном переулочке, они, так и не обменявшись именами, кивнули друг другу, и разбежались, скорее всего — навсегда.

[i] Именно в разы! На 1856 год данных не нашёл, но…

Для 80-х гг. XIX в. известный исследователь Е. М. Дементьев определил месячную заработную плату в Московской губ. в 11 ₽ 89 коп. По его же расчетам, заработок английского рабочего в то же время составлял 26 ₽ 64 коп., а американского (в Массачусетcе) — 56 ₽ 97 коп. Это сравнение Дементьев подкреплял и данными о заработной плате мужчин в 80-х гг. XIX в. в бумагопрядильном, машиностроительном и других производствах в Московской губ., в Англии и Массачусетсе {310}(соответственно: 13,58 ₽, 41,48 ₽, 52,11 ₽ и 23,34 ₽, 44,50 ₽, 66,48 ₽).

[ii] Уильям Теккерей «Пенденнис»

Глава 9

Игра по правилам и без

За минувшие дни Ежи, покрутившись в Ковент-Гардене, не то чтобы стал своим, но примелькался и был принят в круг таких же молодых людей, которых едва ли можно в полной мере назвать джентльменами…

…хотя и обратное утверждать сложно.

С поправкой на страну и эпоху, их можно было бы назвать гасконцами, но, увы, времена Ришелье давно прошли, и хотя типажи — те самые, отношение к авантюристам и наёмникам изменилось кардинально.

Все — приезжие, с разными судьбами и характерами, но одинаково молодые, циничные или пытающиеся таковыми быть, с более или менее сносным образованием. Кто-то наверняка скатится потом на самое дно, кто-то найдёт своё место под солнцем, ну а большинство, скорее всего, рано или поздно станет заурядными клерками, и вернее всего — в колониях.

А пока, в поисках места, покровителей и счастья, они, остро желая впечатлений и имея немного денег в карманах, не будучи ни в коей мере не то что друзьями, но даже, пожалуй, и настоящими приятелями, объединились в некое рыхлое подобие не то банды, не то клуба невысокого пошиба.

Целыми днями парни шатаются по городу, болтая обо всём и ни о чём, слушая бродячих проповедников, глазея на представления уличных артистов, перешучиваясь с проститутками и продавщицами цветов, и всячески развлекая себя, особенно если эти развлечения были бесплатны, недороги, или, особенно, если на них можно было поставить!

Нельзя сказать, что Ванька прямо-таки проникся философией Стаи, как он не без ёрничества назвал своих новых товарищей, но это помогает отвлечься от мыслей, да и право слово, не самая скверная компания…

… особенно если не забывать, что они не друзья, и не бросаться вместе со всеми в любую авантюру только потому, что позвали, или тем более потому, что пошли — все.

Иллюзий он не питает вот ни столечки! Просто в некоторых локациях одиночка — законная цель для любого хулигана или мошенника, а принадлежность к стае остужает излишне горячих.

Хотя положение их несколько сомнительное, но всё ж таки определённое воспитание и образование видно издали, что защищает их, хотя и не слишком уж сильно, и от внимания откровенных маргиналов, и от слишком уж пристальных взглядов полиции.

Сейчас они, в томительном безделье подпирая собой стену одного из второразрядных театров Ковент-Гардена, лениво болтают обо всём на свете, цепляя языками то женщин, то Диккенса, то политику. Женщины цепляются лучше, но, вспомнив, и иногда сильно не сразу, что джентльмены отличаются от плебса прежде всего воспитанием, разговоры, не без труда, уходят в более приличествующем направлении.

— Эй, парни! — к ним подлетел Эрни, забавный веснушчатый малый из Ганновера, и потому считающий себя не англичанином, но британцем, не хуже членов королевской семьи! Отчаянно рыжий и лопоухий, большой сплетник и театрал, подрабатывающий в театре ролями уровня «кушать подано», но не принятый ни в одну труппу. До настоящего трикстера он, пожалуй, не дотягивает, но некоторая толика хаоса сопровождает его, как комету огненный хвост.

— Ну? — с ленцой отозвался за всех долговязый Дик, сдвинув рукоятью трости потёртый цилиндр на рано, не по возрасту лысеющий затылок. Трость, а вернее, рукоять, у него знатная, в виде томно изогнувшейся обнажённой женщины, и парень, большой похабник, испытывает особенно удовольствие, приветствуя встреченных дам схожим образом.

Эрни попытался было потомить их, но слова так и рвались у него через щербину в зубах, а сам он аж покраснел, с трудом сдерживая выплёскивающиеся эмоции. Ваньке даже показалось, что от его красных, оттопыренных ушей пошёл лёгкий пар, но разумеется…

… или всё-таки да⁈

— Мясник Бен и Джо Стил дерутся! — выпалил ганноверец, сильно понизив голос и отчаянно сверкая глазами, а потом, надувшись бледнокожей веснушчатой жабой, добавил таинственным театральным шёпотом:

— По правилам лондонского призового ринга, так-то!

— Ну так… — начал было неторопливый увалень Артур, единственный британец в их компании, да и то — валлиец.

— Никто ещё не знает! — добил парней Эрни, шипя уж вовсе какой-то змеёй, и будто для пущей достоверности вытягивая тощую шею, — Никто! Считайте, при мне договаривались, так-то!

— Это… всё меняет! — расплылся в улыбке Дик, обводя всех взглядом полководца перед битвой, — Так, парни⁈

Это действительно меняет если не всё, то очень многое. Правила лондонского призового ринга продержались до 1838 года, но бои по старым правилам, бывает, проводят и сейчас, хотя, как правило, уже не вполне легально из-за их жестокости и избытка смертельных случаев.

Но главное здесь — не по каким правилам будет бой, хотя и это, разумеется, важно, а то, что он, собственно будет! Ну и имена бойцов, разумеется.

При некоторой шустрости такие знания могут принести доход…

… или нет.

Ванька, поколебавшись, решил-таки потратить на ставки и умасливание нужных людей несколько фунтов — не столько даже от желания выиграть что-то, сколько отчасти из-за хотения изнутри разобраться с миром подпольных боёв и ставок. Он пока ещё довольно смутно понимает, как сможет использовать эти знания в будущем. Но если посещением боёв или, к примеру, травли быка собаками, не брезгуют джентльмены из общества, то… в этом что-то есть! Ну или вернее — это можно как-то использовать…

Ист-Энд, восточная часть Лондона, которую часто представляют по произведениям Диккенса, как этакие трущобы, в которых обитает городская беднота, явление куда как более сложное. Хватает здесь и трущоб, но в основном это просто рабочие кварталы, выглядящие, на взгляд попаданца, вполне сносно, и уж по крайней мере, не хуже таковых в Петербурге середины девятнадцатого века.

Начинается Ист-Энд к востоку от стены лондонского Сити, и здесь, у самой стены, в общем, вполне прилично, так что даже мелкие клерки из Сити, бывает, снимают здесь жильё. Об этом, впрочем, не принято упоминать в приличном обществе…

А вот ближе к Доксленду, тянущемуся по обоим берегам Темзы восточнее Тауэра, где традиционно сселятся иммигранты, трущобы уже те самые, Диккенсовские. Воздух там пропитан не только отчаянием Оливера Твиста и тысяч ему подобных страдальцев, но и миазмами реки, отличающейся от канализации только размерами, и тамошние обитатели немногим отличаются от крыс — ни по виду, ни по повадкам. Иногда и черты лица навевают, и, кажется, что из-под одежд нет-нет, да и мелькнёт голый розовый хвост…

В этой части Ист-Энда и мусор, и крысы, и отчаяние, и, конечно же, дома, от которых отваливается штукатурка, с торчащими балками, с зияющими проёмами в окнах, забитыми досками, заткнутыми тряпками. Дальше, говорят, начинается вовсе уже жесть, но проверять Ванька не рвётся, ибо эта экскурсия, даже в составе Стаи, может окончится весьма плачевно.

Для местных, которым решительно нечего терять, которые убивают друг дружку буквально за понюх табака, молодые, прилично одетые парни, у которых, к гадалке не ходи, в кармане есть как минимум несколько шиллингов, это раздражитель, на который они не могут не реагировать.

Но это — дальше… а здесь и сейчас, в четверти мили от восточной стены Сити, на пустыре между доходными домами невысокого пошиба, разворачивается Зрелище.

Ринг возвышается над землёй почти на четыре фута, представляя собой сооружение из бруса и неструганных досок, на которых натянут грубый, несколько потёртый брезент. На вбитые в землю столбы, обмотанные пенькой, уже натянуты канаты — заслуженные, потрёпанные штормами, просоленные, наверное, во всех океанах. На противоположных сторонах от ринга две палатки, предназначенные для боксёров и членов их команды, и всё это, вместе взятое, показывает высокий класс мероприятия…

— Ста-авки! Делаем ставки, джентльмены! — многоголосо вьётся над толпой, — Ста-авки!

— Мясник Бен! Семьдесят шесть боёв, шестьдесят четыре побед! Вес…

— На Джо… — пробивается к букмекеру какой-то мелкий лавочник, держа над головой плотно, добела сжатый кулак с монетами. В глазах — отчаяние и Вера, это, возможно, в буквальном смысле ставка на жизнь или смерть, и он в этом не одинок.

— … семь фунтов три шиллинга на Бена! — небрежно приказывает джентльмен по соседству, кидая монеты на стол.

Небрежность его, по намётанному взгляду бывшего лакея, приученного замечать подобные вещи, куда как наигранная! Эмоций там как бы не побольше, чем у лавочника, даром, что спрятаны они несколько поглубже.

— Да я тебе сейчас… — взвивается над толпой яростный хриплый бас, и пойманного карманника бьют, а потом тут же, напоказ, уже истерзанному, избитому, мало что соображающему, ломают пальцы и уносят, утаскивают куда-то…

— Здесь приличные люди, — озвучивает один из «быков» возвращаясь и отряхивая руки, больше похожие на лапы гориллы, — и не место всякой швали!

Действительно, здесь приличные люди… если отнести к таковым ещё и букмекеров с их защитниками, а так — да!

Район, мягко говоря, не самый престижный, но оборванцам, всякой шантрапе, здесь и сейчас хода нет. Здесь, прямо скажем, не Колизей, количество мест очень далеко от бесконечности, и нужны люди, которые заплатят за билеты, сделают ставку и не станут, чёрт подери, шарить по карманам джентльменов!

Местных обитателей весьма грубо вытеснили прочь, оставив только обитателей квартир, которые сейчас на вершине блаженства, предвкушают зрелище и подсчитывают барыши от сдачи в аренду квадратных дециметров окна.

Уже, расталкивая толпу, укладывают на обломках кирпичей длинные доски, заботливо протирая их заранее приготовленными тряпками, дабы сиятельные зады не осквернились Ист-Эндской грязью. Обладатели пресловутых задов перешучиваются, пересмеиваются в своей компании, не смешиваясь с чернью, да и чернь, зная своё место, и, впитав британскую кастовость с молоком матери, не смеет приближаться к ним слишком близко.

Буквально в десятке футов народ давится, пихается локтями, огрызается, но переступить незримую черту, отделяющую представителей высшего сословия, никто не пытается. А если кому-то и случается переступить незримые, но явственные линии, то он быстро и едва ли не напугано исправляется.

Лорды и сэры уже рассаживаются в непосредственной близости от ринга. Чуть поодаль, в ярде или полутора, стоит народ попроще, но всё ещё приличный — здесь и джентльмены неопределённого рода занятий, и клерки из Сити, и лавочники из тех, кто побогаче, и, здесь же Ванька с парнями. Вот их-то, случается, сзади подпирают и подталкивают…

— Вот это морда! Страшён! — прокомментировал Эрни, зачем-то привставая на цыпочки, — А здоров до чего! Вот своими глазами если не увидишь, то и не поверишь, что такие люди бывают!

Мясник Бен — бритый, как и положено бойцу, рослый, очень плотного сложения мужчина с несуразно длинными руками и короткими, кривыми ногами, мерно жуёт табачную жвачку, не обращая внимания на происходящее вокруг, и неустанно сверля глазами противника.

Оба они в трико, как цирковые бойцы, и это, судя по обмолвкам из толпы, пока редкость, что подчёркивает высокий статус мероприятия. Обычно боксёры приходят в повседневной одежде, перед боем скидывая сюртук и рубаху, но не снимая обувь, да и сами бои, как правило, проходят просто на утоптанной земле.

— Мясником работает! — перекрикивая толпу, без нужды прокомментировал один из соседей, тощий долговязый малый с удивительно длинным лицом плода инцеста человека и борзой. Длинные бакенбарды усиливают это странное впечатление едва ли не до абсурда, — Говорят, на быках тренируется, кулаками глушит!

— Этот, пожалуй, сможет, — согласился с ним Ежи, оценивая неправдоподобную толщину запястий бойца и костяшки кулаков, набитые, кажется, не хуже, чем у шаолиньских монахов, — До чего здоровая скотина!

Хохотнув, долговязый оклабился, подмигнул и спросил заинтересованно:

— На Джо поставил? Я тоже! Хороший парень, знаю его лично!

«Хороший парень Джо» выглядит таковым разве что по сравнению со «Скотиной» Беном, а так-то лицо грубой лепки, испещрённое шрамами, какое-то мятое, ещё чуть, и окончательно станет мордой. Впрочем, он хотя бы сложен пропорционально, да и мордой лица сложно напугать человека, ходившего в штыковые.

— Бой за звание Чемпиона Лондона в тяжёлом весе! –грубым зычным голосом, по громкости и мелодичности способным соперничать с пароходной сиреной, начал объявлять тем временем организатор боёв — рослый красномордый мужчина с лицом, будто вырубленным топором, — Мясник Бен! Семьдесят шесть боёв…

Джо Стил обладает куда менее впечатляющими показателями, но зрители поговаривают, его противники были, в среднем, посерьёзней, чем у Мясника. Ну, очень может быть…

' — Не умеют здесь делать шоу, — непроизвольно скривился попаданец, вспоминая знаменитых ринг-аннонсеров, которые и сами по себе — зрелище, — Неужели сложно догадаться найти актёра с хорошим голосом и придумать простенький сценарий? Это ж сразу совсем другие деньги и другие ставки!'

Он задумался было об инновациях в мире мордобойного спорта, но Мясник уже поднырнул под канаты, и, сплюнув на брезент табачную жвачку, растёр её ногой, обутой в грубый ботинок, истрёпанный жизнью не меньше своего хозяина.

Почти тут же, отвечая на вызов, под канаты поднырнул Джо Стил, то бишь, как оказалось, Стальной, и, качнувшись на носках вытащил изо рта сигару, отдав её секунданту, тут же сунувшему её в рот и нервно задымившему не хуже паровоза.

Организатор боёв, ещё раз представив зрителям боксёров, и напомнив, что бой идёт по правилам лондонского призового ринга, быстро убрался прочь, поднырнув под канаты. Почти тотчас раздался звук гонга…

… и боксёры, вылетев из своих углов, бросились друг на друга как пара разъярённых быков! Даже топот, кажется, был такой же, копытный…

Почти тут же Мясник рассёк противнику скулу, и, взревев пароходной сиреной, бросился вперёд, надеясь, очевидно, развить удачу…

… но наткнулся брюхом на выставленное вперёд колено и утробно хекнул, исказившись лицом, а Джо Стил, ухватив его левой рукой за затылок, и, скорчив невообразимую гримасу, с садистским наслаждением ударил локтем в физиономию, а потом ещё и ещё…

… но увлёкся, и оказался в медвежьих объятьях Мясника, всё ещё не отошедшего толком от удара в живот.

Завязалась борьба — неуклюжая, но свирепая, полная ярости и тестостерона. Это не грейплинг в его классическом виде, а нечто ближе к панкратиону — с попытками не только схватить, но и ударить соперника открытой ладонью, а то и головой, плюнуть в лицо кровавой слюной и пустить в ход едва ли не любой грязный трюк, который только придёт в отбитую голову.

Бен пытается схватить своего соперника, сцепить свои лапищи у него за спиной, сломать, в то время как Джо, заметно более ловкий и подвижный, не даётся, пытаясь оттолкнуть, ударить его, выскользнуть из медвежьих объятий.

Пару минут спустя удача улыбнулась Мяснику, и он, сцепив руки за спиной противника, провёл удачный бросок, довольно-таки жёстко впечатывая противника в брезент ринга. Гонг!

Пренебрежительно пнув ворочающегося на ринге противника, Бен, воздев руки к сумрачному британскому небу, и показав обильно волосатые подмышки, взревел хищным зверем. Даже, кажется, запахло зверинцем…

Восторженные почитатели спорта взревели в ответ, обсуждая раунд, сзади заорали нечто вовсе уж несусветное, да и сидящие перед рингом джентльмены, кажется, высоко оценили столь яркое начало поединка.

— Какой бой, а⁈ — Долговязый Дик толкнул попаданца локтём, дружелюбно скалясь нервной кариозной улыбкой, — Шикарное начало! Настоящие мужчины!

Почти тут же бой продолжился, бойцы, выставив перед собой руки и сильно отклонив назад корпуса и головы, сблизились и замолотили руками изо всех сил. По рингу они даже и не думали перемещаться, делая время от времени несколько крохотных шажочков в ту или другую сторону, а в остальное время стоя на широко расставленных ногах.

' — С плеча бьют, — машинально отметил попаданец, машинально, как и большинство мужчин, оценивая бойцов, — Не умеют от бедра, что ли? Похоже…'

Джо тем временем попытался лягнуть противника, и судья сделал ему замечание, едва ли, впрочем, услышанное.

— Только коленями можно! — прокомментировал Дик, и снова вцепился зубами в рукоять трости.

Мясник тем временем, отведя далеко назад правую руку и наклонив голову, кинулся на своего противника, пытаясь провести какое-то подобие оверхенда, и в общем, удачно! Но радовался он рано, и Джо, заполучивший очередное рассечение, почти тут же неплохо достал его с левой в печень, а потом они, сцепившись, завозились в неуклюжем клинче, закончившимся обоюдным падением.

Гонг…

… и бойцы, по обоюдному согласию, сделали короткий перерыв, а ещё — по несколько глотков виски. К этому времени у них достаточно сечек, и секунданты обтёрли полотенцами кровь с их лиц.

Гонг… и в этот раз в атаку бросился Джо Стил, выбрасывая вполне сносные джебы и хуки, тесня чуть растерявшего противника. Но Мясник почти тут же, взревев, опомнился и бросился в атаку…

… тут же нарвавшись на коронный удар коленом в живот, после чего Стил повторил то, что делал в самом начале, прихватив противника левой за шею, и впечатывая ему локоть правой в голову.

Нокаут…

… или нет, но Мясник, во всяком случае, обрушился на брезент ринга, и не сразу завозился, пытаясь встать.

К этому моменту и лица, и руки бойцов, и брезент, покрывающий ринг, в крови, в поту, в слюне и соплях, и это, скорее всего, ещё только начало!

' — Однообразно' — отметил попаданец, которого этот поединок хотя и не оставил равнодушным, но далеко не настолько, как его приятелей и соседей. Однако, несмотря на достаточно примитивную технику, звериной мощи и опыта у бойцов достаточно, и Ванька, оценивая себя достаточно высоко, предпочёл бы, тем не менее, не встречаться с бойцами такого уровня без кастета, а лучше — револьвера.

Запах пота, крови, тестостерона и насилия разъярил толпу, гудящую, как сборная трансформаторов.

— В морду ему, в морду! — взвивается над толпой отчаянное, — Да не жалей ты кулаков, со всей силы бей! Бей!

На ринге, тем временем, доминирует Джо, который сейчас, показав достаточно удали и мощи в первые минуты боя, стал осторожничать, уже не так безоглядно идя на размен ударами. Он заметно подвижней, и хотя его удары не имеют такой мощи, как у соперника, но зато и чрезмерно развитый мышечный корсет не сковывает движения.

Джо шатает Мясника градом прямых ударов, не подпуская его близко, так что мощные свинги его соперника с хрустом вспарывают воздух, а не физиономию Стила. Мясник, хекая, с каждым ударом выбрасывал в сторону противника кулаки и кровавую слюну, а его маленькие глаза, и так-то неплохо спрятанные под неандертальскими надбровными дугами, изрядно заплыли. Под левым глазом у него наливается, набухает кровью что-то совершенно чудовищное, придавая и без того своеобразной физиономии совершенно дикий, даже какой-то нечеловеческий вид.

Взревев диким зверем, Мясник неожиданно бросился вперёд, и весьма, чёрт подери, резво! Опрокинуть Бена на брезент ему не удалось, но и коронный удар коленом от его противника не прошёл!

Обхватив Джо в районе поясницы, Мясник, приподняв его, пытается натурально сломать его, но Стил, зацепившись ногой за ноги противника, не сдаётся, и, высвободив одну руку из захвата, принялся бить открытой ладонью по ушам Мясника, отталкивать его физиономию от себя, цепляясь пальцами за лицо и едва ли не за глазницы.

Это привело публику в настоящее неистовство, и густой поток ругани, божбы и мольбы всем богам разом встал столбом над Ист-Эндом!

— Уши ему оторви, Джо! — взвилось откуда-то из задних рядов, — Уши! Ему, хряку, они без надобности!

— Ломай его, Бен! — орёт, надрывая лощёную физиономию, наследник знатной фамилии, — Об колено!

Наконец, Джо удалось освободиться. Оттолкнувшись от Мясника ногой, он отлетел на добрые пару ярдов, но, не удержавшись на ногах, упал. Гонг!

— … молодец, — не слышит, а скорее, читает по губам, догадывается попаданец, видя, как секунданты Джо промокают его лицо какими-то примочками. Физиономия бойца, как и его противника, стала вовсе уж карикатурной пародией на человеческое лицо. Сейчас это гротескные маски, а само происходящее на ринге чем дальше, тем больше напоминает жертвоприношение. Впрочем…

… это недалеко от истины!

Встал Джо Стил несколько неловко, и попаданец, охваченный чужим азартом, отметил машинально, что, кажется, Мясник повредил ему рёбра…

Гонг! Мясник Бен, сорвавшись с места, бросился вперёд, но и Джо, Бог весть, по каким соображениям, последовал его примеру!

Завязалась жесточайшая, грубая рубка, в которой бойцы почти не уклонялись, а только лишь били, били и били изо всех сил, так часто и так сильно, как только могли! Их движения потеряли всякое подобие грации, но мощь ещё сохранилась, и бойцы, шатаясь, молотили друг друга, как озверелые, пока, наконец, кулак Мясника не встретился удачно с челюстью Джо Стила.

Гонг…

… и с ринга Джо уже не поднялся.

Он ворочался, пытался встать на одно колено, падал назад, но пытался снова и снова… пока секунданты не утащили его.

— Какой бой! — восторгался Эрни, бегая вокруг компании с неиссякаемым энтузиазмом, и ему, то бишь энтузиазму, очень способствовали заработанные на бое невеликие, но всё ж таки деньги, — Как он ему, а⁈ Н-на через руку!

Он тут же попытался провести виденный оверхэнд, чуть не зацепив какого-то красномордого лавочника, чья физиономия вываливается, выдавливается из тесных рамок полуседых бакенбард и бороды.

— Боец! — дружелюбно хохотнул тот, пряча в недрах сюртука полученные у букмекера деньг и растягивая в приязненной улыбке бритые и битые дряблые губы, выдающие как почтенный возраст, так и бойцовское прошлое, — Понимаю, понимаю… но, парень, ты бы руками поаккуратней, а то народ на взводе, в ответ заехать могут! Здесь, в Лондоне, резких парней много.

— Простите, мистер, — повинился Эрни, забавно сцепляя руки перед собой и часто моргая, выслушивая заслуженную нотацию, — Но нет, какой бой…

— Славный бой, — важно согласился лавочник, чуточку польщённый смирением случайного собеседника, — но я, парни, видел бой по старым правилам, ещё тем… Вот так да, жёстко! И ногами лежачего, и попрыгать могли, а уж ухо оторвать или глаз выдавить, на раз плюнуть! Вот там да, настоящий бокс!

— Не скажите, мистер, — получив, в свою очередь, деньги у букмекера, не согласился с ним какой-то важный коротышка с долговязым костистым лицом, по виду мелкий клерк из Сити, — искусство бокса развивается со временем!

Возле букмекера завязалась дискуссия, жаркая, но вполне благодушная, не в последнюю очередь благодаря выигранным на бое деньгам. В клубах табачного дыма, перемешанного с тестостероном и кровью, передавая по кругу бутылки и фляжки с виски и бренди, мужчины спорили о боях и спорте.

Каждый, разумеется, мнит себя знатоком, чему способствовали как выигрыши, пусть в основном скорее символические, так и личный опыт, который, разумеется, раздувается из мухи до слона, притягивая все «если бы». Собственный опыт, опыт приятелей и виденные когда-то бои сметаются мётлами языков в огромные, неряшливые, дурно пахнущие экспертные кучи.

' — Если всему верить…' — мелькнуло насмешливое в голове у Ваньки.

— Здоровый кулак всё решает! — безапелляционно выдаёт коренастый малый «Томас, как сэра Мэллори!», тыча под нос всем присутствующим свои, — Во! Видали⁉ С такими кулаками и кастета не надо!

— Знатные грабки, — оценил Дик, перескочив, в угоду моменту и окружению, на простонародный жаргон, который попаданец знает очень нетвёрдо, часто скорее угадывая, нежели понимая, — в такую лапищу апельсин можно спрятать, и играть «В какой руке!»

— Г-ха! — радостно оскалился Томас-но-не-сэр, дружески пихая того в плечо, — сечёшь!

Судя по жаргону и некоторым ухваткам, он не просто из низов, но и, вернее всего, из того мира, в котором контрабанда, рэкет и разного рода незаконные махинации неотъемлемая часть жизни.

— Руки — ерунда! — не менее безапелляционно сообщил Мортимер, тот самый клерк с костистым лицом, — Голова!

Нагнув её, он постучал себя по лбу и сообщил, что регулярно тренирует её, набивая[i].

Ванька, услышав это, непроизвольно поморщился, и Гарри сразу прицепился к нему.

— Я головой не только ем, но и думаю, — чуточку грубовато отшутился попаданец, и шутка зашла, но…

… через пару минут он ввязался-таки в спор, отстаивая свою точку зрения.

— … три «Т», — он ещё раз резко выбросил три пальца, — Техника, тактика, тайминг!

Ванька продемонстрировал несколько связок из ударов, уклонов и локтевой защиты — «коронки», которые он старается тренировать каждый день, переосмыслив знания из прошлой жизни с опытом этой и привязав их на свои физические данные и предпочтения.

— А неплохо! — присвистнул Томас, — Очень даже… чувствуется школа! Интересно…

Потерев бритый подбородок и подёргав куцую бакенбарду, он насел на попаданца, раскручивая его на всё новые подробности живо интересуясь мнением как по поводу как недавнего боя, так и бокса в целом.

— Гарри! — зычно позвал он какого-то парня, — Подгребай сюда! Глянь!

— Джордж, — требовательно обратился он к Ежи, — покажи ему!

— Ну… вот так, — чуточку нехотя продемонстрировал попаданец любимые связки, — но это, понятно, каждый под себя делает.

— Не-е, парень, — замотал головой Гарри, — не пройдёт это!

— … нормальные бицепсы, — чуточку в сторонке кто-то незнакомый, по виду провинциальный сквайр, одобряет физическую форму Дика, уже скинувшего сюртук, — жилистый малый, и рычаги знатной длинны!

— Вот правильная стойка! — Гарри, скинув сюртук на руки одному из зрителей, продемонстрировал правильную, по его мнению, стойку — широко расставленные ноги, заметно отклонённый назад корпус, вызывающе вздёрнутый подбородок и выставленные вперёд руки.

Ежи, не желая спорить, пожал было плечами, но Гарри, а за ним и Томас, и ещё несколько мужчин из числа собравшихся знатоков, подзуживали, и он, не выдержав, снял сюртук, и, отдав его Эрни, начал объяснять более наглядно.

— Да ерунда всё это! Ерунда! — спорит Томас, — В настоящем бою это не работает…

… и попаданец, не вполне поняв, как это произошло, уже стоит перед Гарри в импровизированном ринге, образованном кольцом зрителей.

— На Джорджа ставлю!

— Гинею на Гарри! — взвивается давешний клерк, поклонник, как оказалось, классического по нынешним временам бокса, — Гинею и два шиллинга!

Он, вызывающе ухмыльнувшись в сторону попаданца, выгреб из карманов весь свой недавний выигрыш, отдавая Томасу.

— Чёрт… — в голове Ваньки мелькнуло и пропало сожаление. Сейчас он покажет всем… — Дик! Двадцать фунтов на меня поставь! Да, в правом кармане кошелёк!

— Делайте ваши ставки, господа, — суетится Томас, который в честь сэра Мэллори, — бой между Гарри Докинсом, представляющим классическую школу боксу, и Джорджем Смитом, представляющем здесь собственное мнение! Бой по правилам лондонского призового ринга!

Услышав имя, вывернутое на британский манер, Ванька усмехнулся, но вышло, пожалуй, несколько криво, скорее даже вымученно.

' — Я менял имена[ii], я менял города, надышался я пылью заморских дорог…' — мелькнуло и пропало в голове непрошенное…

… но это всё потом — и ностальгия, и сожаления по сделанному, и по несделанному.

А сейчас, выбросив из головы лишние мысли, Ванька, он же Моисей, он же Ежи, он же Георг, он же Джордж, уставился на противника, изучая его и не забывая неспешно разминаться.

Гарри, в одежде казавшийся худым, едва ли не тощим, оставшись в нательной рубахе, оказался скорее долговязым и вполне жилистым молодым мужчиной с широкими, наработанными запястьями, набитыми костистыми кулаками и уверенными движениями записного бойца.

Примериваясь к нему, попаданец вдруг понял, что и он сам, оказывается, вполне достойных статей, и если уступает противнику в росте и массе, то, право, не слишком значительно! А для шестнадцати годочков так и вполне.

Впрочем, есть в кого! Папенька-барин, покойничек, пропорций был вполне геркулесовых, да и прочая… хм, родня с той стороны, в кого ни плюнь, сплошь люди рослые, костистые. Даже женщины, если верить портретам и воспоминаниям старых слуг, могли, в большинстве своём, похвастаться скорее статями валькирий, нежели тонким станом и нежным абрисом лица.

Как-то вот вытянулся за последний год, почти незаметно для себя. Недавно вроде был ещё обычным подростком, разве что чуть повыше ростом, чем его сверстники-недокормыши из крестьян и полунищих мещан, да несколько более жилистый и крепкий. А сейчас ещё чуть, и рост, да и разворот плеч, будет, пожалуй, куда как повыше среднего! Да и на лицо, спасибо маме, куда как приглядней покойного папеньки, хотя фамильное сходство никуда не ушло.

— Ставки сделаны, ставок больше нет! — объявил тем временем Томас, живо и как-то привычно ныряя в толпу, — Бой!

Попаданец, выбросив из головы все мысли, ссутулился, прикрыл голову руками и закружился вокруг неподвижного противника, пробуя его защиту длинными джебами и уходя от ответных ударов, делая крохотный шажок назад, даже не пытаясь пока нырять, уклоняться, или принимать размашистые удары на предплечья.

— Эй, поляк! — хрипло заорал кто-то в толпе, — Дерись, а не бегай! Будь мужчиной! Что за чёртовы танцы⁈ Как девка какая-то!

— Ага! — хрипло поддержал крикуна надтреснутый фальцет, — И Гарри ведёт этот танец, ха-ха-ха!

Вокруг засмеялись, засвистели, послышались ещё более оскорбительные выкрики, и Ванька, хотя и старался отстраниться, аж зубами скрежетнул.

' — В вот хер вам…' — мелькнуло в голове, но…

… минуту спустя он, то ли решив, что достаточно прощупал противника, то ли поддавшись-таки дешёвым провокациям из толпы, перешёл к более решительным действиям.

Двигаться по рингу, по крайней мере так, как учили в своё время Ваньку, противник явно не умеет, и, сперва осторожно, паренёк стал делать короткие, осторожные подшаги к нему, раз за разом всаживая хлёсткие, обидные джебы в дублёную физиономию. Силы в свои удары попаданец не вкладывал, опасаясь повредить руки, но парой сечек противник обзавёлся достаточно быстро, а там пошло по нарастающей…

Бить жёстко, хлёстко, и притом без замаха Гарри не умеет — толи класс невысок, толи это умение пока ещё не развито, так что угадать, когда и как он ударит, для попаданца особого труда не составляет. Несколько раз он, нарочно зашагивая навстречу, подставил под удары лоб, но быстро опомнился, решив, что возможность повредить таким образом руки противника ему в общем-то и не нужна.

Разница в уровне, по его мнению, достаточно велика, чтобы не вытягивать победу ценой сечек на лбу и пусть скорее теоретической, но всё ж таки не нулевой, возможности нокаута.

' — Какого Дьявола⁈ — озлился он сам на себя, и, опомнившись, снова принялся прикрывать голову локтями, напомнив себе (в очередной раз!), что ни у него, ни у противника нет перчаток, и что в таком разрезе боксёрская защита, которая полтораста лет спустя станет классической, работает, мягко говоря, не должным образом.

Локтевая защита, несмотря на тренировки, ещё не впечаталась в подсознание, и попаданцу пришлось себя контролировать, не поддаваясь инстинктам, осторожничать. Гарри, пару раз налетев кулаками на его локти, тоже стал заметно осторожней, и бой, и без того не слишком яркий, стал вовсе уж скучным.

Длилось это достаточно долго, во всяком случае, много, в разы дольше стандартного раунда и зрители, не слишком довольные скучным, по их мнению, ходом поединка, в котором кулаки вколачиваются в одну единственную физиономию без какого-либо ответа, да и то не слишком часто, засвистели и загудели, выкрикивая комментарии, обидные для обоих бойцов.

— Гарри! Ты боец или манекен⁉ — это, как мельком заметил попаданец, прокричал мелкий, крысиного вида человечек, сам по виду ни разу не боец. Но какой праведный гнев на шерстистой остроносой физиономии!

— Да! Вилли правильно говорит! — поддержал крысёныша одышливый, неряшливый толстяк с багровой физиономией и огромной сигарой, — Чего встал? Чисто ветряная мельница молотит, один только воздух грабками цепляет! Дерись, чёрт подери! Дерись!

— Эй, поляк! — орут другие, — У вас там в вашей польской московии все такие трусливые⁈ Что ты бегаешь, как баба⁈ Встань твёрдо и дерись, как мужчина! Лицом к лицу!

Справедливости ради, нашлись и зрители, оценившие тактику и технику попаданца, то бишь Джорджа Смита.

— Он джентльмен, и он, могу Богом поклясться, фехтовальщик не из последних! — Восторженно утверждает изысканно одетый молодой человек байронического вида, — А фехтование есть искусство наносить удары, не получая их! Требовать от джентльмена подставлять физиономию под кулаки простолюдина просто для того, чтобы толпе было веселее — нонсенс!

Но таких, увы, в толпе явное меньшинство, и Гарри, разом за разом получая по физиономии и слыша выкрики толпы, потерял хладнокровие и начал атаковать.

Работа ног у него почти никакая, но силы, скорости, решительности и бойцовского опыта ему не занимать! Ну а Ванька, несмотря на все свои знания и толику тренированности, да-алеко не профессионал…

Приняв несколько увесистых ударов на предплечья и изрядно отсушив их, попаданец принялся уклоняться, нырять…

… и вот последнее — точно зря! Чудом, фактически в последний момент он успел выставить локоть навстречу колену, летящему в физиономию, но и так его изрядно отбросило назад!

Толпа взревела восторженно, подзуживая и выкрикивая как хвалу, так и оскорбления — в зависимости от сделанных ставок и прочих переменных.

' — Чёрт… — отскочив назад, Ванька заплясал вокруг противника, собираясь с мыслями и переосмысливая тактику, — прошляпил момент! Можно ж было, когда колено блокировал, подцепить и уронить его, да по жёсткому притом! Правилами же можно!'

Уклонившись от хука справа и частично приняв на блок удар левой, попаданец сблизился-таки, и впечатал с левой противнику в печень… увы, но недостаточно сильно, так что пришлось, спасаясь от удара локтем сверху, уходить назад.

' — Опять… — досадливо отметил он, — сближение, удар, можно было на бросок вывести!'

Чертыхнувшись про себя невесть откуда взявшейся не то брезгливости, не то дурной бережливости, когда возможное падение на грязную землю, с которой наскоро, ногами, смели дерьмо, крысиные трупики и разного рода сор, кажется страшнее возможности получить по физиономии, Ванька снова заплясал вокруг противника.

Уклонившись от размашистого удара и приняв второй на локоть, он сблизился с Гарри и провёл неплохую серию, впечатав левой в печень, правой в солнечное сплетение, и снова левой в челюсть, но увы, эффективность серии снова оказалась недостаточной, и…

' — Чёрт! Да он же чем-то закинулся! — осознал попаданец, увидевший глаза противника с близкого расстояния, — Боли, похоже, почти не чувствует!'

Ответный удар локтем, хоть и смазанный, выбил из него мысли, и, попробовав отшагнуть, Ванька наткнулся на зрителей, которые, он мог поклясться, были как минимум на метр дальше! Пришлось ввязаться в ближний бой, принимая удары на локти и предплечья, на наклоненный лоб, и несколько раз, пусть и вскользь, на корпус.

Запах звериного, застарелого пота противника, тяжёлое, смрадное дыхание, капельки слюны и пота, летящие ему в лицо, вызвали у попаданца резкое отторжение, так что локтями и кулаками он заработал усиленно, вбивая своё омерзение в мокрое от пота тело бойца. Попытки Гарри войти в клинч, провести борцовский захват или ударить головой он пресекал максимально жёстко, и в какой-то момент сам, пользуясь тем, что рост у него чуть ниже, чем у противника, довольно удачно влупил лбом, попав, кажется, по зубам.

Вывернувшись наконец, выйдя на простор фактически по ногам зрителей, он перевёл дыхание, оценивая своё состояние и состояние противника.

' — Херово, — хладнокровно подумал он, чувствуя, как гудят руки, — отбил предплечья к чёртовой матери! Я всё ж таки не каратист, не думал, что нужно набивать не только кулаки, но и предплечья с локтями!'

Наскоро вытерев лоб, попаданец стряхнул за землю розовый, перемешанный с кровью пот, и снова заскользил к противнику, беря инициативу на себя.

— Давай, Гарри! — заорали в толпе, — Покажи этому полячишке, как дерутся британцы! Вперёд!

— Размажь слэйва! — послышался гундосый голос, и кто-то захохотал сумасшедшей гиеной. Тут же, будто по сигналу, на попаданца посыпались вовсе грязные оскорбления, а Гарри, выцепив взглядом кого-то из зрителей, кивнул и решительно пошёл в атаку. У него будто открылось второе дыхание, кулаки заработали, как паровые молоты, а на окровавленном лице с тесно стиснутыми зубами читалась решимость сдохнуть, но не проиграть!

Ванька, не желая ввязываться в мясорубку, снова заскользил по площадке, кружа вокруг, а Гарри наседал, не обращая внимания на увесистые плюхи, от которых его лицо стало похоже на отбивную. Он, похоже, пошёл ва-банк, и эта решимость, чёрт подери, заставляет быть осторожным!

Р-раз…

… и в попытке уйти от противника, Ванька наткнулся на зрителей, которые, он мог бы в этом поклясться (снова!) ещё пару секунд назад были метра на полтора позади!

А Гарри, полыхнув торжеством на окровавленной физиономии, бешеным быком бросился на попаданца, сигналя глазами кому-то в толпе!

' — Чёрт тебя…'

Ванька, резко, с разножки подавшись навстречу, качнулся корпусом в сторону. Прикрываясь предплечьем, в длинном выпаде всадил в колено под рёбра противнику, а потом, не останавливаясь, открытой ладонью не ударил, а скорее вздёрнул за лицо согнувшегося бойца, поднимая его, и…

… локтем снизу! Нокаут…

* * *

Хмурая физиономия, отражающаяся в облупившемся зеркале крохотного номера, сейчас, на следующее утро после боя, обмазанная вонючей, но, по уверению аптекаря, весьма действенной мазью, выглядит сносно. По крайней мере, в Ванькиной жизни были куда как худшие эпизоды, даже в той ещё, мирной, и, в общем-то, безопасной жизни, он пару раз огребал в школе сильнее, чем сейчас. Ах, детство, чудесная пора…

Лицо, не считая сечки на скуле и лёгкого, почти незаметного бланша под левым глазом, почти не пострадало. Сечки на лбу и отбитые предплечья, наливающиеся интересным колером, в общем, не в счёт…

… а вот самолюбие пострадало, да ещё как!

Здесь всё разом! И то, что его, такого умного развели, подловили на самолюбии, стравили с профессиональным бойцом, и…

… в общем, собой попаданец недоволен более чем!

— Возраст, — мрачно сказал он, констатируя очевидное, — а ещё — гормоны! А ещё, скорее всего, это было не в последний раз…

— Суки, — добавил он, чуть помедлив, — мудаки еба…

Ругательства, равно как понимание, что не он первый, и не он последний попадается на такой развод, принесли некоторое облегчение. Даже его кручёные знакомые из той, прошлой жизни, влетали порой куда веселей… хотя казалось бы!

— Хороший повод пересмотреть некоторые моменты жизни, — мрачно сказал он, впадая, как это свойственно иногда подросткам, в излишний пессимизм.

Вспомнив, как импровизированный ринг внезапно уменьшался, он поклялся себе запомнить, что если игра идёт по чужим правилам, на чужой территории, то правила эти могут измениться в любой момент!

Осторожно умывшись, Ванька нанёс на лицо мазь, стараясь не думать, из чего она сделана, промокнул чистой тряпочкой излишки, а потом той же тряпочкой, смочив её водой из кувшина, обтёрся, и принялся одеваться, непроизвольно морщась от резких движений. Зубы, поводив по ним языком и поскалившись в зеркало, сегодня он решил не чистить, лишний раз не тревожа.

Вроде и не прилетало вчера по ним, и губы не разбиты, а поди ж ты… ноют, и неприятно так! Куда уж там лезть с жёсткой щёткой из свиной щетины…

Кстати…

… выдвинув ногой ночной горшок из-под узкой кровати, он воспользовался им по назначению, ностальгически вспоминая былые удобства.

Спустившись вниз, Ванька сухо кивнул портье, и, выйдя на улицу, встал неподалёку от входа, болезненно щурясь на бледное, в кои-то веки выглянувшее солнце.

' — Ушиб всей бабки, это вполне себе диагноз' — вспомнив известный анекдот, непроизвольно усмехнулся попаданец, примеряя его на себя. Настроение от анекдота, впрочем, не улучшилось.

— Парламент в Ирландии выдвинул требования! — истошно заорал мальчишка газетчик, и попаданец, непроизвольно поморщившись от крика, подозвал мальчишку к себе, решив, что привычная утренняя медитация с газетой за чашкой кофе поможет привести мысли в порядок.

— О переговорах с Россией что-нибудь есть? — вяло поинтересовался он у мальчишки, бледного, золотушного вида, но с умными, не по возрасту, глазами, и, на удивление, чистенького, хотя и бедно одетого.

— Есть, мистер! — звонко отозвался тот, весело вытягиваясь в струнку и шутливо отдавая честь, а потом подмигивая обоими глазами по очереди, что вышло очень забавно, о чём мальчишка, очевидно, прекрасно осведомлён, — На второй странице! Сэр Генри Эквет очень интересно разбирает действия лорда Палмерстона на переговорах с Россией!

Покивав с умным видом, вручил мальчику пару лишних пенни, и, рассеянно глядя по сторонам, отправился в одну из кофеен, которых здесь, равно как и иных подобных заведений, на все вкусы, в большом избытке.

Ковент-Гарден обычно переполнен с самого утра, когда через него проходят на рынок торговцы, слуги и домашние хозяйки, да чуть погодя на работу идут клерки. А потом, до самого вечера, район пустеет, чтобы вечером, в темноте, расцвести огнями газовых фонарей, подсвеченных афиш и рекламой, зазвучать музыкой, голосами зазывал и швейцаров, загудеть стуком колёс и топотом копыт по мостовой. Именно в эти часы и оживает квартал, засыпая под самое утро.

А сейчас редкие прохожие, щурясь похмельно на солнечный свет, спешат скрыться с улиц, перебегая из одной двери в другую, либо бредут по ним потеряно, сами не зная, куда. Деловитые клерки из Сити, забредшие сюда днём невесть по какому-то делу, выглядят чужеродными фигурами, бросаясь в глаза и даже вызывая толику недоумённого раздражения.

Дойдя до ближайшего… а вернее, до ближайшего из полюбившихся кафе, попаданец устроился в пустом зале поближе к окну, взглядом подзывая немолодого услужливого официанта. Тот, уже зная привычки клиента, не спрашивая, принёс кофе, молочник со сливками, немного выпечки, сыр, масло и ветчину.

Сделав пару глотков кофе, Ванька, то бишь Джордж, развернул газету, лениво бродя глазами по заголовкам. Мозг, не желая участвовать в жизни туловища, с трудом складывает буквы в слова, но с осмысление оных выходит скверно.

Пролистав несколько статей о внутренней и внешней политике Британии, о переговорах с Россией, где запнулся на том, что обсуждается, якобы, передача Аландов от Швеции обратно Российской Империи, под некие гарантии и компенсации…

… но то ли в статье было слишком много «возможно», то ли мозг не захотел просчитывать эту информацию, отложив её в дальние кладовки, он точно так же, не вдумываясь особо, прочитал о проблемах в Индии и ситуации с парламентом Ирландии.

Затем попаданец наткнулся на заметку о бое Мясника Бена и Джо Стила.

' — Бой на звание Чемпиона Лондона по правилам Лондонского Призового Ринга!' — кричал со страниц свежий, ещё пахнущий типографской краской, заголовок. Ванька, не без некоторого труда, заставил себя не просто прочитать, но и, пусть со скрипом, осмыслить прочитанное.

Неизвестный ему репортёр, бывший, очевидно, в числе зрителей, весьма претенциозно описал бой, делая акцент даже не на самом бое, а неких Особах, которые своим участием как бы освятили это, быть может, историческое, но безусловно варварское и бесчеловечное событие. Статья, по мнению присутствовавшего там героя, вышла слабенькая и натужная, но вот рисунки удались на славу!

— Так… — он потратил некоторое время, разглядывая хорошо узнаваемые фигуры и физиономии бойцов, застывших в яростном противостоянии, но быстро потерял интерес, и уже было перевернул страницу, как зацепился глазами за следующую заметку, совсем коротенькую, но куда как более живую, без морализаторства и намёков на Особ. А главное, с рисунками…

… и Ванька с некоторым удивлением узнал, что бой, в котором участвовал он лично, также заинтересовал репортёра. Хотя переврал тот решительно всё, но портреты участников получился более чем узнаваемыми…

… и в этой связи даже замечание, что это-де представитель некоей «польской» школы бокса, весьма интересной и многообещающей, не сильно порадовало.

— Однако… — еле слышно протянул попаданец, весьма и весьма напрягшись — так, что разом разболелась голова, и без того ощущавшаяся как чугунная. Светить своей физиономией ему не хочется ни под каким предлогом…

… и для этого есть целый ряд веских причин!

Вряд ли, конечно, бывший хозяин изучает британскую прессу, да и он, Ванька, несколько изменился с тех пор, но чёрт его знает… Ситуации могут быть разные, а порой даже намёка достаточно!

Распереживавшись, он сложил газету, положив её на соседний стул, и взял другую, оставленную кем-то из предыдущих посетителей, и каким-то чудом не прихваченную официантом, для которых такая вторичка законная добыча, которую можно продать другому клиенту…

… и почти сразу он наткнулся на портрет юноши, показавшегося ему знакомым.

' — Ага… — подумал он, и даже мысли, кажется, сделались сиплыми от волнения, — Берти, значит…'

С фотографии на него смотрел тот самый юноша, с которым они… ну, в кладовке, хм… прятались.

Вот только оказывается, это Альберт-Эдуард, принц Уэльский!

' — Маменька, значит, — выдавилось в мозгу попаданца, — ага… Маменьки он опасался, ага… Я, кажется, тоже… ага. Повод опасаться — вот он'

Он снова открыл прочитанную было газету и полюбовался на свою физиономию, весьма и весьма узнаваемую.

' — Кажется, — нервно подумал он, — пора валить! Просто во избежание… чего бы то ни было!'

Дёрнувшись было, он заставил себя допить кофе и доесть, раз уж заплатил… да и силы ему точно понадобятся! Но ни вкуса, ни какого-то удовольствия вообще, он от этого не почувствовал, мучительно размышляя…

… валить сразу, из кафе, или всё-таки зайти в гостиницу за вещами?

Потому что разговоры о старейшей Демократии в Европе, это конечно хорошо…

… но проверять демократические институты Британии на себе как-то не хочется!

[i] Набивка головы, конечно, идиотизм, но даже Мохамед Али делал это (сохранились видео), считая, что голову можно натренировать на невосприимчивость к ударам.

[ii] «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок» Евгений Агранович.

Глава 10

Без вариантов!

Совсем скоро он увидит домик под красной черепичной крышей, в котором живёт милая Анет. Ещё совсем чуть-чуть…

… и он, пожалуй, зайдёт потихонечку в буланжери, сядет на своё, теперь уже своё место в углу, слева от входа и будет ждать, пока его ненаглядная выйдет из кухни, окутанная облаками жара и сдобных запахов, раскрасневшаяся и вся такая желанная…

— Ах, милый…

Он узнает её голос из тысяч и тысяч других.

— … ну не здесь же… потом…

Но, кажется, голос Анет звучит не в его голове, а наяву!

Выйдя из-за угла, он посмотрел, как его милая Анет, шутливо отпихиваясь, позволяет-таки себя поцеловать высокому военному, и…

… устраивать скандал он не стал, потому что… ну а зачем? Скандал, слёзы… и потом или примирение с вечной ревностью, или, что вернее, просто скандал, потому он — не муж, а так…

Он просто развернулся и пошёл прочь, за угол, не в силах дышать, держась за стены, фонарные столбы, и, кажется, даже за воздух.

Дышать получилось не сразу, а первые вдохи, и вовсе, вышли со всхлипами. Но нет… это, конечно же, не слёзы!

— Это, наверное, и к лучшему, — держась за стену дома, сказал он, убеждая невесть кого — не то плесень перед своим лицом, не то старую толстую крысу с изрядной проседью, присевшую чуть поодаль и взиравшую на него с видом умудрённого жизнью философа, — Не жениться же в таком возрасте, верно⁉ А так… да и во время казни она себя вела неправильно…

Но прозвучало это как-то жалко и не слишком убедительно, так что, подхватив поудобней саквояж, он побрёл прочь, сам не зная, куда.

Опомнился он, когда уже совсем стемнело, и сразу же отчаянно заныли плечи, оттянутые саквояжем, а ноги, разом обнаружив кучу потёртостей, отказались идти. Да и пить хочется… сколько он так бродил?

' — Часов пять выходит, — равнодушно подытожил он, захлопывая крышку часов, если не больше, — однако… Надо зайти, пожалуй, в кафе, заказать что-нибудь прохладительное'

Долго искать кафе не понадобилось, и вскоре он, найдя крохотное, и, кажется, не слишком популярное заведение, спрятался в полутёмной глубине, не желая видеть никого из многочисленных парижских знакомых. Усевшись на стул, Ванька вытянул ноги и подозвал официанта.

— Крюшон, и к нему что-нибудь лёгкое, — приказал он равнодушно, стараясь не провалиться в переживания, тяжёлые и нехорошие, какие-то даже гнусные, с местью всем и вся…

Хотя какого чёрта⁈ Ну, так получилось… Анет не давала ему клятву верности, а он, хотя и подумывал о женитьбе, но ни единого разочка не дал знать об этом любимой девушке! Да и то приключение… Пусть её… может, оно и к лучшему, ведь так?

Посидев немного и чуточку отдохнув, он вспомнил о саквояже, стоящем на соседнем стуле.

' — Бумаги, да… от парижских поляков, — тяжело подумал он, с трудом возвращаясь в реальность, — парням передать надо бы. Завтра? А, какого чёрта… всё равно не знаю, где ночевать, а отель искать неохота. Отнесу бумаги, у них и заночую, а заодно и напьюсь, пожалуй!

О своём приезде братьев-поляков он не предупреждал, да и зачем⁈ Хотя и писали они, что в Париж он может возвращаться спокойно, но учён, спасибо. Выдавать желаемое за действительное, это, кажется, национальная польская черта.

Какие уж там документы передала ему лондонская диаспора, Бог весть! Вряд ли что серьёзное, хотя… всё, разумеется, может быть, учитывая как вечный бардак и неурядицу, с которой он успел столкнуться, общаясь с польской диаспорой, так и всплывающую иногда параноидальную подозрительность, когда обвинения, а то и приговоры, выносятся по каким-то вовсе уж косвенным подозрениям.

Впрочем, последнее, кажется, общее не только для польской революционной среды!

Не доходя до дома, где живут поляки, он замедлил шаги, обходя в сумерках подозрительную лужу, и, заслышав знакомые голоса, разговаривающие весьма экспрессивно, невольно обратился в слух.

— Настоящий революционер должен! Ты слышишь? Должен всё потерять! — услышал он жаркий, горячечный голос Бартоша Камински, яростный и полный напора. Он говорил по-польски, поэтому, очевидно, не боясь, что его подслушают, совсем не приглушает голос, — Мать, отца, возлюбленную, всё состояние, и всякую надежду на благополучное разрешение дела, и всё это — по вине Власти!

— Я с тобой не согласен, — послышался рассудительный голос Матеуша, — это…

— Такой и только такой человек, которому нечего терять, и станет настоящим Революционером! — яростно перебил его Камински, — И мы должны…

Голоса удаляются, но Ежи, он же Ванька, у которого и до этого были вполне резонные вопросы к друзьям-полякам, невольно примерил это к себе, и…

… примерилось. Вот прям совсем хорошо услышанное село, можно даже сказать, как на него шили.

'- А ведь и верно… — мрачно подумал он, доставая папиросу, и, так и не прикурив, вертя её в руках, — только тот, кому нечего терять…

«- Звучит… да, страшно! Но Бартош, с его фанатизмом… да и остальные, пожалуй, способны. Ради Польши, разумеется! Ради страдающей Родины…»

— Неужели… — он закурил наконец, тут же обнаружив, что, пока думал и вертел папиросу в руках, высыпал из неё почти весь табак, и достал новую, — А ведь если так, то ведь и сходится всё! Кто я им? Никто, по большому счёту. Они друг с другом с детства знакомы, а таких, как я, у них сотни знакомых.

«- Отсюда… — мрачно подумал он, достав новую папиросу из портсигара и наконец закурив, — Если плясать отсюда, то все неувязки, все мои парижские приключения, они становятся понятны! Может, вообще с самого начала, с дуэли, к которой они подвели…»

Он уже для себя всё решил, и факты, которые никак не уложились в эту теорию в эту теорию, отмелись с треском, вырубились топором со всем неистовым пылом юности!

Докурив, он пошёл прочь, сам не зная куда, но…

' — Ковальски должен умереть!' — мысленно и очень жёстко, с ненавистью к себе и ко всему миру, подытожил он.

* * *

— Настоящий революционер должен всё потерять… — сказал Бартош, и, безумно хихикнув, проверил верёвки, растягивающие Ежи на грязном столе, — Всё… всё ради Польши!

Он, ещё раз хихикнув и покосившись на жертву, отошёл в тёмный угол подвального помещения, где начал перебирать, судя по металлическому лязгу, какие-то инструменты.

' — Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт!' — попаданец панически забился в путах, не понимая решительно ничего, — Как я здесь оказался⁈'

Последнее, что он помнил, это заселение в номер отеля…

… но портье, очевидно, был в сговоре с поляками и… а впрочем, какая разница⁈ Голова мучительно пульсирует от боли, а руки и ноги заледенели так, что он их почти не чувствует, и ситуация, очевидно, скверная…

— Послушайте, Бартош, — тщательно подбирая польские слова, обратился к нему Ежи подрагивающим голосом, — я всё понимаю! Вы хотите свободу для нашей Польши, и я, в свою очередь…

Как у него во рту оказался кляп, он не понял…

… но когда Бартош обернулся, и лицо его потекло, став лицом Бориса Константиновича, попаданец сперва едва не сошёл с ума от ужаса…

… а потом, кто-то из глубины сознания прокричал, что этого не может быть, и это сон, сон, сон! Это не может быть правдой!

— Ах ты ж чёрт… — глотая воздух пересохшей глоткой выругался Ванька, сев на кровати и безумными глазами озирая номер, всё ещё не вполне осознавая, что все эти ужасы просто приснились ему!

Но вот похмелье… и ужаснейшее, худшее, пожалуй, в его недолгой жизни, самое настоящее. Жесточайшее!

Да и самочувствие вообще такое… как при тяжёлом гриппе, что, учитывая предысторию, совершенно не удивительно.

— Ох-х… — упав на влажные от пота подушки, он скривился от подступившей головной боли и тошноты, и некоторое время полежал без движения, стараясь не думать ни о чём, а лишь ожидая, пока его голову прекратит стискивать тисками.

Очень не сразу он отошёл, и, всё так же не вставая, несмотря на мучительную жажду, принялся собирать в кучу разбежавшиеся мысли.

Вчера, нагулявшись, уже сильно за полночь он заселился в отель неподалёку от пляс дю Карузель, а потом, через услужливого портье, почуявшего наживу, как акула кровь, заказал выпивку и…

… приподнявшись, он огляделся, убедившись, что до девок, к счастью, не дошло! Во всяком случае, в номере ни девок, ни следов их пребывания, и это, пожалуй, к лучшему…

Встав на подрагивающие ноги, воспользовался ночной вазой по назначению, а потом, почувствовав прилив дурноты, ещё раз.

В номере нашёлся и умывальник, и кувшин с водой, и какие-то сомнительные, но, очевидно, патентованные пилюли, облегчающие головную боль, с любезной записочкой, сообщающей постояльцу об этом. Ванька, не долго думая, проглотил одну и запил, а потом, чувствуя тошноту, медленно, но жадно выпил два стакана воды, чувствуя, как утихает головная боль.

— Я так подсяду… — хрипло сообщил он неведомо кому, прошаркивая к окну, а затем, отживев, изучая номер, в котором, как оказалось, есть и узенький, на полшажочка, балкон, и даже гостиная, которой он вчера не обнаружил.

— Ага… недёшево, кажется, — нервно постановил попаданец, проверяя портмоне и пытаясь вспомнить, а сколько же там, чёрт подери, было⁈ По самым скромным оценкам, на отель, ну и на пьянку посредством портье, ушло как минимум пятьдесят франков, и уже это, чёрт дери, совсем немало.

— Надо завязывать с пьянками, — констатировал он мрачно, снова, в который уже раз, тревожась о финансовой безопасности. Нет, так-то деньги есть…

… проблема только в том, что он до сих пор не ощутил их в полной мере своими. Да и, собственно, не так у него много денег, чтобы транжирить их!

Если бы они лежали на счету или были бы вложены в надёжное дело с умеренной доходностью, он мог бы позволить себе купить особнячок или небольшое поместье где-нибудь в провинции, или хорошую квартиру в одной из европейских столиц, не в самом центре. А после — вести жизнь обеспеченного рантье, не думающего о хлебе насущном, но и не имеющего возможность кутить, не задумываясь.

Но это — если… а пока деньги только тают, да и, учитывая парижские и лондонские приключения, нельзя быть на сто процентов уверенным, что не придётся делиться…

… а может быть, и бежать, забыв о вкладах, куда-нибудь далеко-далеко, в Южную Америку!

Последнее, конечно, очень гипотетически… но приключений, на его бедовую голову, многовато…

… и он не в первый раз задумался, что может быть, сам Мир не то выдавливает из себя чужеродный элемент, не то проверяет на прочность, пытаясь встроить его.

— Чёрт! — опомнившись, он посмотрел-таки на пузырёк с таблетками, а вернее, на состав, прописанный на этикетке, и его ожидания оправдались, — А… ясно! Вот с чего меня на философские измышления потянуло!

Несколько оклемавшись, умылся и почистил зубы, а после, недолго думая, взял чистую одежду в саквояже, и, спустившись вниз, уточнил у портье адрес ближайшей общественной бани.

— Бани? — оживился портье, разбитной и в тоже время услужливый малый, движущийся, как на шарнирах, — О, месье! Я знаю о них всё!

Он пустил в рассказ, в котором фигурировали серные ванны, папаша Бертье, кабачок по соседству, очаровательная Мари, которая…

… ну вы понимаете!

Всё это было вывалено, кажется, менее чем за минуту, и в иное время попаданец, пожалуй, восхитился бы не только экспрессий, но и весьма недурной подачей, которой во времена более поздние позавидовали бы самые матёрые гиды. Но…

— … простите, месье, — повинился портье, заткнувшись наконец, и несколько смущённо понимая, что постоялец после вчерашнего способен только моргать и улавливать отдельные слова, но не саму информацию, — я мальчика с вами отправлю, он отведёт.

— Жи-иль! — заорал он внезапно, так что Ванька аж покорёжило, — Ох, простите, месье…

— Жиль… — значительно тише закричал, скорее даже зашептал портье, отбегая в сторону и ныряя в какую-то каморку, — Жиль, чертёнок, вот ты где! Проводи месье Вандама в баню, к старику Бертье, да смотри…

Остаток фразы попаданец прослушал, пытаясь сообразить, причём тут Вандам…

… пока не вспомнил, что он, кажется, представился при заселении не своим именем.

«Чертёнок» Жиль оказался вертлявым, смазливым, хотя и несколько прыщеватым мальчишкой лет тринадцати, классического галльского типа. Сходу вывалив на попаданца тонну информации, он заскакал вокруг, разбрасываясь словами и эмоциями…

… и Ванька уже в бане, распрощавшись с ним, и сунув на прощание чаевые, понял, что с ним, кажется, заигрывали… и пожалуй, без «кажется»!

— Ф-фу ты… — тихонечко пробурчал он, опускаясь в серную ванну так, что вода залила даже уши, — вот уж действительно, Содом с Гоморрой!

Нет, о французских нравах он наслышан, да и не сказать, что Россия, по крайней мере, верхи, исповедуют, хм… более традиционные ценности. А уж в людских, бывало, чего только не наслушаешься! Но когда это касается непосредственно тебя, ситуация, чёрт дери, приобретает совсем другой окрас!

Постаравшись выбросить из головы все мысли, он погрузился в полудремотную нирвану, растворившись в горячей воде и Вселенной, не обращая внимания на происходящее вокруг. Немного отмякнув, придя в себя в потихонечку остывающей воде, он вернулся в реальность…

— Да, да, — негромко, но очень горячо говорил, опускаясь в ванную по соседству, какой-то мужчина с жидким телом, необыкновенно лохматой головой и огромной, не по росту и телосложению, бородой. И всё бы ничего, но русская речь в Париже, да после всех его приключений насторожила попаданца. Он, напрягшись, невольно начал прислушиваться к чужому разговору, разом растеряв весь наркотический релакс.

— С предисловием Герцена! — очевидно, продолжил мужчина разговор, обращаясь к невидимому собеседнику, — Как вам, Олег Ильич?

— Как же, читал я «Колокол[i]», читал! Остро! Остро, и очень умно! — отозвался невидимый надтреснутым тенором, — Скажу вам, батенька, это такое… громкое название, но и статьи набатом, набатом гремят!

— А какие стихи! — восхищённо продолжил густобородый, и…

' — Это, кажется, Есенин? — неподдельно удивился попаданец, — откуда⁈ Никто же, кроме меня…'

— Это, кажется, из дневника, не так ли, Аполлинарий Феогностович? — отозвался невидимый…

… и Ванька, с силой втянув воздух, чуть не захлебнулся.

Разговор, ненароком подслушанный в бане, переполнил его паранойей до самого горла — так, что ещё чуть, и начнёт выплёскивать её свинцовыми пулями! Разом все прохожие стали подозрительными, и вероятность того, что попаданец, не выдержав, сорвётся с нарезки, и пристрелит или прирежет какого-нибудь случайного бедолагу, посмотревшего на него как-то не так, стала далеко не иллюзорной.

' — Выдохнуть, — продиктовал он себе, с неохотой отпуская плотно сжатую рукоять дерринджера и вытаскивая потную руку из кармана, — и присесть где-нибудь, отойти малость, пока совсем вразнос не пошёл. Чёрт… аж потряхивает!'

Зацепив по дороге глазами Салон де Те[ii], выходящий фасадом на один из проулков неподалёку от бани, решительно свернул туда, ещё раз подозрительно огляделся и наконец зашёл.

— Да, да… — резко отмахнулся он от подошедшей к нему миловидной черноглазой девушки, прерывая дежурное приветствие и вопросы, — на ваш вкус, мадемуазель! Знаете, такое… успокаивающее.

— Да, месье! — сделала та едва заметный намёк на книксен и улыбнулась несколько нервно, но, к счастью, продолжать раздражающую беседу не стала.

Усевшись в глубине, Ванька, не забывая поглядывать в сторону входа, погрузился в мучительные размышления. Получается, откровенно говоря, скверно…

Длинный, затянувшийся стресс, наложившись на факты двойного предательства, это и само по себе тяжко, а уж с похмелья, да когда оно перебито фармакологической наркотой, отшибающей мышление, и не только критическое, это такое себе удовольствие…

— Ваш чай, месье! — опасливо пискнула девушка, сгружая с подноса чайник и всё, что полагается к хорошему чаепитию…

… включая вымученную улыбку.

— Благодарю, мадемуазель, — ровно отозвался Ванька, мельком глянув на неё, а потом снова уперевшись тяжёлыми, подозрительными глазами во входную дверь, подсознательно ожидая невесть чего, едва ли не жандармерии или группы польских бомбистов, размахивающих револьверами и требующих его крови.

Отложив тяжёлые мысли в сторону, попаданец, кусая попеременно то край фарфоровой чашки, то губу, выцедил чай, почти не чувствуя вкуса, долил из чайника и сунул в рот крохотную, на пол укуса, мармеладку, отдающую цитрусовыми и розовыми лепестками.

— Так дело не пойдёт, надо успокоиться, хоть немного, — тихонечко пробормотал он, доставая блокнот и карандаш, которые у него с некоторых пор всегда с собой, и выдыхая, — Итак…

' — По всему выходит, что я тогда, собираясь второпях в Лондон, сунул дневник в бумаги, которые потом передал Герцену, — подвёл он итоги размышлений получасом позже, подъев все сладости и допив чай, — а там уже сложилось так, как сложилось. Не лучший вариант развития событий, да… но в целом, пожалуй, ничего страшного'

Здесь он изрядно покривил душой, утешая себя. Здесь и нервы, и…

… признаться, он думал некоторым образом войти в Историю, в том числе и стихами, и песнями…

… а теперь вот так вот! Вошёл…

Хотелось, правда, совсем иначе, сильно позже и… да, принимать некую толику славы хотелось лично, а не опосредовано, как некий литературный кенотаф[iii].

Нет, не всё так страшно… если говорить именно о литературе. Жаль, что такая подборка ушла, не самое ведь простое дело, подобрать песни, да и стихи, резонирующие с нынешним временем.

А рисунки? Ладно… их, на самом деле, не очень жаль…

… хотя, пожалуй что и нет! Жаль!

Достаточно простые, но… скажем так, предтечи будущих «измов», и если, а вернее, когда он захочет заняться живописью, то придётся, пожалуй, избегать повторения этих техник, а это очень и очень сужает возможности. Со стихами и песнями аналогично, и это… обидно, да.

Ну и так всё… по мелочи вроде, но надо будет, пожалуй, восстановить дневник и хорошенько проанализировать, что с ним может быть не так.

Да! «Колокол» найти, в самом-то деле, в первоисточнике посмотреть, что же там такое, а то подслушанный разговор, это такой себе источник информации… ненадёжный.

А пока…

' — Пора валить, — подытожил он мрачно, расстроенный донельзя, с тоской глядя в окно и вспоминая полюбившиеся парижские улочки, которые он, может быть, увидит очень не скоро, — и валить не задерживаясь. День, может два…и по улицам не шататься! Сколько у меня знакомых среди студенчества? Десятки, а если с шапочными знакомыми, то и сотни! Кто-то да увидит, и рано или поздно, и скорее рано, проговорится не там и не тому!'

— Ещё чаю мадемуазель, — прервав размышления, коротко попросил он подошедшую девушку, миленькую, но, по какой-то причине, несколько нервную.

' — Польская диаспора… — Ванька качнул карандашом и задумался, — Будь у меня нормальная биография, так-то бы и ничего, чёрт с ними! В сторонку отойти, сказать своё «фи» погромче, для подстраховки в случае возможных проблем, и жить спокойно. Но теперь, с учётом интереса русских властей, поляков и, быть может, британцев, в Европе мне оставаться не стоит!

«- Один только паспорт, чтоб его… — припомнил попаданец, кусая губу, — Стоит подняться скандалу, какому-то разбирательству, и клубочек моей биографии непременно распутают, ну или по крайней мере, попытаются. А там, не дай Бог, и к Борису Константиновичу ниточка может привести, н-да…»

Он задумался, постукивая карандашом по столу.

' — США, — мысленно вздохнул он, — всё к тому шло! С самого начала думал туда, потом почитал, что из себя представляет ныне эта страна, пообщался с людьми, побывавшими там, и резко передумал, н-да… А теперь, похоже, без вариантов!'

В своё время, ещё только задумавшись о побеге из России, он, как и полагается выходцу из двадцать первого века, думал об иммиграции в США. Землёй Обетованной эту страну он не считал никогда, но кредит доверия к Америке, сформированный не без помощи Голливуда, был колоссальным!

Здесь и демократия, и закон, и сильная, растущая экономика…

… но реальность оказалась совсем иной, во всяком случае — реальность середины девятнадцатого века.

С правами и свободами в США пока всё довольно-таки скверно, зато с беспределом всё очень, просто очень хорошо! Какие там российские девяностые… всё, если верить статьям и рассказам путешественников, едва ли не в десять раз веселей. Возможности, правда, не менее интересные… но тут уж кому как!

Казалось бы, для человека с его биографией, для ветерана, ходившего в штыковые, а после сумевшего успешно, и притом с немалым прибытком, бежать, бояться особо нечего…

… но как бы не так!

С позиции человека успешного, денежного, не имеющего необходимости рисковать своими деньгами, жизнью и репутацией, Старая Европа, с её устоявшимся мирком, выглядит куда как предпочтительней! Преумножить состояние, не слишком притом рискуя, и не выходя из зоны комфорта, он мог бы и в Париже…

… или Лондоне!

Или…

… а вот дальше, пожалуй, всё! Пруссию и Австро-Венгрию он отторгает органически, помня ещё не случившуюся войну.

А маленькие немецкие государства, или, к примеру, Швеция…

… зачем?

Скучно, бедно, как минимум провинциально… и слишком много привязок к Российской Империи и её аристократии. Все эти Гольштейн-Готторпы и Ольденбурги весьма причудливо между собой повязаны, и не только династическими браками и родственными связями вообще, но и экономикой.

Он, может, разобрался не слишком хорошо, но очень похоже на то, что Романовы, то бишь Гольштейн-Готторп-Романовы, поддерживают финансово свою небогатую европейскую родню не только из родственных чувств, но и ради их голосов…

… совсем как потом Россия в ООН. Дабы, если вдруг будет нужно, нажимали на нужные кнопки.

Это, может, не самая точная аналогия, но ранее Ванька, просто в силу возраста, политикой почти не интересовался, а сейчас попробуй, разберись! Когда ни интернета нет, ни журналистов-расследователей, ни…

Да и нельзя выбирать для жизни мелкие государства-сателлиты! Переданными Герцену документами он оттоптал ноги не только бывшему хозяину, но и людям, куда как повыше уровнем, а в мелком государстве и раствориться сложнее, и, случись вдруг чего, то и защита, может статься, будет такая же…

… мелкая.

Канаду и Австралию, равно как и прочие британские колонии и доминионы, он, пообщавшись в Лондоне с британцами, отмёл сразу и напрочь, решительно и бесповоротно!

Канада ныне — дыра-дырой, едут туда лишь от полного отсутствия перспектив.

А в Австралию и не едут…

… туда ссылают! И будут ссылать, насколько он помнит, ещё лет сто, если не больше.

Африка? Спасибо, нет! Малярия, тропические заболевания, дикари и колониализм? Не очень интересные перспективы, даже с учётом полезных ископаемых — очень не очень…

До ископаемых ещё пойди, доберись! А потом удержи… но если и всё получится, то…

… малярия, дикари, колониализм? А какие-то реальные перспективы в колониях будут, скорее всего, не у него у самого, а у детей, а скорее — внуков.

… и это даже если отставить в сторону возможные сложности с… «маменькой».

Сильно вряд ли его будут разыскивать всерьёз, «Берти», как он понял из осторожных расспросов, тот ещё шалун, даром что школьник. Но нарываться, маячить перед глазами всё ж таки не стоит, могут не зачистить, а…

… смахнуть. Походя. Не обязательно даже убивать, возможностей и без того немало, и проверять свои выкладки, так ли это, как-то не тянет.

Южная Америка звучит экзотично и вкусно: все эти пеоны, гаучо… но сейчас там началась Эпоха Революций, плавно перетекающая в Эпоху Переворотов и гражданских войн. А не будучи испанцем по крови и языку, не имея родственных связей, не понимая местного менталитета, он, почти наверняка, сходу, или чуть погодя, влетит в неприятности…

… и это не считая малярии, тропических болезней, и, неизбежно, низкого уровня инфраструктуры, да и, пожалуй, культуры.

' — Собственно, США не самый плохой вариант, — он попытался мыслить позитивно, — страна возможностей, и даже если самому не лезть, а как инвестор, а? Просто — читать газеты, и пытаться вспомнить, а будут ли эти компании процветать через полтораста лет? Ну и так… записывать для себя, что вспомнилось!'

— Лет через двадцать, я, пожалуй, имею все шансы войти в сотню богатейших людей Америки… ну, пусть в тысячу! А после, если не лезть в авантюры, то и повыше, — пробормотал он вслух, постукивая карандашом по столу, но…

… настроение почему-то не стало лучше.

Быть может, потому, что приходится бежать, снова… а быть может, потому, что переезд в США, какие бы перспективы это ни сулит, по сути, выбор без выбора!

Не переезд в страну мечты, а, мать её, эвакуация…

… без вариантов!

* * *

— Ах ты ж сукин сын, — водя по строчкам «Колокола» подрагивающим пальцем, бормотал Борис Константинович, за минувшие месяцы изрядно поседевший и полысевший, — Иуда! Господина своего предать… в аду тебе гореть, твари, в аду! Да что тебе, сукиному сыну, не хватало…

Отбросив от себя подаренный приятелем журнал, он тяжело задышал, сжимая и разжимая кулаки, не замечая, как ногти впиваются в полные, нежные ладони, давно уже забывшие и рукоять шпаги, и поводья.

— Шестнадцать лет рабства, ну надо же… — ядовито процедил он, оттопырив нижнюю губу, — Дневники он, Иудушка, пишет! Да ты, сукин сын, подошёл бы ко мне, в ножки пал, да стишата свои, да мазюкалки показал… Нешто бы в положение не вошёл? Как сыр бы в масле… тварь неблагодарная!

— А теперь… — Борис Константинович скрипнул зубами, понимая, что дневник и «Иные документы», обещанные господином Герценом в следующих номерах, поставят крест не то что на его карьере, а и на жизни!

— Сукин сын… — и чиновник грязно выругался, вспоминая ненавистного беглого раба, — мало ему, скотине, денег и драгоценностей моих, так он, Иуда, ещё и документы…

— А там такие люди! — сдавленно выкрикнул он и закусил сжатый кулак — до крови, до боли, полагая эту, физическую боль, много меньше душевной.

В голове портретной галереей пронеслись те самые люди…

… да с пометками, как в документах — кто, сколько, на чём, как…

— Не простят, — всхлипнул он, — не простят! В лучшем случае как липку обдерут, да выкинут без пенсии и орденов! И дети…

Он бы, по крайней мере, не простил! До седьмого колена! Чтоб неповадно было, чтоб острастка для других…

— Надо… — он привстал с кресла, подстёгиваемый жаждой деятельности, но тут же рухнул назад, не вполне понимая, а что же надо делать в первую очередь⁈

— Бо-оже… — протянул он, озарённый пониманием, — а случайно ли мне Мефодий Ильич журнал принёс? Оказия… Ах ты ж сукин сын… распросукин сукин сын! Чтоб тебе, Ироду…

Мысли его заметались судорожно, перескакивая в одно мгновение от ухода в монастырь до убийства Мефодия Ильича и других… фигурантов.

— Документы, — наконец разродился он, — и себе, и Лёвушке, и старшеньким, и… бежать! Документы, деньги… всё, всё перевести!

— Поместье… — охнул он, оседая, — это ж… вполцены продавать, ежели спешно!

О том, что поместье досталось ему в результате махинаций, Борис Константинович уже и не помнит, вернее, не хочет помнить. Это теперь его, кровное…

— Ах ты ж… — он снова вспомнил беглого раба, самое своё, пожалуй, неудачное приобретение! — зря я тогда бумаги на него правил, ох зря…

— Так-так-так! — подскочив с кресла, он схватил было колокольчик, вызывая слугу, но, передумав, резко опустил его обратно на стол, зажав бронзовый язычок.

— Все они одним миром, — пробормотал Борис Константинович, поджимая губы и мучительно думая, что никому, решительно никому доверять нельзя. Слуги, подумать только, слуги против хозяина восстают! Что это, если не последние дни⁈

— Сначала… — он задумался было, но, поморщившись, достал из ящика бюро фляжку с коньяком и пригубил, а потом, чуть помедлив, выпил, высосал её до самого донышка, стряхнув последние капли на язык.

— Сначала… — повторил он, тяжело дыша, — несколько визитов нужно сделать! Та-ак…

Он задумался, морща лоб и пытаясь понять, к кому первому нужно бежать в такой ситуации, и что вообще…

— Документы, — наконец постановил он, — остальное — потом! Всё потом!

— Ах ты ж… — скривился он, вспоминая ненавистного раба, из-за которого ему придётся уезжать, бежать из России, теряя, в лучшем (!) случае половину состояния, да не куда-нибудь в Европу, а чёрт-те куда, и пожалуй, чёрт бы её побрал, в Америку…

… без вариантов!

[i] В РИ «Колокол» Герцена вышел в 1856 г.

[ii] Салон де Те — чайная с широким ассортиментом чаёв, иногда с десертами.

[iii] Кенота́ф(др.-греч. κενοτάφιον, от κενός — пустой и τάφος — могила), также ценота́ф — памятник, аналогичный надгробному, но находящийся там, где не содержатся останки покойного, своего рода символическая могила.

Глава 11

ПТСР

Не обращая внимания на нервничающую официантку, Ванька, отодвинув от себя посуду, задумался, отбивая пальцами барабанную дробь по полированной столешнице.

' — Париж, да и Францию вообще, стоит покинуть как можно быстрее, — решил он, — но…'

Этих самых «Но» выходит достаточно много, и прежде всего это документы и финансы, остальное, пожалуй, можно отбросить, как несущественное. Даже…

… он сглотнул, решительно, хотя и очень болезненно отсекая отношения, выбрасывая кровоточащие чувства прочь, без какой-либо попытки объясниться, понять. Да впрочем, чего там, чёрт дери, непонятного⁈

' — Рекомендательные письма, пожалуй, не стоит брать, — постановил парень, не без труда вернувшись к основной проблеме, — да и… с архитектурой и строительством, пожалуй…'

Здесь он замялся, расстроившись, и непроизвольно одарив посетителя, вошедшего в Салон де Те, таким тяжёлым взглядом, что тот, сглотнув, передумал, и, очень вежливо приподняв шляпу, ретировался прочь на подгибающихся ногах, на что Ванька, в отличии от официантки, не обратил никакого внимания.

' — Архитектура… ладно, посмотрим, — нехотя решил он, с тяжёлым сердцем принимая ситуацию, — Мне обязательно нужно будет юриспруденцию изучить, и, пожалуй, инженерное дело. Юриспруденцию как минимум базово, и в область патентного права обязательно заглянуть. А то ведь… чёрт, даже если я не знаю, как именно сделать то или иное техническое устройство, я знаю как минимум о принципиальной возможности его сделать! А знать, и не делать… ну, хотя бы полежу в эту сторону, а там видно будет.'

' — С архитектурой… — он мысленно вернулся к любимому делу, — потом решу. С возрастом я, скорее всего, изрядно изменюсь, да пожалуй, обрасту по здешней моде бородой, сделаю правильную, без подвохов, биографию, тогда можно будет и заняться, если не передумаю'

Решив это, он почувствовал облегчение, и чуть кривовато усмехнулся расстановке приоритетов. Сейчас совсем о другом думать надо…

' — С адвокатом проконсультироваться, — постановил наконец попаданец, — по поводу документов, и потом в банк. Хотя… сперва к адвокату, а потом уже видно будет!'

Расплатившись, щедро оставил на чай, заметив только сейчас, что он, оказывается, и посетителей распугал, и девушка чуть ли не через раз дышит.

' — Чёрт… вот же ж ситуация!' — смущённо подумал он, чувствуя неловкость вперемешку с раздражением — на себя ли, на ситуацию… он и сам не понял.

— Простите, мадемуазель, — негромко сказал парень, склонив перед ней голову чуть ниже, чем требуют приличия.

— Ничего страшного, месье, — несколько вымученно отозвалась та, — тяжёлый день, понимаю.

Ещё раз поклонившись и выслушав пожелания удачного дня, он покинул наконец Салон де Те, решив не вызывать фиакр, а прогуляться к юристу пешком. Благо, здесь, в центре Парижа, юридических контор достаточно много, да и расположение некоторых из них он неплохо помнит.

— Хотя… — остановился Ванька, — Да! В лавку старьёвщика сперва!

— В Латинском квартале и думать бы не пришлось, — с досадой пробормотал он, — а здесь…

Впрочем, большой проблемой это не стало. Выцепив глазами среди прохожих немолодого месье, одетого достаточно элегантно, но несколько с чужого плеча, что увидят, пожалуй, только люди Света, да и то далеко не все. И может быть, такие как он, с лакейской палочной дрессурой, когда от умения улавливать нюансы такого рода зависит целостность шкуры.

— О, месье… — он зашагал навстречу французу, натягивая на лицо самую любезную, и пожалуй даже, восторженную улыбку человека, встретившего наконец своего кумира вживую, — Прошу прощения, но я из провинции и мне отчаянно нужен ваш совет!

Осыпая француза лестью, Ванька через несколько минут получил не только адреса неприметных магазинов, где можно приобрести подержанное платье…

… и это, разумеется, не лавки старьёвщика, что вы! Это другое!

Помимо адресов, он получил и несколько советов практического толка, касающихся умения одеться и поведения в обществе, оценив их как весьма и весьма дельные. Месье, судя по всему, из разорившихся аристократов, ну или, по меньшей мере, его семья некогда относилась к тем, кого называют «старые деньги».

— Добрый день, месье! — немолодой пухлый мужчина, скучающий за чашкой кофе в отсутствии посетителей, подскочил живчиком, отставляя чашку и спеша навстречу, пухлой ладонью пуша усы с сильной проседью и приветливо, хотя и несколько щербато, улыбаясь, — Рад вас видеть! Чего желаете? Проходите, проходите!

— Взгляните, — он изящным жестом указал Ваньке в сторону манекенов, обряженных по последней парижской моде, игнорируя тот факт, что посетитель одет достаточно скромно.

— Простите, месье… — попаданец сделал паузу.

— Шаброль, — раскланялся перед ним владелец, — Густав Шаброль, владелец этого магазина, прекрасной супруги и целого выводка очаровательных дочек!

В глазах месье Шаброля весёлые искорки и такое яркое парижское «о-ля-ля», что Ванька непроизвольно улыбнулся в ответ, проникаясь симпатией.

— Аксель, — представился он выдуманным именем, подпуская нотку металлического немецкого акцента, — Аксель Эльзессер! Мне рекомендовал ваш магазин месье Лаваль, очень приятный и элегантный месье.

— А-а… вы от Лаваля⁈ — отозвался Шаброль, понимающе закивав, — Замечательно! Итак…

… выбрался Ванька чуть не час спустя, обзаведшись вполне недурным гардеробом, главным достоинством которого, впрочем, по мнению попаданца была не элегантность и даже не цена, а тот факт, что сейчас он решительно не похож на себя прежнего!

Одежда, обувь, аксессуары… кое-какие наработки по поводу изменения внешности без использования грима у него были ещё со времён побега из Российской Империи, а вместе с советами месье Шаброля вышло и вовсе хорошо!

Этакий прусский юнкер. Челюсть, благодаря правильно подобранному шейному платку, выглядит пугающе квадратной, а скулы, напротив, заметно смазались, а всего-то — зачесать вперёд прилично отросшие бакенбарды!

Цену за это, впрочем, он заплатил несколько, по его мнению, завышенную…

… и парижское «о-ля-ля», равно как и симпатичность месье Шаброля, ничуть не помешали ему содрать с клиента по завышенному тарифу, так что подержанная, хотя и очень качественная одежда, обошлась ему не намного дешевле новой.

Мельком оглядев в витрине своё отражение, попаданец остался премного доволен, и, раскланявшись с почтенным лавочником, удалился прочь, несколько рассеянно раздумывая о перспективах прогрессорства…

… в свою, разумеется, пользу! Ну а что? Осчастливить человечество вакцинами против холеры или тифа он не сможет при всём желании, бэкграунд не тот, а вот, к примеру, плечики для одежды… это ж золотоносный прииск!

А если подумать вдумчиво? Сколько таких, очевидных для него вещей, он сможет внедрить? Главное, чтоб не в чужую пользу…

Нужно только разобраться с патентным правом и обзавестись политическим и финансовым весом — достаточным, чтобы уверенно защищать свои интересы. А это и в Европе, и тем более в Америке, где каждый штат играет свою мелодию, будет ох как непросто! Правда, и перспективы…

В ближайшем переулке, сняв с мизинца небольшой перстень из «наследства» Бориса Константиновича, сунул его в носок ботинка, и далее пошёл, заметно прихрамывая и чуть перекосившись на один бок. Мелочь, разумеется, но вместе с полудюжиной таких же узнать в нём Ежи Ковальски, по крайней мере, навскидку, будет очень непросто…

… так, по крайней мере, он надеется.

Хотя где там конспирология и методы слежки, а где он! Давний сосед с маргинальными увлечениями, разрозненные, непрошенные и не очень качественные, зачастую нетрезвые лекции которого Ванька слушал, когда возился на общей кухне, да детективы, просмотром или прочтением которых он не слишком-то увлекался, вот и весь, по сути, источник знаний.

Выйдя из переулка, он огляделся, и, уточнив у прохожих дорогу, дохромал до ближайшей юридической конторы — благо, требуется ему самая общая информация, касающаяся достаточно приземлённых и тривиальных вещей — таких, например, как документы, удостоверяющие его личность.

Контора расположилась на втором этаже узкого, старинного каменного дома с потемневшим от времени фасадом со строгими линиями и изящной резьбой. Безукоризненно вежливый швейцар на входе, настоящий цербер — косматый, массивный и в то же время пластичный, органично смотревшийся бы с алебардой или двуручным мечом, и прошлое у него, пожалуй, интересное! Да и не факт, что настоящее скучное…

Задерживаться в маленьком вестибюле Ванька не стал, мельком мазнув взглядом по картинам на стенах, которые, он мог бы поклясться, да-алеко не дешёвки, и уж точно — не подделки. Внушает…

Узкая мраморная лестнице, истёртая следами ног, искусной работы резные дубовые перила, потемневшие за века дубовые панели… запах выдержанного дерева, бумажной пыли, сургуча, времени, традиций и старых денег.

Вход в юридическую контору преградила массивная дверь, способная выдержать выстрел из лёгкого орудия в упор, на ней начищенная до блеска бронзовая табличка с годом основания фирмы…

… и Ванька, стоя перед ней и считая в уме прошедшие века, даже засомневался на миг, а по карману ли ему всё это? Не поискать ли ему чего-то попроще? Подешевле…

Выдох, вдох… и он, решив, что размен денег на время стоит того, решительно потянул на себя дверь и вошёл, преодолевая нервозность, вылезшую совершенно не к месту. Пожалуй, он и на бастионах не всегда так нервничал…

За конторским столом напротив двери — мужчина в сюртуке цвета воронова крыла с правильным, но безжизненным лицом, словно отлитым из воска, и тёмными бездонными глазами, прикрытыми густыми, кустистыми бровями и дряблыми, мясистыми веками. Едва заметно пошевелившись, он приоткрыл глаза, и на посетителя глянули орудийные дула…

— Добрый день, месье, — шелестящим голосом поприветствал его клерк, усиливая ощущение автоматрона с какой-то дьявольской сущностью внутри. Глупость, конечно… ведь глупость же, да? Верно?

— День добрый, месье, — не сразу отозвался попаданец, отведя глаза и с нервозным любопытством озирающийся вокруг.

В дальнем углу толстый неряшливый старик в золотом пенсне, постоянно поправляющий его привычным жестом, весьма эмоционально разговаривает с пожилым плешивым клерком на скверном французском, то и дело перегибаясь через стол и постоянно вставляя немецкие слова. С длинного мясистого носа старика на бумаги капает пот.

В другом углу — упитанный мальчишка лет десяти методично и важно складывает пачки бумаг в ящики с потёртыми ярлыками, мурлыча себе под нос незатейливую песенку.

Ещё в помещении две закрытые двери, ведущие, очевидно, в святая святых. Гадать, что именно там находится, Ванька не стал.

— Добрый день, месье, — ещё раз повторил несколько нервничающий попаданец, пройдя по персидскому ковру стоимостью не в одну человеческую жизнь, и, присев напротив клерка-автоматрона, несколько суетливо протянув тому бумаги, обрисовывая ситуацию…

… не посвящая, разумеется, в нюансы своей биографии и тонкости взаимоотношений с польской диаспорой.

Пока юрист медленно листал бумаги, изредка, поднимая на него глаза-орудия и задавая уточняющие вопросы, Ванька сидел, не двигаясь, сжимая подлокотники стула.

' — А если он вдруг что-то поймёт? — пришло в голове парню, и ворот рубахи разом стал тугим, врезавшись в горло. Что уж там должен понять юрист, Бог весть…

… но нет, всё прошло гладко. Подписи, расспросы, вежливая, радушная, но несколько отстранённая консультация — и вот он уже на улице, а в голове — звенящая тишина и ясность, как после грозы.

Получасовая консультация обошлась в немыслимые двадцать франков, но от юриста попаданец вышел успокоенным. Имеющихся у него документов вполне достаточно, чтобы нормально жить, переезжать в другие страны и вести дела, хотя, разумеется, в будущем стоит озаботится более серьёзным набором.

— Чтоб вас… — вполголоса ругнулся он, вытирая платком потный лоб и с тоской припоминая, что предстоит ещё и посещение банка. Не то чтобы предвидятся какие-то сложности…

… но он, чёрт подери, так и не смог избавиться до конца от комплекса самозванца — хотя бы потому, что самозванцем он, собственно, и является!

Банк выглядит как храм, перед входом бронзовые львы, гранитные ступени и колонны, внутри мрамор, зеркала, позолота, огромный вестибюль, высоченные потолки, и гулкое эхо. Всё очень торжественно, ещё чуть, и откуда-то из дверей выйдет священник с причтом, читая молитву и окуривая прихожан ладаном.

С трудом отделавшись от этого ощущения, попаданец прошёл внутрь, стараясь не слишком сильно вертеть головой.

Посреди зала массивные столы, покрытые зелёным сукном, и здесь проходят как финансовые консультации, так и биржевые сделки. Впрочем, в последнем Ванька понимает более чем слабо, ориентируясь исключительно на знакомые слова и догадки.

Помимо клиентов здесь хватает и скучающей публики, пришедшей то ли за компанию, то ли как в театр. Ну… есть же люди, которым интересно посещать судебные процессы, так здесь, очевидно, схожая публика.

Здесь офицеры, выгуливающие своих дам, потеющие от волнения должники, и Бог весть, какая ещё публика…

… но впрочем, маргиналов и вездесущих мальчишек всё ж таки нет.

Огромный зал опоясывают кассы и закрытые кабинеты, где совершаются финансовые таинства разного толка.

— Добрый день, месье, — обратился к Ваньке бесшумно подошёдший служитель, этакая неприметная серая крыска, ставшая на задние лапки и небезуспешно притворяющаяся человеком, — чего вам угодно?

— Да… — чуть дрогнув, нервно отозвался тот, — день добрый, месье. Консультация… да, консультация по финансовым вопросам.

Консультация не заняла и десяти минут, и служащий банка, уверив клиента, что чеки Банка Франции принимаются во всём цивилизованном мире, тайны вкладов гарантируется, а надёжность обеспечивается по самым высоким стандартам, проводил его до выхода.

— Н-ну… вроде всё, — почти беззвучно выдохнул он, — сейчас в гостиницу, да послать мальчишку на вокзал что ли, узнать расписание поездов.

— Хотя… — он скривился, вспомнив памятное заигрывание, и передумал, не желая лишний раз пересекаться с Жилем. Да и незачем давать лишнюю информацию в чужие руки.

На отель, если вдруг его начнут разыскивать, могут выйти, а облегчать задачу Ванька не хочет ни полякам, ни… да собственно, никому! Это, наверное, тот случай, когда меньшего зла попросту нет, по крайней мере, для него.

' — Проще, пожалуй, доехать до вокзала, и там, на месте, сориентироваться, — подумал было он, отойдя чуть в сторону от входа и рассеянно вертя трость, — Поезда ходят регулярно, а мне что из Кале отплывать, что из Дувра… главное, из Парижа побыстрее уехать'

Спустившись со ступеней, он похромал было в сторону отеля, но перстень, так удачно переменивший его походку и осанку, стал к этому времени настоящим пыточным орудием.

— До мяса, наверное… — озабоченно пробормотал попаданец, остановившись, — Нет, точно надо зайти в какой-нибудь переулок и вытряхнуть. Чёрт… вроде и недалеко отель, но пока дойду, до кости прорежет!

Заходить с такой целью в кафе или вытаскивать перстень на улице он постеснялся, да и… сейчас такое не принято, а привлекать лишний раз внимание ох как не хочется!

— Ладно, — сквозь зубы процедил он, и, ничуть не шуточно опираясь на трость, похромал в нужном направлении, удаляясь от банка.

— Показалось, — оглядевшись назад, процедил он сквозь зубы, и, не забывая о трости, пошёл дальше. Пройдя мимо магазина дамского платья, он мельком глянул в зеркальную витрину, и…

— … а может, и не показалось, — тихонечко сказал он, и режим паранойи включился разом.

Сразу как-то и боль в ноге стала неважной, и Париж разом будто выцвел. Даже, кажется, где-то вдали гулко заухали орудия, и вокруг снова — враги, а рядом… вроде бы свои, но такие, что немногим лучше чужих!

Ускорив шаги, он, приняв вид энергичного бездельника, пошёл куда глаза глядят, выбирая запутанный маршрут — так, чтобы случайный прохожий наверняка оторвался. Но…

… нет!

— Дьявол… — раздражённо прошипел парень, кусая губы. Гадать, кто это может быть, можно бесконечно, но ему неохота, да и незачем, играть в детектива! Сейчас главное оторваться… и, пожалуй, не привести преследователя, или может быть, преследователей, в отель.

Поэтому он, забыв, отстранившись о боли в ноге, пошёл кружить по городу, потихонечку смещаясь в сторону четвёртого округа, надеясь затеряться там среди узких улочек еврейского гетто.

' — Да чтоб тебя…' — в ботинке уже хлюпает, а настроение, и без того не безоблачное, стремительно катится к отметке «буря», но…

— … вроде оторвался, — выдохнул попаданец, стоя меж глухих стен узкого проулка, пропахшего бедностью и мочой. Выдохнув прерывисто, он сплюнул вязкую слюну, и, настороженно оглядываясь по сторонам, быстро разулся и вытряхнул перстень.

— Ох, как мне это аукнется, — прошептал он, снова обуваясь, — в аптеку надо будет зайти, обязательно!

— Ах ты ж… — развернулся он на шорох, готовый бить и стрелять.

Чуть не прибив с испугу кошку, вылезшую невесть из какой дыры, Ванька спрятал дерринджер обратно, привёл себя в порядок, приосанился, и, ещё раз оглядевшись, пошёл прочь.

— Ежи? Ковальски? — налетел на него Бартош, держа руку за пазухой, — А я думаю…

… а попаданец не думал, он действовал! Выпад… и наконечник трости выбил дух из поляка, сложившегося мало не пополам.

Шаг вперёд, саквояж с документами и старой одеждой падает на землю, удар костяшками пальцев в горло, и тут же, без перехода, головой об стену — н-на! Только хрустнуло…

… и из дерринджера, в упор, вдавив ствол в живот…

… а потом был провал в памяти, и Ванька очнулся, стоя на колене перед мёртвым телом, с окровавленным ножом в руке, и рычаньем, которое затихает в горле.

— Чёрт, чёрт, чёрт… — зачастил Ванька срывающимся шёпотом, оглядываясь по сторонам и готовый…

… он и сам не понял — бежать, или убивать возможных свидетелей?

— Чёрт… — ещё раз оглянувшись, быстро обыскал убитого, ни чувствуя никакой брезгливости или опаски.

— Письмо… — прошипел он, достав из-за пазухи Бартоша конверт, простреленный, а позже пропитанный кровью, — дьявол! Всего-то⁉ Впрочем, какая теперь разница? Да и поделом!

Не долго думая, свернул письмо в несколько раз, надёжно обмотал в носовой платок и спрятал в кармане, надеясь разобраться потом. Затем, по приобретённой в Севастополе привычке, наскоро, не думая, обыскал поляка, бездумно экспроприировав несколько франков, золотые часы, наваху с перламутровыми накладками на рукояти и дешёвый револьвер с коротким стволом и тремя патронами в барабане.

— Так… — судорожно оглядевшись, он попытался привести в порядок обрывки мыслей, и, обтерев рукоять ножа, сунул его в руку убитого, пытаясь представить ситуацию таким образом, что поляк успел кого-то ранить, и пусть, чёрт их дери, ищут этого неизвестного!

— Криминалистика сейчас не развита, — пробормотал он сдавленно, — так что буду надеяться…

Он резко развернулся на шорох, готовый…

… но это оказалась всего лишь ещё одна тощая пугливая кошка, вылезшая из какой-то дыры. Кошка, напугавшаяся больше него самого, пробуксовав на месте кривыми лапами, убежала прочь, заставив его выдохнуть и чертыхнуться с кривой усмешкой.

— Та-ак… — чуть помедлив, попаданец не пожалел драгоценных секунд, и с колотящимся сердцем оттащил тело чуть подальше, чтобы оно, при некотором везении, не сразу бросилось в глаза.

— А теперь… — подняв воротник и плечи, и опустив голову вниз, он быстрыми шагами двинулся прочь, старательно отыгрывая человека, который заблудился в этом чёртовом еврейском гетто, и сейчас озабочен лишь тем, как побыстрее отсюда выйти!

Через несколько десятков шагов он встретил дремлющего на солнце ветхого старика в компании дряхлой собачонки и мелкого мальчишки лет трёх, с задумчивым видом ковырявшегося в носу, проводившего прохожего рассеянным взглядом и вернувшегося к изучению недр.

' — Дьявол!' — ругнулся про себя попаданец и ускорил шаги, поймав себя на страшненьких мыслях о том, что, пожалуй, их стоило бы ликвидировать…

Свернув за угол и оглянувшись, он резко сдёрнул с себя шейный платок, пригладил волосы на бакенбардах и голове иным образом, и, достав из саквояжа старую одежду, быстро переодел сюртук. А потом, нервно оглядываясь и прыгая на грязной мостовой, не попадая ногами в штанины, натянул и брюки.

Выскочив из гетто совершенно переменившимся, быстро дошёл до конки, и, всё ещё пряча лицо, протиснулся назад, усевшись на неудобную скамью. Двумя часами позже, основательно запутав следы, он вернулся в отель, донельзя вымотанный постоянными попытками уловить слежку и размышлениями о том, действительно ли он оторвался, или может, просто не видит филеров в силу неопытности⁈

' — Время!' — мысли в его голове, как часовой механизм с испорченным таймером. Вот-вот рванёт, но когда…

Бог весть, сколько там правды в словах соседа, утверждающего, что иногда достаточно просто сменить адрес, чтобы полиция потеряла тебя, но он надеется, что это так! А уж адрес он сменит на совесть… а заодно, пожалуй, имя и гражданство.

… впрочем, с последним проще всего поскольку гражданином он, собственно, и не является, а подданным быть отказывается.

В номере, быстро собрав вещи, покусал губу, силясь понять, как лучше поступить — впихнуть наиболее ценные вещи в саквояж, бросив остальное в отеле и выйдя как бы по делам, с тем, чтобы не возвращаться, или просто съехать? В обоих случаях есть свои плюсы и минусы…

— По делам, — не сразу постановил он, сразу же засомневавшись в решении, но всё ж таки принимаясь укладывать наиболее ценные вещи в саквояж, решив оставить в номере бельё, несколько книг, привезённых из Лондона, и…

… впрочем, саквояж оказался более вместительным, нежели он ожидал.

— В баню, — без нужды сообщил он портье, выходя на улицу.

' — Зачём я ему это сказал⁈ — попаданец тут же начал грызть себя поедом, — Какая ему разница⁈ Ушёл и ушел… ладно, чёрт с ним!'

Возле входа он, старательно делая вид, что никуда не торопится, и, разумеется, не волнуется, натянул на лицо улыбку, без нужды достал часы, откидывая крышку. Циферки прыгали перед глазами, не желая складываться во что-то осмысленное, ну да и чёрт с ними…

' — С-сука… — сглотнул он, стараясь не глядеть в сторону фигуры в несколько нелепом лёгком пальто не по росту, стоящей метрах в тридцати от отеля, — следят, значит?'

Альфред, один из шапочных знакомых, не поляк, а француз, но мало ли, что можно наплести человеку… да и может, они из этих… из сочувствующих! Р-романтика освободительной борьбы, чтоб её!

Если не нужно ничем жертвовать, а только лишь шуметь в кафе, обсуждая и осуждая, да изредка выполняя просьбы товарищей, это ж как удобно! Уже и не обыватель, не филистер, а сумрачный герой, человек, борющийся за свободу… не покидая зону комфорта.

'- Сука… — кипя ненавистью, подумал Ванька, стараясь не оглядываться, и неспешно пошёл прочь, делая вид человека, не занятого решительно ничем. Отойдя достаточно далеко, чтобы не быть увиденным из отеля, он поймал фиакр, вскочив в него едва ли не на ходу.

— Елисейские поля! — коротко приказал он немолодому кучеру, в чертах лица которого проглядываются арабские или африканские предки, — Да побыстрее!

Коротко оглянувшись назад, Ванька не увидел погони, но это ничего не значит, а он, если что, готов убивать, отстаивая свою свободу и права…

… право быть собой. Даже под чужими именем…

* * *

Альфред, тем временем, близоруко поглядывая на неверные часы, вздыхал, топчась на месте и с каждой минутой склоняясь к мысли, что над ним, наверное, пошутили друзья, и славная курносенькая Жаклин, сероглазая и веснушчатая, наверное, не придёт.

— Дурная шутка, — решил он получасом позже, и, в сердцах бросив на мостовую несколько истрепавшийся букетик, решительно ушёл прочь, обещая непременно высказать друзьям всё, что он о них думает!

* * *

В Париже сейчас разгар весны, и ах, какая это весна! Цветут розовые каштаны, изящные кашпо на окнах домов и крохотных балкончиках, витрины магазинов цветут новыми коллекциями, а девушки…

… ах, как они расцвели этой весной, как они хороши! Не всегда красивы, но почти всегда грациозны, милы, очаровательны, и умеют себя подать, со всеми недостатками и уже тем более достоинствами — так, что голова идёт кругом и хочется влюбится! В первую встречную, и во вторую…

Одна лёгкая улыбка, один кокетливый мимолётный взгляд, и сердечная контузия делает мужчину шальным, готовым на любовные безумства, на глупости, на преступления.

Цокот каблучков по мостовым, грассирующий говор, уличные артисты, и везде — цветы, цветы…

Они распускаются на деревьях и на окнах домов, бутоньерки, пусть даже самые дешёвые, у кучеров и полицейских, у дам, уличных мальчишек, и, кажется, у последнего уличного бродяги!

Везде продавщицы цветов, юные и миловидные…

… а иногда не очень, но всегда, неизменно очаровательные!

Всё это резко, до боли, до крови, до впивающихся в ладони ногтей режет душу, кажется издёвкой, нарочитостью, дурным фарсом!

Почему…

… а дальше он сформулировать не может, но — до ненависти, до крика, до готовности убивать и быть убитым.

Он хочет туда, в весну, в любовь, в беззаботность, в юность, в безоглядные чувства раз и навсегда, но…

Почему⁈ Почему они не могут оставить его в покое⁈ Он человек, он хочет жить, хочет быть свободным…

… а они хотят обратного, все! Все!

Поляки, чёрт бы их побрал… недавняя симпатия к угнетённой нации, за минувшие дни сменилась глухой, тяжёлой неприязнью. Это ещё не «так им и надо», но… к чёрту поляков! Помогать? Обойдутся! Сами!

А русские и не очень русские представители Российской Империи? Какого чёрта⁈ Он хотел забыть прошлое, как затянувшийся страшный сон!

Отомстить Борису Константиновичу за… за всё! За обман, за Глашу, за…

… но только лишь ему! Только!

Живите, чёрт вас подери, как хотите! Помогать? А как? Чем⁈

Технологиями? А зачем⁈ Все они, и скорее рано, нежели поздно, окажутся в Германии, во Франции, в Британии, и вот уже Россия будет покупать в Европе станки, пароходы, пушки…

Месторождениями? А какая, к чёрту, разница, только и всего, что Великие Князья станут оставлять в Париже и Баден-Бадене много больше денег, чиновники начнут смелее воровать, да Его Величество, быть может, затеет очередное прирастание землями, да построит, заказав в Европе, десяток бестолковых броненосцев.

Хотел уйти, забыть… да может быть, чуть позже, после передышки, помогать с большой оглядкой землякам, оказавшимся на чужбине. И упаси Бог от Большой Политики и поддержки революционеров… наелся! Может быть, точечно… и то не факт.

А теперь, когда помимо поляков, за ним охотятся ещё и агенты правительства или высокопоставленных чиновников, он это не забудет… и не простит! Аукнется вам, сукины дети… и ох, как аукнется! Он ещё не знает, как, но…

— Приехали, месье, — прервал размышления извозчик, и Ванька, коротко кивнув, вцепился в ручку саквояжа и сошёл с фиакра, оглядываясь вокруг цепкими, холодными, немигающими глазами. Вдох, выдох…

Огромный, величественный вокзал в иное время заставил бы его забыть обо всём, и потратить не один час на изучение архитектуры, смелых для этого времени технических решений, да прикидок, а что здесь можно улучшить? Пусть даже с учётом технических возможностей этого времени и некоторого консерватизма общества… но он, чёрт подери, наверняка бы нашёл!

Но это в другое время, а сейчас — здание вокзала как часть вражеских укреплений, и даже насыпь, приподнимающая его над землёй, предназначенная для защиты от наводнений, кажется лишь дополнительной защитой от вражеских сапёров! От него…

… и, чёрт подери, он мог бы…

Поймав себя на том, что мысленно рассчитывает количество пороха, тоннели и сложности работ, Ванька, кривовато усмехнувшись, тряхнул головой. Потом… всё потом!

Сейчас ему нужно пройти во вражеское укрепление…

' — На вокзал' — мысленно поправился он, но вышло так себе…

Вся эта публика — провожающие, отправляющиеся, праздные зеваки, полицейские, носильщики и торговцы — часть обороны вражеского укрепления!

Вдох, выдох…

Прислонившись к чугунному фонарному столбу, он, достав часы, посмотрел без нужды на часовую и минутную стрелки, не видя их. Кислый, чуть едкий воздух, заполненный угольной копотью, запахами смазки, металла, прогоняется через лёгкие. Запах прогресса.

Немного отошёл… и, старательно сделав вид человека скучающего, вспоминая иногда, что надо моргать, начал оглядываться по сторонам.

Возле газетного киоска человек в высоком цилиндре неторопливо подбирает прессу в поездку, чтобы не так скучно было в пути. Долговязый, одетый по английской моде…

… и сердце тревожно кольнуло. Маменька…

Да ну нет, бред! Совпадение, разумеется, просто совпадение.

Вот женщина в трауре, которую осторожно ведёт под руку тощий, голенастый веснушчатый подросток, уже несколько выросший из своей одежды. Очевидно, это семья, убитая горем… нет, такое не сыграешь.

Тучный старик с папкой подмышкой, весь в чёрном, основательный, похож на разжиревшего, откормившегося на падали ворона. Вернее всего, это провинциальный нотариус, ездивший в Париж по делам. Есть в нём что-то такое…

Компания офицеров, блестящих, звенящих… шпоры, аксельбанты, эполеты, ордена и медали. Руки в белых перчатках то на эфесах парадных клинков, то на усах, в глазах — огонь недавних победителей, которые смогли, и которые — живы! Вопреки всему! Сейчас пора награждений и повышений… а если и нет, то именно сейчас, если они холосты, пора свататься к богатым наследницам, потому что победителям можно если не всё, то много больше, чем простым смертным!

Двое полицейских чуть поодаль идут, вглядываясь в листок с ориентировками, который один из них, коренастый усач с плотным животиком, держит в руке, и сердце затопил липкий страх. Вот они проходят мимо…

… прошли. Дышать, дышать… дышать, чёрт побери! Задышал…

Отлепившись от фонарного столба, пошёл в сторону кассы, старательно огибая людей и светски раскланиваясь с дамами. Как все…

… а главное, оставляя позади полицейских. Ах, как сжалось сердце, когда они подошли вплотную… но теперь всё позади, просто следует быть осторожным и внимательным.

Здесь, на вокзале, нет ещё того привычного столпотворения, поездки по железной дороге уже не диковинка, но ещё и не обыденность!

Позади офицеры и полиция, подозрительный долговязый тип, одетый по английской моде, и вот наконец касса, с любезным, предупредительно-вежливым кассиром, красивым молодым мужчиной лет двадцати пяти.

Короткая беседа, перебор прибрежных городов, отрывистая легенда о сложной имущественной тяжбе, из-за которой он срочно, бросив все дела, вынужден плыть за океан. Время, месье, время… эти янки… ну, вы же понимаете, месье!

Легенда короткая, придуманная наспех… да и нужно ли больше? Несколько слов, рассеянные, довольно-таки расплывчатые ответы, и кассир, если ему этого захочется, остальное додумает сам! А нет… так многие ли откровенничают с кассирами, выкладывая им всю подноготную?

Получив билеты до Кале, он отошёл, сверился с отпечатанным на них временем, с часами… и закусил губу. До отправления ещё почти полтора часа, и проводить их здесь, на вокзале…

' — А с другой стороны, я уже на вокзале, и значит, какую-то проверку уже прошёл, — попытался успокоить себя попаданец, — Та-ак… нужно успокоиться, вести себя естественно! Естественно, да…'

Чуть подумав, он отправился в ресторан, заказав что-то простое, и быстро, совсем не во французском стиле, расправившись с едой, не ощутив, да и не вспомнив потом ни вкуса, ни названия, ни цены.

Времени, между тем, остаётся достаточно, и Ванька, подхватив саквояж, отправился-таки на экскурсию по вокзалу, стараясь делать вид человека, не озабоченного серьёзными проблемами. Во всяком случае, не большими, чем у обычных молодых людей…

По вокзалу прошлись служители, напоминая пассажирам, какие поезда с каких именно платформ отправляются, по необходимости указывая дорогу и помогая с багажом, и Ванька, подхватив саквояж, с облегчением отправился в нужную сторону.

' — Чёрт' — мысленно ругнулся он на себя, припоминая, что кассир, кажется, спрашивал что-то о выборе вагона, но он не то прослушал, не то недопонял его…

Впереди паровоз — маленький, неказистый, открытый всем ветрам и непогодам. Сзади платформа с углём, и сразу за ней его вагон — крохотный, на два купе, каждое из которых имеет свою дверь…

… и разумеется, никаких стекол, и уже тем более, туалета! Терпите, господа…

Деревянные ставни, довольно таки широкие, но не очень удобные сиденья, набитые конским волосом, с валиком по центру, узкий стол, на который можно разве что положить на время газету…

… и попутчик. Плотный, осанистый мужчина с брюшком, но, помимо брюшка, у него в наличии неслабый разворот плеч и широкие ладони с ещё не сошедшими мозолями от палаша и поводьев.

— Месье, — коротко кивнул Ванька, усаживаясь на своё место и заталкивая саквояж под сиденье.

— Месье… — чуточку запоздало поклонился сосед, возящийся с куда как более объёмным баулом и корзиной.

— Да чтоб тебя, — в сердцах пробормотал сосед, пытаясь пристроить корзину.

… на русском.

Ванька, услышав русскую речь, чуть дрогнул было, поплыл, но тут же подобрался, собирая, как паззлы, всю палитру сложных мыслей и эмоций. Мир вокруг привычно выцвел, потускнел.

Движения, и без того скупые, плавные, стали вовсе уж пугающе расслабленными, с той ежесекундной готовностью к моментальному взрыву, к действию, к готовности бить насмерть и отражать удары, что поймёт только тот, кто воевал, и всерьёз.

Лицо его, впрочем, даже не дрогнуло, так ведь и учили…

… палкой науку вбивали.

А в голове гул, и мысли, мысли, мысли… Русские? Поляки? А может…

… да всё может быть!

Сразу просчёт вариантов — если, если, если…

… но попутчик не торопится ни бросаться на него с ножом, ни вытаскивать пистолет, ни демонстрировать грозные бумаги. Ни-че-го…

Рослый, плотно сбитый, несколько излишне упитанный, и пожалуй, рыхловатый на вид. С видимой ленцой, с повадками человека, любящего вкусно и плотно покушать, хорошенько выпить, перекинуться в картишки, дымя сигарой, он не выглядит ни опасным бойцом, ни интеллектуалом.

Внешность, впрочем, бывает обманчивой, и попаданец знает это лучше других. Таких вот плотных, неспешных, флегматичных мужчин, в доли секунды преображающихся в разъярённого медведя, он достаточно видел на бастионах.

Да и тем более, кавалерист… что предполагает куда как неплохую физическую подготовку, пусть даже и в прошлом. Недавнем…

Попутчик тем временем, покашливая в кулак, устроил свои вещи, устроился сам, и, поёрзав на сиденье, решил завести разговор.

— Простите, месье, — начал он, с некоторым усилием подбирая слова, будто вспоминая полузабытое, — мы, кажется, некотором образом попутчики? Позвольте представиться — Бутраков Алексей Дмитриевич, помещик и отставной военный, да-с…

— Но это, месье, дело прошлого, знаете ли! — неловко побагровев, спохватился Алексей Дмитриевич, кашлянув в кулак, — Ещё до всего этого…

Он сделал странный жест рукой, волнообразно поводя её перед лицом, будто отмахиваясь от мошки.

— Да-с… до всего… — покивал мужчина, неловко дёрнув плечом на паузе, — Война, знаете ли, она никому…

Окончательно смутившись, он побагровел ещё сильнее и замолк, пряча смущение за надсадным кашлем в кулак.

— Аксель Эльзассер, — когда пауза стала вовсе уж неприличной, коротко, продавив желание отмолчаться или сказать что-нибудь этакое, представился попаданец, едва заметно склонив голову.

— Вы француз, не правда ли? — не обратив внимание на откровенное на нежелание общаться, невесть чему обрадовался попутчик, выдохнув и быстро заговорив, торопясь выталкивать из себя слова, комкая самым решительным образом, — Это, знаете ли, чувствуется! Все эти манеры, стать… франки, знаете ли, благородная нация! У вас даже крестьяне, они такие, знаете ли…

Снова неопределённый жест рукой и неловкая пауза, будто предполагающая, что собеседник сейчас глубокомысленно вскинет бровь, покивает и договорит за него, после чего разговор пойдёт по некоему алгоритму, привычному Алексею Дмитриевичу.

Попаданец, впрочем, не спешит придти на помощь, равно как и не демонстрирует переизбыток дружелюбия, держась с вежливой отстранённостью…

… или вернее — настороженностью. Вежливой.

Паровоз дёрнулся, загудел, выбросил клубы чёрного едкого дыма, и состав, несколько раз судорожно отряхнувшись всей своей шкурой, с морской тошнотной раскачкой начал выбираться с вокзала, и разговор встал на паузу. Пассажиры, спасаясь от едкого дыма, тут же прикрыли ставни, так что в купе стало довольно-таки темно.

— С вашего позволения… — буркнул помещик, пересаживаясь поближе к окошку и приникая глазом к щелочке. Ванька, чуть помедлив, последовал его примеру, глядя на уплывающие вдаль перроны и провожающих. Видно не то чтобы хорошо, но паровоз пыхтит вовсе уж отчаянно, да и ветер, будто назло, кидает клубы дыма в их сторону.

Вскоре, впрочем, топка паровоза прогрелась, дыма стало изрядно поменьше, да и ветер сменился, так что они рискнули открыть окно, глядя на парижские пригороды, мелькающие за окном с просто невообразимой скоростью, чуть ли не под двадцать миль в час!

От скорости, от видов, от острого осознания времени, в котором он оказался, и в котором отныне вынужден жить, попаданца охватила тоска, так что он не сразу понял, что русский помещик уже возобновил разговор, и, подбирая слова и постоянно запинаясь, рассказывает что-то.

— Я, знаете ли, в отставку ещё до… — попутчик замолк, замялся, не зная, как лучше сказать, — до известных событий вышел! Штабс-ротмистр в кирасирском полку, это довольно-таки серьёзно!

Он приосанился, разгладил усы и положил левую руку на бедро, зашарив было в поисках эфеса, но не найдя, кашлянул смущённо.

— Всякое, знаете ли, бывало… — он выпрямился ещё сильнее и важно покивал в такт мыслям, — Всерьёз не воевал, но и внутри Империи бывает, знаете ли, неспокойно, да-с… Но вот наследство получил, и пришлось в отставку подавать, имение в порядок приводить! Ну а потом, изволите видеть, мы, знаете ли, тоже патриоты, да-с! В ополчение записался…

Слушать эти откровения Ваньке тяжело, да и смесь французского с нижегородским, это то ещё мучение! Словарный запас у отставного штабс-ротмистра вполне приличный, но несколько громоздкое и не всегда правильное построение фраз, очевидное отсутствие языковой практики и тяжёлый акцент делают его речь более чем непростой для восприятия.

— … я, знаете ли, не трус, но наше дворянство, ну то есть губернское, — без нужды уточнил попутчик, — упросило меня, знаете ли, снабжением заняться. Это ведь, если кто понимает, тоже фронт, да-с… те ещё боевые действия подчас!

Бутраков пустился в рассуждения, перемежая их воспоминаниями, подводя всё к тому, что он, русский дворянин, занимаясь снабжением войск, проявил чудеса героизма и здравого смысла, едва не договорившись до того, что это де не на Бастионах под пулями, бездумно! В тылу, в снабжении, вот где настоящий героизм требовался, и полководческие таланты, да-с!

Попаданец, в бытность свою лакеем, слушавший подобные разговоры, десятки, если не сотни раз, остался к подобной риторике равнодушно, но не без труда удержал лицо, слыша знакомые имена, номера полков и географические названия…

… вот только интерпретация!

Он, зная ситуацию со снабжением не понаслышке — сперва как писарь при штабе, потом как ополченец при бастионах, и, наконец, как лакей чиновника, непосредственно занимавшегося снабжением, понимает много больше, чем, очевидно, хотелось бы попутчику…

… и это совпадение заставляет попаданца ещё больше нервничать!

А попутчик, как назло, сыплет именами и фактами…

… и ведь близко всё, близко, чёрт подери! Понятно, что это не морской бой, да и не видел он этого чёртова Бутракова…

' — … а вот наоборот совсем не факт! — пришло в голову попаданцу, — может, и пересекались где! Понятно, что на лакеев никто внимания не обращает, но…'

Это самое чёртово «Но» бьёт набатом в груди, и каждое слово, каждый жест попутчика разбирается на составляющие. Где подвох⁈

А если подвоха ждать, если его искать…

… и если разного рода двусмысленности могут маскироваться незнанием языка, то удивительно ли, что он его находит⁈

' — Сам себя накручиваю, — попытался было успокоиться Ванька, зная не понаслышке, сколько разного рода чиновников военного ведомства, интендантов, ополченцев от дворянства и прочих маркитантов крутилось по тылам, зарабатывая себе кто копеечки, а кто и кресты к ним, — совпадение! Смысла нет такую сложную игру затевать. Никакого!'

Бутроков же, посчитав, что достаточно расшаркался комплиментами, перешёл к осторожной, с множеством реверансов, критике французской армии.

— Некоторая, знаете ли, театральность… — он неопределённо поводил руками, не вдаваясь в подробности, — излишняя, на мой взгляд, знаете ли! Да и солдаты ваши, слишком они, знаете ли, высокого о себе мнения, да-с!

— У нас же как? — он подкрутил ус, — Приказано умирать, ну и идёт… а за что и почему, так офицеру виднее!

По-видимому, у Ваньки, провалившегося после таких откровений снова на Бастионы, что-то отразилось в глазах…

— Впрочем, чего это я⁈ — несколько нервно рассмеялся попутчик, — В каждом монастыре… в каждом монастыре свой устав, так вот! Да-с…

— Французы всё ж таки известные рыцари, — за каким-то чёртом принялся он рассуждать, — а британцы, как по мне, несколько всё ж таки торгаши, знаете ли…

Он ещё некоторое время высказывался в таком духе, пребывая, кажется, в полной уверенности, что его попутчику подобные словеса приятные и едва ли не лестны.

— А вы, месье, полагаю, учитесь? — наконец поинтересовался он, — Сорбонна?

Ванька коротко склонил голову, и помещик, подкрутив ус, преисполнился уверенности как в собственном интеллекте, так и в том, что они ведут оживлённую дружескую беседу, принявшись токовать дальше, тяжеловесно и бессистемно переползая с темы на тему.

Возле Компьеня попутчик сходил, и загодя, задолго до станции, начал возиться с багажом, нервно поглядывая то на часы, то в окно, ёрзая на лавке и шумно, прерывисто вздыхая. Наконец, поезд стал тормозить, и Бутраков, не дожидаясь окончательной остановки, встал, поднял воротник и подхватил саквояж, и тут же опустил его, пытаясь привести себя в порядок перед небольшим зеркалом, висящим в купе.

Но последние десятки метров поезд доезжал дёргаясь, судорожными рывками, отчаянно скрежеща и лязгая, раскачивая вагоны и выпуская пар, так что помещик, постояв так некоторое время, уселся, а вернее, даже упал назад, на сиденье, выглядя откровенно нелепо.

— Да вот, знаете ли… — раскашлялся он в кулак, — поспешил!

Он говорил ещё что-то, но лязг, скрежет и гудки решительно заглушали все его слова.

Наконец, поезд остановился, и Бутраков, многословно и путано распрощавшись, уже почти выходя, вдруг остановился и быстро, остро глянув на отвернувшегося Ваньку, улыбнувшись едва заметно и очень нехорошо.

Будто старая кожа сползла со змеи, и под этой маской оказался кто-то другой…

… показалось⁈

Ванька, видевший этот взгляд в зеркале, не знал… потому что может быть, это просто паранойя, а может быть…

… и нет.

Эпилог

(ЧЕРНОВИК)

Гавань Нью-Йорка гудит переполненным ульем. Повсюду пароходы и парусные суда, снуют, чадно дымя, буксиры, и, специями в этом морском гуляше, разного рода ялики, шлюпки и чуть ли не плоты, предназначение которых человек, не знакомый с морем, поймёт сильно не сразу.

Пароход медленно пришвартовался, и пассажиры первого класса чинно, с достоинством принялись сходить по трапу, провожаемые услужливыми стюардами и матросами, надеющимися на щедрые чаевые. Не без оснований надеются! Вымотанные морем пассажиры дают щедрые чаевые, будто откупаясь от Судьбы, уберегшей их от худшего.

Вслед, не слишком быстро, потянулись пассажиры из кают второго класса, и Ванька среди них, не первый, но и не последний. Меньше чинности, больше нервной суеты, а помощь стюардов принимает несколько фамильярный, даже грубоватый оттенок. Впрочем, пусть их! Плевать.

Он один из многих, как все, но внутри будто игла…

… и в этом он тоже — один из многих!

По трапу спускается густой замес из надежд и чаяний, языков и национальностей, судеб и документов, многие из которых не более правдивы, чем у него.

Сжав пальцы на ручке саквояжа, он подхватил чемодан и пошёл на выход, оставляя позади океан, качку, запахи угля и машинного масла, человеческого пота и табака. Впереди США…

' — Всё правильно, — в который уже раз подумал попаданец, нервно дёргая шеей, — я всё сделал правильно!'

Сомнения, эмоции… сейчас всё в куче, и где там мысли о России, а где о будущей жизни, не разберёт, наверное, и психиатр! Совершеннейший раздрай!

Очередь движется медленно, иммиграционные офицеры не торопятся, да и иммигранты бывают всякие…

Гул голосов, шаги, кашель, крики младенцев, мольбы и молитвы на десятках языках, калейдоскоп национальных одежда и кожи разных цветов и оттенков, запахи, эмоции. Кружится голова, и…

… наконец, его очередь!

Вдохнув, как перед прыжком в воду, Ванька шагнул вперёд, пытаясь успокоиться, натянув на лицо чуть отстранённое приязненное выражение, приличествующее человеку с должным образованием и воспитанием. Кажется, справился… но уверенности нет.

Позади — сложный, длинный переход через Атлантику, в душной, плацкартной каюте второго класса, с двумя десятками таких же счастливцев, которые достаточно состоятельны, чтобы не ехать в трюме. Вполне приличные, а местами даже приятные люди, но гигиена…

Впрочем, грех жаловаться! Они хотя бы имели возможность соблюдать хоть какую-то гигиену, а как пахнет от пассажиров третьего класса, и думать-то страшно.

Долговязый, серый, какой-то выцветший, а может быть, изначально, с рождения блеклый иммиграционный офицер в застиранном сюртуке поднял на него глаза…

… и в них отразилась Власть, какая только может быть у маленького человека, сидящего на Рубиконе судеб.

Ванька несмотря на весь свой опыт, дрогнул на миг, и по лицу чиновника пробежала тень ухмылки.

— Документы, — равнодушно процедил утвердившийся победителем офицер, и попаданец почтительно (хотя внутри всё клокотало) подал бумаги.

Дежурные вопросы о национальности, имени, образовании, порте отбытия…

— Поляк, — будто сквозь вату отвечает Ванька, — Ежи… простите, Георг Ковальски!

' — Чёрт… не надо было говорить, что я поляк!' — запереживал Ванька, вспомнивший, как в США относятся к полякам и ирландцам.

— Ковальски? — вяло переспросил чиновник, приподняв бровь.

— Кузнец, — перевёл попаданец, — предки кузнецами были.

— А… — потеряв интерес, чиновник перелистнул документы, — Образование?

— Гимназия, — отозвался Ванька, не дрогнув лицом, — а потом сдал экзамены на учителя.

— Достойно, — подобрел чиновник, — Место рождения?

— Данциг, — отозвался парень, и, не дожидаясь ответа, добавил, — королевство Пруссия.

Одобрительный кивок, и металлическое перо заскользило по бумаге. Ванька приложил все усилия, чтоб не вытянуть шею самым постыдным, плебейским образом, разглядывая судьбоносные буквы. Наконец…

— Добро пожаловать в Америку, — прозвучали казённые слова, но…

… чёрт подери, они всё-таки прозвучали!

Подхватив чемодан, Ванька двинулся было дальше, но, спохватившись и создав небольшой затор, прочитал-таки документы, выписанные иммиграционным офицером…

… на имя Георга Шмидта, из Пруссии.

Накатило отчаяние… а потом какая-то злая бесшабашность!

— Я менял города, — прошептал попаданец, уже и не зная, кто он, — я менял имена…

* * *

Хлопья мокрого снега сыплются на влажную мостовую, где-то сразу тая, а где-то образуя неверные, грязно-белые островки, настоящие архипелаги посреди блеклых луж. Дневной свет такой же блёклый, постепенно тающий в наступающих сумерках, ещё позволяет видеть происходящее, но уже включаются уличные фонари.

Редкие прохожие, одинокие среди людей, спешат по домам, не озираясь по сторонам, задрав вороты шинелей повыше и вжав головы в плечи.

Колёса наёмного экипажа стучат по мостовой, меланхолично разбрызгивая грязную воду, а кучер, бородатый белесый финн с блеклыми глазами, так сливается с унылым пейзажем, что кажется не вполне человеком, а этаким северным Хароном, везущим своего пассажира в ледяной ад Хельхейма.

Поёжившись от пришедшего в голову сравнения, Борис Константинович нащупал за пазухой револьвер и прерывисто вздохнул. Не то чтобы оружие здесь, в Гельсинфорсе, ему так уж надо, но рельефная рукоять успокаивает.

У конторы пароходства, с надписями на шведском[i], повозка остановилась, и Северный Харон, вытянув руку, ткнул в нужном направлении, каркнув что-то не то на финском, не то на шведском.

— Спасибо, братец, — с фальшивой любезностью сказал Борис Константинович, расплачиваясь с кучером серебром, обошёл, чертыхнувшись, большую лужу и вошёл наконец в контору пароходства, чувствуя, как бешено колотится сердце.

' — Надо было иной маршрут выбрать,' — в который уже раз подумал он, памятуя о том, что Гельсингфорс, ко всему, это ещё и база Русского Императорского Флота, но…

… время, чёрт бы его побрал!

— Сут-тарь? — вежливо поинтересовался приземистый клерк, не вынимая изо рта трубочки, и от этого хамства потомственного дворянина мало не закоротило. Подумать только — хам, явный мужик, и позволяет себе так…

Впрочем, он сдержался… в который уже раз, памятуя прежде всего не о себе, но о Лёвочке, оставленного в номере отеля. При мыслях о его мальчике, с которым они вынуждены бежать из России по вине беглого раба, чиновник, теперь тоже беглый, тяжело задышал, и, опасно побагровев, не сразу взяв себя в руки.

— Нью-Йорк, — произнёс он…

… и оказалось, что русским клерк владеет из рук вон плохо, а финским, шведским и немецким не владеет уже сам Борис Константинович.

Впрочем, скверного русского и скверного немецкого оказалось достаточно, чтобы понять главное, ну а чуть погодя, после отлучки клерка и томительного ожидания, нашёлся какой-то подшкипер, сносно знающий русский, и дело пошло на лад.

— Пассажирский пароход послезавтра, — уведомил Бориса Константиновича моряк, имя которого, равно как и имя клерка, русский дворянин пропустил мимо ушей, не желая запоминать всякую чухонскую мерзость, — через Ригу и Стокгольм…

— А нельзя ли побыстрее? — дёрнув шеей, осведомился чиновник, сильно потея от переживаний.

Получасом позже, после отлучек и консультаций, оказалось, что есть грузовой пароходофрегат, отправляющийся прямо завтра, и там есть две свободных каюты, одну из которых Борис Константинович, не торгуясь, выкупил сразу же.

— Дела, — зачем-то сказал он, сам себя презирая, но не в силах остановиться, — срочно надо в Нью-Йорке быть. Срочно!

' — Оглядеться, — сумеречно думал он, — в Нью-Йорке сперва годик-другой посидеть, связями обзавестись, а там видно будет! Может, прикупить поместье где-нибудь в Луизиане? Уж я-то развернусь! А потом все они у меня…'

[i] До 1863 года официальный язык Великого Княжества Финляндского — шведский, с 1863 — шведский и финский.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Старые недобрые времена 2

Content

Старые недобрые времена 2

Пролог

Глава 1 Все будет хорошо!

Глава 2 Прибытие провинциала в Париж

Глава 3 Двадцать четыре часа

Глава 4 Мушкетеры короля

Глава 5 Слишком много русских!

Глава 6 Без белых перчаток

Глава 7 Я уеду жить в Лондон!

Глава 8 Занимательная этнография

Глава 9 Игра по правилам и без

Глава 10 Без вариантов!

Глава 11 ПТСР

Эпилог (ЧЕРНОВИК)

Nota bene