Владимир Попов

ТИХАЯ ЗАВОДЬ

Моему творческому соратнику, советчику и взыскательному редактору Елене Яковлевне Поповой-Ленской с благодарностью посвящаю

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

За окнами парохода, лениво шлепающего плицами, плывут берега Камы. Плывут медленно, позволяя по краснопогодью вдоволь налюбоваться неистощимым великолепием первозданных лесов. Леса эти то тянутся по отлогим берегам, уходя в глухие затуманенные дали, то круто взбегают на стремнистые возвышенности, то обрывисто срываются в выломы гор, где, огиная выступы и намывы, бегут-спешат, кособочась, к реке вертлявые жилки ручейков и речушек. Белоствольные березняки приютились в расщелинах, придвинулись к самой воде и, покачивая на ветру хрупкими, паутинно-тоненькими веточками, отражаются в ней изломанным, дрожащим частоколом. Не боятся воды и тонкоствольные осинники. Только сосны да ели, эти царственные лесные исполины, держатся подальше от берега, взбираются на самые торчки скальников и там стоят, как дозорные, горделиво озираясь окрест. Нет-нет то на косогоре, то в распадке неожиданно, как мираж, появится небольшая деревенька — пяток, самое большее десяток почерневших от времени бревенчатых срубов, обнесенных давнишней городьбой, да порой из чащобы леса выглянет одиноким оконцем подслеповатая избушка, выглянет — и исчезнет. Чья она? Кто в ней доживает свой век? Вот тоже особняком жалкий стариковский домишко. Еще один, маленький, ладный, точно теремок. «Забиться бы туда, как в нору, — думает Николай. — Никого не видеть, никого не слышать и спать, спать…»

Он и сейчас борется со сном. Веки слипаются и, кажется, вот-вот сомкнутся совсем. Но эти суровые красоты…

Преодолев себя, он выходит на палубу.

Свежий сыроватый ветер быстро сдувает сонливость. Зорче становятся глаза, ярче, свежее краски. Неправдоподобно белыми выглядят стволы берез, искусственной — зелень травы, пробившейся на твердях пустынных мест и в проталинах: весеннее тепло уже завладевало миром, обновленная жизнь вступила в свои права. То тут, то там вальяжно расхаживают коровы с недавно появившимся потомством, тычут морды в травяную бестолочь и отходят дальше, уводя за собой слабеньких детенышей. Но и слабенькие, они, недовольно взбрыкивая, прытко спешат на тоненьких ножках за матерями, чтобы успеть приложиться к тощему вымени. На склонах круч, ловко пробираясь с выступа на выступ, резвятся козлята, соскальзывают и с упрямством несмышленышей одолевают новые опасные места. Озабоченные мамы-козы, беспомощно блея, с тревогой посматривают на них сверху — так и до беды недалеко.

Навстречу пароходу то и дело попадаются связки плотов, порой настолько длинные, что последний растворяется в туманном мареве. Натужно кряхтя, ведут их трудяги буксиры самых разных времен и типов: колесные и винтовые, паровые и моторные. Каждый провожает пароход протяжным, истошно долгим гудком, и каждому он отвечает тем же.

Николаю ведом смысл этой переклички. «Грибоедов» идет в последний рейс, больше он никогда не вернется в порт своей приписки — Пермь. Стар. Его продали геологам, и отныне он будет служить им плавучим жильем. Два-три раза в году, а то и реже передвинут его от стоянки к стоянке — и опять надолго оставят на приколе. Грустная судьба. Но седовласый капитан не утратил бодрости, по крайней мере с виду, — его не покидает надежда, что когда-нибудь приедет на свидание с пароходом, походит по палубе, по машинному отделению, постоит на капитанском мостике, вглядываясь в глубину оставленных на этой реке лет.

Издали капитан выглядит грозным самодержцем, на самом же деле человек он на редкость мягкий, сердечный. Под густыми, низко опущенными бровями добрые, даже наивные глаза, за жесткой щетиной седых усов — усмешливая складка губ. Но сейчас эта складка горестная — каждый оборот колес приближает пароход к месту вечного успокоения.

Подойдя к скучающему в одиночестве пассажиру, капитан принимается рассказывать, каких трудов стоило ему убедить руководителей пароходства навести на корабль лоск — отремонтировать внутренние помещения, покрасить палубные постройки и корпус, не только надводную часть, но и подводную. Не может он передать в вечное пользование новым хозяевам своего верного друга убогим и обшарпанным.

— Даже стариков принаряженными в гроб кладут. А пароход девятьсот первого года рождения, в августе всего сорок исполнится, — заключает капитан свое повествование. Заметив, что собеседник почти убаюкан, спрашивает: — Что это вы в Чермыз? Погостить?

Капитан и мысли не допускает, что пассажир едет в Чермыз на работу. Кто по доброй воде, да еще в том возрасте, когда энергия хлещет через край, когда одолевают дерзкие замыслы, направит стопы на завод чуть ли не петровских времен, к тому же обреченный на снос?

Услышав, что на работу, капитан искренне удивляется — ну какую роль в общем балансе страны играют те полтораста тонн кровельного железа, которые завод с превеликим трудом дает в сутки? Капля в море. И не жаль ли молодому инженеру губить на эту каплю лучшие годы? В Чермыз только за провинности или до пенсии дотянуть направляют. Спился — туда, развалил работу — туда.

Капитан пытливо рассматривает пассажира. Смуглое вытянутое лицо, энергичный рисунок подбородка, в карих глазах не то чтобы мудрость — где ему набраться мудрости в какие-то тридцать лет, — но ум житейский светится. И душа живая, несомненно. Он не поддакивает, не расспрашивает, а вот же видишь на лице то интерес, то сочувствие, то возмущение. Малый как пить дать справедливый и с норовом.

Николай не расположен к откровенным излияниям. Слушает он с интересом, а о себе — ни слова. Капитану это и не по душе, и нравится. Сам он словоохотлив, пожалуй даже слишком, — вон сколько всякого-разного поведал пассажиру, — но чрезмерную разговорчивость других воспринимает как болтливость и осуждает. Болтун — что разлитая вода: весь на поверхности. Скрытные — те интереснее. Как сосуд, в котором неизвестно что.

Неподалеку, тяжело хлопая крыльями, поднялась стайка кряковых уток, потревоженная шумливой громадиной, сделала круг и потянулась вдоль реки. Николай проследил за полетом птиц, пока они не скрылись вдали, так и не сев на воду.

«Охотник», — заключил капитан по загоревшимся глазам собеседника и перешел на новую стежку:

— Пруд в Чермызе — что море. На восемнадцать километров протянулся. По нему даже два пароходика буксирных ходят, плоты таскают. На них шкиперами мои ученики из незадачливых. А уж охотникам там раздолье. Берега пологие, с камышко́м, есть где разгуляться.

На эту приманку собеседник тоже не клюнул, и капитан, досадливо вздохнув, прекратил дальнейшие попытки заглянуть в закупоренный сосуд.

На последней стоянке перед Чермызом пароход задержался. Грузили какие-то ящики, скрепленные металлическими стяжками, возили их из склада метров за сто, уложиться в расписание не успели. Капитан кручинился, гневно покрикивал — он и этот последний рейс намеревался провести образцово, строго по графику, хотя, в сущности, торопиться было некуда: часом раньше, часом позже — какая разница?

Некоторое время Николай стоял у борта дебаркадера, ловя ноздрями приятный смоляно-терпкий дух корья, наблюдая, как в солнечных бликах, осветивших воду, плескалась крупная рыба да мельтешила всякая мелочь, потом посидел в буфете за бутылкой пива, а когда вернулся к себе в каюту, решив наконец лечь и заснуть, то обнаружил, что у него появился попутчик. Им оказался мужчина лет пятидесяти, плотный, кряжистый, черты лица крупные, резкие, как на деревянных скульптурах, а глаза маленькие, глубоко запавшие и плохо понимаемые — не то злые, не то просто настороженные. Этакий мужичок-лесовичок из детской сказки.

Поздоровавшись, Николай сел у окна, чтобы проводить взглядом удаляющийся дебаркадер, поселок, прижатый к берегу и вползающий в ложбину, и хмурый бор на пригорке.

— Как на свежий огляд наши места? — осведомился попутчик. Голос у него низкий, трубный, что еще больше усиливало сходство с лесовиком.

— Красивые, — отстраненно, не повернув головы, ответил Николай.

— И только? Скупы вы, однако. Ве-ли-ко-лепные! А Кама? Ее ни с какой другой рекой сравнить нельзя. Эку красотищу разбросала вокруг! А что дичи да рыбы тут…

Николай показал на бревна, что плыли вниз по течению.

— Да-а, — закручинился попутчик. — Богаты больно лесом, оттого, видать, и не дорог.

Несмотря на нелюдимый вид, попутчик оказался человеком общительным. Зацепившись взглядом за охотничье ружье в чехле, попросил показать. Штучная работа Тульского завода приглянулась.

— Красиво и, главное, надежно сработано, — сказал он. — Я знаете сколько их за свою жизнь перебрал, а вот тоже на «тулке» остановился. Бескурковки в сильные морозы сдают, а эта лупит без единой осечки.

Слово за слово — и вот уже попутчик рассказал, что живет в Чермызе, в доме, еще дедом срубленном, руководит ремонтно-строительным цехом на металлургическом заводе, что работа у него — не бей лежачего, так как строить ничего не строят, а ремонты пустячные, свободного времени много, есть когда и с ружьишком побродить, и с удочкой на озере посидеть.

— А завод что представляет собой? — полюбопытствовал Николай.

— Завод, можно сказать, ископаемый. Построен в восемнадцатом веке, в начале нашего перестроен малость, и больше к нему не прикасались. Знаете, на чем работает до сих пор? На дровах. На дровах электростанция, мартеновские печи, нагревательные. А прокатный стан и отбойные молота приводятся в движение водой.

Что такое отбойные молота и для чего они нужны, Николай видом не видывал и слыхом не слыхивал, но расспросить постеснялся. Приедет — посмотрит.

— И жрет этот несчастный заводишко дров… — попутчик сделал интригующую паузу, — аж тысячу двести кубов в сутки!

— Вот это да! — искренне удивился Николай. — Целый поезд.

— У нас тут счет другой — на плоты.

Попутчик придвинулся к столу, положил на него крепкие руки с толстыми узловатыми пальцами.

— Хорошо хоть, верите. Другим говоришь — плечами водят: загнул, мол. А вообще, скажу я вам, в горячих цехах работа у нас хитроумная и квалификация требуется не какая-нибудь. На мастеровых пожаловаться грех. Отменные. Дело знают, и понукать их не надо, хотя в теории ни бум-бум. Вот с руководителями беда. Не везет. Каждый последующий хуже предыдущего. С третьегоднешнего лета директором Кроханов. В Донбассе, ходят слухи, не сгодился, в Свердловске — тоже, сюда сунули. Узурпатор. Чуть кто не по нему — долой с завода. Так тонко подберется, что и не спохватишься.

Николай знал, что Кроханов в Чермызе, и, когда ему предложили ехать туда, даже обрадовался — хоть один знакомый будет, тем более что Кроханов отличался характером спокойным, незлобивым, на посту заместителя директора по общим вопросам звезд не хватал, но с работой справлялся. Один только грешок числился за ним — частенько за воротник закладывал. И дозакладывался до драки в общественном месте. На этом его карьера в Макеевке завершилась.

От попутчика не ускользнуло, что Николай о чем-то задумался.

— А вы невзначай не в Чермыз? — спросил он.

Николай утвердительно кивнул, и сразу в глазах попутчика появилось что-то похожее на тревогу.

— Проведать кого?

— Нет, по делам, — уклонился Николай от прямого ответа.

Попутчик нервически потер ладонь о ладонь.

— Ну вот что, мил человек, — собравшись с духом, произнес он, уставив на Николая требовательный взгляд, — давайте договоримся по-мужски: я ничего не говорил, вы ничего не слышали. Залетным просто: прилетели, не понравилось — на крыло и айда. А мне, будь что, лететь некуда. Здесь родился, врос и оброс, здесь и помирать буду.

Собеседники замолчали. У обоих испортилось настроение. У одного от оплошной откровенности, у другого… У другого впервые закралось сомнение в правильности сделанного выбора. Впрочем, не выбрал он этот завод. Ему все равно было куда ехать. Принял первое предложение. В Главуралмете очень обрадовались податливости молодого инженера, только что заочно окончившего институт. На этот очень старый и оторванный от мест цивилизации завод другого и калачом не заманишь. Шутка ли сказать — сто километров от железной дороги. Летом, правда, Кама выручает, а зимой… Какой транспорт зимой? Лошадка да розвальни? К тому же завод обречен. Остановить его за нерентабельностью собирались давно, но из года в год эту болезненную операцию откладывали. Не только потому, что область крайне нуждалась в кровельном железе, мягком, пластичном, как медь, и не ржавеющем годами, но главным образом потому, что завод обеспечивал работой немалочисленное коренное население. Четыре тысячи человек были заняты на нем.

Николай продолжал смотреть в окно. Вдали на бугре показалась большая зеленокупольная церковь и роща за ней. До поселка, по его предположению, оставалось километров семь-восемь, но пароход вдруг круто повернул к берегу. Налево от дебаркадера, на фронтоне которого красовалась наведенная по железу синей краской надпись «Чермыз», стояли три длинные баржи, портальные краны выгружали из них металлический лом, руду и известняк и сваливали весь этот груз в огромные, как холмы, кучи.

— Мы здесь что медведи в берлоге, — пояснил спутник. — В навигацию завозим сырье, которое требуется на все остальное время, и вывозим накопившуюся продукцию, в ледостав напрочь отрезаны от всего мира. Глухомань, одним словом. — Попутчик краем глаза оглядел собеседника и вдруг хихикнул. — Песнопевец у нас был местный, еще их бардами называют. Так он, этот бард, стишки презабавные сочинял. — Нараспев, с видимым удовольствием, Чечулин проговорил речитативом: — «Что такое глухомань? Это значит мало Мань, это значит много Вань, много трепа, много бань…» Вот так. — Не сдержав давно назревшего любопытства, спросил без обиняков: — В командировку?

— На работу.

— Кем, разрешите полюбопытствовать?

— Начальником мартеновского цеха.

Попутчик даже присвистнул от неожиданности.

— Вот те раз! Так у нас же есть начальник! Дранников. Между прочим, лучший друг директора.

Взвихривая воду, пароход нацелился носом к пристани; покачиваясь, стал пристраиваться к дебаркадеру.

— Будем знакомы, — попутчик протянул руку. — Иустин Ксенофонтович Чечулин.

— Николай Сергеевич Балатьев.

— Так вот, Николай Сергеевич, уговор: ни-ни.

— Разумеется. Я уже кое-что понял, — понуро ответил Николай, думая о том, до чего же придавлены здесь люди, если испытывают страх даже от пустячной откровенности.

Чечулин взял туго набитый клеенчатый портфель. Николай — свой багаж: чемодан, сверток с теплым пальто и ружье. Это все, что он захватил с собой, уходя из дому.

Послышалась причальная команда, у борта появился матрос и, как только пароход, раскидывая волнишки, уперся в дебаркадер, подвел к нему сходни.

Здесь, соблюдая этикет последнего рейса, выходящих провожал капитан.

— Ну что пожелать могу, Деомид Сысоевич? — прощаясь с ним, сочувственно молвил Чечулин. — Столько лет желал счастливого плавания, а теперь… Здоровья. И вам, и детям, и внукам вашим.

В порыве, которого Николай никак не ожидал от этого грубоватого с виду человека, Чечулин обнял свободной рукой капитана и по-русски трижды расцеловал его. Тряхнул руку капитану и Николай, но в глаза не заглянул, чтобы не увидеть в них неизбывную тоску, а то и предательскую влагу.

Вышли на дебаркадер. Пароход, освещенный солнцем, сверкал свежей краской, надраенной медью и совсем не походил на отжившего свой век старичка.

— От пристани автобусом? — спросил Николай попутчика, чем вызвал у того насмешливую улыбку.

— У нас такой роскоши не водится. Одна легковая, и та у райкома. Лошадкой, если пришлют. Обещали.

Людей высадилось много. Рядом семенила бабка с узелком в руке, какой-то мужичонка, плюгавенький, махонький, к высадке изрядно подвыпивший, ухарскими окриками задевал деловито шагавший люд. Те, у кого ноша была легкой, направились к дороге, большинство же свернуло к узкоколейке, где стояли низенькие, но длинные платформы с металлоломом и чугунными чушками.

— Эти въедут прямо в завод, — кивнул на них Иустин Ксенофонтович, бодро вышагивая рядом с Николаем своими короткими, врастопырку, ногами. — У нас вход и выход по пропускам, а въезд и выезд — сколько угодно.

— А мы как?

Иустин Ксенофонтович бегло кивнул.

— А мы вон на той рыжей, что ушами прядет.

Неприязненное отношение к Чермызу родилось у Николая еще до того, как он увидел поселок, и усиливалось с каждой минутой. Деревянные тротуары вдоль улиц, сколоченные кое-как, шаткие, дырявые, уносили воображение куда-то далеко, в средневековье. А бревенчатые дома, все на одну колодку, без единой своеобычности, напоминали крепости. Это впечатление усиливали маломерные, как бойницы, окна, высокие заборы, массивные ворота, увенчанные тяжелыми навесами, глухие тесовые крыши, сплошь покрывавшие дворы. Никуда не просунуться, ниоткуда не выбраться. Даже собакам. Не видя, что делается за забором, но реагируя на шумы извне, они вели непрекращающуюся ни на секунду бестолковую и занудливую перекличку. Только какая-то махонькая собачонка, оглашая улицу дробным рявканьем, стремглав неслась за взъерошенным котом, пока тот не взлетел в удобное место на забор. Испуг кота был столь велик, что спина его выгнулась дугой, а шерсть встала дыбом.

Чечулин усмехнулся.

— Личные счеты.

Поселок делился на два — верхний и нижний. Центр был в верхнем. Величественного вида стародавняя церковь с колоннами, с могучим куполом, напоминающим шлем витязя, поднималась над этим распластанным однообразием как командная высота и только подчеркивала всю его убогость. На унылой базарной площади с тремя рядами крытых прилавков ветер расшвыривал разный мусор и обрывки бумажья. Вокруг этой площади разместились приметные здания поселка — старинный добротный особняк бывшего управляющего с нелепыми деревянными полуколоннами по фасаду, якобы поддерживающими крышу, ныне школа, двухэтажное оштукатуренное, но давно не беленное здание заводоуправления и новый большеоконный дом райкома партии.

По дороге проехал на велосипеде паренек, явно задаваясь своим двухколесным чудом; другой, с продувной физиономией, шел вразвалочку, непринужденно насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик.

Непрестанно озираясь, словно делал что-то предосудительное, Чечулин подвез Николая к Дому заезжих. Прощаясь, снова напомнил, что они незнакомы и, ежели паче чаяния встретятся у директора, будут знакомиться заново.

Заспанная дежурная, круглолицая, да и в остальном составленная из одних шаров, встретила Николая как врага. Жильцов у нее не было, не было и хлопот, а тут нежданно-негаданно человек, грозивший нарушить безмятежный покой. Принять постояльца без разрешения директора она категорически отказалась и даже вещи позволила оставить лишь после долгих унизительных просьб, предупредив, что за сохранность их не отвечает.

Из этого дома Николай вышел совсем мрачным. Невольно шевельнулась мысль: а что, если плюнуть на свое назначение да сорваться отсюда подобру-поздорову? Этому, правда, препятствовало одно осложняющее обстоятельство: денег оставалось в обрез. До Свердловска он еще доберется, а дальше? Рассчитывать же на главк не приходится. Рассерженные его самовольством, кадровики, конечно, откажут в направлении на другой завод — и что тогда?

Выбранив себя за беспечность, свойственную русским — тратить все заработанное, ничего не откладывая в «аварийный фонд», — Николай пошел по поселку, чтобы отыскать удобное место, с которого можно было бы как следует рассмотреть завод. Место такое он быстро обнаружил. Оно оказалось там, где и предполагал, — на пригорке, сразу же за церковью, ничем не огороженной.

И вот тут у него заныло сердце. В низине, за широкой и длинной плотиной, распластались крохотные корпуса того, что называлось металлургическим заводом. Не сразу сообразил он, какое из нескольких приземистых зданий мартеновский цех. Уж не та ли прижавшаяся к откосу ржавая коробка с двумя тощими железными трубами, из которых вяло шел сизый дымок? Другая коробка рядом тем более не мартеновский цех, потому что из него торчала только одна труба.

В здании, примыкавшем к плотине, что-то беспрерывно ухало, и Николай решил, что это работают те самые отбойные молота, о которых упомянул Иустин Ксенофонтович. Ну а пакгаузы вдоль узенькой речушки, породившей пруд, — очевидно, склады готовой продукции. Догадку подтверждали пустые баржи, разместившиеся вдоль причала, и лошади, подвозившие к ним крохотные вагонетки, груженные листовым железом. Лошади, как он понял, были единственным видом внутризаводского транспорта.

Чтобы не видеть этого убожества, Николай отвернулся, и перед мысленным взором его встала панорама завода, который покинул. Тот завод, тоже стоящий на берегу пруда, возвышается над всем городом, украшая его и возвеличивая мощными башнями домен и воздухонагревателей, бесчисленными корпусами огромных цехов с трубами, упирающимися в небосвод. Даже складские помещения выглядели там куда солиднее, чем эти жалкие цеховые коробки.

Острое сожаление о содеянном пронзило его. Не тишь заупокойная нужна ему сейчас, а наполненная смыслом круговерть заводских дел, не чужие, незнакомые люди, а коллектив, к которому привык, с которым сжился. Так что? Сделал опрометчивый шаг, наглупил? Да, глупо, пожалуй, было сорваться с родных мест и, не мудрствуя лукаво, бежать куда повелит судьба, хоть к черту на кулички, только из-за того, что один-единственный человек, пусть самый близкий, разлюбил его. Дорого придется заплатить за свою бесшабашную горячность, за скоропалительное решение. Вспомнились недоуменные лица людей, с которыми успел попрощаться, вопросы, на которые не мог ответить. Что они подумали о нем? Получил диплом инженера — пустился делать карьеру? Так он и без диплома работал помощником начальника цеха — и какого! Современного, оборудованного по последнему слову техники. В его ведении было шесть трехсоттонных печей, каждая из которых давала металла в четыре раза больше, чем весь этот захудалый заводишко. Там, в том цехе, помимо технологических задач ему приходилось решать и задачи оперативные, походившие по своей сложности на игру в шахматы, — все возможные варианты нужно продумать и рассчитать наперед.

А какие задачи придется ему решать здесь? Здесь можно одичать, опуститься, потерять квалификацию. Нет, бежать от этой дремучести, бежать…

Николай так погрузился в свое отчаяние, что не заметил проехавшую мимо пролетку и не сразу понял, что его окликнули. Оглянулся. Из пролетки ему махал рукой Кроханов.

Это был уже не тот Кроханов, которого помнил Николай. Он пополнел, поважнел и выглядел далеко не таким миролюбивым, каким казался прежде. Красивое лицо его, на котором все еще молодецки горела пронзительная синева глаз, выражало надменность.

— Что-то ты ко мне не торопишься, — неприязненно произнес он вместо ответного приветствия.

— Решил оглядеться, — замялся Николай.

— Это успеется. Давай-ка в кадры, потом ко мне. Я скоро вернусь.

«Поднесла нелегкая… — подосадовал Николай. — Теперь, хочешь не хочешь, придется зайти». Проводив глазами пролетку, за которой тянулся длинный шлейф пыли, Николай зашагал в заводоуправление.

Весь штат отдела кадров состоял из двух человек, да и тем, видно, делать было нечего. Впрочем, и сами они этого не скрывали. Мумифицированный хилогрудый мужчина пенсионного возраста не оторвался от газеты, когда вошел Николай, и девушка с пепельной косой и пылающими от избытка здоровья щеками невозмутимо продолжала вязать, словно это входило в круг ее обязанностей.

Когда Николай назвал себя, лицо кадровика не отразило даже естественного любопытства.

— Документы, — жестко потребовал он, как будто перед ним стоял задержанный преступник. Увидев, что посетитель не торопится выполнить требование, отрывисто пояснил: — Направление, трудовую книжку, паспорт.

Николай изучающе рассмотрел рьяного служаку. Изъеденное оспинами лицо, лисий нос, линялые, отжившие, лишенные выражения глаза.

— Я еще не решил, останусь ли.

— Чего ж тогда пожаловали, скажите на милость?

— Выяснить условия.

Кадровик выбросил перед собой руку, с начальственной суровостью посмотрел на Балатьева.

— Ваш паспорт. С кем я разговариваю?

Как пожалел потом Николай, что выполнил эту, казалось бы, невинную просьбу.

Получив паспорт, кадровик педантично просмотрел его листок за листком, положил перед собой на стол и молниеносным движением влепил жирный прямоугольник «принят».

— Оперативны вы однако… — сквозь зубы процедил Николай, взбешенный тем, что его так ловко провели, — с такой отметкой куда сунешься?

Расписавшись и поставив дату, кадровик вернул паспорт владельцу, с внутренним ликованием отозвавшись:

— Опыт-с, молодой человек. Опыт-с. Сюда так просто не заманишь, а инженеров у нас, да еще со стажем практической работы, меньше чем пальцев на руке. Теперь выговаривать условия идите к директору.

«Мальчишка, недоумок, и тут попался на крючок, — распекал себя Николай, поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. — Так опростоволоситься…»

На дверях с обеих сторон коридора таблички: «Плановый отдел», «Финансовый отдел», «Отдел труда и зарплаты», «Технический отдел», «Транспортный отдел», «Главный инженер», «Главный…» «Главный…», «Главный…»

«Все как на солидном заводе», — не без иронии отметил Николай.

А вот и дверь с табличкой «Приемная».

И тут как на солидном заводе. Секретарша за столом с телефонами и пишущей машинкой, стулья для посетителей и две двери одна против другой — кабинет директора, кабинет главного инженера.

Отложив в сторону книгу, секретарша неторопливо повернулась к вошедшему, и ее большие, детски доверчивые глаза на тонком юном лице приветливо засветились.

— Вы — Балатьев?

Николай молча наклонил голову, совместив в этом жесте и подтверждение, и приветствие.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Андриан Прокофьевич сейчас придет. — Секретарша показала на стул, стоявший не у входа, не у стены, а у ее стола, и, завершая ритуал знакомства, добавила: — Меня зовут Светланой.

— Хорошее имя. Кстати, еще дохристианских времен. Светлана и Лада.

— Что вы говорите?! — пришла в восторг Светлана. — А у меня тетя — Лада. Мамина родная сестра.

Николай чуть оттаял. Оказывается, и здесь встречаются вежливые и радушные люди.

— А меня…

— Знаю. — Светлана смотрела на посетителя не прячась, не таясь, с какой-то милой провинциальной непосредственностью. Уловив его настроение, сказала доверительно: — Ну что вы так, Николай Сергеевич… У нас, конечно, не Рио-де-Жанейро и даже не Макеевка, но все же лучше, чем кажется с первого взгляда. И самое главное — народ тут хороший.

— Да? — скептически прищурился Николай.

— Представьте себе. — Уязвленная предвзятостью, Светлана многозначительно добавила: — Хороший, конечно, для хороших.

Николай истолковал этот воинственный ответ по-своему: значит, сам плохой, если другие плохими кажутся, и подосадовал на себя, что напросился на него. Неверно, безусловно, составлять мнение о здешних людях по двум-трем встречам и бестактно высказывать его.

Заметив, что ухудшила и без того плохое настроение приезжего, и досадуя на себя, Светлана снова попыталась найти контакт с ним.

— Вы напрасно скептически настроились. Поверьте, это сначала все видится в мрачном свете. Потом люди привыкают и, случается, даже остаются у нас навсегда. Естественно, те, кто может оценить прелести деревенской жизни…

— …и не видит недостатков, — добавил Николай. — Я закостенелый урбанист.

— Вашему возрасту закостенелость не подходит. И такой пессимизм тоже. Поживете в захолустье — что тут плохого? Здешнюю жизнь узнаете. А то все ищут уюта и благополучия.

Николай отдал должное мягкосердечию девушки. Царапнула — и наложила пластырь. Признательно заглядывая ей в глаза, сказал уже совсем по-другому, смягченно:

— Ну тогда точнее: врожденный горожанин.

— Кроханов тоже горожанин. Поначалу рвал и метал — дыра, глухомань, как можно жить здесь? А сейчас доволен, и даже очень.

— Признаться, мне и подумать страшно, что Чермыз станет моим привалом, даже ненадолго.

— Не зарекайтесь. Может, и вы… Тем более когда нужно закалить дух, забыться, успок… — Светлана запнулась, увидев, как диковато блеснули глаза приезжего.

— А что вы знаете? — спросил Николай, невольно выдав себя. — Откуда?

Лицо Светланы заалело.

— Николай Сергеевич, сколько вам лет?

— Молодость на ущербе, лучшая пора позади.

— Почему позади?

— Говорят, что если до тридцати жизнь не удалась…

— А вы тщеславны… — Сделав это открытие, Светлана неодобрительно посмотрела на своего визави.

— С чего вы взяли?

— Ну как же? «Не удалась…» Наркомом в такие годы никому еще не довелось стать.

Николай подумал, прежде чем отреагировать на незлобный выпад, — не хотелось, чтобы у этой славной девушки создалось о нем неверное впечатление.

— Но таких, что не познали разочарования…

Светлана опустила глаза, как это делают скромные люди, когда им открывают больше того, на что рассчитывали. В ней была та особая, приятная милота, которая приковывает взгляд, не позволяет отвести его.

— Так вот, Николай Сергеевич, расшифрую загадку. Кроханов спрашивал о вас. У вашего начальника, по телефону. Стругальцев, кажется. Какой специалист, почему ушли, какой характер, пьете или нет, ну и так далее. Только это между нами. Договорились?

Подтверждения Светлана получить не успела, так как в приемную вошел Кроханов. Покосившись на Балатьева, будто застал за чем-то предосудительным, он прошествовал в кабинет и захлопнул дверь. «Ничего себе номер! Вернулся не в духе или попросту хамоват по натуре?» Николай озадаченно посмотрел на Светлану.

— Психологическая подготовка, — шепнула она. — Демонстрирует крайнюю свою занятость и подчеркивает разницу в служебном положении.

— В Макеевке я к нему заходил без подготовки.

— Там вы от него не зависели. — Светлана продолжала говорить шепотом, хотя дверь в кабинет была обита дерматином. — А здесь все зависят.

— Ну уж…

— Я не преувеличиваю, Николай Сергеевич. Даже городские организации. И в этом нет ничего удивительного — единственное предприятие в районе. Ремонт сделать — к Кроханову обращаются, достать какие-либо материалы — к нему же, устроить на работу — опять без него не обойтись. Здесь он фигура первозначная, самый знатный на всю округу, все трепещут и все понемногу развращают.

Николай отдал должное смелости девушки — не знает ведь, что он за человек, можно ли довериться ему, и не использует ли он эту откровенность ей во вред.

— Своей независимостью вы опровергаете себя, — сказал он, ободряюще улыбнувшись.

— Я здесь временно, до сентября.

— А потом? Поступать в вуз?

— Возобновлять учебу. Я в нелепейшем академическом отпуске. Ногу сломала на соревнованиях по лыжам.

Присутствие за стеной директора связывало Светлану. Снова положила перед собой книгу, предоставив Балатьева самому себе.

Из кабинета иногда доносились телефонные звонки, зычный, перемежаемый сухим покашливанием голос Кроханова, но большую часть времени было тихо.

Не будь штампа в паспорте, поднялся бы Николай, вышел бы из приемной, расправил плечи — и скорее назад. Денег на билет набралось бы, а там — будь что будет. Но он сидел и ждал вызова, изредка поглядывая на девушку.

Наконец зазвонил внутренний телефон, и даже Николай услышал: «Пусть войдет».

И кабинет у Кроханова солидный. Большой, вытянутый, с огромными окнами и со всеми аксессуарами директорского кабинета: стол, образующий с дополнительным букву «Т», диван для отдыха, сейф, книжный шкаф со справочной литературой. Один только предмет не совмещался с его убранством — похожее на трон дубовое кресло с высокой резной спинкой и резными же на концах подлокотниками. Явно буржуазным происхождением кресла Кроханов пренебрег ради удобства, а может, потому, что оно добавляло ему сановности.

— В отделе кадров был? — осведомился Кроханов, когда Николай подсел к его столу.

— Был.

— А почему такой смурной?

— Понял, что допустил ошибку.

— Вот как! — Кроханов нервически стал выстукивать карандашом, который держал в руке, что-то похожее на морзянку, — ответ ему, по всей видимости, не понравился. Однако сказал миролюбиво: — Что ж, такая наша житуха. Ошибаемся, исправляем…

— …опять ошибаемся…

Кроханов подержал Балатьева под своим цепким взглядом.

— Что-то подтянуло тебя, браток. Там ты сытее был. — В голосе не то сочувствие, не то злорадство.

— Жирным я никогда не был. В цехе не зажиреешь.

— Диплом, — потребовал Кроханов с интонацией, сухостью напомнившей Николаю интонацию начальника отдела кадров.

Николай достал из кармана пиджака свеженький диплом, положил на стол.

— Глянь-ка, с отличием, — уважительно произнес Кроханов. — За что ж отличие?

— За спецчасть. Режим скоростных плавок в трехсоттонных мартеновских печах.

— Заочник, стало быть?

— Да, двойной тягой, без отрыва. Вот потому и подтянуло.

Кроханов глубокомысленно потер кончик мясистого носа, впрочем довольно ладно пригнанного.

— Давай направление.

Прочитав письмо из Главуралмета, с подчеркнутым небрежением отбросил его в сторону.

— Начальник цеха, между прочим, мне не нужон. Он у меня есть и устраивает по всем показателям.

Николай с облегчением вздохнул. Появилась надежда умотать отсюда по взаимному согласию, не входя в конфликт с главком.

— Вот и хорошо. Была без радости любовь, разлука будет без печали.

— А разлука с женой у тебя тоже вышла без печали?

Николая покоробила такая бестактность. Чтобы пресечь дальнейшие изыскания в этой области, решил осадить Кроханова:

— Не будем, Андриан Прокофьевич. К делу не относится.

— Вот как? А я думаю, что относится. Я тебя нанимаю и должен знать, на что ты способный.

«Тебе еще толковать о моральном облике», — чуть было не сорвалось с языка Николая, но и этот выпад директора он решил обратить в свою пользу.

— Выходит, и по сему пункту не подхожу. Когда идет пароход обратно?

— А штампик? — ехидно прищурился Кроханов, уперев подбородок в кулаки.

— Поставьте другой — «уволен».

Лицо Кроханова отразило сложные душевные колебания. Он с удовольствием сделал бы это, но отправить назад специалиста при наличии вакантных должностей на заводе значило бы нарваться на скандал. И он завилял:

— Ишь какой быстрый! Как в командировке? Прибыл — выбыл! День отъезда, день приезда — один день? Ну, ладно шутить, на мою голову и так достает всякого-разного. Давай серьезно. Мне видней, чем главку, куда тебя пристроить. Сядешь на технический отдел. Там нет начальника и вообще никого нет.

— Вот те на! — проговорил Николай одеревенелым языком. — А чем мне там заниматься?

Надсаживая голос, Кроханов молвил:

— Толковый человек найдет чем. По совместительству пристегну еще бриз. Полторы ставки получать будешь.

— Нет, только в цех, — безапелляционно заявил Николай, втайне надеясь, что директор не уступит и на том они разойдутся.

Кроханов снова задержал на нем тяжелый взгляд, сказал значительно, увесисто:

— А ты почему решил, что потянешь? Обломаешь зубы как пить дать.

— Шесть печей тянул, и каких! А здесь что?

— Скажи на милость — здесь что! У нас работать хужей, чем в новых цехах. Поопытнее тебя были, да скалывались. Никаких экспресс-лабораторий, приборов, анализов. Все на глазок. Тут другая выучка требуется. И газ другой — дровяной, сырой, холодный, и люди другие. Иначе как горлом да матюгом не прошибешь.

«И народ тут хороший», — вспомнилось Николаю.

— Нет, только в цех, — упрямо повторил он и замер в ожидании гневной вспышки.

Но ее не последовало. Кроханов понял, что Балатьева нахрапом не взять, и решил изменить тактику.

— Ну войди в мое положение, — выговорил он почти просительно. — Не могу я без конца Дранникова дергать. То в начальники, то в замы. Сколько, почитай, было так. Самолюбия у всякого есть. Повернется — живите как хотите, с меня хватит.

Николай задумался. Если Дранников в самом деле рассчитается, тогда уж ему наверняка отсюда не вырваться — не бросишь же цех на произвол судьбы. А тешить себя мыслью, что на этот гибельный завод удастся заполучить второго такого чудака, как он, бесполезно. Недаром в главке так возликовали, когда он согласился на Чермыз.

— Тогда отпустите с миром на все четыре стороны.

— «Отпустите»! — хохотнул Кроханов. — Это разговор в пользу бедных. Выход один: техотдел.

— Какие тут технические проблемы? Дрова колоть да лошадей ковать?

В пренебрежении Балатьева к отделу Кроханов узрел нечто большее — пренебрежение к нему как к директору, но решил не разжигать костер.

— Лады. Цех так цех, — сказал внешне спокойно, вроде и не было между ними препирательства.

Раздался телефонный звонок. Кроханов снял трубку.

— Иду, иду!

Надев пиджак и прихватив с вешалки кепку, он торопливо зашагал к двери. Уже взявшись за ручку, не удержался, пригрозил:

— Только ты об этом пожалеешь!

Балатьеву не оставалось ничего другого, как забрать свой диплом и покинуть кабинет. На душе было муторно. Не только оттого, что вопрос решился не в его пользу, но и от самой окраски этой встречи. Он привык уважительно разговаривать со всеми, независимо от рангов, привык, что и с ним разговаривали вежливо. А Кроханов повел себя, как распоясавшийся купчик с провинившимся приказчиком, неведомо почему упорно «тыкал» и невольно побуждал на ответную резкость. Как сложатся у них отношения в дальнейшем, если начались они со взаимной неприязни?

— На чем договорились, Николай Сергеевич? — словно издали услышал он голос Светланы.

Ответить не успел — в проеме двери появился вернувшийся Кроханов.

— Светлана, выдай ему пропуск в завод и ордер в Дом заезжих.

— Там же комнаты на шестерых, — попробовала возразить Светлана.

— Для начальника мартена у меня квартиры нет.

Исчезнув так же внезапно, как и появился, Кроханов лишил Николая возможности требовать своего по крайней мере сегодня.

— Вы попали между двух огней, — выписывая ордер, сказала Светлана.

— Как это? — не понял Балатьев.

— А так. Не нужны вы ни Кроханову, ни тем более Дранникову.

— Это не суть важно, я огнеупорный, выстою.

Светлана наградила Балатьева взглядом, в котором уважение смешивалось с сочувствием.

— В таком случае дерзайте.

Тяжелым грузом ложится на человека сознание допущенной ошибки, особенно если она непоправима. Непоправимость случившегося была очевидна. Николая несло сюда стремление к активной деятельности, которая приносила бы реальную пользу, а не просто рядовая занятость. Настроение у него ухудшалось час от часу. Его стала раздражать каждая мелочь. И любопытство, с каким пялили на него глаза прохожие (здесь все знали друг друга в лицо, всякий заезжий был редкостью, на таких смотрели, как на заморское диво), и шалости мальчишек, затеявших игру в чурки прямо на дороге и поднявших такую пыль, что от нее спирало дыхание, и расшатанные доски тротуаров с предательски зияющими щелями, куда того и гляди могла провалиться нога. А дома-крепости вызывали острое чувство одиночества и отчужденности.

Вечер он скоротал с дежурной Дома заезжих, а точнее — с комендантшей. Именно так называли в поселке хозяйку сего заведения за начальственный нрав, а еще потому, что совмещала она в своем лице весь штат — от уборщицы до директора. Взяв ордер и узнав, что Балатьев приехал на работу, да еще начальником такого важного цеха, как мартеновский, женщина сменила гнев на милость, отвела самую лучшую койку — в нише за шторкой, — и, когда он с удовольствием, зачерпывая воду пригоршнями, поплескался до пояса над тазом, смыв с себя грязь и усталость, протянула свежий рушник, пояснив: «Прямо с воздуху», а затем стала потчевать чаем и нескончаемыми россказнями, каким не был и был рад: все же некоторые полезные, даже важные сведения он получил.

Пока комендантша рассказывала, как проращивают на Урале рожь для солодовой бражки, которая «и заместо воды, и заместо еды, и заместо вина», да как важно, чтобы на шее у коровы висело ботало, по звуку отличное от других (заблудится в лесу — сразу найдешь), Николай слушал с пятого на десятое, но когда разговор перешел к укладу жизни, навострил уши. С незапамятных времен сохранились в этик краях старые устои. У каждого свой дом, своя делянка для сенокоса, свой огород, своя скотина. Даже летом не переводится свежее мясо. Зарезал сегодня Парфен Парфеныч телку — и разнес мясо по соседям. А дня через два Петр Петрович делает то же самое. Зимой и вовсе просто — при морозах крепких да стойких. Пельменей как налепят семьей в ноябре — до самой весны с ними в холодной кладовке «ничо не деется». Базара в поселке нет, потому что продавать незачем и покупатель не отыщется — у каждого всего «сколь надоть».

— А базарная площадь для чего существует? — прорвался с вопросом Николай.

— А то как же без ее? В самом центере. Перед праздниками бывает привоз колхозный. А поселковые за грех почитают. Водку лакать не грешно, девку потискать за грех не считается, а чтоб на базаре продать… Хоть зря. Накопилось гороху, чи меду, чи залишнюю телушку бог послал — что бы на базар, да за красную цену. Ан нет. Продаст соседу почти что задарма — не лежать же добру без пользы.

— Смехота.

— Вам, может, и смехота, а так заведено.

— Ну а мне, холостяку, как быть?

— Хозяйством обзавестись надоть. При фатере обязательно чтоб сотки три земли было. И дежку беспременно купить надоть.

— Это бочку, что ли?

— Ее, ее.

— Что, предмет первой необходимости?

— А то как же? Рыбу где солить будете? У нас все промышляют. Рыбы тута… По сто хвостов с лова быват. Все больше таймень, муксун, налим и щука. Случатся, и зеворотные хариусы попадаются в омутах на уду. Жирные-прежирные. А зимой… Вода в пруде убавлятся, рыба задыхаться начинает — вот тута не зевай. Нарубят мужики прорубей — к ним рыба шалелая табунами прет воздуху наглотаться. Тогда бери хоть багром, хоть черпаком, хоть руками. А засолить — дело нехитрое, была бы желания. — Комендантша неумело раздвинула отвыкшие от улыбки губы. — С ружьишком осенью походите, уток набьете. Их у нас коптят.

— А кто без ружья?

— Тот и без уток. В Чермызе нет такого, чтоб не знал места, где всякая живность водится. Пойдет который, глядишь — тащит то зайцев, то даже кабанчика.

Николай придержал горькую усмешку. Все, что с таким старанием расписывала Ульяна, и все ее житейские наставления не только не вызвали у него интереса, но даже усилили жалость к себе.

— А кино, допустим, есть где посмотреть? — уже не без сарказма осведомился он.

— Нет кина. Клуб, что из церкви приспособленный, на пудовом замке. Вроде ремонтировать собираются, тольки когда…

— А что у вас есть? — нетерпеливо перебил Николай.

— Столовая возле заводской ограды, вход с площади. С людьми в ей поговорить можно и выпить завсегда, а кормежка — ни приведи господь какая злыдная. Не то чтоб голодно, но без души. — Комендантша утерла фартуком вспотевшее от напряженного разговора лицо и, вспомнив, что постояльцу до сих пор неведомо ее имя, почему-то стыдливо сообщила: — Зовите меня Улей. Ульяна я.

2

Заводской гудок подал голос, когда Николаю еще неудержимо хотелось спать (сказывалась разница во времени — в Донбассе было только четыре часа ночи), но выработанный годами рефлекс на гудок сделал свое дело: сон схлынул.

Хмурое, совсем не весеннее утро заглядывало в окно, где-то самозабвенно горланил петух, с улицы доносился дробный перестук каблуков — люди шли на работу.

Ульяна уже ждала жильца в своей комнатенке. На столе весело шумел самовар, лежали вареные яйца, ломтики рыбы семужьего посола, от которой шел незнакомый, но аппетитный дух. В обязанность комендантши кормить постояльцев не входило, но новый жилец расположил к себе — никто до сих пор не проявлял такого интереса к ее россказням.

Короток путь до завода, хотя, впрочем, все дороги здесь коротки. Людей прибавлялось. Все, кто жил в верхнем поселке, шли этой единственной дорогой. Подстегиваемый общим темпом, Николай тоже невольно убыстрил шаг.

Спустившись с пригорка и миновав конный двор, удививший своей обширностью, нежданно-негаданно увидел у закрытых ворот завода огромное стадо овец и коз, беспокойно теснивших друг дружку, отчаянно блеявших и мемекавших. Как только раздался второй гудок — он означал, что до начала смены осталось полчаса, — и ворота распахнулись, вся эта живая лавина устремилась в завод и помчалась целенаправленно налево, туда, откуда доносился истошно-пронзительный звук циркульной пилы.

— А этим что надо? — спросил Николай, предъявляя пропуск в проходной.

— Лешак бы их поудавил! — в сердцах выругался вахтер и стал объяснять: — На дроворазделку поперли кору обгрызать. Покудова сушняк шел да хвойный — их тута и в помине не было. А теперича сырой да смешанный погнали. Людям от него мука, а этим в удовольствие.

— Беспардонный народ. Нарушать технику безопасности… — пошутил Николай и не удержался от улыбки, глядя, как закатился веселым смехом вахтер.

Всякий опытный металлург непременно начинает осмотр цеха с тылов, и Николай, как ни хотелось ему поскорее увидеть печной и разливочный пролеты, пошел к началу всех начал — на шихтовый двор.

В Макеевке шихтовый двор представлял собой огромное крытое здание с железнодорожными путями, с мостовыми кранами, снабженными мощными магнитами и грейферами. Магнитами грузили металлолом и чугун, грейферами — сыпучую часть шихты, рука человека ни к каким материалам не прикасалась. Здесь же это был самый настоящий двор, все сваливалось под открытым небом, и все грузили вручную в крохотные железные короба — мульды, стоящие попарно на крохотных вагонетках. Скрежетали лопаты, вгрызаясь в кучи руды и известняка, глухо постукивали забрасываемые чушки чугуна, позванивали мелкие куски металлолома. Крупные же куски металла, которые не под силу поднять одному, сообща толкали по наклонным доскам. Как только мульды наполнялись, коногон подводил лошадь, цеплял вагонетку крюком и вез ее в цех — одну-единственную вагонетку.

Посмотрев вслед коногону, уныло шагавшему рядом с пегой лошадкой, от напряжения выгнувшей хвост дугой, Николай вспомнил длинный поезд мощных четырехмульдовых вагонеток, который вывозил паровоз с шихтового двора его цеха, подавая к печам сразу двести тонн груза. Вспомнил и подумал: «Сейчас лето, тепло и сухо, а как тут работать осенью, под дождем и ветром? А в зимнюю стужу? А в метель? Морозы за сорок и снега невпроходь…»

Под его ногами дрогнули рельсы, и теперь уже другая лошадь, крупная, сильная, вороная, отпугивая подрагиванием кожи досаждавших мух, легко повезла другую вагонетку. Николай сошел с рельсов, стал в сторонке.

— Эй ты, подальше! — крикнул ему коногон. Когда поравнялись, пояснил: — Эта сатана хуже собаки. И своих кусает. К тому же брыкается.

Скосив глаза и прижав уши, вороная проследовала своим путем, с храпом прочистив горло. Николай двинулся вслед, решив осмотреть металлолом. Первые навалы состояли в основном из мелочи, потом шли кучи негабаритного лома, который ни в какую мульду не сунешь, — часть его резали автогенщики, часть, что поменьше, молотами и зубилами разделывали рубщики. А дальше и вовсе пошли горы путаной жести и консервных банок. Возни с этим хламом много, а польза ничтожна.

У въезда в здание цеха, то самое, которое воспринял вчера как ржавую коробку, Николай остановился, пропуская вороную (возвращаясь, злопамятная кобылица снова нацелилась в него немигающим косым глазом, что, должно быть, означало: а ну-ка посторонись подобру-поздорову), и вошел под крышу, только когда она удалилась.

В непривычном взгляду узком приземистом цехе разместились две маленькие, словно игрушечные, печи. На той, что была ближе, шла завалка. Неуклюжая и тихоходная машина, видимо местной конструкции и местного изготовления, ввела в печь мульду, перевернула ее там и медленно вынесла обратно. Завалив две мульды, машинист спрыгнул на площадку, присел на корточки и закурил в ожидании, когда привезут следующую вагонетку.

У другой печи несколько человек в одинаковых серого брезента спецовках наблюдали, как подручный сталевара сливал пробу на чугунную плиту. Вынув из кармана синее стекло, Николай тоже взглянул на металл. Цвет и жидкоподвижность его свидетельствовали о том, что он достаточно горяч.

— Хороша, — заключил самый пожилой из всех здесь находившихся, коренастый человек с лицом неулыбчивым и властным. Отбросив цигарку, скомандовал: — Разделывать отверстие!

— Будем знакомы. — Николай протянул руку, назвал себя. — Нетрудно догадаться, что обер.

— Будем, товарищ начальник, — непринужденно отозвался обер, хотя Николай умолчал о своей должности. — Аким, сын Ивана, по фамилии Чечулин. Обер, так и есть.

— Осанка и хватка подсказали, — пояснил Николай, — хотя очки на кепке могли сбить с толку — у оберов обычно стекла, к тому же в замысловатой рамочке.

— Здесь своя заправа. — Голос Акима Ивановича прозвучал заносчиво. — У обера, да и у мастера в нашем цехе руки завсегда должны быть свободные, чтоб в любую минуту подсобить мог. Рамки со стеклом только начальство носит. Поглядел, спрятал и пошел.

Аким, сын Ивана, сразу понравился Николаю. Держался он с достоинством, как человек, знающий себе цену, и не прятал иронического любопытства в широко поставленных глазах.

Николай поздоровался с остальными печевыми. Сталевар произвел на него странное впечатление. Худосочный, жердистый, меланхолически-задумчивый, как будто решал головоломную задачу. Фамилию свою не назвал, но руку пожал с такой силой, что, будь Николай послабее, пальцы у него хрустнули бы.

— Вячеслав Чечулин, — исправил оплошность сталевара обер-мастер.

Николай не смог сдержать улыбки. Только с тремя мужчинами познакомился он в Чермызе — и все три Чечулины. Поинтересовался:

— Где вы насобирали их столько, Чечулиных?

— Кто говорит — от одного большого рода поселок пошел, а я так думаю, фантазии у праотцев оказалось маловато, — ответствовал Аким Иванович.

— А по отчеству как вас, Вячеслав?

И опять же за неторопливого сталевара ответил обермастер:

— Нас всех тут по именам гоняют. Да и неудобно по отчеству называть, а дураком обзывать…

— В нашем цехе тысяча сто человек работало, однако ж…

— И всех по отчеству? — В голосе обер-мастера скользнуло недоверие.

— Всех нет, но ведущих…

— Тогда — Евдокимович.

Аким Иванович приказал снова достать пробу.

Подручный налил металл в стаканчик, вытряхнул из него еще красный слиточек и побежал отковать плюшку. Легко заухал маленький пневматический молот, и вскоре с согнутой пополам плюшкой подручный вернулся к обер-мастеру. Аким Иванович мельком взглянул на нее, протянул Балатьеву.

— Ну как, можно пускать?

Это был экзамен, экзамен прилюдный. В сонных глазах меланхолического сталевара отразилось лукавое ожидание — посмотрим-де, что ты за спец, а подручные — те ждали ответа новоиспеченного начальника с нескрываемым любопытством.

— По анализу можно, — уверенно ответил Балатьев. — Углерода семь-восемь сотых процента, края ровные — серы мало, согнулась без трещины — фосфор в норме. А по теплу не знаю. Для наших печей перегрета, но у нас слиток семь тонн, а у вас двести килограммов. День-два приглядеться нужно. Вы после отпуска тоже небось денек-другой приглядываетесь, а?

Аким Иванович явно смутился, поймав на себе насмешливые взгляды печевых, — не выгорела проверочка. Набрав полную грудь воздуха, зычно крикнул:

— Шомпол!

Шестеро подручных дружно подняли с площадки длинный, толщиной в руку металлический стержень, ввели его через завалочное окно в печь и стали дружно бить в заднюю стенку, нащупывая отверстие.

Уже пот потек с их лиц, уже на тех, кто стоял ближе к печи, задымилась одежда, уже изогнулся раскалившийся стержень, а в отверстие попасть не удавалось.

Но вот за печью взвились клубы пламени вперемешку с бурой пылью, и сталь наконец вырвалась наружу.

— Пошли на заднюю площадку, — предложил обер Балатьеву.

То, что увидел здесь Николай, окончательно добило его. Даже в известных ему самых старых цехах не встречал он столь убогого оборудования. Все оно состояло из двух передвижных паровых кранов, вертевшихся вокруг своей оси вместе с нещадно дымившими вертикальными котлами. Ковш, куда по желобу стекала сталь, помещался на подвижном лафете над глубокой канавой, где вплотную друг к другу стояли чугунные формы для принятия стали — изложницы. Их было здесь двести сорок, этих самых изложниц, на каждую плавку. Случись авария, залей, спаяй изложницы — тут и более мощный кран не растащит.

А у канавы соседней печи, отворачивая лицо от нестерпимого жара, рабочий обматывал цепью раскаленные докрасна слитки, чтобы потом кран вытащил их на земляной пол. Египетский труд…

— Вот так и горим здесь… — сокрушенно молвил Аким Иванович. Протянул руку к синему стеклу. — Позвольте?

Прочитав выгравированную на рамке полустершуюся надпись — «Лучшему сталевару Макзавода», посмотрел сквозь стекло на струю стали, аппетитно причмокнул и с подчеркнуто уважительным поклоном вернул восхитивший предмет владельцу.

Николай понял, что не надпись произвела впечатление на обера, а качество стекла — у хорошего мартеновца и стекло должно быть отменное. Это его глаз.

К ним приблизился кривоплечий и колченогий старик, отер сухожильную руку о штанину, как перед рукопожатием, но приложил ее к козырьку кепки-шестиклинки с пуговкой — мода такая пошла.

— Весовщик шихты Ксенофонт Донатович Петров. А вас как величать, товарищ заведующий?

— Николай Сергеевич.

Старательно занеся в потрепанную записную книжку скупые данные, весовщик весело прошелестел, упершись в Балатьева лукавым глазом:

— Вы на моем веку тринадцатый, между протчим.

— Жаль, — отозвался Николай. — Число несчастливое.

Весовщик поочередно сморкнулся из каждой ноздри.

— У нас все числа несчастливые, но это особливо.

— А предыдущие где?

— Есть, что здеся работают, вот и он. — Весовщик кивнул на Акима Ивановича.

— Было, было… — подтвердил тот и, посопев, добавил: — Пять лет в начальниках ходил.

— Большинство сбегло, — продолжал весовщик, прокашлявшись ссохшимся горлом, — троих ушли, двоих посадили. А вот что с вами будет, товарищ заведующий, — белесые глазки из-под белесых же бровей ехидно блеснули, хрипловатый иезуитский смешок рассыпался по площадке, — это я уж потом в свой поминальничек занесу.

— Ладно, ладно, хватит тебе! — залютовал Аким Иванович. — Раскаркался как ворон!

— Ты меня, милой, не сминай, — заартачился Петров. И к Балатьеву: — Звините, может, не так я или не по-грамотному…

— А ну чапай, чапай отсюдова! — Аким Иванович бесцеремонно подтолкнул разохотившегося до разговора болтуна. — Проваливай, черт гнусавый!

Весовщик бросил на обера тусклый взгляд, поддернул штаны, натянул на лоб кепчонку и, сильно припадая на левую ногу, заковылял по площадке.

Николай посмотрел ему вслед.

— Что за человек?

— А, так себе. Чесотка у него на языке. Только и ищет, кого бы поддеть, чьи бы косточки перебрать, что бы этакое гаденькое подбросить. — Аким Иванович зло сплюнул.

— А где его так искорежило?

— Злой от природы, от злости и пострадал, — без всякого сочувствия стал рассказывать обер. — Коногоном свою жизнь начал, да чуть ее и не закончил. Стеганул лошадь кнутом по глазам, та расстервенилась — да на него. И изуродовала, как бог черепаху. Кстати, вы лошадей остерегайтесь, особливо вороную. Работает как черт, а зла — как два черта.

Мрачная статистика, касающаяся начальников цеха, заставила Николая призадуматься. Ничего себе цех, где никто не завершил благополучно свою деятельность. А ведь наверняка среди них были и стоящие. Так в чем же причина?

— А Дранников где? — поинтересовался он.

— В отпуск директор пустил.

— Но… полагается сдать цех.

Ухмыльнувшись, Аким Иванович ответил, не скрыв сочувствия к Дранникову:

— Надоело ему, по-честному говоря, сдавать и снова принимать. Раз шесть, почитай, так было.

«Значит, главные испытания впереди, — сделал вывод Николай. — План Кроханова предельно прост: подождать немного — не исключено, что новый начальник завалится сам по себе, а если нет, тогда возьмутся вдвоем». Тронул за плечо Акима Ивановича.

— А пристанище для начальника есть у вас?

Обер-мастер круто, по-солдатски развернулся на каблуках, показал на небольшую пристройку, похожую на кладовую и глядевшую на площадку несуразно узким и длинным окном.

— Вот этот сараюшко.

Николай не сдержал усмешки.

— Н-да, по Сеньке и шапка, по цеху и кабинет…

— Не место красит человека. — Аким Иванович достал из нагрудного кармана небольшой ключик, вручил Балатьеву. — От стола.

— А от двери?

— Она никогда не запирается — спереть нечего, кроме телефона, а он тут никому не нужен.

3

Кто-то сказал, и это стало крылатой фразой: «Дни идут, месяцы бегут, а годы летят». Здесь дни не шли. Они ползли, притом с изнуряющей тягучестью. Особенно выматывал душу непривычно медленный темп работы. Балатьев с этим смириться не мог. Он привык к другому темпу: быстрому, бесперебойному, горячему. Угнетало и сознание полнейшей своей ненужности в этом цехе. Он видел способы облегчить труд, форсировать ход печей, поднять их производительность, но в средствах заводу отказывали — зачем поддерживать жизнь дряхлого, умирающего организма? Каждый год завод работал последний год, каждый год начинался со слухов о том, что вот-вот его остановят, а между тем решение это откладывалось и откладывалось.

Однажды Балатьев зашел к первому секретарю райкома партии, зашел безо всякой надобности, без просьб и вопросов — просто появилось желание познакомиться с человеком, о котором шла хорошая молва, отвести душу в откровенном разговоре.

— А я уж сам собирался в цех к вам нагрянуть, — сказал Баских, выйдя из-за стола. — Жду-поджидаю — не появляется досточтимый Николай Сергеевич. Либо характер выдерживает, либо вообще не считает нужным.

В спокойном лице Баских, в крутом развороте плеч, в крепкой стати чувствовались надежность, остойчивость. Лет ему еще немного, этак сорок с небольшим, — может, потому держался он удивительно располагающе. И не панибратски, и без обидной снисходительности.

— Ну, думаю, если гора не идет к Магомету, — продолжал Баских, усаживаясь на диван и предложив гостю место рядом, — то…

Слова его прозвучали упреком, и Балатьев попробовал оправдаться:

— Накапливал впечатления, осмысливал обстановку.

— И как? Накопили? Осмыслили?

— Пожалуй. — Интонацией Балатьев дал понять, что впечатления у него самые безрадостные. — А общее впечатление… Отвечу словами того же Магомета, обращенными к заблудшим арабам: «О, если бы вы понимали…» Многое не могу взять в толк.

— Уверен, это преждевременный вывод. Умозрительный. Ну, например?

— Например — Кроханов. Почему держите его? Он же не тянет. А завоевывать престиж матюгом да грубыми нажимами…

— Согласен, Николай Сергеевич, — но положение, увы, не всегда зависит от достоинств. Достоинство — это нечто от бога данное… А окрики, матюги, нажим — почти всегда действенны, и постичь это искусство не сложно. А еще что тебя смущает?

— Ну хотя бы зачем я здесь нужен? Без технических мероприятий работу печей не улучшить. А со средствами, вы сами знаете, — никто ни копеи.

— Ты не печам, ты людям нужен в этом нашем мире, именуемом Чермызом, — убежденно проговорил Баских. — Тебе это сразу не понять, зато со стороны… Перед тобой вот какие задачи. Во-первых, растревожь совесть тех, кому все равно что и как делать. Во-вторых, надо оздоровить общую атмосферу в цехе. Люди должны вздохнуть свободнее, плечи расправить, уверенность в себе обрести. — Баских поднялся, подошел к столу, взял пачку папирос. — Дымишь?

— Нет.

— Эх, а я… Бросить бы, да воли не хватает. С молодых ногтей тяну. — Сделал подряд несколько затяжек и, наблюдая, как, метушась, поплыл в солнечном луче дым, заговорил снова: — Во-вторых, дело в том, что у печевых наших низкий технический уровень, вернее — никакого уровня. Кидают в печь руду, по навыку знают, когда и сколько, а представления о процессе ни малейшего. Нужно преподать им основы технологии. В объеме техминимума хотя бы — образование, как ты понимаешь, у них азбучное. Займись этим. Но не сейчас. Летом у них свободного времени в обрез. Огороды, сенокос, заготовка дров, снеди всякой, а с осени до весны самое как раз. Рано или поздно завод остановят, и выйдут отсюда технически неграмотные мастеровые. Ну где они найдут себе применение? А если к их опыту да трудолюбию грамотешка какая-никакая — цены им не будет.

Предложение не вызвало у Николая особого энтузиазма. Народ в цехе в основном великовозрастный, знания — у кого за начальную школу, а у кого и тех нет, и традиции испокон веку сложились особые — больше уметь, чем знать, перенимать только практику ремесла. Попробуй подбери для них общепонятный язык.

— Задача нелегкая, — чистосердечно признался он.

Уклончивый ответ не устроил секретаря райкома. Решил убедить.

— Но благородная, и осуществить ее можешь только ты. До тебя некому было, хотя давно пора. — И вдруг спохватился: — Прости, что на «ты», мы в нашей берлоге от «вы» поотвыкали.

— Нисколько не возражаю, даже лучше так.

Пригасив папиросу, Баских смял ее в пепельнице и снова присел на диван.

— Хочу предупредить вот о чем. Ты, вижу, человек выдержанный.

Балатьев неопределенно повертел пальцами в воздухе, сказал в ответ на вопрошающий взгляд:

— Только с подчиненными, Федос Леонтьевич. А с начальством… Не со всяким. Не выношу окрика, автоматически даю сдачи.

— Да-а, Кроханов крепко умеет разносить. Мат почему-то всегда попадается ему под руку — так он оправдывался на бюро, когда прижал его.

— И беспрекословного подчинения своей особе требует, — продолжал Балатьев. — А я на положение клерка, приспособленца никогда не соглашусь. Если он станет препятствовать мне в чем-либо, диктовать — пойду ва-банк.

— Не советую ва-банк. Надо быть стратегом. Прислан ты против воли Кроханова, инициатива эта, говоря начистоту, моя. У нас пришлых, найденышей недолюбливают даже райкомовцы, и удивляться тут нечего: хорошие специалисты сюда не попадают. Вот и Кроханов. Сплоховал нарком, назначив его директором, дал маху. Бывает. Все мы человеки… Закинул я было удочку — не тянет-де, — ничего из этого не вышло: учите, говорит, воспитывайте, не боги горшки обжигают. Не хотелось ему признать, что поступил опрометчиво, не подумал как следует, назначая директором, не соразмерил все «за» и «против», поторопился, словом.

— И вы отступили.

Баских развел руками.

— Пришлось. А что мне оставалось? Да и не расскажешь все в телефонном разговоре.

— Кроханов знает об этом?

— Знает. В Москву смотался — оборона — это не по нем, он всегда в наступлении, — и вернулся гоголем. На меня дуется, дает понять, что с ним тягаться нечего. — Баских сделал паузу. — Посредственность, обыватель, а хитер бестия — спасу нет. Так умеет подладиться, все перекрутить, изобразить себя гонимым мелкими людишками… При этом физиономия, жесты — сплошная искренность. И обезоруживающая улыбка, сшибающая даже мужиков. Я тоже накалывался первое время. Теперь вернемся к тебе. Постарайся опровергнуть сложившееся представление о приезжих — несговорчив, упрям, грешки какие-то и прочее.

— Постараюсь, — с растяжкой проговорил Николай, глядя в сторону.

— Ну что ты так расквасился?

— Да просто…

— Не договариваешь, Николай Сергеевич, а? Давай, давай, выкладывай все как на духу. Без экивоков. Вот как я, не в прятки же играем.

— Я вообще не понимаю, для чего существует этот завод, — запальчиво проговорил Балатьев. — Отдача пустяковая, а денежки сосет немалые. Для государства сплошные убытки.

— Верно, убытки, — подтвердил Баских.

— И как можно на двадцать четвертом году советской власти заставлять людей работать в таких условиях! Это по меньшей мере негуманно.

Баских не ожесточился, как ожидал Балатьев, наоборот, заговорил со спокойной вразумительностью:

— А вот это, представь себе, Николай Сергеевич, вовсе не так. Никто их не заставляет. И попробуй перемани их отсюда на лучшую работу. Пролетариат тут особый. Он наполовину рабочий, наполовину крестьянин. У каждого дом, хозяйство, только что хлеб не сеют. Правда, делянка ржи почти у каждого есть, но это для солода, для бражки. Пробовал?

— Нет.

— Стало быть, никто в гости не позвал.

— К подчиненным в гости…

— Это свое правило забудь. — Услышав, что у дома остановилась машина, Баских подошел к окну, выглянул в него. — Гришок! — крикнул шоферу. — Поезжай в больницу, отвезешь врача в «Светлый путь». — И снова обратился к Балатьеву: — У нас в гости не из подхалимажа зовут, а из уважения. — Покачал пальцем. — Нет, не к должности. К человеческим качествам. Позвали — значит, признали. Человека в тебе признали. Откажешься — обидишь на всю жизнь.

— А если какая молодица пригласит? Тоже нельзя обидеть? — усмешливо спросил Николай, поднимаясь.

— Ты посиди, посиди. — Баских положил ему на плечо крепкую руку и с силой опустил на место. — Вот молодиц поостерегись. Здесь свои этические нормы. У вас там женщина никогда не трепанется, у вас мужики, друг перед другом успехами хвалятся. А у нас все наоборот. Мужики о своих победах молчат, а бабы разбалтывают. Разведенки, конечно. Семейные устои у нас, между прочим, патриархально прочные. Кстати, что у тебя с женой?

Вопрос застал Николая врасплох. Исповедоваться перед Баских он не намеревался, но и таиться резона не было. Рано или поздно все равно придется рассказать. Так не лучше ли сразу? По крайней мере, никаких недомолвок между ними не будет, да и Баских, видно, не из тех, с кем надо лавировать, к кому надо подлаживаться. Простой, прямой, располагающий.

— А что вы слышали? — на всякий случай спросил Николай, в свою очередь озадачив секретаря райкома.

— Что пока инженером не стал, жена устраивала, а получил диплом…

— Тудыть твою копалку! — вырвалось у Николая.

— Во-во! — подцепил его Баских. — А говорят — не ругаешься.

— Неужели на самом деле такая версия ходит?

— А твоя версия какая?

Николаю вопрос не понравился. В нем скользнуло недоверие, и это придержало его — при недоверии не может быть и откровенности.

Почувствовав, что Балатьев колеблется, Баских отступил.

— Ну ладно, за язык тянуть не буду. Вернемся к разговору о гуманности. Так вот, правительство проявляет максимум гуманности в отношении этого завода.

— Не понял, Федос Леонтьевич.

— Сейчас поймешь. — Баских помолчал, соображая, как бы вразумительнее втолковать Балатьеву истину, которая со всей непреложностью самому открылась не так уж давно, и заговорил не спеша: — Рабочий здесь не привык тратить деньги на еду — еда у него своя. Деньги идут только на обзаведение, на обновы. Вот попадешь к кому-нибудь — увидишь содержимое срубов. Ковры, приемники самые лучшие. Здесь любят ступать ногами по своей земле, в своей земле возиться. Ехать в город, жить в квартире, да еще на энном этаже, без двора, без погреба, без сарая, без скотины, покупать еду в магазине и на базаре — все это против естества здешнего человека. И как только доходит очередной слух об остановке завода — летят гонцы во все концы с петициями, штурмуют начальство и возвращаются, добившись своего. Так на год отсрочат, потом снова на год. Из заботы о коренном населении, из чистого гуманизма.

— Выходит, и мне остается купить козу и поместить ее в Доме заезжих, — отшутился Николай. — На поводке в цех водить буду, там у меня на генераторах коры достаточно.

— Еще лучше, если корову купишь, — тоже шутливо ответил Баских. — Сразу своим признают. Как я понял, ты бросил якорь и больше не сидишь на единственном чемодане.

«Вот чертяка, — беззлобно проговорил про себя Николай. — Все знает. Даже что чемодан один».

— И про ружье знаете?

— Знаю, — с естественной невозмутимостью подтвердил Баских. — Учти: здесь все всё знают. Доподлинно. Вот только марка ружья не установлена — комендантша в них не разбирается.

Оба рассмеялись, и оба почувствовали, что незримый барьер, который до сих пор разделял их, исчез. Николай даже подосадовал на себя, что ушел от разговора о семейных неурядицах, — этому человеку можно было и нужно было все рассказать, — а Баских искренне был рад установлению взаимопонимания с Балатьевым, в котором учуял человека независимого, способного противостоять рутине.

— Мне тут тоже не очень хорошо живется, — разоткровенничался напоследок Баских. — При общей замшелости быта трудно развернуться должным образом. Мои ближайшие помощники — люди малоопытные, робкие, с оглядкой. Понять их отчасти можно. Время такое, суровое, ну, не тебе говорить… Оступиться боязно — каждое лыко в строку. Добиваюсь от них самостоятельности, учу противиться злу, но толку пока… Да уж ладно. Тема эта щепетильная, трудная, когда-нибудь договорим. Заходи на огонек. Обязательно заходи.

Обрадованному теплотой встречи Николаю захотелось еще немного побыть в атмосфере тепла. Завернув в заводоуправление, поднялся на второй этаж к Светлане. Он уже заглядывал сюда несколько раз, не прикрываясь какой-либо служебной необходимостью, просто так, поговорить, отогреться.

Девушка встретила его как старого знакомого.

— Ну что, Николай Сергеевич, огнеупорный слой с вас еще не содрали?

— А я насквозь огнеупорный.

Светлана приглушила репродуктор и неуловимым движением руки распустила связанные сзади волосы.

— Значит, все идет по закону. Всех, кто сюда приезжает, сначала охватывает безудержное отчаяние, потом наступает полоса смирения, потом… Потом следует неизбежный бунт.

— Что, у всех одинаково?

— Нет. Разница есть. В протяженности первых двух периодов и в силе третьего.

На лице Светланы проступила затаенная улыбка, и Николай, к своему удивлению, отметил, что она не только мила, но и хороша собой. Выразительные, округлой формы глаза, задорный носик, нежный овал чуть тронутого румянцем лица. Гармонию черт нарушали разве что губы. Крупные, полыхающие, с детской припухлинкой.

— Говорят, вы тут покорили одно любвеобильное сердце.

Недоуменно подняв брови, Николай посмотрел на девушку сосредоточенно-застывшим взглядом. Разное уже говорили о нем, но такой слушок до его ушей пока не докатился.

— Чье? — спросил, не дождавшись разрешения загадки.

— Вам лучше знать, — ответила Светлана полушутя-полусерьезно.

— У вас сегодня приподнятое настроение.

— Верно. Только что слушала увертюру к «Сороке-воровке». Россини всегда меня взвинчивает. Но мы уклонились от разговора. — Интригующе помолчав, Светлана объявила: — Сердце комендантши.

Николай оторопел, не зная, как себя вести: смеяться или возмущаться. Только заметив лукавый огонек в глазах Светланы, рассмеялся.

— Я предпочел бы перешибить этот слух другим, еще менее обоснованным: что покорил ваше сердце, — сказал он и замер в ожидании реакции на столь вольную шутку.

Девушка смутилась, но только на миг.

— А что, перешибить проще простого. Приходите вечерком ко мне домой. Ульяну с вашего счета не спишут, а меня запишут, поскольку ваш визит не останется тайной. Надеюсь, вы не обременены предрассудками. Буду ждать. Это близко, на берегу пруда. Кстати, видом полюбуетесь. Пролетарская, двенадцать. Итак, к семи.

Не успел Николай удивиться неожиданному приглашению, как в приемную ввалился тяжело отдувающийся Кроханов.

— Ты почему тут в рабочее время? — с ходу набросился он на Николая, высокомерно вскинув голову: это была его излюбленная манера.

— Вас жду, — резво соврал Николай. Чтобы не остаться в долгу, добавил: — Когда вечером вы звоните в цех, то не спрашиваете, почему я в нерабочее время…

— Пошли, — Кроханов первым шагнул в кабинет, с ловкостью эквилибриста с маху бросил на вешалку кепку. — Что там у тебя еще?

— Нужно найти какой-то выход с лошадьми. — Николай без приглашения сел, нарушив установленный здесь этикет. — Час битый кормят, а печь стоит.

— Паровозы тоже на заправку ходят, — возразил Кроханов, тяжело плюхнувшись на свой трон.

— Ходят, но на это время присылают другие.

— Заостряю свое тебе внимание: у нас свободных лошадей нету, все заграфикованы.

В знак того, что вопрос исчерпан, а другие выслушивать не намерен, Кроханов раскрыл папку с почтой.

— Тогда я сам приму меры, только потом претензии не предъявляйте, — со спокойной угрозой сказал Николай и, попрощавшись, вышел.

4

Идти Николаю к Светлане и хотелось, и не хотелось. Что-то удерживало его от этого шага, и он не очень ясно понимал, что именно. Несколько насторожила инициатива, которую проявила первой и которую можно было истолковать как предприимчивость, — чем не кавалер начальник цеха, хотя думать так о Светлане не хотелось. А что, собственно, он знает о ней? Не прочь почитать на работе? Жаль, не взглянул на название книги в стареньком переплете, лежавшей на столе, — может, какая-нибудь пустошь. Впрочем, вряд ли. Девушка, с упоением слушающая серьезную музыку, не может читать пустых книг. И вообще нет у него никаких оснований судить о Светлане плохо, тем более что он подметил в ней ряд достоинств. Непосредственна, проницательна, смела в суждениях. Несомненно также, что Светлана интеллектуально выше среды, в котором живет. А почему, собственно, несомненно? Чутье подсказывает? Но чутье уже обмануло его. И все же не может он отрицать и собственную вину в том, что произошло у него с женой. Учился он, училась Лариса. За пять лет совместной жизни сколько они были рядом? Если соединить такие дни — года не наберется. Работа и учеба занимали у него почти все время и забирали почти все силы. С утра до позднего вечера в цехе, а потом до поздней ночи занятия. Все приносилось в жертву учебе — отдых, развлечения и даже отношения с женой. Лариса сетовала на свою судьбу, иногда бунтовала, но это были бессмысленные бунты: выхода из создавшегося положения он не находил — не останавливаться же на полпути. А последние полгода, когда готовил диплом, они вообще жили в разных городах: она — в Макеевке, он, почти безвыездно, в Днепропетровске. Эти полгода и стали роковыми. Но разве он один жил в разлуке с женой? Многие его знакомые, студенты дневных факультетов, месяцами не бывали дома, однако ни у кого из них не кончилось как у него. Значит, не только он повинен в случившемся. Вот и запутался в выводах, как запутывался не раз, разбираясь в своих семейных делах.

Было уже далеко за шесть, а Николай все еще не знал, пойдет к Светлане или не пойдет. Только когда времени осталось в обрез, решительно встал и пошел. Пошел, потому что обещал, потому что наскучило одиночество, а еще, в чем сам себе не признавался, разбирало любопытство. Естественное любопытство мужчины, которого приветила милая девушка.

Улица, на которой жила Светлана, тянулась единственной своей стороной по высокому берегу пруда, и все дома смотрели окнами в дальние дали. Отсюда хорошо проглядывались отлогий противоположный берег, изрезанный глубокими заливами, и бескрайние леса за прудом. Было так тихо, что поверхность воды даже не рябила. Только дымный пароходик, спешивший за очередным плотом, оставлял за собой веером расходившиеся волны.

Постоять бы здесь, насладиться покоем этой мирной идиллической картины, надышаться будоражащим весенним воздухом, понаблюдать за трясогузочками, суетливо шаставшими подле самых ног, послушать перекличку коростелей, по весне прилетевших с теплых краев, но часы показывали ровно семь, и, привыкший к точности, Николай убыстрил шаг.

Вот и дом номер двенадцать. Коренастый, надежный, как многие другие, и все-таки чем-то отличный от других. В Чермызе за внешним видом построек следить не принято. Поставили когда-то предки сруб из вековой лиственницы — и больше его никто не трогает. Все внимание отдается тому, чтоб внутри было богато и уютно. А дом под номером двенадцать принаряжен. Выкрашены в вишневый цвет наличники и ставни, в густо-зеленый — фундамент. На одном из бревен увидел жестяной овал с выпуклыми буквами «Страховое общество „Саламандра“» и удивился долговечности уральского железа.

Едва приблизился к калитке, как из нее вышла Светлана. У ног ее, не проявив ни малейшего беспокойства при появлении незнакомого человека, угодливо вертелся белый с бурыми подпалинами длиннохвостый пес самых что ни на есть дворняжьих кровей. Оживился он, только когда увидел нырнувшую вниз с ольхового деревца у забора маленькую пичугу-сеголетиша, должно быть заприметившую что-то съедобное. Метнулся к пичуге, а та — на веточку и, недосягаемая, давай качаться на ней.

— Вы всегда так пунктуальны? — игриво осведомилась Светлана.

— Всегда. Это единственное мое положительное качество.

— Уничижение паче гордости?

— Ради истины, — с улыбкой ответил Николай, неотрывно глядя на Светлану.

В приемной за столом Светлана выглядела маленькой, хрупкой, а сейчас перед ним стояла рослая девушка со статью спортсменки. Она не принарядилась, не прихорошилась. То же школьного вида синее платье с кружевным воротничком и кружевными манжетами, те же туфли на низком каблуке. И губы не подкрашены, и глаза не подведены. Во всем естественна. Это понравилось. Зачем красить губы, если они и так алы, зачем выделять глаза, если они и без того большие?

— Пойдемте, Николай Сергеевич, — поторопила Светлана. — Вон соседка летит со всех ног, чтобы рассмотреть, кто пожаловал к Давыдычевым.

Соседка и впрямь направлялась к ним, этакая востролицая, шустрая бабенка. Подойдя, спросила, обращаясь скорее к Балатьеву, нежели к Светлане, не видели ли они рыжего петуха.

— Да, да, Афанасия Кузьминична. — Светлана с самым серьезным видом показала на кустарник, прилепившийся к обрыву. — Нырнул вон туда.

Жулик почему-то неблагосклонно относился к ближайшей соседке. Вот и сейчас, не поняв, что к чему, он на всякий случай оскалил зубы и приготовился к злобному рыку, по, увидев в глазах Светланы осуждение, извинительно замахал хвостом.

Естественный интерес на лице женщины сменился выражением досады — что оставалось ей, как не отправиться в указанную сторону?

Прыснув в ладонь, Светлана заговорила с лукавым торжеством:

— Самое забавное в этом эпизоде знаете что? Кур она не держит, и никакого петуха у нее нет. Но на что только не толкает любопытство! — И уже серьезно добавила: — Скучно здесь людям — событий ведь никаких, а подглядеть чужую жизнь да посудачить охота…

Комната, куда попал Николай, как нельзя лучше говорила о наклонностях обитателей дома. Множество полок, тесно заставленных книгами, клавир, стопы нот и пластинок на довольно поместительной этажерке.

Здесь было трое. Мужчина и женщина лет под сорок пять, несмотря на разную внешность чем-то похожие друг на друга, как бывают похожи супруги, прожившие рядом долгую жизнь. При появлении гостя они встали, а третий продолжал восседать на диване, положив ногу на ногу и сохраняя равнодушное выражение лица. Костюм из добротного материала, косоворотка, расстегнутая по случаю теплой погоды, и аляповатые туфли из трехцветкой кожи выдавали его непричастность к сему дому.

— Знакомьтесь, — торжественно-официальным тоном сказала Светлана. — Константин Егорович, заврайоно, Клементина Павловна, директор школы и преподаватель литературы. Оба по совместительству числятся еще моими родителями. А это, — Светлана повернулась к молодому человеку, от которого сверх меры разил одеколонный дух фабрики «Тэжэ», — Эдуард Арсеньич, или просто Эд, мастер вашего цеха, коего вы еще не знаете, потому как он в отпуске и тратит время довольно бесплодно. Фамилия — Суров, ударение на «у», хотя ему, как вы видите, больше подошло бы Суро́в.

И без этой характеристики Николай понял, что перед ним сидит человек, общительностью не отличающийся. Слишком холодно смотрели из-под выпирающих надбровий на широком лице свинцовой окраски глаза, слишком плотно были сжаты губы.

— А теперь представляю вам гостя. — Светлана положила руку на плечо Николаю. — Николай Сергеевич Балатьев, новый начальник мартеновского цеха и… мой жених.

Наступила пауза. Тягостная, долгая. Константин Егорович застыл, вобрав голову в плечи. Клементина Павловна недоуменно смотрела на дочь, ожидая то ли подтверждения только что сказанного, то ли признания, что это шутка. Николай от неловкости отвел в сторону глаза и наткнулся на откровенно враждебный взгляд Сурова.

Первой подала голос Клементина Павловна.

— Что-то все это не очень понятно… Как снег на голову… — залепетала она, не зная, что говорить и как вообще вести себя.

— А институт? — спросил Константин Егорович первое, что пришло в голову, и, почувствовав несуразность вопроса, зарозовел точно девица.

Это не укрылось от Николая. Он уже успел подивиться, что ни в фигуре, ни в добром русском лице Константина Егоровича не было примет возраста. И вот еще одно доказательство тому — способность смущаться и при этом заливаться румянцем.

— Это мы с Колей обсудим, — донесся до Николая голос Светланы.

— Светлана, я, да и отец… Мы вовсе не так представляли себе… — Клементина Павловна старалась скрыть растерянность, но это у нее не получалось. — Я не узнаю тебя… Сколько вы знакомы?..

— Мамочка, ну какое это имеет значение? Долго, мало… Разве время определяет?..

Николаю показалось, что все это снится, что вот он ущипнет себя — и растает эта комната с папой, мамой, с нежданной невестой и сраженным соперником. Но нет, проснуться не удалось, явь продолжалась. «Прямо как в старинном водевиле, — пронеслось в голове. — Недостает еще, чтобы папа извлек из сундука припрятанную икону и благословил».

— Я достаточно взрослая, Коля — тем более, и мы вправе решить этот вопрос сами. — Совсем войдя в роль невесты, Светлана говорила вольно, даже несколько развязно. — Вы, конечно, можете высказать свое мнение, но учтите: голос у вас только совещательный.

В течение всей этой сцены Суров сидел как пригвожденный, с закаменелым лицом, и видно было, что он с трудом осмысливал происходящее. Только последние слова Светланы встряхнули его. Засопел, неуклюже поднялся с низкого дивана.

— Ну, раз так — совещайтесь. — И стремительно вышел.

Клементина Павловна хрустнула сжатыми пальцами.

— Неудобно как-то…

— А это удобно — являться без приглашения, часами просиживать диван — и ни слова? Или заведет одно и то же: «Светлана, сыграйте, Светлана, спойте». Очень нужна мне эта самодеятельность, особенно перед свадь…

Светлана осеклась. Переиграв, она поставила в немыслимо глупое положение родителей. А Балатьев что думает сейчас о ней? Взбалмошная девчонка? Это еще ничего. Хуже — опытная обольстительница, решившая вот таким предумышленным способом заполучить мужа. А тут еще застывший упрек в глазах матери. Не выдержала, рассмеялась.

— Милые мои, неужели вы не поняли, что это шутка? А вы что скисли, Николай Сергеевич? Испугались?

— Светлана… — снова укорила дочь Клементина Павловна. — Это озорство тебе не по возрасту.

— Я же немножечко.

— Ничего себе спектакль разыграла. Не стыдно? Что улыбаешься? Куда как весело.

— Мамочка, это же ради дела. Серьезного.

— Ох, Светлана, Светлана… — никак не могла успокоиться Клементина Павловна. — И как это ты позволила себе…

Небезобидная выходка опрокинула представление Николая о Светлане как о благовоспитанной девушке, не способной переступить общепринятые нормы поведения. Впрочем, в минус ей это открытие он не поставил — озорницы нравились ему больше, чем паиньки и степенницы.

— Что же мы стоим? — придя в себя, спохватилась хозяйка дома. — Присаживайтесь, пожалуйста, Николай Сергеевич.

Занять место незадачливого ухажера Николаю было неприятно, сесть за стол показалось неприличным, и он затоптался на месте. Его замешательство Светлана истолковала иначе: хочет уйти, но не знает, как бы поделикатнее это сделать. Придвигая стул, повинилась:

— Право, не предполагала, Николай Сергеевич, что мой поступок так обескуражит вас. Не сердитесь, прошу.

Николай почувствовал неловкость оттого, что так легко попался на розыгрыш. Сказал, оправдываясь:

— Отдаю вам должное, вы мастерски разыграли нас.

— Иначе я не достигла бы цели — избавить себя от тягостных объяснений. — Светлана виновато смотрела из-под ограды ресниц, боясь осуждения, прося понимания. — Намеками в таком случае не отделаешься, а доводы, если преподнести их в чистом виде, покажутся оскорбительными. Тем более ему, человеку, состоящему из одной спеси.

Характеристика, выданная Сурову дочерью, не понравилась Константину Егоровичу.

— Нашла спесивца! — возразил он. — Не спесь это, а всего-навсего защитная маска для прикрытия крайней стеснительности. Мужчины стыдятся своей стеснительности и всячески маскируют ее. Одни бравадой, другие нахальством, а он напускает на себя угрюмость или суровость, называй как хочешь. Вот кто спесив, так это Кроханов. За душой ничего, а изображает из себя мэтра. Впрочем… «Коль будешь людей ты делами честить, тебе человеком средь них не прослыть». Так что не стоит трогать Кроханова, а то как бы у Николая Сергеевича не сложилось предвзятое о нем мнение.

— Оно уже сложилось, — подхватил Николай. — И отнюдь не предвзятое. Мы с ним давно знакомы. Еще с Макеевки. — Усмехнулся. — Интересное прозвище у него было: «Кругом шишнадцать».

— Ой, до чего здорово! — вскинулась Светлана. — Он и теперь так говорит — шишнадцать! Наука не впрок пошла.

Чтобы оживить разговор, Николай рассказал, как родилось прозвище.

— Попросил как-то Кроханов у директора на хозяйственном активе «шишнадцать» тысяч на ремонт заводского гаража. «Сколько-сколько?» — переспросил директор. «Шишнадцать», — уже членораздельно повторил Кроханов. Директор и резанул на потеху собравшимся — острый был на язык: «Просите либо семнадцать, либо пятнадцать. Для шестнадцати у вас артикуляция не приспособлена. На шишнадцать можете получить шиш».

Веселый рассказ неожиданно вызвал у Константина Егоровича отрицательную реакцию.

— Что же вы, Николай Сергеевич, в таком случае к нему в подчинение приехали? На что рассчитывали? Выбрать начальника, которого не уважаешь, — значит, не уважать себя.

— Па, тебе отказывает воспитание, — бросив на отца урезонивающий взгляд, сказала Светлана.

— Тебе оно уже дважды отказало. — В голосе Константина Егоровича прозвучали строгие нотки педагога. — С Эдуардом и вот сейчас. Пока я тебя воспитываю, дочка, Николай Сергеевич тоже мне почти в сыновья годится, и я вправе спросить его: как это так получилось, что новый, растущий завод переменил на старый, умирающий?

Константин Егорович явно пытался дознаться, что за человек его гость, и Николай растерялся, не зная, как поступить. Лгать зазорно, да и все равно правда всплывет наружу, а рассказывать всю подноготную унизительно и ни к чему. Кто поймет, что бывает такое состояние, когда все равно куда и кем ехать? А если и поймет, то воспримет как непростительное для мужчины слабодушие. Решил спрятаться за цитату:

— Хотите… «знать, откуда я? Куда я еду? Я тот же, что и был и буду весь мой век: не скот, не дерево, не раб, но человек».

— Радищевым, дорогой мой, не прикроетесь, хотя нам, шкрабам, и приятно, что его цитируют. — Константин Егорович заметно помягчел, но гостя в покое не оставил. — А все же как совместить ваш приезд сюда с мнением о Кроханове?

Николаю стало не по себе от настойчивого прощупывания его особы, но отмалчиваться было неудобно, и он сказал опять-таки уклончиво:

— Такие грамотеи у нас не столь уж редки, а что касается его духовной немощи… Это не его вина — его беда. Приходится мириться. — Уходя от невзначай возникшего разговора, спросил: — Ваша семья давно в Чермызе?

Уловив в вопросе подвох — меня-де упрекаешь, а сам как умудрился сюда заплыть? — Константин Егорович отшутился:

— Совсем недавно. Всего-навсего с тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года. — У него своя манера шутить. Большие живые глаза оставались серьезными, и даже губы не дрогнули в улыбке. Выдержав паузу, соизволил разъяснить: — Еще деда моего сюда занесло. Нет, не по доброй воле. По велению его императорского величества.

«Ах, вот еще что! Отпрыск революционной интеллигенции, — заключил Николай и на сей раз более внимательно оглядел комнату. Много книг в добротных старинных переплетах, тисненных золотом, инкрустированное пианино красного дерева, высокое трюмо в позолоченной резной раме. — Но, похоже, держали предка не в черном теле».

— Видно, был фигурой влиятельной, — опрометчиво вырвалось у него.

Константин Егорович не был настроен посвящать гостя в свою родословную, но, учуяв в его словах осуждающий оттенок, решил предложить экскурс в далекое прошлое:

— Сослали за дерзость в поведении — подогревал мятежные настроения. В том году в пермской духовной семинарии разгромили демократический кружок и участников отправили в глубинку. Деда — сюда. Не священником, конечно, и даже не дьяконом, а учителем, и не закона божьего — не удостоился, и не русской словесности — там вольнодумствовать можно было, а учителем арифметики, полагая, что безжизненная схоластическая цифирь опасности не представляет, что из дважды два, кроме как четыре, ничего не выжмешь. Да и не таковский был он, дед мой. Опять кружок с бунтарским духом, опять активная деятельность против самодержавия. Не избежал Петропавловки и вскоре умер. Ну, а отец… Впрочем, зачем вам все это?

— Ошибаетесь, Константин Егорович. Мне интересно, и даже очень. Поверьте. Незаурядные человеческие судьбы… Мы имеем весьма смутные представления о делах и помыслах наших предков, особенно тех, коих история обошла молчанием. Раз уж возник такой разговор…

Подавив горький вздох, Константин Егорович заговорил с оттяжкой:

— Отец был иного склада, вернее — склада того же, но распорядился собой по-иному. Получив инженерное образование, решил послужить отечеству в прямом смысле этого слова, хотя и терзался мыслью, что вынужден находиться в стороне от политических дел. Короче говоря, строил Транссибирскую магистраль до последнего ее этапа — до тысяча восемьсот девяносто девятого года, когда Великий Сибирский путь был открыт.

— Хабаровск — Владивосток, Златоуст — Иркутск. Так, кажется?

Константин Егорович кивнул.

Голод созвал сюда массы народные,

Многие в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе…—

вспомнилось Николаю. Какого гражданского накала эта поэма, какой вулканической мощи!

— Было… Все было… — подхватил Константин Егорович. — И голод, и холод, и мор… Но было и обретение элементарных человеческих прав. Царское правительство поощряло переселение, поскольку рабочих рук требовалось неисчислимое количество — до семидесяти тысяч человек было разбросано на строительстве. Ходокам разрешалось выбирать место жительства по своему усмотрению, поближе от строительства, они освобождались от податей и налогов. Ну, а прижился человек, обзавелся необходимым — давай своих издалека… «с Волхова, с матушки-Волги, с Оки», переманивать — просторы-то ни объять, ни обмерить, будущее виделось в радужных красках. И потянулся народ открывать землю обетованную, где относительно вольно жилось и легко прокормиться. Кстати, интерес к Сибири и ее освоению определил мою профессию.

— Отец жив? — поинтересовался Николай.

— Умер мгновенной смертью, как и дед, — сердце, хотя оба были крепкими, выносливыми. Физически и духовно. Такие люди надламываются сразу. Живут, не щадя себя, целиком отдаваясь делу, которое избрали, и вдруг… Между прочим, отец оставил записки, этак страниц двести, — «История строительства Транссибирской железной дороги». Столько там всякой жути… Мурашки по телу. Уже несколько лет изучаю этот материал, систематизирую, дополняю и в скором времени, возможно, — чем черт не шутит — опубликую. Отзывы весьма лестные.

— Ты бы показал Николаю Сергеевичу свою книгу, — не удержалась, чтобы не похвастаться отцом, Светлана. И к Николаю: — «Происхождение и характер обычаев, культов и ересей народностей Урала». Во!

— Успеется, — почему-то недовольно проронил Константин Егорович и, чтобы смягчить свою резкость, добавил, улыбчиво глядя на гостя: — У нас впереди вечность. Не так ли, Николай Сергеевич?

— Стало быть, вы почетные потомственные уральцы, — сделал вывод Николай.

— Я — да, дочка — потомственная, но еще не почетная. — Константин Егорович пригладил волнистую шевелюру. — А мама у нас почетная, но приблудная.

— С Дона или с Украины?

Клементина Павловна как раз занялась сервировкой стола, и Николай исподволь стал рассматривать ее. Типичное лицо южанки. Черные как смоль волосы, зачесанные на пробор и собранные по-гречески на затылке в кукишок, правильные дуги словно нарисованных бровей, а глаза неожиданно светлые, с зеленцой, точь-в-точь как дочерние.

— В качестве трофея взял, после того как беляков в море сбросили, — коротко, но емко объяснила Светлана, радуясь налаживающемуся контакту. — Мама у меня болгарка. Родилась в болгарском селе Благоево под Одессой, потом жила в Одессе на Земской улице, потом училась в музыкальном училище, потом вышла замуж за папу, потом…

— Да-a, да-а, — задумчиво протянул Константин Егорович, — куда только не бросала нас молодость и ветры гражданской…

— Из-за него музучилище бросила, — простодушно посетовала Клементина Павловна.

Хотя обвинение было шутливым, Константин Егорович счел нужным оправдаться:

— Зато в университет заставил поступить и окончить, а это куда поважнее музицирования. Чем бы ты, музыкантша, здесь занималась?

С улицы донеслись разухабистые выкрики. Кому-то грозили, какой-то забулдыга без зазрения совести расточал непотребные слова, кто-то злобно, с придурью смеялся.

Константин Егорович метнулся было к окну, но предусмотрительно отошел. — в таком случае лучше не вмешиваться, чтобы не навлечь гнев распалившихся молодчиков. Когда голоса поредели, Светлана сказала озабоченно, без тени наигрыша:

— Вам придется, Николай Сергеевич, подумать о своей безопасности. В поселке живуч обычай отбивать охоту у чужих захаживать к местным девушкам. Не исключено, что вас встретит на улице группа парней…

— …С Суровым во главе.

— …С Суровым или без него… — Плавным движением руки Светлана отбросила ворох волос за спину. — И предложит дуэль на кулаках. Вам придется либо уйти дворами, либо…

«Бесенок ты с ангельской рожицей». Николай решил подыграть Светлане:

— Уличная потасовка — не лучшее начало моей чермызской деятельности. И все-таки я предпочту ее бегству.

Константин Егорович со сдержанным негодованием прошелся по комнате и остановился в отдалении, осуждающе глядя на дочь, — ее выходки явно претили духовному складу этого человека.

— Будем ужинать! — провозгласила Клементина Павловна.

В комнату шмыгнул Жулик и, чтобы не мешать своим присутствием, забился в укромный угол. В дом его не очень-то пускали — Жулик не отличался чистоплотностью. Не желая докучать хозяевам, он прятался где-нибудь за дверью или за шкафом и часами просиживал там, особенно в зимнюю пору, посверкивая глазами, когда кто-нибудь входил, силясь понять, угодно или нет его присутствие. Поймав чей-то взгляд, виновато помахивал хвостом, но из блаженного укрытия, пока не прогонят, не уходил. На сей раз счастье улыбнулось ему — не прогнали, смилостивились по случаю пребывания в доме гостя.

Уселись вокруг стола, на котором уже стояла всевозможная снедь.

— Брусника моченая к курице, — предложила гостю Клементина Павловна, уловив направление его взгляда. — На юге вы такого не отведаете. Соленые грузди с чесноком, миш-маш болгарский, шаньги горяченькие, только что из духовки.

— Наша уральская достопримечательность, — вставил Константин Егорович. — Уверен, еще не ели. Жена отменно стряпает их.

— Не ел, — подтвердил Николай. — Ваш дом первый, в который я вошел.

Наградив гостя признательной улыбкой, Светлана положила ему на тарелку несколько пухлых шанег, и все дружно принялись за еду.

5

Слух о предстоящей женитьбе Балатьева распространился молниеносно и, пожалуй, больше всех озадачил Кроханова. В союзе с Балатьевым Светлана становилась опасной, поскольку была в курсе дел и телефонных разговоров, огласке не подлежащих, а замены ей не находилось, хотя Кроханов и предпринял для этого кой-какие усилия. Смекалистая и находчивая, Светлана быстро освоила стиль деловой корреспонденции, хорошо ориентировалась в потоке поступающих бумаг, знала, кому что поручить, и справлялась со своими делами куда лучше, чем ее предшественница, бессменно работавшая многие годы и ушедшая на пенсию. Кроханову не оставалось ничего иного, как ждать того дня, когда найдется другой более или менее подходящий человек.

Как-то встретившись с Балатьевым в молотобойном цехе, он спросил без всяких обиняков, чтобы проверить достоверность упорной молвы:

— Слышал, женишься?

— А вы меньше слушайте, Андриан Прокофьевич, — язвительно посоветовал Николай. Взглянув на директора в упор, добавил: — Нашлись такие, говорят, будто я от жены ушел, потому что диплом получил.

Укол оказался чувствительным, на лице у Кроханова даже проступила краска. Не найдя, чем парировать, он напустился на Балатьева:

— А ты чего, мать твою так, по чужим цехам околачиваешься? Делать нечего?

— Изучаю качество своей продукции — металл-то мой — и попутно любуюсь уникальной техникой.

Ирония покоробила Кроханова, зрачки его глаз тотчас задернула сумрачная дымка.

— А чем она тебе не ндравится?

— Разве я сказал — не нравится? Да ей цены нет! Такое бы в музей для потомков! А то снесут в один прекрасный день — и все канет в Лету, и не будут внуки наши знать, с чего мы начинали.

— Ты эти вредные разговорчики за лето брось! — пригрозил Кроханов и, накаленный, отправился в глубь цеха, где производилась отгрузка готовой продукции, на ходу сообщив: — Через полчаса буду у тебя в цехе.

Николай действительно впервые видел такую обработку кровельных листов. Сложенными в пакеты их нагревали докрасна в печах и затем укладывали на широкую наковальню. Сам молот, называвшийся отбойным, был сущей диковиной. Насаженный на ствол березы, он поднимался вверх, падал на пакет с высоты и снова поднимался. Весь этот механизм приводился в движение водой, стекавшей на колесо обычной водяной мельницы. Для начала девятнадцатого века, когда его поставили, конструкция была остроумной, к тому же листы, обработанные таким способом, имели прекрасную, словно полированную поверхность (отжиг, наклеп плюс небольшое количество меди в металле придавали ему гибкость и устойчивость против ржавения), однако для середины двадцатого века агрегат выглядел немыслимо архаично.

У Николая оставалось время, чтобы поесть, и он заторопился в столовую, усвоив из собственного опыта, что на сытый желудок неприятности переносятся легче, а от Кроханова, кроме неприятностей, он ничего не ждал.

Единственным достоинством сего единственного в поселке бытового учреждения была чистота. Чистые некрашеные полы, чистые строганые столы, чистые бревенчатые стены. Выбор блюд усилий не требовал. В меню значились только пельмени. Пельмени с маслом и сметаной, пельмени с уксусом, пельмени без ничего.

На кого была рассчитана эта столовая, Балатьев определить так и не смог. Хозяйственные уральцы предпочитали приносить еду с собой, нежели тратить деньги на «казенные» пельмени, которые к тому же никому, кроме редких приезжих, не нравились. Поначалу Балатьев ел их с удовольствием. Потом без удовольствия, а последнее время уже с неудовольствием. Сколько можно одно и то же каждый день и два раза на день! По вечерам здесь, говорят, собирались мужчины потолковать о том о сем, а днем и словом перекинуться было не с кем. Потому нечастые посетители не засиживались. Расправится человек в полном одиночестве с нехитрой едой и быстро отправляется по своим делам.

Директор появился в мартене раньше обещанного. Не увидев Балатьева, подозвал к себе обер-мастера.

— Ну, как привозной начальничек?

Аким Иванович по натуре человек честный, доброжелательный, однако жизнь и нравы, привившиеся на заводе, сделали его осмотрительным. Вот и сейчас он подумал, что хвалить Балатьева со всех точек зрения вряд ли полезно, а наговаривать было не в его правилах.

— Разумное дите, — сказал неопределенно.

— В металле петрит?

— Анализ на глаз берет, а по теплу… присматривается.

К печи Балатьев подошел как раз в тот момент, когда подручный сливал пробу на чугунную плиту.

— Пускать можно? — громко, чтобы слышали все печевые, спросил Балатьева Кроханов.

— Углерода на глаз примерно десять-одиннадцать сотых процента, а вот погреть еще нужно.

Только сейчас Аким Иванович заметил, что рамка на крохановском стекле точно такая, как у начальника цеха. Это свидетельствовало о том, что они земляки, что работали на одном заводе. Как по говору нетрудно определить, из каких мест России человек, так по рамке можно узнать, с какого завода. Их делают из дерева, алюминия, эбонита, делают с ручками — прямыми и кривыми, совсем без ручек, делают прямоугольными и овальными, делают в виде очков обычных и раздвижных. Стекло у Кроханова в эбонитовой рамке с кривой ручкой подтверждало, что он с макеевского завода. А ведь не говорил, стервец. Знали, что из Донбасса, а откуда именно — об этом молчок. И Балатьев ни гугу, точно сговорились. Но Балатьев, может, не успел — сколько он на заводе? — а Кроханов с чего.

— Ну и спец! — проворчал Кроханов и скомандовал в обход Балатьева: — Давай пускай! Нечего ее мариновать!

Чечулин знал, что прав Балатьев — плавка была холодновата, — но перечить Кроханову не стал. Он жаждал посрамления директора, который вбил себе в голову, что на заводе он самый-рассамый крепкий специалист, и не упускал случая продемонстрировать это. Перевел взгляд на Балатьева, заприметил в глазах у него коварный огонек и понял, что начальник тоже не прочь отбить охоту у директора действовать через его голову.

Когда, полыхнув, плавка рванулась в ковш, Кроханов и Балатьев заспешили на заднюю площадку, чтобы понаблюдать за разливкой.

Благополучно налили сорок изложниц на первом поддоне, на втором. Кроханов торжествующе вытянул палец — кто, мол, прав, хорошо разливается? Балатьев тоже ответил движением пальца, но иным, предостерегающим — подождем малость. И тут началось. На третьем поддоне в отдаленные изложницы сталь уже не пошла, на четвертом удалось наполнить доверху только половину изложниц, в остальных получились недоливки разной величины — «мальчики», как называли их тут и вообще во всех старых цехах, — на пятом поддоне сталь застыла уже в центровой, откуда, по принципу сообщающихся сосудов, должна поступать в изложницы.

Поняв, что накололся, Кроханов повернулся было, чтобы ускользнуть от позора, но Балатьев остановил его.

— Нет уж, товарищ директор, взялись командовать, командуйте и дальше. Я отказываюсь.

— Отказываешься?! Не знаешь, что делать?! Гони на яму!

Ковш повезли в тупик пролета к яме, разделенной кирпичными стенками на мелкие ячейки, чтобы застывший металл было легко оттуда извлечь и без разделки отправить на переплавку в мартеновскую печь.

— Куда же вы?! — окликнул Балатьев Кроханова, когда тот, избегая злых взглядов печевых, направился к выходу из цеха.

— Как это куда? Известно — к себе.

— А почему не ко мне? Надо подписать паспорт плавки.

— Ну и подпиши.

— Порядок везде один: кто пускал, тот и подписывает.

Следившие за этим поединком печевые даже заправку печи прекратили. При таком зрелище присутствовать им еще не приходилось, и было крайне интересно, кто одержит верх.

Не будь рядом безмолвных свидетелей, увильнул бы Кроханов, да и только, но деваться было некуда, пришлось последовать за Балатьевым в конторку, чтобы поставить свою подпись в паспорте злополучной плавки.

Завершив эту формальность, напустился на Балатьева:

— Ты что на первую дорожку себя ставишь? Чем ты лучше? Ты институт кончил — и я, ты инженер — и я. Так какого черта выставляешься?!

— Не то вы говорите, Андриан Прокофьевич, не за то цепляетесь, — спокойно ответил Балатьев. — Я не выставляюсь, я дело делаю.

Как только директор ушел, в конторке появился Аким Иванович Чечулин.

— Зря вы так, ей-ей, — не скрыв озабоченности, попрекнул он Балатьева. — Всякий человек на обиду склонный, а уж начальство… Начальство ух как не любит, когда под ним стоя́щий оказывается правый. Ошибку еще простит, а вот правоту — ни в жисть.

— Зато теперь не будет совать свой толстый нос в наши дела. — Николай резал слова, так как в нем все еще бушевало раздражение. — Не умеешь — не берись. Не всякому Якову…

— Лучше б я этот грех взял на себя, — продолжал сокрушаться Аким Иванович, сочувственно глядя на начальника. — Мне сподручнее. Пришлось попускать их на своем веку и холодных, и горячих. Одной больше, одной меньше…

За Чечулиным прочно закрепилась репутация непогрешимого, и Николай решил польстить ему:

— Когда, Аким Иванович? При царе Горохе?

Долго еще не мог успокоиться бывалый мастер. Даже самокрутка у него не получалась — либо расклеится, либо прорвется.

— Теперича он, натурально, начнет копать под вас, мину подводить. — Аким Иванович с горячностью бросил кисет на стол, так и не закурив. — Уж он вам покажет, где у жабы цыцки!

— Тогда мне останется одно: объявить войну, — решительно заявил Балатьев.

— Вы и так уж ее объявили. Схлестнетесь — несдобровать вам. Душевно говорю.

— Но ведь и я не лыком шит.

Придя в цех на другое утро, Балатьев обнаружил, что злополучный паспорт выдран из книги, переписан заново и вместо подписи Кроханова, размашистой и ясной, в нем стояла такая замысловатая закорючка, какую и опытному криминалисту не разгадать. Вызвал с площадки Акима Ивановича.

— Чьи художества?

Обер-мастер растерянно заморгал.

— Н-не знаю, право…

— Но все-таки можно установить, кто брал книгу?

Всякие фокусы с отчетностью допускались на заводе. Бывало, плавку в журнал сегодняшним днем не записывали, чтоб завтрашним числилась; бывало, записывали невыпущенную, когда к плану металла не хватало; было однажды, что на целую неделю вперед залезли, когда месячный план вытаскивали, не было только, чтоб документ подменили так бесстыдно.

Аким Иванович передвинул кепку на затылок, круговыми движениями пальцев потер лоб, собираясь с мыслями.

— А кто скажет, ежели даже видел? Люди за место зубами держатся. Это у вас из города в город легко, все одно что с квартиры на квартиру. А тут? Сбывай дом и скотину за бесценок и лети в белый свет. И кто знает, сгодишься ты на новом заводе или переучиваться придется.

— Значит, любую подлость терпи, любой подлости потворствуй. Так?

Пристыженный обер-мастер оттянул кепку на глаза, прикрыв их как щитком.

— Это от характера. Кто терпит и потворствует, а кто и не потворствует.

Незамысловатая философия рассердила Балатьева. В Донбассе он сталкивался с людьми, вникающими во все события цеховой жизни, активно влияющими на них. Попробуй там начальник цеха допустить незаконные действия — ему такое пропишут, что второй раз не захочет. А здесь создавалось впечатление, что если власть имущий даже паровой котел прикажет вниз трубой поставить — поставят: всякая власть от бога.

— А вы? У вас какой характер? — Балатьев не сумел приглушить раздражения. — Подлаживаться, угождать, не говорить ни «да», ни «нет» — мое, мол, дело маленькое. Это же слюнтяйство!

Спокойно посмотрев начальнику в глаза, Аким Иванович так же спокойно ответствовал:

— Вы что, поп, чтоб меня исповедовать? Или следователь, чтоб допрос снимать? — Взглянул в окно, покачал головой. — Опять завалку остановили, лошадей кормят.

Балатьев тоже посмотрел в окно.

— Да неужели, черт побери, нельзя их в разное время кормить?

— Не-е, — благодушно отозвался Аким Иванович, довольный тем, что удалось переключить гнев начальника с себя на заведенный распорядок. — Они время свое знают. Начнут одну кормить — другая возить перестает, не сдвинешь с места хоть ты что. А вороная — так та, стерва, на дыбки сразу и зубы скалит, как собака, попробуй подойди.

Поздно вечером, передавая по телефону сведения о работе за сутки начальнику планового отдела Бесову, тертому и истертому жизнью человеку, ко всему равнодушному и ничему не удивляющемуся, Балатьев попросил, чтоб в графе «Простой печей» тот записал: «Один час лошади обедали». Очень хотелось ему, чтобы о необычном простое узнал начальник Главуралмета, хотя уверенности в том, что Бесов оставит запись в таком виде, не было.

Однако запись дошла без исправления. Об этом Балатьев на другой день узнал от Светланы.

— Ну и заварили вы кашу, Николай свет Сергеевич! — Девушка захлебывалась от восторга. — Начальник главка распсиховался и такую взбучку устроил Кроханову по телефону… Выскочил он из кабинета красный, как мухомор, и на рысях на конный двор.

С этого дня печи из-за лошадей больше не простаивали. На время кормления, если это совпадало с завалкой, приводили подменных лошадей, и те возили вагонетки, пока дежурные не спеша жевали овес. Теперь они работали по девять часов, правда не все. Вороная, например, твердо усвоив распорядок, по-прежнему выходила из конюшни только по заводскому гудку, а среди смены ее ни кнутом, ни уговорами вытащить было невозможно. Она скалила зубы, норовила укусить, если же это не помогало, брыкалась и забивалась в угол, где подойти к ней было и не с руки, и опасно.

6

Трудно работать, когда за тобой неусыпно следят, с нетерпением ждут промахов, а еще больше — ошибок. Кроханов постоянно держал Балатьева под прицелом, фиксируя все его действия, и раздувал всякое, даже незначительное происшествие до размеров катастрофы. Ушибла работница палец на газогенераторе — и на селекторном совещании директор разделывал Балатьева под орех, да так ретиво, будто в этом был виноват он и только он. Засим следовали выводы, тоже безапелляционные: начальнику цеха не дороги люди, о них он не беспокоится и вообще ни о чем не беспокоится. А если с лошадью случалось что-нибудь — а с ними часто что-либо случалось: то ногу оцарапает о железо, то удерет от зазевавшегося коногона, — Кроханов пускался в такой «анализ» лошадиной психологии, разводил на эту тему такую мерихлюндию, будто был рожден на конном дворе, вскормлен молоком кобылицы и проводил с лошадьми дни и ночи напролет.

— Лошадь — животная умная, она все понимает, только что не говорит, — абсолютно серьезно поучал он, упиваясь своим красноречием. — И к ней подход надлежащий иметь надо. Одна к ласке чувствительная, другую требуется в строгости содержать, но не перегавкивать — скотина тоже до времени терпение имеет. И самое главное, всех их любить надо, как любили свою жену тогда, когда она невестой была, знать, что ей ндравится, а что нет, конюхов подбирать по соответствию ее норова и характера. Обозлили вороную сызмальства — теперь маются с ней и будут маяться до конца ее жизни, оттого как лошадь она сильная, работящая, старания примерного. Списать ее — все равно что зазря уволить хорошего работника.

Он изрекал эти сентенции с таким запалом, будто говорил о чем-то значительном, проблемном. Страсть безудержно разглагольствовать на лошадиную тему раздражала всех, да что поделать — терпели, старались не слушать или слушали вполуха.

Если б вот так да о людях! О людях от Кроханова никто ничего хорошего не слышал.

В Макеевке, где одна доменная печь давала чугуна больше, чем шестьдесят старых уральских домен, селекторное совещание продолжалось не более часа; на Магнитке, где объем производства был еще больше, — пятьдесят минут; здесь же совещания затягивались — в зависимости от настроения Кроханова — до двух часов. А толку что? Сидят начальники отделов в кабинете директора, начальники цехов в своих конторках, подремывают себе потихоньку вдали от бдительного ока, и каждый просыпается лишь тогда, когда услышит свою фамилию, и то если услышит.

Фамилия начальника мартеновского цеха упоминалась чаще других, по поводу и без повода. Сначала Николай, выслушав благоглупости, пытался оправдаться, оспаривал несуразные обвинения, потом, поняв, что это лишь удлиняет нравоучения, стал отмалчиваться. И хотя порой его обуревало неистовое желание ответить такой резкостью, какая навсегда отбила бы охоту у Кроханова упражняться в остроумии, он обуздывал себя, памятуя совет секретаря райкома не поддаваться на провокации.

Во время этих нудных высиживаний у телефонного аппарата Николай находил успокоение в книгах. Слушая монотонный, как шум дождя, голос Кроханова, он читал, благо в библиотеке Давыдычевых хранилось много книг, которые раньше ему не попадались. О Федоре Сологубе и Помяловском он слышал от родителей, а о Надсоне, этом блистательном, трагической судьбы поэте, узнал только теперь. Книги были страстью Константина Егоровича, страстью давней и устойчивой, страстью наследственной. Заядлый книгочей и книголюб, он и поныне, выезжая в большие города, шарил в закоулках букинистических магазинов в надежде выискать какое-нибудь редкостное издание. Как радовался он, когда привез Вересаева в приложении к «Ниве» за 1913 год! Но обладание сокровищами не превратилось у него в самоцель. Он охотно давал книги другим, иногда даже навязывал, требуя лишь бережного к ним отношения. Нарушивший это правило мог на глаза ему больше не показываться. Получая с этим условием книгу, Николай всегда опасался, чтоб она не исчезла из конторки, как исчез паспорт холодной плавки.

Однако чтение не всегда спасало от размышлений. А размышления эти были не из веселых. На первых порах к нему применили простой, но весьма действенный прием, посредством которого Кроханов и Дранников избавлялись от неугодных чужаков, — оставить начальника без подмоги, то бишь без заместителя. Такого испытания здесь почти никто не выдерживал, особенно молодые инженеры. От Светланы Николаю стало известно и о более грубом приеме, который был использован, когда потребовалось ускорить события. Спровоцировав начальника цеха на ответную ругань, Дранников вызвал вахтера и приказал вывести «фулигана» из цеха, Кроханов разыграл возмущение допущенным произволом, устроил разнос начальнику охраны, вахтера приказал снять с работы, а Дранникову объявил строгий выговор, который, кстати, нигде не был зафиксирован. Однако начальник сам уразумел, что после такого конфуза ему на заводе оставаться нельзя, и, ко всеобщему удовольствию, подал заявление об уходе по собственному желанию. В итоге Дранников снова стал начальником цеха, вахтер занял прежний пост, и все в который раз убедились, что крохановский протеже несгораем.

Николай полагал, что к нему подобный метод Кроханов не применит, но был уверен, что какие-то козни против него замышляются.

Своими опасениями он поделился с Константином Егоровичем, когда однажды застал его дома в одиночестве. При Светлане он не завел бы такого разговора, боясь показаться малодушным, а без нее выложил все, не таясь.

Константин Егорович успокоительных слов не нашел, да и не счел нужным искать их — привык смотреть на вещи трезво и приучал к этому других.

— Э, юноша, плохо вы еще знаете жизнь. — В голосе его слышалась умудренность бывалого человека. — Пока еще ни один работник, по той или иной причине с Крохановым не сработавшийся, на заводе не удержался. Этот уездный Макиавелли необычайно изобретателен по части интриг и крайне амбициозен. Есть такая богомерзкая порода людей: попал волею случая в руководящее кресло, сиречь в тузы, вцепился в него зубами и давай выживать всех, кто повыше его званиями, а тем более кто с норовом да со своим «я». Самыми беззазорными способами. В этих своих действиях, кстати, он не оригинален. Так поступает всякий начальник, у кого мало чего за душой. Привечает Кроханов только тех, кто вытягивается перед ним по стойке «смирно».

— Но и у Дранникова, говорят, норов не ангельский.

— Ну, Дранников, во-первых, не светоч, а во-вторых, у них общие жизненные позиции и общее кредо: поменьше хлопот, побольше выпивки. И всякий, кто их дремотное существование нарушает — иначе мыслит или, что еще опаснее, иначе себя выражает, — зачисляется в злейшие враги.

— Но врагов у него, как я понял, на заводе единицы, больше приверженцев или безразличных. Он умудряется даже сто́ящих людей низводить до своего усредненного уровня, обезличивать.

— Вашему видению, Николай Сергеевич, мое почтение. К сожалению, здесь действительно смирились с этим деятелем, стараются жить с ним в ладу.

— По причине христианского непротивления злу?

Константин Егорович задумался, прежде чем ответить.

— Да нет, просто людей примяла обреченность завода. Пусть еще год, пусть еще два, но все равно дело идет к трагической развязке. Так стоит ли воевать и за что воевать? А вообще народ тут крутонравый, независимый. Исстари так сложилось, нелегко давалась жизнь. В свое время к Пугачеву тянулись, да не дошел он сюда. И вам, наверное, нелишне будет узнать, что именно в нашем глухом местечке родилось первое в Прикамье революционное движение.

— А разве не на Мотовилихе, под боком у сравнительно большого города?

— На Мотовилихе было позже. А первую организацию — «Общество вольности» — основал здесь некто Петр По́носов еще в тысяча восемьсот тридцать шестом году. Представляете? В восемьсот тридцать шестом!

— Постойте-постойте, а в каком году пущен завод?

— Ну, батенька, об этом вам следовало бы знать.

Почувствовав себя посрамленным, Николай перешел к защите:

— Я знаю, когда печи мартеновские пущены. Одна — девятьсот первого года рождения, другая — девятьсот восьмого, а вот завод…

— Завод — в тысяча семьсот шестьдесят первом году.

— Ого, солидный возраст! А как получилось, что завод построили именно здесь? Ни руды, ни известняка, ни сырья для огнеупоров, к тому же такая глушь. Какими экономическими соображениями руководствовались устроители?

Давыдычев усмехнулся наивности вопроса.

— А где тогда на Урале не было глуши? И место самое что ни на есть экономически подходящее. Топливо рядом — хвойные леса не объять, удобный профиль для огромного пруда, источника дешевой энергии. А Кама? Великолепная транспортная магистраль и для подвоза сырья, и для вывоза продукции — по сию пору самый дешевый транспорт, как вы знаете, водный. И даровая рабочая сила — крепостные. А какой мощный стимул появился у предпринимателей, когда в тысяча семьсот девятнадцатом году Петр Первый издал очень примечательный, я бы сказал — основополагающий, указ… — Константин Егорович закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и процитировал наизусть, все более воодушевляясь: — «Соизволяется всем и каждому дается воля, какого бы чина и достоинства ни был, во всех местах, как на собственных, так и на чужих землях, искать, копать, плавить, варить и чистить всякие металлы». Всем и всякие… Уразумели?

В тот вечер Николай узнал полуторавековую историю мест, где неизвестно сколько предстояло ему жить и работать.

Строили завод крепостные барона Строганова. Сгоняли их сюда за триста и даже за пятьсот верст. Тут они отрабатывали барщину по двести, а то и по двести восемьдесят дней в году, в зависимости от величины оброка, падавшего на семью. Сначала на заводе выплавляли медь, а когда в 1768 году появилась доменная печь и две железоделательные фабрики, стали изготавливать железо. Некоторое время обычное, затем и листовое. В Европе изобретателем листового железа считают шотландца Корта, хотя выделал он первые образцы на пять лет позже чермызского. И получилось: наше листовое железо вскоре после появления до Англии дошло — семнадцать тысяч пудов продали, а слава за Кортом осталась. Некому было в тогдашней России популяризировать отечественные достижения. Изобрел — и ладно, было бы для себя.

Строгановы оказались хозяевами незадачливыми. В 1777 году большую часть их пермских угодий прибрал к рукам армянский дворянин Лазарев, от которого они перешли к княгине Елизавете Абамелек-Лазаревой. А угодья эти составляли как-никак восемьсот тридцать тысяч десятин. К началу Отечественной войны 1812 года завод отлил четырнадцать тысяч семьсот пудов ядер и бомб весом от шести фунтов до трех пудов. Последний Абамелек-Лазарев в самом начале двадцатого века снес в Чермызе доменную печь из-за ее невыгодности и построил две мартеновские печушки, которые стали работать на привозном, опять-таки по Каме, более дешевом чугуне. Этот крупнейший магнат — его латифундия была одной из самых обширных в крае — жил то в столице, то за границей, вращался в высшем обществе, посещал Льва Николаевича Толстого, выдавая себя за вольнодумца и либерала, а на самом дело ради популярности и удовлетворения собственного тщеславия. На заводах он почти не бывал, но умел подбирать управляющих с волчьей хваткой. Самым лютым его служакой был Пивинский. Жил он в Чермызе, но ведал всеми заводами и старательно приумножал богатства хозяина. Около пяти миллионов чистой прибыли получал Абамелек-Лазарев ежегодно. Мало того, что Пивинский самолично установил низкую оплату труда, он еще деньгами выдавал только половину причитавшегося. Остальное рабочие получали товарами и продуктами по заборным книжкам из амбаров и лавок, где цены были тоже произвольные. Женщинам и детям, работавшим наравне с мужчинами по двенадцать часов в день, платили вдвое меньше.

В ноябре 1905 года, потеряв всякое терпение, рабочие остановили завод, а Пивинского выволокли из особняка, обули в лапти и на глазах тысячной толпы водили по поселку, грозя бросить в прорубь. С перепугу он подписал согласие удовлетворить требование о прибавке жалованья, но как только его отпустили, телеграфировал пермскому губернатору, чтобы прислал казаков. Губернатор требование выполнить не смог — в то время местный гарнизон с превеликим трудом сдерживал революционный натиск рабочих на Мотовилихе, — но телеграмма встревожила его не на шутку, и он запросил о военной помощи министра внутренних дел. Губернатор опасался, как бы пример Чермыза не оказал дурного влияния на другие заводы Урала, где обстановка тоже была напряженной. Однако и министр не смог помочь. Только спустя пять месяцев прислал он карателей. Все это время заводом и поселком управлял Совет рабочих депутатов, один из первых Советов на Урале.

Но не с этого началось революционное движение в поселке. Корни его уходят далеко вглубь. В конце 1836 года в заводском училище для подготовки административно-технического персонала раскрыли тайное общество, членами которого были молодые люди в возрасте от семнадцати до двадцати трех лет. На допросе руководитель общества — сын крепостного крестьянина Петр Поносов — показал, что «Общество вольности» имело свой устав и составило воззвание, призывавшее к свободе. Судьбой девяти арестованных распорядился сам Николай I. Их отправили в Петербург, где заточили в Петропавловскую крепость. Это были необычные для нее узники — до сих пор в крепость попадали политические высоких сословий. Потом одних сослали на Кавказ, других — в Финляндию, в арестантские роты, где было еще тяжелее, чем на каторге.

Полковник жандармского управления, присланный на завод для расследования обстановки на месте, доложил царю, что в Пермской губернии заводские люди организованны более, чем в других губерниях, что заводчики Урала имеют училища, в которых преподаются не нужные мастеровым и крестьянам предметы: история государства Российского, русская литература, всеобщая география и всеобщая история. По указу Николая I училище Лазаревых было закрыто.

Закончив этот длинный экскурс в историю, Константин Егорович передохнул и заулыбался.

— Ну что, уморил?

— Уморил я вас.

— Нисколько. Профессия.

— Константин Егорович, дайте что-нибудь почитать на ваш выбор, — попросил Николай.

Константин Егорович целенаправленно подошел к крайнему справа шкафу, вытащил увесистый томик.

— Поскольку я историк, для меня все, касающееся истории, представляет наибольший интерес, — заговорил он вполголоса со снисходительной усмешкой, обращенной к себе. — Вот вам Покровский. Был такой историк в начале девятнадцатого века, остро критиковавший буржуазную историографию. Наша историческая наука относится к нему со скепсисом, как, впрочем, и ко всем остальным старым историкам по причине вульгаризаторского понимания социологии, но, право же, это очень интересно. Когда-нибудь, уверен, всем им воздадут должное.

— Нам и Иван Грозный не по душе был, да реабилитировали, — вставил Николай. — Великолепное драматическое произведение в стихах написал о нем Илья Сельвинский. По нему — опричнина была событием огромной важности для становления государства.

— Читал, читал. Отменный поэт. Глубокий, взыскательный, темпераментный. Это работа эрудита, а не легкая пробежка куда-нибудь на стройку или в колхоз. И очень важно, что он застолбил взгляд на Ивана Грозного как на государя, действия которого в огромной мере диктовались велением времени.

Николай взял из рук Константина Егоровича книгу, заглянул в титульный лист.

— «Русская история с древнейших времен, том первый».

— Потом и остальные прочитаете, — пообещал Константин Егорович. — Уверен — потянет.

— Тем более что и я пристрастен к истории. Со школьной скамьи. — Николай замялся. — Но это такая ценность.

— Верно, ценность немалая. Прижизненное издание. Труд, скажу вам, поистине фундаментальный. Я отношусь с величайшим почтением к глубококопателям, будь даже их концептуальная основа порочна. Фактологическая сторона и материал в целом дают нам богатейшие возможности для серьезных исследований, для проникновения в суть явлений. Особое внимание обратите на главы, освещающие древнейшие религиозные верования и толкование опричнины. Кстати, многие сведения Покровский, как и первый наш историк Татищев, — только тот куда в большем объеме, — брал из первоисточников — с пергаментных летописных листов, по разным причинам не сохранившимся.

Константин Егорович и Николай уже пили чай, когда постучали каблучки по ступенькам крыльца и в комнате появилась Светлана.

— Вы о чем, затворники, если не секрет? — спросила она, почувствовав по настроению мужчин, что разговор был серьезный.

— Да вот убеждаю Николая Сергеевича проветрить мозги, поохотиться, — сманеврировал Константин Егорович.

Хотя Николай не понял, почему Константин Егорович уклонился от ответа, но из мужской солидарности подхватил игру:

— Только никак не могу взять в толк, как это в начале июня… До петрова дня, когда…

— Подтверди, пожалуйста, что сроков тут не соблюдают, — обратился Константин Егорович за содействием к дочери. — Тем более на селезня. Бьют когда кому вздумается.

— А если утка попадет на мушку? Разве в горячке отличишь? — вяло отбояривался Николай.

— О, это проще простого! — с самым невозмутимым видом, с которым изрекал и серьезные истины и отпускал шуточки, отозвался Константин Егорович. — Если полетела — то утка, а если полетел — селезень.

Николай и Светлана не сразу добрались до смысла фразы, а когда добрались, прыснули, оценив каламбур.

— Я ведь даже патронов не захватил, — продолжал отнекиваться Николай.

— Не беда, у меня найдутся.

Довольно потирая руки, Константин Егорович стремительно вышел вон из комнаты.

Светлана усмешливо посмотрела ему вслед.

— Хитер у меня папочка. Утятинки захотелось копченой, а самому бродить лень. — И тут же, устыдившись напраслины, возведенной на отца, сочувственно добавила: — Ревматизм его донимает — в гражданскую заработал. Временами еле ходит, но чтоб пожаловаться… Он у нас стоик. Раза два съездил на грязи в Пятигорск и зарекся — сердце стал чувствовать.

— Вы не представляете, Светлана, как я мечтал в Донбассе попасть в утиные места, поохотиться всласть, насладиться звуками выстрела, — разоткровенничался Николай. — Неужели это сбудется?

Подойдя к раскрытому пианино, перелистал ноты на пюпитре, добрался до титульной страницы.

— Оффенбах. Этюды.

— Это мамин репертуар, — пояснила Светлана. — Мой попроще и играю я поплоше. Только для себя. Благодаря маме. У нее прирожденные данные педагога. Если бы не моя лень…

— Не только для себя, — улыбнулся Николай. — И для Сурова.

Реплика пришлась Светлане по душе — в ней прозвучало что-то похожее на ревнивый упрек.

— Знали бы вы, как трудно было от него отбиться. Такой меломан.

— Лирик с выражением громилы.

Светлану задела характеристика, данная Сурову.

— Николай Сергеевич, к поверженным надо быть великодушным, а к нему тем более, — рассудительно сказала она. — Кто любит неуклюже, тот любит глубоко.

— Кстати, вам известно, что он рассчитался и уехал?

— Значит, вы ему активно не понравились.

— А как могло быть иначе, если вы активно нравились?

— Зачем он так?.. — Светлана сожалеюще вздохнула, но, спохватившись, как бы Николай не истолковал этот вздох превратно, поспешно добавила: — Для вас это будет ощутимая потеря. Он превосходный мастер и единственный грамотный мартеновец. Дипломированный техник как-никак. Кроме того, человек он чистоплотный и справедливый, на него вы могли бы опереться.

О Сурове как о хорошем мастере Николай слышал в цехе, а вот о человеческих его достоинствах никто даже не обмолвился, и оценка Светланы была неожиданной. Николай пожалел о случившемся. Впрочем, не мог он предпринять что-либо наперекор Кроханову, поскольку тот отпустил Сурова не только без его, начальника цеха, согласия, но и без его ведома. И как ни стыдно было Николаю перед Светланой, он все же признался, что Кроханов обошел его.

— Думаю, если б вы и попытались воспрепятствовать желанию Сурова, из этого ничего не вышло бы, — сказала Светлана. — Он был уязвлен в лучших своих чувствах и не смог обуздать гордыню.

— Указ сорокового года, запрещающий покидать место работы без разрешения администрации, кого угодно обуздает. Не будь его, я в первый же день дал бы от ворот поворот.

Константин Егорович вернулся с патронташем, бумажным свертком и футляром, очень похожим на те, в каких носят скрипки. Патронташ вручил Николаю, пояснив:

— С мелкой дробью — для правого ствола, с крупной — для левого. У вас какая сверловка?

— Правый — цилиндр, левый — чок.

— Хорошее соответствие. Для близкого выстрела и для дальнего.

Положив футляр на стол, Константин Егорович открыл его. На зеленом бархате покоились вороненые стволы с художественной гравировкой, цевье и резное ореховое ложе. Такого ружья Николай никогда не видел и замер от восхищения. Даже невольно протянувшуюся к оружию руку задержал в воздухе, боясь притронуться.

— «…Лепажа ство́лы роковые…» — патетически произнес обладатель редкостного произведения искусства.

— Неужели лепажевское?! — вырвалось у Николая. — Мне известно, что эта фирма выпускала дуэльные пистолеты, а про ружья не слышал.

— Представьте себе, тоже, правда, считанные единицы и только штучной работы. Но вам я его не дам. И вот почему.

— «Никому не доверяй жену, ружье и коня», — поспешно вставил Николай. — Думаю, это не только донецкая поговорка.

Лицо Константина Егоровича расплылось в подкупающей улыбке, напоминавшей Николаю улыбку Светланы.

— О нет, вовсе не потому, доверить я могу. Но вот в чем беда: левый курок у него почему-то дает осечку. Исправить у здешних мастеровых такой тонкий инструмент не решаюсь, вот и лежит без применения.

Левый курок и в тулке Николая, бывало, давал осечку, но он умолчал об этом, дабы не навести Константина Егоровича на мысль, что и с таким дефектом готов взять лепажевскую двустволку.

— И сапог у меня нет, — упорствовал Николай.

— У меня тоже нет, — уже жестковато проговорил Константин Егорович, рассерженный стойким сопротивлением. — Но не найти у нас болотных сапог — все равно что не найти снега зимой. — Подумал. — У Чечулина есть!

— У какого? У меня Чечулиных…

— У сталевара вашего, Вячеслава. Кстати, он недалеко от вас живет. Перейдете площадь, затем по мостку через протоку, завернете за первый угол. Пятый дом справа, по-моему. Дом необычный, в некотором роде даже музейный.

Константин Егорович развернул бумажный сверток и выложил на стол смазанную воском тонкую бечеву, свернутую, как лассо, с несколькими грузилами на конце.

— Это накидка, чтоб в воду не лазить. Набросите с берега на добычу и тяните полегоньку к себе.

Николаю очень хотелось перемолвиться несколькими словами со Светланой, но Константин Егорович поторопил его:

— Идите, пока не легли. У нас в эту пору с курами засыпают. Поверьте моему опыту: что откладываешь на потом… Вам очень не мешает встряхнуться, а завтра как раз воскресенье, к вашему отсутствию не придерутся. Пардон, мой практический совет: будьте осторожней. Молодости свойственна горячность.

— Ни пуха ни пера! — пожелала Светлана.

Николай смущенно улыбнулся ей.

— Не могу же я ответить, как полагается охотникам, — «к черту». — И шепнул с нежностью, какой до сих пор не позволял себе: — До завтра, Светланочка.

Однако дойти к Чечулину беспрепятственно Николаю не удалось. Едва он миновал первые дома улицы, на которой тот жил, как услышал за собой торопливые шаги и, обернувшись, увидел догонявшую его работницу газогенератора Клаву Заворыкину, или Заворушку, как звали ее в цехе. Озорная молодица с миловидным лицом и блудливыми глазами, пышногрудая, как кустодиевская купчиха, сияла неподдельной радостью.

— Что ж это вы проходите мимо, товарищ заведующий? Заглянули б. Неужто неинтересно, как рабочие живут?

— Вот как раз за этим я иду к сталевару Чечулину.

— Сталевары, сталевары… — досадливо произнесла Заворыкина. — Им и слава, и премия, и теплые слова. А что они без нас? Газу не дадим — сразу закиснут.

— Я не солнце, всех не обогрею. — Николай невольно перевел взгляд с пышущей здоровьем физиономии на вырез кофточки, не застегнутой на груди либо в спешке, либо с умыслом.

— Хоть на минутку зайдите, — вихляясь, настырничала Заворыкина, не понимая, что выглядит смешно. — Посидим, за жизню потолкуем. Ежели чем подсобить — я готовая.

От вкрадчивого голоса, от открытого, беззастенчивого призыва Николай смутился, как подросток.

— Когда-нибудь в другой раз, — пообещал он, лишь бы отделаться от назойливой женщины, и тотчас сообразил, что сказал не то и не так, что фактически подал надежду. Теперь Заворыкина не успокоится со своими притязаниями.

Заворыкина и впрямь посветлела лицом, залучилась глазами. Полуобернувшись, показала на свое обиталище.

— Смотрите не забудьте. Фуксия на окошках и занавески вышитые.

Николай кивнул, о чем снова тут же пожалел, и быстрым шагом пошел дальше.

Дом Вячеслава Чечулина под двускатной кровлей походил на сказочный. Наличники и особенно навершья окон украшала сложная пропильная резьба с причудливыми узорами из переплетений всяких-разных растений, а также зверей и птиц, реальных и фантастических. Орнамент обрамлял и тесовые полотнища ворот с навесом, и калитку, тянулся подзором по кромке кровли, а самый верх кровли венчало какое-то крылатое существо, похожее не то на дракона, не то на коня. Это была виртуозная работа самобытного художника.

Балатьева заметили. Первым в окне показалось смышленое лицо ушастенького мальчонки, затем женское лицо, затем тощая физиономия Вячеслава Чечулина. Не прошло и минуты, как он вышел из калитки в матерчатых тапочках на босу ногу и в голубой тенниске, стянутой на груди шнуром. Брезентовая спецовка, которую носил в цехе, делала его представительнее, а без нее — кожа да кости.

— Нежданный гость…

Чечулин хотел еще что-то сказать, но Николай опередил его:

— …хуже татарина?

— Лучше самого дорогого сродственника, — обиженно поправил сталевар, пропуская гостя в калитку. — Вы завсегда званы.

Двор, устланный досками, сиял чистотой, крыша над ним погружала все в полумрак, но Николай рассмотрел расположенные вокруг надворные постройки, и амбар, и сеновал над ним, и хлев, где похрюкивали свиньи, и огромную поленницу, сложенную компактно и, как по отвесу, ровно.

В сенях, украшенных оленьими рогами, Николай снял туфли и в носках проследовал в большую комнату, по-здешнему — горницу.

Бревна, из которых был сделан сруб, не знали ни штукатурки, ни побелки, зато, тщательно ошкуренные, казались полированными. Вдоль двух стен — скамьи, толстые, широкие, на таких не только сидеть можно, но и спать; в углу стол, некрашеный, залоснившийся от времени. В простенках между окнами репродукции в рамках — «Утро в лесу», «Охотники на привале» и старинный лубок «Сказание о Бове-королевиче». У правой стены самоделковый шкаф, застекленный сверху донизу и заполненный берестяными туесками разной надобности. На нем тоже глубокая резьба и тоже с растительно-звериными мотивами, по чьему-то недомыслию нелепо раскрашенная. С обеих сторон от этого сооружения — фотографии родичей, пожелтевшие от времени и недавние, все как одна в ракушечных рамках; а на противоположной стене наперекрест два ружья — вполне современная изящная бескурковка и старая шомполка с невероятно длинным и толстым стволом.

Значительную часть комнаты занимала русская печь с лежанкой, на которой, накрывшись овчинным тулупом, похрапывала старая женщина с тонким, как у великомучеников на иконах, лицом. И в полном несоответствии с этой обстановкой на подоконнике красовался сверкающий лаком и никелем мощный радиоприемник «Супергетер 1-СВД».

— Вот так и живем… — извиняющимся топом произнес хозяин.

Оглядевшись, Николай заметил, что в сумеречном углу подле печи кто-то сидит на скрыне в длинном синем армяке, перепоясанном кушаком. Только когда глаза освоились с темнотой, разобрался, что это раскрашенная деревянная скульптура, выполненная в натуральную величину.

Вячеслав засмущался.

— Давно хотел выбросить, да бабка ни в какую. Его, говорит, в амбар — и я в амбар, его со двора — и я со двора.

— Кто же это? — Николай подошел ближе к углу.

На него тупо смотрело скуластое лицо со свисающими усами.

— Иисус. Пращур мой делал для церкви, да церковь сгорела и бог не понадобился. Вот и торчит в доме черт-те сколько лет, людей пугает. Спасибо, хоть бабка разрешила из красного угла убрать, а то прямо меж нас жил.

— Ин-те-ре-сно, — протянул Николай. — Христос с лицом мужика, в армяке, как возница.

Вячеслав:

— Каждый делал бога на свой лад. А одежа, что на нем, шабуром называется. С коми-пермяцкого пошло, потому как из шабурины шьется, полотна домотканого. — Чтобы отделаться от этого разговора, спросил: — Что пить будем? Водка в доме не водится, а что касаемо наливок — на выбор. Брусничная, черничная, княженичная, костяничная.

Николай сделал категорический жест.

— Мне рапорт в одиннадцать принимать.

— А мне на смену с одиннадцати.

— Ну, тем более.

Вячеслав повернулся к двери, которая вела в соседнюю комнату, крикнул:

— Евфросинья, где твоя бражка?

Вошла хозяйка дома в новенькой кофте, сшитой по всем правилам моды 1913 года, — рюшечки, складочки, множество пуговиц, в талии затянута, на бедрах расширена воланом. Поставив на стол туесок, до краев наполненный мутновато-бурой жидкостью, приветливо улыбнулась гостю как давнишнему хорошему знакомому, подала дощечкой руку, поклонившись, произнесла:

— Потчуйтесь, Николай Сергеич.

То, что назвала она гостя по имени и отчеству, означало: хозяин дома и за глаза своего начальника иначе не величает.

Вячеслав нетерпеливо показал на скамью у стола, молвил с уральской особинкой:

— Что ж, сяли, в ногах правды нет.

Небольшим деревянным черпаком Евфросинья разлила бражку по старинным зеленоватого стекла кружкам, одну подвинула гостю, другую мужу и исчезла.

— Бражку эту мы и на сенокос берем, и когда лес рубить ездим — вкусно и сытно, — пустился в объяснения Вячеслав. — Вы не смотрите, что мути много. Это солод ржаной. Глотнешь — сразу и выпил, и закусил. Я вот только недавно из одной книжки узнал, махонькой такой, что солод — это витамин це, для здоровья оченно пользительный. Так что деды-прадеды, — хихикнул он, — не дураки были, а?

Николай подтвердил, что напрасно некоторые считают, будто умные люди только в двадцатом веке появились. Такие открытия, как огонь, колесо, письмена, календарь, в незапамятные времена сделаны, и до сих нор ими пользуются. А неувядающие краски, секрет которых был известен старым мастерам, — показал глазами на скульптуру, — воссоздать пока что так и не удалось.

Отхлебнули бражки. Вкус ее Николаю не понравился, может, с непривычки. Но виду не подал, чтоб не обидеть хозяина, — люди здесь гостеприимны, но горды.

— А куда жинка скрылась? — не без умысла осведомился Николай, заподозрив, что в этой семье порядки домостроевские. — Неловко как-то без нее.

— Ребенка усыплять пошла. Второй у нас в зыбке ишо. Да и не положено. Бабы здеся не приучены в мужчинской компании отираться. Ихнее дело — подать и умотать.

— А переучить нельзя?

Вячеслав от такого вторжения в его личную жизнь сразу сменился злым.

— В чужом монастыре… Это у вас там, сказывают, на баб никакой управы, на мужиках верхом ездят.

Беседа дальше не заладилась. Пили бражку, молчали. Чтобы разрядить обстановку, Николай спросил, выразительно взглянув на ружье:

— Что за самопал?

— Самопал? — еще более осердился Вячеслав. — Это кормилица моя! — Посмотрел на дверь, из которой высунулась донельзя белая головенка. — Ну иди, иди, — позвал сына. Усадив к себе на колени, продолжил: — С той двуствольной шпикалки много не набьешь. По одной — и то попасть трудно. А это добычливое. Осенью, когда утка к отлету готовится, она вся как есть на середке пруда собирается. С чего — не знаю, а только пестрым-пестро. Но близко не подпускает. Вот тогда я делаю на лодке скрад из лозняка, ну, маскировку такую, и гребу полегонечку. Подгреб шагов на сто — да ка-ак пальну! Потом отлежусь маленько…

— А зачем отлеживаться?

— Так оно ж отдает, окаянное! — по-взрослому объяснил непонятливому дяде мальчуган. — Как пушка!

— С носа аж на корму отлетишь, а то и в воду, ежели не удержишься, — добавил сквозь улыбку Вячеслав, для красочности дугообразно чиркнув рукой. — Заряд в ей какой? Жменя пороху да, считайте, две жмени дроби. Плечо потом неделю синее. Так вот отлежусь, подранков из этой пшикалки шестнадцатого калибра добью и тогда начинаю собирать.

— Пшикалка… — недовольно пробубнил мальчуган. — Ружжо как ружжо. — Шмыгнув носом, обратился к незнакомцу: — А ну отгадай отгадалку: убавишь — будет больше, а прибавишь — меньше.

Николай сделал вид, что задумался.

— Ну! — В щелках глаз мальчугана вспыхнули любопытные, по-ребячьи лукавые огоньки.

— Тебя как зовут? — спросил Николай.

— Антон. Как Антона Павловича звали.

— Какого?

— Так Чехова. Что про Ваньку Жукова написал. Уже отгадал?

— Нет, Антон. Сдаюсь.

— Так яма ж! — торжествующе взвизгнул Антон.

— Вот оно что! — Николай стукнул себя по лбу, добавил к радости мальчугана: — Недокумекал.

— Я тоже недокумекал, так тять сказал, — соблаговолил признаться Антон. Соскользнул с отцовых колен. — Я пластинку новую заведу. «Я о любви вас не молю, я вас по-прежнему люблю…»

— Мы ж разговариваем, не видишь? — воззлился Вячеслав.

Антон снова шмыгнул носом.

— А дядя сколько у нас будет?

Вячеслав для порядка поддал сыну по загривку.

— Ну и непоместный ты! Смотри, натукмачу. Сколько будет… Сколько нужно будет, столько и будет.

В знак протеста мальчуган разлегся на полу, но украдкой поглядывал на отца, соображая, пройдет ли безнаказанно его выходка или взбучки не миновать. На всякий случай настроил губы на слезы, и Николай решил взбодрить его.

— Ты кем будешь, когда вырастешь?

— Милиционером, — незамедлительно ответил Антон. — Ружжо есть.

— Но милиционеры ружья не носят.

Мальчуган задумался на мгновенье и находчиво обронил:

— Я его обрежу.

— Э, нет, брат, за такие дела…

Антон потаращил глаза.

— В каталажку?

— Могут и в каталажку.

Мальчуган по-взрослому поскреб затылок.

— Не годится. Тогда водолазом буду.

— А что, хорошее дело, — одобрил Николай.

Серьезный разговор этот, видимо, надоел Антону. Шмыгнув носом, под которым от натуги повисла предательская капля, он выскочил вон.

— А у этого… у кормилицы калибр какой? — поинтересовался Николай.

— А кто его мерил. Давыдычев Константин Егорович говорит, что это крепостное ружье. Вроде со стен им стреляли. Вот видите — место для штыря, чтоб его закреплять.

— И закрепили бы на лодке, — посоветовал Николай.

— Чтоб разворотило? Булькнешь в воду — пруд-то у нас какой! Что ширина, что глубина. До берега не доплывешь, а на дне сроду не найдут.

Вот теперь, когда образовавшийся было ледок растаял, Николай обмолвился о сапогах.

Мигом смотавшись в амбар, Вячеслав притащил высоченные ботфорты, приятно пахнувшие дегтем.

— Большеваты вам будут, но вы погуще ноги обмотаете. — Достав из сапог грубые портянки, пояснил: — Шерстяные — они хорошо пот впитывают. Заворачивать умеете?

— В армии этой премудрости обучен.

Коротки уральские ночи. Не успел отойти закат, как уже стало заниматься младенчески чистое, погожее утро. Его предвестником был желто-багряный отблеск над горизонтом. «Потому тут и успевают вызревать овощи, что долог световой день», — прозаически подумал Николай, когда предрассветный ветерок пахнул прохладой в лицо.

Улицы были пустынны, и, громыхая по деревянному тротуару тяжелыми болотными сапогами, Николай радовался тому, что никто не видит его, будто совершал что-то предосудительное. Он не позволял себе надолго терять связь с цехом. Даже в Макеевке, уходя с женой в кино или в гости, непременно сообщал диспетчеру, где будет находиться, чтобы в случае чего мог вызвать. Тут, конечно, масштабы не те, но возможностей для всяких происшествий ничуть не меньше, начальник цеха может понадобиться в любую минуту. Невольно оглянулся на завод. Ровно дымили его трубы, и шумы доносились мерные.

Прошел мимо дома Давыдычевых и поймал себя на мысли, что с превеликой радостью оказался бы под одним со Светланой одеялом в уютной теплой постели. «Быстро, однако, врачуются раны, — сделал осуждающий вывод и тут же нашел себе оправдание: — Видно, не так уж они неизлечимы, как казалось поначалу. И перемена места сыграла свою благотворную роль. Здесь ничто не напоминает о Ларисе. Только вот место попалось богомерзкое».

Дома завернули в сторону, и дорога, поросшая с обеих сторон вездесущими лебедой, лопухом, пыреем, папоротником, конским щавелем и всякой иной дурниной, пошла под гору. По ней спустился к пруду. Тихий, притаившийся, он казался погруженным в вечную спячку, и трудно было поверить, что осенью волны разбивают на нем плоты и выбрасывают беспризорные плывуны-бревна не только на пологие берега, во и на высокую плотину.

Обогнув полынные кусты и лопушник, на широких, с Лопатину, листьях которого серебристо поблескивали росяные капли, зашагал почти у самой воды по нетоптаной густой мураве, ощущая сыроватую мягкость почвы.

…Первая утка взлетела раньше, чем Николай мог ожидать, — едва он отошел от косогора. Ругнув себя за ротозейство, снял с плеча ружье, вложил патроны и только щелкнул затвором, как вылетела вторая утка. Курки «тулки» не были взведены, и, пока он лихорадочно взводил их, утка оказалась вне досягаемости.

«Край непуганых птиц». Подумав так, Николай снова выбранил себя за медлительность: на кой черт понадобилось ему взводить оба курка? Можно было ограничиться одним и стрелять, тем более что вторая птица по всем признакам — яркое оперение, большой размах крыльев — была селезнем.

Дальше он пошел, уже мобилизовав внимание, взяв ружье на изготовку.

Он любил такие минуты. Обострен слух, напряжено зрение и — никаких мыслей. Ни о дурном, ни о хорошем. Полное отключение, будто не было ничего в прошлом, нет ничего в настоящем, кроме вот этого озера, травы и высокого лозняка, ровной линией протянувшегося вдоль берега чуть поодаль от воды. С признательностью вспомнил Константина Егоровича. Если б не он — кто знает, когда бы пришлось поохотиться. Закис бы до осени, а то и до зимы — с его делами не до отвлечений.

Однако край непуганых птиц оказался вовсе не таким щедрым, каким почудился спервоначала. Уже рассеялось туманное покрывало, застлавшее пруд, уже заголубела вода, отражая цвет светлеющего неба, зашепталась пробужденно листва лозняка, зацвикали, зацокали пичуги, загудели комары, замельтешила перед глазами мошкара, а желанного шума взлетающей птицы он пока что так и не услышал. «Это какие-то шалелые приютились у самого поселка», — решил Николай, и в тот же момент за его спиной захлопали сильные крылья. Великолепный красавец селезень, с шумом вырвавшись из травы, стремительно и ровно, как по натянутой струне, летел над кромкой берега. Николай выстрелил навскидку, сгоряча промахнулся, тщательно выцелил птицу снова и, хотя она была уже далеко, выстрелил вторично. Селезень рухнул наземь.

— Удачно, вылавливать не придется, — вслух произнес Николай и побежал, испытывая охотничье нетерпение.

Широко распластав крылья, в траве лежал крупный самец. Сунув его в ягдташ, бодро отправился дальше.

Озеро по-прежнему — сплошная гладь. Ни малейшего движения воды, ни единой морщинки на нем. Только разве что плеснет время от времени играючи какая-нибудь рыбешка.

В стороне на воде зачернели какие-то подвижные точки, одна побольше, остальные маленькие. Ба, так это ж утка с утятами! При приближении человека стайка панически юркнула в траву — и как не бывало.

Николай заприметил это место, чтобы не выстрелить, когда снимется утка, но она оказалась самоотверженной мамой — не взлетела, даже когда охотник прошоркал по траве совсем рядом.

Следующая добыча досталась не просто. Вылетевший из травы селезень понесся над водой и, сраженный выстрелом, упал далеко от берега. Пришлось воспользоваться накидкой. Однако набросить на птицу накидку оказалось куда сложнее, чем попасть в нее из ружья, — то недолет, то вбок. Когда Николаю уже показалось, что все его попытки останутся тщетными, грузило бухнулось в воду за уткой, и шнур лег прямо на нее. Осторожно подтянуть тушку к берегу труда не составило. «Еще одного — и восвояси», — дал себе зарок Николай, перезаряжая ружье.

Не знал он, во что обойдется ему третий селезень…

Ни в бога, ни в черта, ни в какие предчувствия Вячеслав Чечулин не верил, но всю ночь на душе у него было смутно. Срядил он начальника в незнакомые места, к тому же небезопасные, и теперь мучился от сознания, что не отговорил его идти без напарника. Мало ли что в одиночку может приключиться. Были в этом пруду подземные ключи, холодные и мощные, не приведи бог сунется в такое вот место — поминай как звали. И болото предательское. Обманчивое с виду, зеленцой покрытое, с небольшим островком посредине, где особенно любят гнездиться утки. Подобьет, случится, на нем утку, рванет за ней — и шоркнет, как в прорубь. Там если даже телеграфный столб сунуть — всосет вместе со всей оснасткой. Сколько коров да прочего скота затянула трясина — не счесть. Правда, болото далеко, вряд ли начальник до него дошагает и раньше настреляется досыта, но ежели охота не задастся, может и дошагать…

И еще одна опасность мерещилась Вячеславу. Менее вероятная, однако ж возможная. Ссыльные. Кулачье. Коренной уралец — он подлости себе не позволит. Суровая жизнь воспитала чувство взаимной выручки. Зайди зимой в любую охотничью избушку — найдешь и дрова, с осени заготовленные, и спички, и бересту, чтоб распалить огонь, и соль, и муку. Этот давнишний обычай считался святым. Попал человек в пургу, отсиделся, воспользовался запасом — обязательно вернется и пополнит. А вот ссыльные… У тех волчий закон. Все для себя и любой ценой. Местных они не трогают — и опасаются, и уважают за муравьиное трудолюбие, — а вот приезжих, особенно горожан, ненавидят звериной ненавистью. Да что там звериной! Нет на свете ненависти сильнее человеческой, нет врага для человека опаснее и злее, чем сам человек. В позапрошлом году приехал из Перми охотник и исчез. Сколько искали потом — так и не нашли. И только по весне лесозаготовители обнаружили в чащобе скелет, начисто обглоданный. Даже волос не осталось. Убили, подлюги, и в муравейник бросили. Объедят муравушки — кто там дознается, откуда он и чей? Приключилась это беда — что верно, то верно — в глухом лесу, далеко от поселка, но чем черт не шутит, когда бог спит…

Работа сегодня шла через пень-колоду. Вороная два раза срывалась у коногона, фыркая и разбрасывая слюну, гонялась по площадке за печевыми. И плавка затянулась. Вячеслав на доводке зеванул, руды передал и еле-еле нагрел металл.

Но самое тяжкое — не с кем было душу отвести, поделиться своими тревогами. Дежурил бы Аким Иванович — тому все можно пересказать, потому как с понятием человек. Но смену вел мастер Долгополов, ему без интереса, у кого какая забота. Покосит глазом на манер вороной кобылы — чего с хреновиной всякой суешься? — и весь разговор.

С трудом дотерпел Вячеслав до утра, да только стало еще тяжелее. Не пришел начальник на утренний рапорт, а ведь обещал.

С завода Вячеслав отправился прямо в общежитие, поднял комендантшу.

— Нет, не ворочался, — протерев кулаками глаза, ответствовала Ульяна. — Как ушел давеча с ружьем, так ни слуху ни духу.

Не заходя домой, Вячеслав наладился к пруду.

Дорога для охотника тут одна — вдоль берега. Что туда, что обратно — разминуться никак нельзя.

Быстро шагает Вячеслав, чиркая отяжелевшими ногами по траве, которой заросла тропинка, — до петрова дня, когда официально разрешается охота, далеко, притоптать ее еще не успели.

Милы Вячеславу родные места. Тут родился, тут вырос и уверен, что большей красоты нигде не сыскать. Всякий раз как идет вдоль пруда — не насмотрится. Но сегодня ему не до красоты, не до любования. Глаза то шарят по траве, кое-где примятой — знать, прошел здесь человек, — то устремляются вперед. Чего доброго, и выхватят Николая Сергеевича, шагающего навстречу.

Ан нет, нет и нет. Пустынен берег. Теперь далеко проглядывается он излучиной, заворачивая влево. Птица пролетит — и то заметно.

Нетверды ноги у Вячеслава. И от ночной усталости, и от волнения. Однако каждый раз, когда срывается с насиженного места утка, он на короткое время успокаивается: есть что бить, значит, до болота начальник не добрался. Но пройдет сотню шагов — и тревога вновь овладевает им: если добыл, то почему не возвращается?

Пришлось повидать Вячеславу Чечулину начальников — полтора десятка лет как-никак на заводе. Был такой, что приказывал — правильно ли, неправильно, а выполни без оговорок; был — что горлом брал, вот как Дранников; был очень ученый — такую тебе теорию разведет, что мозги затуманятся, и такой, что только матерными словами изъяснялся. Вот кто не в пример всем, так это Аким Иванович Чечулин. Окромя хорошего, ничего сказать нельзя. Грамотешки маловато, но умом не обижен. И у Дранникова, если покопаться, кое-что хорошее найти можно. Ему нипочем с человека три шкуры содрать, чаще всего ни за что, но заводскому начальству он никого из своих в обиду не дает и, главное, никогда свою вину на другого не перепихивает. Даже ежели, бывало, с плавкой запарывался и мог свернуть на сталевара. И подобраться к Дранникову нетрудно. Работай да помалкивай. И не огрызайся, когда влетело хоть бы только потому, что под горячую руку попался. А ежели время от времени в гости позвать его, да напоить вволю, да еще бабенку какую подсунуть, можно и в друзья угодить.

Правда, к дружбе с Дранниковым Вячеслав не стремился, в гости к себе не приглашал, а когда тот однажды сам навязался, после первого стакана переправил к Заворыкиной. Из ее дома Дранников еле ноги унес, но, как ни странно, зла на Вячеслава не затаил. Так что дружба у них не состоялась, но и вражды не вышло.

А Николай Сергеевич сразу обжился с людьми. Хотя чином своим он всех старше, но в глаза этим не тычет. С ненужными указаниями не лезет, когда надобно — подскажет, потихоньку, чтобы подручные не слышали, чтоб по самолюбию не ударить. И еще одна приятность есть в нем — подойти в любую минуту можно хоть с делом, хоть без дела, хоть поплакаться, хоть посмеяться.

И мысль о том, что начальник, возможно, погиб, да еще по его, Вячеслава, недозору, грызет его, грызет нещадно…

— Ну куда он мог деться?.. Куда?! — уже громко, чуть ли не в крик спрашивает себя Вячеслав и внезапно холодеет: вдали, прямо на тропинке, черной горкой лежит какая-то поклажа.

Подбежал — и замер. Сапоги, одежда, ружье, патронташ, утки, а хозяина всего этого добра как не бывало.

Подкосились ноги у Вячеслава, рухнул он, обессиленный, на колени перед разложенным в беспорядке скарбом и заскрежетал зубами, сдерживая рвущееся рыдание.

7

Последняя встреча с Николаем оставила в душе у Светланы тяжелый осадок. Он был весь в себе, выглядел озабоченным, неубедительно бодрился. Что у него? Новые осложнения на работе? Впрочем, и того, что она знает, для плохого настроения с избытком достаточно. Его положение можно сравнить с положением пчелы, попавшей в осиное гнездо и мечущейся в поисках выхода из него.

В доме было тихо, только четко тикали стенные часы в соседней комнате. По воскресеньям вставали поздно и кто когда хотел, пользуясь возможностью вволю поспать. Светлана взяла книгу, которую читала на сон грядущий, — «Вздор» Вудворда, но мораль, упорно навязываемая автором — в жизни выгоднее всего быть человеком второго сорта, — стала раздражать. Захлопнув томик, отложила его в сторону, и мысли снова потекли по той дорожке, которую избрала с момента пробуждения.

Кроханов так просто Николая не отпустит, он сделает все, чтобы дискредитировать его и выгнать с завода. Слишком соблазнительно одним ударом поразить сразу три цели: отомстить Балатьеву за строптивость, укрепить в поселке мнение о своем всесилии и еще раз утереть нос главку — вот-де что получается, когда присылаете работников без согласования.

Николай, безусловно, не из тех, кто сложит оружие и сдастся без сопротивления. У него слишком развито чувство справедливости и самолюбие, нормальное самолюбие человека, знающего дело и цену себе. Быть изгнанным с такого заводика значило бы испортить репутацию, если не сказать больше — жизнь. Но чем активнее будет он сопротивляться, тем беспощаднее и изощреннее расправится с ним в итоге Кроханов. А почему, собственно, так близко к сердцу принимает она дела Николая? Кто он ей? Временный знакомый? Пожалуй. Но что тут греха таить, он нравится ей, и с каждым днем все больше. Она легко представляет себя не только в роли друга Николая, но и в роли более близкого человека. Не было у нее друзей из мужчин, которые вызывали бы подобное желание. Митя Котовцев, ее сокурсник по институту? Да, она и теперь к нему неравнодушна. Очень способный, жизнерадостный, остроумный, душа общества. Но он требует полного подчинения себе и восхищения своей особой. На этой почве у них вспыхивали перепалки и даже ссоры. Нет, слишком разные они, и гармоничный союз, как, например, у родителей, тут невозможен. Удивительные все же люди ее родители. Так понимать, так чувствовать друг друга! Будто вылеплены из одного теста. О таком соответствии, о таком родстве душ вряд ли можно мечтать. Пронести через долгие годы свежесть и нежность чувств, бережное отношение друг к другу, ласковость, не деланную, сюсюкающую, а органическую, — многим ли это удается? А отвечает ли отец тому идеалу мужчины, который мог бы стать ее избранником? Нет. Полюбить такого не смогла бы. Но почему? Честен, добр, чуток, интеллигентен в лучшем смысле этого слова. Ничего, что хотелось бы выкорчевать или улучшить. И все же полюбить такого не смогла бы. Ему не хватает решительности, смелости, боевитости — черт, которыми природа наградила Николая и которые так важны в людях. Жаль, что с Николаем у нее не может быть общего будущего. В конце августа, если Николая не съедят раньше, они расстанутся, она поедет в Воронеж, и пути их разойдутся навсегда. Даже если для Николая все сложится благополучно, все равно он вернется в свои края — такова судьба почти всех южан, волей случая залетающих на север. А на юге лесники не нужны. И зачем выбрала она такую узкую специальность — механизация лесного хозяйства? Когда женщина выходит замуж, профессия мужа, как правило, становится определяющей. Так уж лучше иметь профессию, на какую всюду спрос, — учитель, врач. Права была мать, советовавшая поступить в педагогический. Что за жизнь будет в поселке, когда замрет завод и уйдут лесозаготовители? Молодежь уже разбегается по городам и весям, инженерно-технический персонал разъедется. Поселок и так не блещет культурой. В клубе узкопленочный киноаппарат с ограниченным количеством лент. Раз пятнадцать на ее памяти крутили здесь «Первопечатника Ивана Федорова», и всегда при полном зале, — надо же где-то собираться парням и девчатам в студеные зимние вечера. Не зря тут часто вспоминаются чьи-то кем-то переделанные строчки: «Да, жить в Чермызе мудрено. В кино спасение одно: дождешься тьмы и проявляешь чувство. И правильно, наверно, что кино — единственно полезное искусство».

В школьные годы она очень привязалась к Чермызу, возможно, потому, что нигде, кроме Алапаевска, Касли да Невьянска, не была и даже помыслить не могла, что когда-нибудь покинет этот край. В ту пору жизнь ее была заполнена предельно. Хоровой кружок, драматический, физкультурный, пристрастилась и к конной езде, зимой еще добавлялись лыжные походы. Вот тогда-то окончательно влюбилась она в лес, в мохнатые ели, особенно когда на них белыми шапками залегает снег, в березы, чарующие узорчатым переплетением ветвей, словно тушью выведенных на фоне неба. Оттого и в лесохозяйственный поступила. В институте ей открылись другие радости, радости городской культуры — театр и кино. Она отказывала себе в еде, в одежде, лишь бы не пропустить нового спектакля, нового фильма. Смотрела все подряд, часто в ущерб учебе. Только благодаря великолепной памяти и врожденным способностям перебралась на второй курс и образумилась. Кино по-прежнему оставалось ее страстью, но смотрела она теперь лишь те фильмы, о которых хорошо отзывались. Постепенно у нее развился вкус, она стала отличать хорошие картины от плохих и даже от посредственных. Но премьеры спектаклей все равно не пропускала. О замужестве не задумывалась, — наверно, оттого, что вокруг нее постоянно роем вились воздыхатели. С ними она держалась ровно, дружески, никаких надежд на взаимность не подавала и скорее занимала оборонительную позицию. Даже с Митей Котовцевым. Но когда все это останется позади, чем будет заполнена ее жизнь и кто окажется ее избранником?

Светлана вздохнула, спустила ноги на коврик, встала. Летом она спала нагишом, так нагишом и подошла к псише́.

Удивительное дело: в платье она казалась себе худенькой, тщедушной, а сейчас зеркало отражало красивое юное тело очень гармоничных пропорций. Длинные стройные ноги, хорошо очерченные бедра, подчеркнутые тонкой талией, небольшую, но высокую округлую грудь. Стало досадно, что никто, кроме матери да двух-трех институтских подружек, не видел ее такой.

Скользнула озорная мысль: вот нагреется вода в пруду, утащит она Николая поплавать, и он увидит, как она сложена. Правда, закрытый купальник — не лучшее одеяние для демонстрации красивого тела, но все же…

Вот так, у зеркала, ее застала мать.

— Любуешься, доченька? Я в твои годы пышнее была, а ты — как выточенная. — И простодушно, с явным расчетом на полную откровенность спросила: — Можно узнать, чьими глазами ты себя рассматривала?

— Мамочка… — засмущалась Светлана, выдав себя.

На лицо Клементины Павловны легла легкая грусть. Перед ней стояла она сама в молодости: конфузливая, застенчивая и в то же время горделивая, высокомерная. Опустив голову, постояла, предаваясь каким-то воспоминаниям, может горестным, а скорее всего приятным, и встрепенулась:

— Делай зарядку, будем завтракать.

Но Светлана юркнула под одеяло. Она чувствовала себя воришкой, застигнутым на месте преступления. Неужели мать догадалась о том, что ей самой стало понятно только несколько минут назад? Да, мать оказалась прозорливее ее. А Николай? Он тоже что-то учуял?

Светлана соскочила с постели, надела коротенькую ночную рубашонку и приступила к зарядке, произнося про себя: «Вдох — выдох, вдох — выдох…»

Спокойнее всех провел ночь и утро Константин Егорович. Он был рад, что уговорил Николая Сергеевича сходить на охоту, — ему очень не мешает отключиться от заводских забот. Вот же как бывает: смело идет на открытые столкновения, на честную схватку, а постоянное ожидание удара в спину выводит его из душевного равновесия, повергает в уныние. Кроханов при всей своей ограниченности неплохой психолог. Он безошибочно определяет, на кого как можно давить, нащупал слабое место у Николая Сергеевича и решил взять его измором. Такое отключение, как охота, особенно если пристраститься к ней, поможет выстоять.

Единственно, что беспокоило Константина Егоровича, — так это качество патронов. Заряжены они тщательно — заряды отмерены на аптекарских весах, — но давно и бездымным порохом. Это только черный дымный порох со временем своих свойств не теряет, а бездымный, хотя он и более удобен при стрельбе, слабеет либо, что еще хуже, приобретает опасную силу взрывчатки.

Поднявшись с постели, Константин Егорович попросил телефонистку разыскать Балатьева. В цехе его не оказалось, в общежитии тоже. Комендантша ответила, что как ушел с ружьем ночью, так и не возвращался.

Константин Егорович встревожился, но домочадцев в свои опасения не посвятил. Побрился, умылся, чуть побрызгал щеки «Шипром» и свеженький, с улыбкой вышел к столу.

Светлана совершенно ничего не заподозрила, а наблюдательная Клементина Павловна насторожилась — и разговор по телефону показался ей странно скомканным, и улыбка у мужа была неестественной. Константин Егорович чувствовал на себе пытливый взгляд жены и упорно не поднимал глаз от тарелки, чтоб не выдать себя.

После завтрака Клементина Павловна занялась на кухне мытьем посуды, Светлана села за пианино, а Константин Егорович вышел на улицу и опустился на скамью у калитки. Возле него, как верный страж, улегся Жулик. За какие проступки получил сей безгрешный пес такое прозвище, никто сказать не мог. Скорее всего, жуликоват был в младенчестве, когда жил впроголодь у нерадивых хозяев, считавших, что собака должна сама добывать себе еду, и вынужден был плутовать, чтобы прокормиться. Во всяком случае, кличка эта нисколько не задевала собачьего достоинства, — наоборот, Жулик привык к ней, воспринимал благосклонно, и ни на какие другие имена, которые придумывали для него, даже на близкое «Жулька», не реагировал.

Не раз, бывало, посидит здесь Константин Егорович, полюбуется мирским вольным простором, надышится целительным воздухом и входит в дом умиротворенный и благостный. Но сейчас испытанный прием не только не принес умиротворения, но даже усилил беспокойство. Много неожиданностей таят в себе и пруд, и лес, много бед приносят людям. С напряжением уставился на дорогу, по которой должен возвращаться Николай. Уставился на дорогу и пес. Не увидев ничего приманчивого, угодливо потерся меж колен хозяина, лизнул дарующую всякие вкусности руку, заглянул в глаза, силясь понять, что в них сокрыто. Установив, что хозяину не до него, покорился своей собачьей участи — не докучать без нужды, виновато отошел и, изогнувшись, юркнул в подзаборный паз, им самим прорытый, через который обычно спасался после драчки с разъяренными собаками. Но бесследно не исчез. Улегся там и украдкой наблюдал за происходящим.

Может, с час, а может, и больше просидел у калитки Константин Егорович и только изнервничался пуще прежнего. Вернувшись в дом, снова позвонил комендантше, надеясь на этот раз услышать «прибыл», хотя и понимал, что не мог Николай Сергеевич пройти мимо их дома незамеченным, и, получив в ответ «нетути», снова пошел за калитку, прихватив с собой составленный им путеводитель по Уралу, над которым работал для переиздания.

Пробежав глазами нужные страницы и поняв, что ни одна строка не улеглась в сознании, отложил книжку и, когда посмотрел на дорогу, увидел тяжело ступавшего по ней человека с ружьем за одним плечом и какой-то поклажей за другим. Сердце откликнулось радостью и тотчас замерло, когда рассмотрел, что по дороге брел не Николай Сергеевич, а Вячеслав Чечулин. По скорбной согбенности его тощего тела, по обилию поклажи понял: что-то произошло, и рванулся навстречу.

— А… Николай Сергеевич?..

— Утоп… — глядя в сторону, ответил Вячеслав. — Надо людей собирать с баграми и сетями, искать будем…

Константин Егорович сразу сник. Осели плечи, плетьми отвисли руки. До сих пор он полагал, что все разговоры о мурашках на теле, о волосах, зашевелившихся на голове, не что иное, как выдумки досужих фантазеров. А сейчас он сам ощутил и то, и другое. Это ведь он, старый дурак, погнал горячего мальчишку на погибель. Ну какой из него пловец, если жил в Макеевке? Да и хорошие пловцы в холодной воде тонут из-за судорог. Теперь каждый вправе осудить его. «Эх, Константин Егорович, до седых волос дожил, а ума не нажил. Такой грех взял на душу…» Да и сам себя казнить всю жизнь будет.

Учуяв беду, Жулик, устремившийся было к Вячеславу, тотчас вернулся на прежнее место. Боль и упрек увидел Константин Егорович в картечинах его глаз — и как это, мол, человека проворонил?

— Как же это угораздило меня… — простонал Константин Егорович и понуро зашагал к дому.

8

До сего дня Светлана не знала, что такое горечь утраты близкого человека, как не знала и того, насколько дорог был ей Николай. Только когда до сознания дошло, что его нет и никогда больше не будет, она со всей остротой почувствовала, что любит его, любит до исступления, всем своим существом и что смириться с этой утратой не сможет.

Она не плакала. Сидела, оглушенная неожиданно свалившимся несчастьем, бессмысленно уставившись в стену перед собой, не ощущая времени, не находя в себе сил даже сдвинуться с места. Мгновениями у нее вспыхивала надежда, слабая надежда отчаяния, что трагическое событие обернется простым недоразумением, что Николая найдут живым и невредимым, но эта искорка тут же гасла, живым видением представало воображению распластанное тело Николая на илистом дне пруда, представало с такой ужасающей реальностью, что сердце то и дело подкатывало к самому горлу — не вздохнуть, не выдохнуть. А чего стоило ожидание возвращения отца! Светлана вздрагивала от каждого звука приближавшихся шагов на улице. Константин Егорович уехал с сотрудниками милиции на место происшествия и, очевидно, остался там, чтобы принять участие в поисках утопленника.

Несколько раз к Светлане заходила Клементина Павловна, пыталась успокоить ее, разговорить, но все ее старания ни к чему не привели. Дочь оставалась безучастной.

День уже клонился к вечеру, когда во дворе послышались быстрые шаги и в дом вошел Константин Егорович.

Замирая от тревоги, Светлана выскочила к нему навстречу и сразу поняла, что надеяться не на что. Об этом сказали ей и виноватые глаза отца, и весь его поникший, удрученный вид. Тем не менее у нее вырвалось:

— Что, па?..

— Точно в воду канул… — глухо отозвался Константин Егорович. Сообразив, что глупо оговорился, поправил себя: — Точно сквозь землю провалился.

Светлана стиснула зубы, закрыла лицо руками, стараясь сдержать слезы, и не смогла, разрыдалась.

Только теперь из кухни, откуда все видела и слышала, вошла Клементина Павловна. Иной вести она не ожидала. Пруд настолько глубок и обширен, что найти утонувшего покуда не удавалось. Ждали, пока всплывет сам.

— Поплачь, поплачь, это успокоит, — увещевала она дочь. — Слезы, когда их глотаешь, удушить могут. Дай им волю, пусть…

Обняв Светлану, увела ее в спальню, дала снотворного и долго сидела у изголовья, прислушиваясь к неровному дыханию. Дождавшись, когда дочь заснула, тихо удалилась — теперь уже успокаивать мужа, который счел себя и только себя виновником происшедшего. Это ей не удалось — мешали то и дело появлявшиеся люди. Константин Егорович терпеливо сообщал, что произошло, но ничего толком объяснить не мог.

Уже ночь смотрела в окна, когда супруги, оставшись наконец вдвоем, отправились на кухню перекусить.

— Видно, так ему на роду написано, — с философским смирением проговорила Клементина Павловна, мягко прикоснувшись к плечу мужа. — Так что ты, Косточка, самоедством не занимайся.

Константин Егорович нехотя положил на тарелку холодную котлету, нехотя стал жевать ее и, когда Клементина Павловна уже было решила, что ее совет повис в воздухе, откликнулся:

— В предопределенность судьбы, Тиночка, я не верю. Это теория для малодушных. Куда как удобно в собственной неосмотрительности находить веление рока.

Перед сном Клементина Павловна заглянула в комнату дочери и, убедившись, что та спит, спокойно удалилась.

Светлана действительно спала, но, когда мать прикрыла за собой дверь, проснулась.

После тяжелого забытья не сразу вернулась она к событиям реальной жизни, а вернувшись, ощутила такую душевную боль, такую пустоту, что жизнь показалась ей ненужной.

Очень зло подумала об отце. Дернула нелегкая выпроводить Николая на охоту. Не хотел ведь, упирался. Словно предугадывал беду. Вот и утверждай теперь, что предчувствия не сбываются.

У легковозбудимых людей ночью все чувства обостряются, и воображение разыгрывается в полную силу. Светлана настолько ясно представила себе, что испытывал Николай, когда, захлебываясь, уходил под воду, что ей самой перестало хватать воздуха. Она дышала открытым ртом, и все равно грудную клетку сжимало, будто навалилось на нее что-то непомерно тяжелое. Застучало в висках. Сильнее, еще сильнее и чаще. Да нет, это же стук по стеклу… А вот и Жулик, залаяв, метнулся к калитке.

Вскочила с кровати, подбежала к окну и отшатнулась — в призрачном свете отдаленного фонаря стояла какая-то странная, прямо-таки мистическая фигура.

— Не бойтесь, это я, да, да, я, Балатьев, — залпом выпалил Николай, и, только услышав его голос, Светлана поняла, что это не сон, не бред, а реальность.

Накинув на себя халатик, выскочила в прихожую, с трудом отодвинула дрожащими, неповинующимися руками обычно податливый засов и помчалась к калитке.

Когда стыдливо понурый Николай шагнул во двор, потерявшая от радости голову Светлана повисла на нем и засыпала поцелуями. Отрезвили ее только голоса на улице. Захлопнув калитку, схватила Николая за руку и увлекла за собой в дом.

В прихожей, включив свет, разглядела Николая. Все лицо его было в красных бугристых пятнах и ссадинах от комариных укусов, а тело прикрывало домотканое рубище — дырявый зипун без одного рукава и короткие, едва доходившие до щиколоток штаны, из которых торчали босые ноги.

Чтобы как-то приукрасить свое положение, не выглядеть очень уж смешным и жалким, Николай решил пустить в ход шутку:

— Се грядет жених во полунощи. — Сбросив зипун на пол, скороговоркой выпалил: — Водки и чего-нибудь на зуб. Иначе — капут.

9

В понедельник утром, как обычно, в четверть седьмого, Николай подошел к заводу и, протиснувшись сквозь стадо овец, открыл дверь проходной. У вахтера, увидевшего живого утопленника, от удивления отвисла челюсть и самокрутка вывалилась изо рта. Николай подхватил ее, положил на барьер, разделявший надвое проходную, и, лукаво подмигнув вахтеру, направился в цех. «Эх, зря не разрешил Ульяне раззвонить всем, что нашелся, — подосадовал на себя. — Теперь только лошади не будут от меня шарахаться».

Действительно, как только он появился на рабочей площадке, все, кто был на печах и на газогенераторах, застыли в радостном недоумении, ошеломленные появлением начальника, веря и не веря в его воскрешение из мертвых.

Не сразу вышел из состояния столбняка и Аким Иванович, когда, приблизившись к нему, Николай как ни в чем не бывало протянул руку и осведомился о работе за вчерашний день.

— Н-ничего, — с трудом выдавил из себя мастер.

Николай не упустил возможности пошутить:

— Ни одной тонны, что ли?

— Да нет, все нормально. Сто два процента.

Вячеслав Чечулин подбежал к Балатьеву со счастливой и конфузливой улыбкой. Всполошив поселок скорбной вестью, он с опаской ждал, как отнесется к нему начальник.

— Здорово испугался, Евдокимович? — весело спросил его Николай.

— Ой, не говорите! И сам испужался, и людей испужал, — ответил Вячеслав, успокоенный тем, что начальник не рассердился, и все же добавил в свое оправдание: — А что другое можно было удумать? Одежа лежит, утки лежат, а вас нету…

— Кого испужал, а кого и обрадовал, — буркнул Аким Иванович. Скосив глаза в сторону, цвиркнул слюной в щель меж зубов. — Вон один такой летит со всех ног.

К ним приближался высокий мужчина с аскетически тонким, норовистым лицом. Вся его внешность, посадка головы, манера держаться выдавали человека честолюбивого и властного. Увидев Балатьева, стушевался на миг, но тут же обрел самоуверенный вид и, с ходу сунув Балатьеву литую ладонь, представился:

— В недалеком прошлом и в недалеком будущем начальник сей старой калоши Дранников Роман Капитонович.

— Балатьев.

— Из небытия прибыть изволили?

— Из не совсем обычного бытия, — миролюбиво ответствовал Балатьев, не желая начинать отношения со своим замом с пикировки, и, чтобы оградить себя от возможных уточняющих вопросов, осведомился: — Уже из отпуска?

— Нет, нет. Шел мимо, решил заглянуть.

Балатьеву было совершенно ясно, что Дранников увильнул от правдивого ответа. Конечно же примчался принимать цех, коль скоро начальника сочли погибшим. И Балатьев съязвил, чтобы Дранников паче чаяния не подумал, будто имеет дело с простачком:

— Вы и во время отпуска в спецовке ходите и со стеклом не расстаетесь?

Печевые, во все глаза следившие за сценой встречи двух начальников одного цеха, откровенно захихикали — их громовержец попал впросак и был озабочен тем, как бы поубедительнее вывернуться из щекотливого положения. Это выдавали его глаза. Обычно нацеленные, острые, сейчас они растерянно бегали.

— Привычка такая, — наконец нашелся он. — Как у военного. Всегда в форме и при оружии.

— Даже в постели? — поддел Балатьев и, провожаемый одобрительными улыбками, пошел на газогенераторы, в это бабье царство.

Встретили его здесь возгласами радости. Новый начальник успел понравиться. Обходительный, вежливый, заботливый. Особенно благоволили к нему невесты на выданье. Жених хоть куда: что характер, что рост, что осанка.

— Как дела, девчата? Рукавицы новые получили?

— Получили, спасибо!

Одна из работниц в форсистой яркой косынке, забросив порцию дров в газогенератор и захлопнув крышку, ехидно спросила Балатьева, сверкая белой кипенью зубов:

— Как же вы вчерась без одежи, звините?

Женщины, что помоложе, разом загалдели, взяв сторону товарки, что постарше — зашикали на бойкую бабенку, любившую вольно повеселиться, но все помаленечку стригли Балатьева глазами и с одинаковым любопытством ждали ответа.

— Русалки затянули в воду и только к ночи выпустили.

— А здорово они вас расписали! За что? Небось сплоховав ли, не сдюжили? — Озорница с вызывающей беззастенчивостью подошла к Балатьеву вплотную, ткнула плечом в плечо.

Балатьев и от этого вопроса отбился:

— Их много было, а я один.

Оставаться на растерзание гогочущих молодух было незачем, и Балатьев решил ретироваться. Да не удалось. Дорогу ему загородила руками вязкая, вихлястая Клава Заворыкина.

— Нет уж, извольте ублажить, товарищ заведующий, — занозисто потребовала она. — Весь поселок переполошили — и молчок? Не пойдет!

Прочитав в маслено-наглых глазах нечто большее, чем простое любопытство, Балатьев сказал насмешливо:

— Узнаете — скучно станет. А так будете блажь свою тешить, небылицы придумывать. Вас ведь хлебом не корми — дай только посудачить.

— А что ж тут такого? Можно и про хорошее судачить. А ну-ка, девчата, рази не так?

Заворыкина еще молотила бы языком, да Балатьев наладился уходить.

Когда он вернулся к печам, Дранникова уже и след простыл, однако вскорости появился Кроханов.

— Ты что это, черт тебя подери, коники выкидываешь? — с места в карьер набросился он.

— Какие? — Балатьев сделал вид, будто не понимает, в чем дело.

— С утонутием.

— С утоплением?

— Ну с утоплением, — попался на подначку Кроханов.

Балатьев не сдержался от иронии:

— А вы чем, собственно, недовольны, Андриан Прокофьевич? Что жив остался?

Кроханов аж поперхнулся. Он не привык, чтобы ему дерзили, да еще при рабочих. Но уверять, будто был огорчен, не стал — ложь на сей раз смысла не имела. Только ругнулся и ушел.

Слух о неожиданном появлении начальника мартена разнесся молниеносно не только по заводу, но и по всему поселку, и Балатьеву больше не пришлось видеть удивленных лиц. Но лукавые, любопытные, а то и насмешливые взгляды он продолжал ловить повсюду, ибо истинной правды никто, кроме Давыдычевых, не знал и никто даже предположить не мог, что с ним стряслось.

В конце рабочего дня его вызвал к себе секретарь райкома партии Федос Леонтьевич Баских.

— Ну, докладывай о своих похождениях, товарищ начальник, — довольно сухо потребовал он, предложив Балатьеву место перед столом. — Заходил ко мне директор, настаивал…

— На каре?

Баских отодвинулся вместе со стулом, скрестил руки на груди, осудительно уставился на Балатьева.

— Ну, как там ни назови… Наказать, в общем.

— За то, что не утонул?

— За переполох, который поднял.

— Я его не поднимал.

— Но ты дал повод.

— Тут поднимают с поводом и без повода. Добро бы за дело, а без дела…

— Николай Сергеевич, ты забыл, что я за тебя полностью отвечаю, поскольку направили тебя сюда по моему настоянию. — Баских уже говорил с раздражением. Он обладал завидным терпением, когда общался с людьми малоразвитыми, несообразительными, а со всеми остальными быстро терял его. — Отвечаю не только за работу твою в цехе, но и за поведение в целом. И я не хочу, чтобы меня подзуживали — вот, мол, ваш подопечный какие номера откалывает. Но для того, чтобы тебя защитить или с тебя взыскать, я должен знать, что приключилось с тобой и почему.

Волей-неволей пришлось Николаю рассказать о своих злоключениях.

…Третьего селезня он сбил повторным выстрелом, когда тот отлетел от берега на почтенное расстояние и накидка достать не могла. Хотя вода оказалась невероятно холодной, все же разделся догола и поплыл за добычей. Плыл быстро, а расстояние между ним и птицей сокращалось медленно, и он не сразу понял, что селезень только ранен. Наконец, изрядно уставший, окоченевший, настиг свою добычу и стремительно поплыл обратно, опасаясь, как бы от холода не схватила судорога. Долго ли, коротко ли продолжалась погоня, определить было трудно, но, когда Николай оказался на берегу, ни одежды, ни ружья, ни дичи на месте он не обнаружил. Метнулся в одну сторону, в другую, надеясь, что вышел не на то место, — проклятый селезень изрядно поводил его за собой. Бросив птицу на землю и утоптав траву возле нее, чтобы заприметить место как исходную точку поиска, сделал полсотни шагов вправо. Не найдя вещей, вернулся, прошел такое же расстояние влево. Никаких следов. Еще сотня шагов в одну сторону, в другую — тот же результат. Оставалось ждать ночи. Где? Конечно же в лозняке. Забрался в густой куст, присел, съежившись, но не прошло и нескольких минут, как пришлось выскочить оттуда — выжили вездесущие комары. Чтобы разогнать кровожадных насекомых, осадивших его со всех сторон, сломал ветку и, остервенело размахивая ею, принялся отмеривать шагами все большие расстояния в обе стороны — полтораста шагов, потом двести, хотя был уверен, что так далеко увести его подранок не мог. Судя по солнцу, время приближалось к пяти утра. До двенадцати ночи люди еще идут с работы, значит, впереди девятнадцать часов пытки комарами, мошкарой и слепнями. Воздух буквально гудел от этой пакости. Даже порывистый сиверко, по временам пробивавшийся сквозь кусты, не отдувал их. Серое облако неотвязно колыхалось над головой, в ушах стоял занудливо сосредоточенный звон, кожа горела, будто к ней приложили тлеющие угли. Николай непрестанно хлестал веткой по телу, отбивая упившихся злодеев, и снова слышал над собой занудливое «ж-ж-жу». Было мгновение, когда он решил пренебречь условностями и рвануться в ближайший дом, но быстро отказался от этой мысли. После такого срама не то что здесь — ни на каком другом уральском заводе не удержишься: засмеют. Вот если б незамеченным пробраться к Давыдычевым… Но для этого нужно дождаться ночи, а до ночи проклятые комары превратят его в кусок раздувшегося мяса — воздух все густел и густел от них. Оставался единственный выход: искать человека, который выручил бы из беды. Вероятнее всего, такого человека можно встретить на огородах. А вдруг на счастье какой-нибудь рьяный мужичишка выползет ни свет ни заря на свою делянку… Хорошо хоть, уральские ночи коротки.

Пересек полосу путаного лозняка, добрался до огородов и долго стоял в нетерпеливом ожидании, надеясь, что вот-вот появится желанный спаситель. Но ни одна живая душа, как на грех, не появлялась. В отдалении замаячило несколько чучел, — благополучно перезимовав, теперь они продолжали свою службу. И вдруг счастливая мысль пронзила мозг: так чучело — это ж одежда! Какая-никакая, но она прикроет бренное тело.

Грязный зипун с одним рукавом показался Николаю царской мантией, тем более что его донельзя выхолодило за ночь, а выщипанный птицами башлык самым что ни на есть лучшим головным убором. Довершали туалет холщовые штаны с множеством заплат и с еще большим количеством дыр. Нырнув в шалаш, оказавшийся неподалеку, обессиленно свалился на кучу прошлогодней прелой травы и понял, что спасен. Оставалось набраться терпения и ждать ночи…

Рассвет еще не забрезжил, когда Николай метнулся напрямик по картофельному бадылью, перемахивая через прутяные изгороди огородов, выбирая путь покороче. Какая же радость охватила его, когда наконец оказался у заветного дома!

Баских выслушал повествование, ни разу не улыбнувшись. Он на себе испытал, что такое комариная атака, понимал, что положение, в какое попал Балатьев, было истинно трагичным, и оценил его терпение и находчивость.

— Договоримся так, — сказал на прощанье, сочувственно пожимая руку. — О случившемся — молчок. Что касается Давыдычевых, то на них ты можешь положиться, как на самого себя. Очень хорошая семья. А Светлана… Такие цельные, чистые натуры не часто встречаются. Побереги ее. Она не для легкого флирта и не для временных любовных утех.

10

Не успел Балатьев прийти в себя после охоты, как на него навалилась новая беда, да такая, что затмила все остальное: пошли бракованные плавки. Одна за другой, без малейшего просвета. И причиной тому была медь — ее содержание в готовом металле по непонятным причинам намного превышало допустимые пределы. В печи бороться с медью невозможно. Она не выгорает, в шлак не переходит, сколько попало с шихтой — столько и остается в металле.

Теперь все внимание Балатьев переключил на шихтовый двор. Если прежде в завалку давали весь попадавшийся под руку металлолом, то теперь проверялась чуть ли не каждая железяка; если прежде в шихту подавали обрезки листов, покрытых тончайшим слоем меди, так называемый биметалл, особого вреда не причинявший, то теперь их отбрасывали в сторону; если прежде сталевары во время завалки спокойно покуривали в сторонке, то теперь они то и дело заглядывали в мульды, проверяя их содержимое. И все равно шел сплошной брак. Прокатный стан продолжал работать — слитки брали со склада, а новые слитки укладывали в штабеля, на которых красовалось страшное слово «брак».

Кроханов неистовствовал. Он громил Балатьева на рапортах, устраивал выволочки в цехе, особенно усердствуя при рабочих; требовал, чтоб он присутствовал при выпуске всех плавок, независимо от времени суток. Балатьев все сносил. Он не потерпел бы такого измывательства, если бы не чувствовал себя виноватым, но, пока брак устранить не удавалось, отделывался молчанием. На доске показателей работы цехов у проходных ворот в графе «Мартеновский» ежедневно выставлялась страшная цифра — 0,00.

Кроханов объявил Балатьеву выговор, затем строгий, затем строгий с предупреждением об увольнении и в конце концов заявил, что дает ему сутки на исправление положения, иначе…

На заводе поняли, что приговор новому начальнику вынесен, пройдет несколько дней — и его выгонят с позором, как выгоняли многих.

В субботу вечером в конторке Балатьева появился Баских. Он был в курсе событий, следил за судьбой каждой плавки и весьма болезненно переживал закат своего подшефного.

— Как настроение, Николай Сергеевич? — спросил заинтересованно, пожимая через стол руку.

— Слякотное, — вяло отозвался Балатьев.

Баских со вздохом грохнулся на стул.

— Ну и хватанули с тобой удовольствия! — проговорил укоризненно. — Сколько это будет продолжаться? И как это так, что концов нельзя найти? Смешно просто! Непостижимо!

Балатьев взглянул на Баских мутноватыми от бессонницы глазами.

— Ни концов, ни начала, Федос Леонтьевич. Чертовщина какая-то, мистика.

— О мистике ты своей бабушке расскажи. Мистика и техника — вещи несовместимые. — С горечью ухмыльнувшись, Баских заговорил вполголоса: — Эх, а я-то был уверен, что ты не ударишь в грязь лицом… Ну что будем делать дальше? Прощаться?

Всю эту неделю Балатьев спал не более двух-трех часов в сутки, притом в цехе, сидя за столом, и находился в состоянии того морального и физического изнеможения, когда все на свете становится безразличным. Промолчал. Что уж тут ответишь?

Печать обреченности на лице начальника цеха вывела Баских из равновесия.

— Так неужели прав Кроханов, что ты гроша ломаного не стоишь! — бросил он безжалостно.

— Выходит, прав.

— Слушай, Николай Сергеевич. — Баских поднялся, постоял, не сходя с места, глядя в пол. — У тебя нет подозрения, что тебе пакостят? — Вскинул глаза, нацелился зрачками в зрачки. — А ты в поддавки играешь. — И вышел.

«В поддавки играешь». Эта фраза заставила Николая задуматься. «Что имел в виду Баских? Не может разобраться, кто и где подкладывает свинью? Неужели это возможно? Предумышленно портить сотни тонн металла ради того, чтоб спихнуть неугодного человека? Кто на это отважится! И не за такое сажают».

Идти на шихтовый двор сразу расхотелось. Что ему там делать? Следить за тем, какой грузят металл? Бесполезно. Неделю он оттуда не вылезал, а что толку?

Тихо приоткрыв дверь, в конторку заглянул Аким Иванович Чечулин. Убедившись, что Балатьев один, вошел, основательно уселся, устало вытянул ноги и принялся сворачивать толстую самокрутку из крепчайшего самосада — другого табака он не признавал. Раскурив, глубоко затянулся и как бы между прочим спросил:

— Что секретарь баял?

— Можно сказать, попрощался, — бесхитростно ответил Николай.

Обер-мастер тоже не стал хитрить.

— Вообще оно к тому идет. — Сделав несколько затяжек, добавил загадочно: — Жалко мне вас, Николай Сергеевич, но себя жальче.

— А вы при чем? Спрашивают-то с меня. И как с начальника, и как с инженера.

Аким Иванович вытер рукавом упревшее лицо, цокнул языком, сжал и разжал кулаки.

— Рассказал бы я вам одну штуку, да вот… Вырвется невзначай у вас в запале, тогда мне житья не будет.

Такой поворот разговора насторожил Николая, но своей заинтересованности он ничем не выказал из опасения, как бы Аким Иванович не замкнулся. Однако отпугнуть можно и разыграв безразличие. Выбрал золотую середину, сказал с подначкой:

— Если так уж трусите, то и держите при себе.

Долго собирался Аким Иванович с духом. Несколько раз переправил кепку со лба на затылок и обратно, встал, походил, опять сел. Даже вспотел от напряжения.

— Эх, была не была! — вышиб толчком из глотки. — Только никому ни полсловечка. — Дождавшись кивка, взялся рассказывать: — Врет Кроханов, что с браком такое впервой приключилось. Была у нас подобная петрушка с фосфором, да дней этак девять подряд. С ног сбились, сон потеряли, а от фосфора отбиться не могли. Слитки — на склад, начальника — с завода. С полгода пролежали слитки, потом сделали анализ, а фосфора в них ниже нормы. Выветрился он оттудова, что ли?

— Значит, не было его там столько.

— В том-то и суть. Кстати, заводу от этого никакого решительно ущерба: слитки свезли на склад, подержали и — обратно, а человек, что не ко двору пришелся, в бракоделы попал, и с этим клеймом его выпроводили.

Поведанное Акимом Ивановичем походило на байку или на злой заводской анекдот, но совпадение ситуаций удостоверяло эту невероятную историю.

— Так что это, ошибка лаборатории или так велено было?

— Велено или ошибка — я не в курсе. Думайте как хотите.

— Но это же мерзко!

С Николая как рукой сняло и сонливость, и усталость, В длинном темном туннеле, по которому брел, блеснул лучик света. Приведет ли он к выходу — неизвестно, но идти надо. Возбужденный проснувшейся надеждой, Николай в порыве признательности тряхнул Акиму Ивановичу руку.

Обер-мастер сразу слинял с лица, и в глазах его, только что довольных, отразилась тревога.

— Я еще ни одного человека в жизни не подвел, — успокоил его Николай.

— Эх, Николай Сергеевич, — обер-мастер умудренно покачал головой, — жисть наша сейчас такая: и не хочешь, да подведешь. — И добавил со значением: — Или сам маху дашь, или вынудят…

11

Воскресенье Кроханов и его неизменные собутыльники провели на славу.

Выехали на рассвете, когда поселок еще спал, в грузовике, крытом брезентовым тентом, чтобы посторонний глаз не узрел теплую компанию. В просторном охотничьем домике, построенном еще управляющим, прибывших ждал заброшенный накануне десант: егерь и две молодые поварихи довольно привлекательной наружности. На сосновом столе, надежно врытом в землю, красовались напитки и яства: отменно зажаренный на костре кабанчик, всевозможные консервы, печеная картошка, зеленый лук и батарея бутылок с водкой, только что вынутых из студеного ручья, неумолчно журчавшего поблизости. Распределили обязанности. Кабанчика резал на части Дранников — ни у кого другого это не получалось так ловко; водку разливал замдиректора по ОРСу Феофанов — у него точный глаз и твердая рука во всех стадиях опьянения; закусками командовали заведующая единственным в поселке магазином Елизавета Архиповна, женщина разбитная и веселая; песни запевал зав конным двором Аникеев, саженного роста детина с хорошо поставленным дьяконским баском, ему на гармони аккомпанировал шофер, парень вроде бы тихий, но тертый — все лицо в шрамах. Остальные были на подхвате: то еще картошки испечь — она хороша, когда только из углей вынута, то из ручья водки принести — под такую закусь водка пилась как вода.

Вакханалия длилась до самой ночи — пили, ели, пели, спали, пробудившись, снова пили.

Вечером, во избежание соблазна, а главное — кривотолков, Елизавету Архиповну и поварих увезли и высадили у околицы поселка, откуда они разошлись по домам. Отбыл и егерь. Остальная компания, как всегда, осталась ночевать. Разъезжались уже поутру в понедельник, слегка опохмелившись. Правда, злые языки утверждали, что от Аникеева и после опохмелки лошади шарахались.

На сей раз в обратный путь отправились позже обычного. Забарахлил мотор и барахлил всю дорогу, покуда ехали. В поселок прибыли около десяти утра. Многоголосый шум на базарной площади вынудил Кроханова высунуться из-за тента. У столба с репродуктором кучками стояли возбужденные люди, что-то обсуждали, горячо жестикулировали. Как обухом стукнуло Кроханова многократно, с ужасом повторявшееся слово «война».

Обычно после воскресного кутежа Кроханов заезжал к себе домой, брился, умывался студеной колодезной водой и отправлялся в цехи продемонстрировать людям, что директор в отличной форме и уже находится при исполнении своих обязанностей. А сегодня он слез с машины у заводоуправления.

Быстро, насколько позволяли подламывавшиеся ноги, поднялся на второй этаж и остановился в недоумении. Дверь в приемную открыта, в кабинет тоже открыта, и оттуда доносился размеренно-четкий голос Баских.

Увидев директора, растерянного, с красным, точно распаренным в жаркой бане лицом, Светлана предусмотрительно закрыла дверь.

— С кем война? — затхлым от перепоя и волнения голосом спросил еще не очнувшийся от загула Кроханов.

— С Германией, — нисколько не удивившись вопросу, ответила Светлана.

Густые брови Кроханова сначала сошлись на переносице, потом полезли вверх.

— Давно?

— Прошлой ночью напали. На всем пространстве от Балтийского до Черного города бомбили.

Потрясенный такой новостью, Кроханов произнес, как простонал, обдав Светлану винно-водочным перегаром:

— Вот это событие… — Опасливо покосился на дверь кабинета и таинственно: — А у меня что происходит?

— Баских собрал начальников цехов, проводит совещание.

— И давно… они?..

— Да уж с час.

Из уст Кроханова вылезло предостерегающее «тс-с».

— Второй секретарь тоже там, — добавила Светлана шепотом.

Потоптавшись перед дверью и придав себе независимую осанку, Кроханов решительно открыл ее и шагнул в кабинет. Все взоры разом сосредоточились на нем. Одутловатые, обросшие черной щетиной щеки, мешки под глазами и разгоряченный вид не оставляли сомнения в том, как провел директор воскресный день.

Его место за столом пустовало. Баских и Немовляев сидели перед столом.

Кроханов не знал, как ему быть. Извиниться — вроде директору негоже, поздороваться — тоже что-то не то. Не сделал ни того, ни другого. Сел в свое кресло, отдуваясь, как загнанный конь, и молча уставился на Баских. Тот был взбешен, но от замечания удержался.

— Инструктаж о задачах руководителей в военное время я провел, — жестко сказал он, — конкретные указания вы узнаете, — достал из портфеля большой конверт в плотной бумаге с пятью сургучными печатями, положил перед директором, — вот из этого пакета.

Сорвав печати, Кроханов впился глазами в текст.

Документ был предельно кратким, всего две страницы, но Кроханову пришлось перечитать его дважды, поскольку взгляды людей, особенно Баских, да и остатки хмеля в голове мешали сосредоточиться.

— В общем, так, — неожиданно твердым голосом проговорил он. — Завод переходит на оборонный заказ, очень важный. Назначение нашего металла… ну, это знать всем необязательно. Сталь вроде простая, но требует… — Запнулся, не подобрав слова поточнее, и, поворошив память, лихорадочно продолжил, с трудом оформив фразу: — …безапелляционной чистоты от всяких примесей и чтоб пластичность была высокая. Серы и фосфора минимум, медь… Медь допускается, но самая малость. — Обвел взглядом собравшихся. — Балатьева не вижу.

— Я за него, — отозвался Аким Иванович.

— А он где?

— Не знаю. В цехе нет, дома… нет.

— Так что, начальник иголка в сене?! — полыхнул Кроханов, заподозрив Акима Ивановича в причастности к исчезновению Балатьева. Подержал обер-мастера под своим все еще затуманенным взглядом, добавил: — От этого начальника всякого ожидать можно. Давно нету?

Рассказать, что знал, Аким Иванович не мог, но ответить что-то надо было, и он бодро соврал:

— Со вчерашнего вечера.

— Хорош гусь… — Кроханов нажал кнопку звонка. — Завеялся, ничего не думавши, когда такое…

Появилась Светлана, встревоженная, с распахнутыми глазами, будто знала, что Кроханов спросит о Балатьеве.

— Может, скажешь, где деется твой жених? — Грубости тона Кроханову было мало, он еще стукнул для острастки рукой по подлокотнику кресла.

Обычно находчивая, Светлана в присутствии такого множества людей, теперь устремивших взгляды на нее, малиново зарделась и, ничего не ответив, пошла к двери. Но Кроханов придержал ее.

— Погоди, понадобишься. Мокрушин!

Поднялся заведующий химической лабораторией, маленький, вихлястый, бескостный человек в очках. Возраста неопределенного — от тридцати до пятидесяти.

— Как с плавками на вчерашний день?

— Опять брак по меди. Все как одна.

— Напечатай приказ по Балатьеву, — обратился Кроханов к Светлане. — В общем, так: брак льет без перерыва целую неделю, с должности снять, с завода уволить, отдать под суд. И мне в личные руки.

Краска мигом схлынула с лица Светланы, она побледнела.

— Иди, иди, — наказал ей Кроханов.

Баских перебросился взглядом с Немовляевым.

— С судом мы повременим, — сказал многозначительно, не скрыв недовольства скоропалительным решением директора.

— Не тот он человек, что нам нужен, Федос Леонтьевич, — спесиво заявил Кроханов. — Ишь какой! Война идет, люди гибнут, а их превосходительство на все начхали и исчезли. — Он старался подбирать слова увесистые, такие, чтоб прошибли секретаря райкома. В расчете на сочувствие, добавил: — Этот Балатьев… до белого колена довел меня!

— Каления, — поправил Баских, увидев, как, несмотря на всю серьезность положения, кое у кого мелькнули задавленные улыбки. — Знаете, что такое белое каление?

— Знаю.

— Ну так вот…

Кроханов непонимающе воззрился на секретаря райкома, видимо так и не взяв в толк, какую допустил ошибку. Много делал он их, щеголяя общеупотребительными оборотами, но никто во избежание неприятностей не решался его поправлять. Обидчив был Кроханов и злопамятен.

Светлана принесла приказ, положила на стол и поспешно удалилась.

Пробежав глазами приказ, Кроханов для пущей важности что-то поправил в нем и уже нацелился было расписаться, как вошел Балатьев. Он осунулся, выглядел уставшим, но глаза блестели озорно.

— Разрешите?

Кроханов не стал метать громы и молнии, сказал только с видимым раздражением:

— Это тебе-то? Посторонним тут делать нечего!

Злорадное торжество в словах Кроханова взорвало секретаря райкома.

— Товарищ директор, — официально сказал он, — пока человек не получил приказа на руки, он не посторонний. Не вредитель же он, в конце концов!

Но Кроханов уже закусил удила. Ему мало было сразить своего недруга — ему еще нужно было публично унизить его.

— Вредитель или нет, в этом следствие разберется, — угрожающе процедил он. Подписав приказ, протянул его Балатьеву. — Вы свободны. — И добавил недвусмысленно: — Пока свободны.

Неторопливо прочитав документ, Балатьев хмыкнул и уселся на свободный стул. Не сел — именно уселся, основательно и прочно.

Лицо Кроханова стало багровым, во взгляде сверкнула ярость. Забыв, где он, кто он, руководствуясь только одним желанием — смять Балатьева, растоптать, он прошипел:

— Знаешь поговорку? Если по шею в дерьме, так и не чирикай!

И вот тут у Баских иссякло терпение.

— Товарищ директор, держите себя в рамках приличия! — Перевел взгляд на Балатьева. — Ваше поведение я тоже понять не могу.

Балатьев глубоко вздохнул раз, другой, третий — этим приемом он пользовался, чтобы в критические моменты укротить, обуздать себя.

— Сейчас поймете, Федос Леонтьевич, — сдерживая себя, сказал он. — Дело в том, что все это липа. Сплошная. Ну, прежде всего — липа брак. Нет брака. И приказ липа, потому что по липовому браку можно отдавать только липовые приказы. Все сплошная подтасовка.

— Чем ты докажешь? — Как ни пыжился Кроханов, голос его прозвучал неуверенно, а во взгляде проступило беспокойство — почувствовал, должно быть, что Балатьев располагает каким-то крупным козырем.

— Эх, товарищ директор… — Балатьев снисходительно потряс головой. — Вы ведь инженер как будто и…

— Я верю документам! — С угнутой шеей порывшись в ящике, Кроханов выбросил на стол пачку бумаг. — Вот анализ лаборатории, вот заключение ОТК… И ты на меня не довлей!

Балатьев достал из кармана лист с длинной колонкой цифр, положил перед Крохановым.

— Пустой разговор. На документы тоже есть документы.

Пока Кроханов «изучал» цифры, Балатьев нарочито громко, чтобы слышали все, принялся объяснять Баских:

— Вчера утром я взял контрольные пробы всех плавок и выехал на завод в Добровку. Какой вчера был день — сами знаете. Во-первых, воскресенье, во-вторых… Ну, что во-вторых, говорить нечего. Пока собрали лаборантов, сделали анализы, проверили их, перепроверили, удостоверили… Вот только вернулся. Расхождение — в два раза. Ровно.

Кроханов поднял разъятые в растерянности глаза.

— Черт знает что такое! Первый раз вижу!

— Первый? — прищурился Балатьев.

— Первый! — нагло подтвердил Кроханов.

Как подмывало Балатьева добить директора, напомнив ему всенародно об аналогичной истории с фосфором. Мельком взглянул на Акима Ивановича и увидел, как тот враз поскорбел лицом и сжался в ожидании, что начальник не сдержит слова, сорвется, выложит все напрямую, и тогда Кроханову станет ясно, откуда у него такая информация.

— Ну так каким анализам будем верить? — упавшим голосом спросил Баских. — Добровским или нашим? И уже с ожесточением: — Стыда у вас нет, и глаза он вам не ест. А ведомо ли вам вообще, что такое стыд?

— Не надо нервничать. Придется еще раз проверить, — сманеврировал Кроханов. Уловив, что секретаря райкома ответ не устроил, протянул руку к Балатьеву, потребовал: — Верни приказ.

Балатьев разгладил его, сложил вчетверо, спрятал в карман.

— Нет уж. Придержу для коллекции человеческих подлостей. — И обратился ко всем: — А теперь, дорогие товарищи, всего вам хорошего. Я в военкомат. Надеюсь, возьмут добровольцем.

Перед вечером Николай наведался к Давыдычевым. Грустный был этот вечер. Радиоприемник не выключали ни на минуту. Приглушали звук, когда шла обычная передача, и включали чуть ли не на полную громкость, когда передавали сообщения о военных действиях. Они ошеломляли. Противник развил наступление по всему необъятному фронту и уже занял Ковно, Ломжу, Брест. О насыщенности германской армии техникой говорила цифра уничтоженных нашими войсками танков — триста только на одном направлении.

Николай и Константин Егорович отдавали себе отчет в том какие преимущества были на стороне гитлеровской армии: внезапность нападения, тщательность подготовки, вооружение нескольких европейских армий, собранное воедино, и предвидели, что отбиться от врага будет не просто. Когда женщины сошлись на предположении, что война так же быстро кончится, как началась, они не стали перечить, дабы не обременять их излишними тревогами. Только обменялись понимающими взглядами. А вот по поводу решения Николая идти на фронт возникли споры. Клементина Павловна утверждала, что так и только так должен поступить мужчина, для которого судьба Родины — его собственная судьба, Светлана поддерживала мать, хоть и без особого энтузиазма, а Константин Егорович яростно возражал.

— Цех нынче как никогда нуждается в грамотном руководителе, — утверждал он. — Грамотном технически и политически. Дранников ни тем, ни другим не блещет. Не случайно они спелись с Крохановым. Техническая никчемность и невежество, как правило, шагают рядом, хотя понятия эти не одного порядка. Так что ваш порыв, Николай Сергеевич, несостоятелен. Сейчас нужно поднимать настроение людям, мобилизовывать коллектив.

— Мобилизовывать будет чувство патриотизма, — возразил Николай, — ощущение огромной опасности, нависшей над государством.

— А не преувеличиваете ли вы эту опасность, Николай Сергеевич? — осуждающе спросила Клементина Павловна, оскорбленная в своих патриотических чувствах. — Откуда у вас, у молодого человека, столько скептицизма, если не сказать больше — пессимизма?

— А откуда у вас такие шапкозакидательские настроения? — Мягкой интонацией Николай постарался сгладить жесткость вопроса.

— «Бить врага на чужой территории», «Ни одной пяди своей земли…» — Голос Клементины Павловны прозвучал торжественно, как с трибуны. — Эти слова, по-вашему, что, на ветер брошены?

— Дай-то бог… — примирительно обронил Константин Егорович. — Но не надо закрывать глаза на то, что Гитлер не просто пустился в авантюру, уверовав в госпожу удачу, вот уже сколько времени сопутствующую ему. Он все рассчитал наперед, до зубов вооружился, кстати, во многом за счет завоеванных стран, подготовил надежных маньяков военачальников и не менее маниакальных солдат — еще бы, разве не прельстительна перспектива владеть необъятными, к тому же богатейшими землями! — и, страдая манией наполеоновского мирового господства, вознамерился осуществить то, что не удалось Наполеону.

— Ему грозит судьба Наполеона, если не похлеще что-нибудь! — не удержалась от патетического возгласа Клементина Павловна.

Светлана молчала. Смотрела на Николая откровенно грустными глазами, мысленно прощаясь с ним навсегда и безмерно сожалея о таком неожиданном финале их отношений. Вернется он с войны или не вернется — все равно больше они не увидятся. Слишком тонкая ниточка связывает их, не выдержит эта ниточка испытания временем. Она точно знает, что в нем нравится ей, что привлекает, а нынче добавилось еще восхищение им. Сквозь приоткрытую дверь она слышала все, что происходило в директорском кабинете, и поразилась силе духа Николая, его целеустремленности, упорству и вере в себя, его характеру бойца. А у него что к ней? Легкая симпатия, как к хорошенькой девушке, с которой можно скрасить одиночество? Скорее всего. До сих пор она не знала горечи неразделенного чувства, и вот надо же такое! Первый человек, за которым могла бы без оглядки пойти хоть на край света, относится к ней со снисходительным сочувствием, не более.

— Николай Сергеевич, а что, если мы с вами пройдемся? — неожиданно для всех и, пожалуй, для самой себя предложила Светлана. Отвечая на недовольный взгляд матери, намеревавшейся довести разговор до логического конца и полагавшей, что это возможно, добавила: — Хочется глотнуть свежего воздуха.

— Конечно, конечно, пройдитесь, — поддержал дочь Константин Егорович, раньше чем Николай согласился.

Предложение это пришлось Николаю по душе, потому что его начала раздражать бездоказательность утверждений Клементины Павловны, а еще больше потому, что хотелось побыть со Светланой наедине. До сих пор их встречи были короткие и происходили всегда при ком-нибудь, так что и поговорить вдоволь не удавалось.

Светлана накинула вязаный платок, и они вышли.

Вечер был тихий, погожий, с той приятной свежинкой, которая прокрадывается навстречу наступающей темноте и исчезает с первыми солнечными лучами. На берегу пруда там и сям сидели ребятишки, рыбачили. Светлана знала их наперечет. Спустившись по пологой тропке, остановились возле самого рьяного — Кешки, сына Афанасии Кузьминичны.

— Ну как, будет ужин?

— А чего нет? — Мальчишка указал на марлевый мешочек, лежавший на ивняке, и следом ловким рывком вскинул удилище. На конце его трепыхался довольно-таки крупный линек.

Светлана наклонилась над мешочком.

— О, да у тебя тут…

— Семь! — отозвался довольный собой мальчишка.

— Подсекай! Подсекай! — крикнул подошедший Николай.

— Все. Ушла, стерва, — досадливо пробубнил незадачливый рыбак.

— Не будем мешать. — Николай взял Светлану за руку и в один миг выволок с откоса на дорогу.

В воздухе тихо — ни ветриночки. Оттого деревенские звуки густо наполняли его. Блеяли возвращающиеся с пастбища овцы, на все лады звякали коровьи ботала, доносились удары колотушек — пастухи давали знать, что пришло время запускать коров, погромыхивали колодезные вороты, взлаивали потревоженные псы, где-то раздавались бесшабашные возгласы упившегося забулдыги. И редкие людские оклики тоже звучали по-деревенски. Громко, надсадно.

— Вы знаете, я возненавидела наш пруд, — заговорила Светлана.

— И в этом виноват я? — мгновенно среагировал Николай.

— Да, — бесхитростно подтвердила Светлана. — Я очень… Страшно стало мне тогда… Страшно и тяжело…

— Спасибо.

— Что тяжело?

— Что я не безразличен вам.

— Этого мало…

— Правда?

— Правда…

Николай ушам своим не поверил. Светлана ли это? Скромная, порой даже застенчивая — и вдруг… Сердце его зашлось от нежности и признательности к этому милому, непосредственному существу, которое при всей обреченности их отношений, зная наперед, что будущего у них нет, признается в самых сокровенных чувствах. Взял ее руку, сжал тонкие пальцы и ощутил, как обжигающая волна пошла по всему телу.

— Мы сегодня видимся последний раз в жизни, — заговорила Светлана, когда, пройдя узеньким проулочком, свернули к дороге, с обеих сторон которой уже горбились стога сена, — буйно, тучно росли этим летом травы. Еще не опустившееся солнце рясно пестрило и тропку, и траву, и деревья поодаль. — Могу я рассчитывать на полную откровенность?

— Безусловно.

— Вы очень любили свою жену?

К этому вопросу Николай готов не был и потому чуть замешкался.

— Не хотите — не отвечайте, — пришла ему на выручку девушка.

— Нет, Светик. Вам я на все могу ответить вполне искренне, но хочется, чтоб было и убедительно.

— Искренность всегда убедительна.

— Не всегда. Вот ваша мама была сегодня вполне искренна, но неубедительна. — Николай явно тянул время, чтобы собраться с мыслями. — Видите ли, когда любовь проходит, почти всегда кажется, что ее не было.

— А вы уверены, что она прошла?

Он снова задумался, потом сказал твердо:

— Прошла.

— А мне кажется, нет.

— Почему кажется?

Долгая пауза перед ответом. И еще один вопрос:

— Если б жена явилась с повинной, вы могли бы ее простить?

— Нет, — ответил Николай на сей раз мгновенно, чтобы Светлане не вздумалось снова выразить ему недоверие из-за замедленной реакции.

По отлогому угорышку, желтому от одуванчиков, вышли на хорошо укатанную дорогу. Недавно прошедший дождь ничуть не размыл ее. Пышно, рясно набирая силу, цвело, особенно в нетронутых низинках, бойкое дурнотравье. От посвежевшего леса тянуло сыростью и пахучим духом хвои, в разъятом небе гасла радуга, ее колдовское свечение еще держалось на линялых облачках. Было невероятно тихо. Рокотали лишь верхушки елей, подрозовленные закатным солнцем.

Дорога раздвоилась. Одна вбежала в лес, другая спускалась в овражек, неглубокий, но буйно поросший кустарником и местами затянутый куделями туманца. Невольно зашагали быстрее.

Вежливо, с поклоном поздоровавшись, мимо прошла женщина с тряпкой через плечо, в горошковой косынке, повязанной по-крестьянски — углышком надо лбом.

Николай заботливо придержал Светлану, вспомнив, что еще недавно она ходила неуверенно, с опаской.

— Как ваша нога? Не болит?

— Не болит, когда забываю о ней.

Рядом в кустарнике что-то зашелестело, беспорядочно захлопали крылья, и крупная птица, взмыв вверх, понеслась над ними.

— Сова. Всего-навсего сова. — Николай прижал к себе испугавшуюся Светлану.

Выбрались из овражка и остановились, чтобы пропустить двуколку с лихим, лет четырнадцати от роду возницей. Вознамерившись блеснуть ухарством, мальчуган перетянул лошадь батогом, на рыси спустился вниз и, не убавив скорости, вымахал на подъем.

Двинулись по тропе вдоль таинственного непроглядья леса, вслушиваясь в завораживающий шум листвы, то и дело переступая через корневища деревьев.

Лес был наполнен разными звуками. Завели свою вечернюю песню после трудов праведных сойки — самая одаренная птица из всех пересмешников. Похлеще скворцов подражают голосам других птиц и даже животных. Торжествуя победу, гулко барабанил по дереву дятел.

— Слышите? — Светлана вскинула голову. — Давайте поищем, где спрятался.

Обошли вокруг дерева.

— Вон, смотрите, красный хохолок. Глядит вниз, прикидывая меру опасности. — Светлана постучала палочкой по стволу. — А ну-ка лети, покажись как следует городскому жителю.

Дятел одним махом перелетел на другое дерево и, спрятавшись, притих.

— Ой, кедровка! Крек-крек. Намаялась за день, теперь отсиживается в кустарнике.

— Это скорее дрозд или скворец.

— Нет, нет. Остановимся. Послушаем. Очень пугливая птаха.

— Откуда здесь может быть кедровка?

— Залетают. Да еще сколько! Они ведь не одни кедровые орешки едят, а и боярышник, и чернику, и бруснику, не брезгуют и насекомыми, и червями. Голод им никогда не грозит.

— Вы так хорошо знаете птиц. Откуда?

— О, Николай Сергеевич, я ведь сжилась с лесом. Сызмальства.

Светлана сложила рупором ладони и что было мочи пронзительно, с девичьим задором крикнула:

— Ага-га-а!

Эхо подхватило ее голос и, многократно повторяя, покатилось за лес.

Внезапно в небе появились разрозненные серые тучки, и сразу крапанул мелкий, как пыль, дождик-сеянец. Светлана запрокинула лицо, наслаждаясь окропившей его росяной влагой.

— Давайте под то лохматое дерево, — обеспокоился Николай. — А вдруг усилится? — Схватив Светлану за руку, уволок ее под сомнительное укрытие.

— Ну зачем, пусть бы… — Светлана встряхнула дерево, и на них, шурша, посыпалась роево капель. — Хо-ро-шо! — раздался ее ликующий возглас.

Внезапно облачка в поднебесной дали растворились, словно и не было их, и дождик прекратился. Выйдя из-под дерева, неторопливо, держась за руки, пошли дальше, вдыхая посвежевший воздух, любуясь засверкавшей зеленью.

— А вон гнездо зяблика, — Светлана указала на запримеченный среди ветвей тугой округлый нарост.

— Вижу. Но это не гнездо.

— Гнездо, Николай Сергеевич! — Светлана смотрела по-детски распахнутыми глазами, то ли дивясь неосведомленности спутника, то ли желая убедить его в непреложной истине. — Зяблики очень тщательно строят гнезда. Внутри кусочки лишайника, расщепленные перышки, волосики растений. Все это они утрамбовывают своим тельцем, поворачиваясь так и сяк. А сверху — до чего же понятливая пичуга! — паутинка, которую снимают с растений — там их вдосталь.

— А почему не слышно пения?

— Ну вот какой вы, Николай Сергеевич…

— Несмышленый?

— Неосведомленный. Зяблики поют, когда самочки высиживают птенцов, чтобы развлечь своих подружек, чтобы им было весело. Очень задорные и одаренные. Улыбаетесь…

— Любуюсь вами.

— Скоро начнется вторая кладка — у них бывает и по три, — почему-то торопливо продолжала Светлана, — и понесется пение. А знаете, голоса зябликов тщательно изучают.

— У вас в институте? — прозаически поддел Николай.

— И в институте, и вообще. Неужели это для вас открытие? — Светлана придала голосу ворчливый оттенок.

— А соловьи разве хуже поют?

— Не знаю. В наших краях не водятся.

— Я не понял, почему вы спросили о прощении, — вернулся Николай к незаконченному разговору.

— Мне кажется, что глубина чувства определяется степенью вины, которую можно простить, не так ли? Кстати, объясните мне, почему мужчины не прощают женщинам то, в чем обычно бывают грешны сами.

— Вины неравноценны.

— О да, конечно! — патетически воскликнула Светлана. — Вы, мужчины, считаете себя существами высшего порядка. Вам все дозволено.

— Нисколько. Просто женщина более духовна. И если она изменила, то, как правило, полюбив. А мужчины далеко не всегда. У них зачастую это… Ну, легче проходит, что ли.

— Вы идеализируете женщин, — умудренно, тоном знатока женской психологии проворковала Светлана. Вскинула голову. — Значит, ваша жена полюбила?

Николай отстранился, точно Светлана причинила ему боль.

— Вы препарируете меня, как анатом.

— Как хирург, — поправила Светлана. — Режу по живому и даже без анестезии. Нам ведь незачем что-либо скрывать друг от друга. Завтра…

Николаю стало жаль Светлану, да и себя тоже. Он уже понимал, что прошло бы время, зажила бы пока еще ноющая рана и не было бы у него человека дороже, чем эта девушка, так чудесно вобравшая в себя свойства, которыми природа награждает выборочно, по особой милости.

— Вы ждете ответа? — спросил он.

— Естественно.

Не хотелось Николаю выворачивать себя наизнанку не только перед Светланой, но и перед самим собой, но он все-таки пошел навстречу ее желанию.

— Простил бы, пожалуй, если бы это была настоящая любовь. Кто от нее застрахован? Но когда в основе лежит расчет и только расчет… Противно.

Светлана сжала руку Николая, не то сочувствуя, не то выпрашивая прощение за причиненную этим допросом боль.

Побрели вдоль опушки леса по хорошо наезженной дороге, когда солнце уже опустилось над густой теменью леса. Направо от них простиралось поле с притихшей, погрузившейся в сон рожью, а вдали из-за гребенчатой кромки взобравшихся на пригорок деревьев застенчиво выглядывала худенькая, скромная луна, словно раздумывая: явить миру свою невзрачность или затаиться в лесной чащобе?

Подул ветер, махом пронесся по взбитым зеленым чубам сосняков и ельников, от леса, что показался вдалеке, потянуло холодком и прелым мшистым запахом. На старенькой пихте обломилась сухая ветка и, натыкаясь на другие ветки, упала наземь, спугнув какую-то пичугу.

— Наш сибирский длиннохвостый снегирь. Издает свистящий звук, — продолжала Светлана роль сопроводителя.

Николай думал о том, как безыскусственно, по-детски наивно радуется Светлана всему, что дарует природа, как остро реагирует на деятельную жизнь пичуг, на шорохи, на запахи. Почему же не обмирает его сердце от радости общения с природой? Не познал ее величия с детства, не прикипел всем своим существом к прекрасному, всегда загадочному миру? Возможно. А скорее всего, эти чувства растворило сознание неоправданного просчета, который допустил, очертя голову унесясь в дальние дали. Но нарушать лирический настрой не хотелось — тому способствовала и лесная благодать с ее неожиданными шорохами и звуками, — и Николай неожиданно для себя продекламировал:

— «Пойми живой язык природы, и скажешь ты: прекрасен мир». — Устыдясь своего невинного порыва, добавил иронически: — Распускаю напоследок павлиний хвост эрудиции.

— Очень жаль, что напоследок, и очень жаль, что мы с вами этим миром не налюбовались вдосталь.

— Жаль, — согласился Николай. — Надо ж так: с первого дня ушел в дела. С головой. Весь во все. — Мягко улыбнулся. — Это отец мой частенько вспоминал вирши, в пору молодости прочитанные на стене полуразвалившейся корчмы: «Если пить, так ковшом, если бить — кистенем. И всегда тому честь, кто во всем весь и есть».

— А они будто про вас. Во второй половине. Вы и впрямь весь во всем.

Светлана сама не ожидала этого вырвавшегося у нее признания достоинств своего спутника, но не смутилась.

Притянув Светлану к себе, Николай заглянул в светящиеся искорками глаза и ощутил, как неровно, тревожно забилось ее сердце. Медленно склонив свое лицо к лицу Светланы, давая возможность отстраниться, приник к ее губам.

Поцелуй остался безответным.

— «…И сумею без слез и упреков судьбе неизбежную встретить разлуку…» — с приземляющей интонацией произнесла Светлана и сошла с деланно трезвого тона. — Коля, милый, я ведь все понимаю, не маленькая. Вы хороший, слишком хороший, я… Я люблю вас, да, да, не смотрите так удивленно. По судьбе угодно распорядиться по-своему. — И после паузы: — Когда-то же… Пойдемте домой, мы слишком далеко зашли.

— Буквально или?..

— Или — тоже.

— Светочка, взгляните на меня, — попросил Николай. — Слова иногда лгут, особенно когда подогреты эмоциями. Так вот слушайте. До сих пор я не верил, что чувство может нарастать так быстро и бурно, у меня, по крайней мере, этот процесс раньше был замедленным. А теперь поверил. И я твердо знаю: будь у нас в запасе хоть немного времени, стали бы мы мужем и женой, любящими и верными.

Разгоряченное лицо Светланы засветилось той радостью, которая делает ненужными слова. Николаю почудилось, что сейчас она прильнет к нему крепко-крепко, всем телом, и тогда… Нет, только почудилось.

— Потому вы и не оставили нам ничуточки времени, — упрекнула Светлана. — Рассорились с Крохановым — и сразу в военкомат.

— Но вы одобрили этот шаг.

— А что оставалось мне, когда он уже был сделан? — безнадежно отозвалась Светлана. Где-то в глубине ее глаз, на самом донышке брезжило что-то невысказанное, затаенное, страдальческое, но Светлана приструнила себя.

Обратный путь, как ни быстро шли, обоим показался невероятно долгим. Молчали, потому что были переполнены чувствами и сказать больше того, что сказали друг другу, не могли.

Ночь мало-помалу вытесняла вечернюю благодать, над поселком хмурыми клочьями повисли облака, дружно закаркали вороны — предвестник наступающего непогодья.

У калитки задержались.

— Ну вот и все… — Светлана протянула на прощанье руку. Пожатие было слабое, беглое, но какое-то интимное, трепетное. После минутного колебания добавила: — Мне очень хотелось бы, Коля, иметь от вас что-нибудь на память. Чтобы было со мной всегда. Пусть это будет какая-нибудь самая что ни на есть пустячная вещичка.

Уличный фонарь достаточно хорошо освещал Светлану, и Николай вглядывался в ее лицо, стараясь как можно лучше запомнить каждую его особинку.

— Коля, вы слышите?

Очнувшись, он выпростал из рукава часовой браслет, отстегнул его, надел часы Светлане на руку. Она обрадовалась подарку, но обеспокоилась.

— А как же вы без них?

— На войне часы общие. По команде ложись, по команде вставай…

— …по команде иди в бой… — упавшим голосом добавила Светлана и припала к Николаю. — Коленька, береги себя! Коленька, родной!..

Николай подхватил Светлану на руки и замер, ощущая тепло ее щеки на своей щеке. Потом отыскал полураскрытыми губами ее губы, и они ответили горячим и горьким прощальным поцелуем.

12

В Доме заезжих Николая чуть ли не бранью встретила рассерженная Ульяна. Секретарь райкома в который раз звонит, требует, чтобы отыскала жильца и послала к нему, когда б ни пришел. Не сказав ни слова, Николай отправился к Баских не столько встревоженный, сколько заинтересованный — для чего это ему понадобился отрезанный ломоть?

Все окна райкома были освещены, и Николай решил, что увидит в коридорах скопище людей, ожидающих приема. Но, к его удивлению, здесь находилось всего несколько человек, и сосредоточились они у кабинета Немовляева.

Баских встретил Балатьева взрывом недовольства.

— Где ты болтаешься? Три часа битых ищу!

— Надо было попрощаться… с людьми.

— С людьми! В цехе твоего духу не было! А с кем ночью попрощался, завтра сможешь поздороваться.

— А как бы перевести эту тираду на общепонятный русский язык? — ершисто потребовал Николай, успев зарядиться эмоциями собеседника. — Я мобилизован.

— Если у военкома хватило ума тебя забрить, это еще не значит… — Баских замолчал, сосредоточив все свое внимание на последней спичке, которую никак не мог зажечь, — дрожали пальцы. С того рокового часа, когда его разбудили сообщением о нападении Германии, он не покидал райкома, и накал от тревог и забот давал себя знать. — Единственный инженер-сталеплавильщик!

Брови Николая взлетели крыльями.

— Почему единственный? А Кроханов что?

На лице Баских появилась страдальческая гримаса. Он давно пришел к выводу, что Кроханов годится лишь для роли понукальщика, и то при безупречных исполнителях, а как технолог гроша ломаного не стоит. Предстояло освоить и выплавлять оборонный металл. Если кому под силу решить такую задачу в кустарных условиях, то только Балатьеву.

— Мне тут дискутировать некогда, — отрезал он. — Ты останешься в цехе. Понял? Вот так! Все!

Сообщение не обрадовало Николая и не огорчило. Просто ошеломило неожиданностью. Он уже настроился, что завтра уедет в Пермь, оттуда прямехонько на передовую, и не будет разъедать его душу щемящее чувство военнообязанного, по всем статьям годного для выполнения священного долга, но отсиживающегося в тылу.

— А приказ о снятии, об отдаче под суд отменен, что ли?

— Он просто не выпущен. Ты не умащивайся, — остановил Баских Балатьева, заметив, что тот собирается присесть. — Некогда.

— Как же мне теперь работать под крохановским попечительством? — с отчаянием в голосе спросил Николай. — Мы друг другу противопоказаны.

— Мы тоже, — признался Баских. — Однако работаем. Сослуживец не жена, которую сам выбираешь, его нам судьба дает. И далеко не всегда удачно. Так что давай-ка впрягайся и крути на полную катушку.

В цехе Балатьева встретили с удивлением и радостью. Все уже знали, что ему забрили лоб, и никто на его возвращение не рассчитывал. Обижались немного, что не пришел попрощаться, но не очень: значит, времени не хватило.

— Вот так сурприз! — не скрыл своего ликования Аким Иванович. Протянул обе руки. — А я уж думал, что вы там с новобранцами — «Соловей, соловей, пташечка…».

Подошли печевые. Каждый выражал свои чувства по-своему: кто радостным восклицанием, кто рукопожатием, а кто просто улыбкой.

Прибежала и Клава Заворыкина, прекратив загрузку газогенератора, — любила она выведывать что ни есть раньше и побольше других и вольно повеселиться. На ходу охорашиваясь, спросила, сияя белой кипенью зубов:

— Уже отвоевались, товарищ заведующий?

— Оставили с вами воевать, — безрадостно ответствовал Балатьев.

— А мы уж испужались, что уехали и так мы до вашей тайны не дознаемся. — Обдав Балатьева лучистым взглядом, Заворыкина умчалась с легкостью невероятной для ее неплохо скроенного родителями, но уже раздавшегося тела.

— Ну и кремень вы, Николай Сергеевич! — проникновенно сказал Аким Иванович, когда печевые разошлись по местам. — Такой шанс был убить Кроханова наповал, а вот же сдержались. Кремень!

— Если б не вы, Аким Иванович, гореть бы мне синим пламенем. Мог бы и во вредители угодить. Спасибо вам. Мне б самому и в голову не пришло, что повышенная медь — это ошибки или проделки лаборатории. Для меня лаборатория — что для верующего алтарь — святое место. Не знай я всего этого, запросто выперли бы с завода, потом сделали бы правильный анализ — и все со склада в производство. Никому, кроме меня, никакого ущерба. Вот ведь как хитро.

Аким Иванович опасливо огляделся. Из его слов посторонний ничего не понял бы, а начальник чешет открытым текстом. Услышит кто, передаст — не будет ему житья.

Опасность и впрямь была — к ним приближался Дранников, как всегда хмурый, как всегда напружиненный. Кивнул, демонстративно не вынув рук из карманов.

— Что это вы отпуск недогуляли, Роман Капитонович? — неприветливо спросил Балатьев, уверенный в том, что если лаборатория предумышленно нафокусничала с медью, то либо по наущению Дранникова, либо ради него.

Дранников наградил своего невольного конкурента враждебным взглядом.

— Вам как начальнику полагалось бы знать: в силу вступил закон военного времени, отпуска отменены.

— А-а… — протянул Балатьев. — Что ж, тогда будем работать по новому закону. — Он немного отряхнулся от случившегося, уравновесился, обрел уверенность и постепенно входил в свои права. — Без нашего присмотра цех, — взглянул на обер-мастера, — включая и вас, Аким Иванович, не оставлять. Ни днем, ни ночью. С сегодняшнего дня переходим на оборонный заказ. Каждая вторая плавка — пульная.

— Что мне пульная! — заносчиво бросил Дранников, воздев глаза к потолку. — В Златоусте я как-никак десять марок легированной варил!

Балатьев хмыкнул. Семь лет как сидит тут Дранников, и если у него и были какие-то навыки, то давно растерял их, тем более при таком союзнике, как водка. Решил осадить своего зама:

— В Златоусте теперь семьдесят варят. — Вздохнул. — В карете прошлого, Роман Капитонович, далеко не уедешь.

— Без такого прошлого — тоже, — лихо, как хороший фехтовальщик, уколом на укол ответил Дранников.

Дальнейший обмен колкостями ничего, кроме вреда, принести не мог, и это заставило Балатьева пойти на мировую.

— В таком случае вся надежда на вас, — сказал он. — Я, признаться, в Донбассе в основном рядовую сталь варил, ну, бывало, еще судовую, автотракторную и снарядную. Распределимся так: я всегда буду с утра, вы с Акимом Ивановичем поочередно неделю — в вечернюю смену, неделю — в ночь.

Предложение, а вернее — распоряжение, не пришлось Дранникову по вкусу.

— Это мы еще с директором согласуем, — буркнул он. — Положение-то на заводе нормальное.

— Не трудитесь напрасно, — твердо сказал Балатьев. — За цех отвечаю я, и командую в нем я. Что касается положения… У нас, как правило, положение нормальное, когда положение не нормальное.

Сочтя разговор законченным, Балатьев отправился на шихтовый двор.

Впервые ходил он здесь как хозяин, которому надлежит в корне менять установившийся годами распорядок. Если до сей поры о каких-либо улучшениях и изменениях нельзя было и подумать, то теперь преступно было не думать о них. Людей, безусловно, убавится, оставшимся со всем объемом ручного труда не совладать, печи шихтой не снабдить. Следовательно, придется что-то соображать насчет механизации работ, хотя бы малой. Вдоль склада надо во что бы то ни стало пустить подвесную тележку с электромагнитом, это избавит людей от необходимости поднимать с земли каждую чушку чугуна в отдельности и бросать в мульду. С помощью магнита и женщины с такой работой справятся. И для сыпучих нужно раздобыть какой-нибудь передвижной грейфер. Но прежде всего — заменить маломощную конную тягу мотовозами. Они помогут ускорить завалку мартенов и позволят увеличить выплавку металла. Теперь он вправе требовать все это от Главуралмета — завод продолжает работать, больше того — значение его непрерывно растет.

Когда Балатьев вернулся на рабочую площадку, Дранников и Аким Иванович все еще находились там.

— Вы не пробовали лить мазут в газовый канал? — обратился Балатьев к Дранникову.

— А что это даст? Несколько тысяч калорий — капля в море.

В какой раз убедился Балатьев в слабом техническом уровне своего заместителя. Пришлось объяснить, что дело тут не в калориях, а в улучшении условий теплоотдачи. Мазут даже в малых количествах увеличивает светимость пламени за счет сажистого углерода, и усвояемость тепла печью и металлолом от этого резко увеличивается.

Аким Иванович выслушал Балатьева с любопытством — эти истины он воспринял как открытия, — а Дранников отсутствующим видом своим давал понять, что к теоретическим рассуждениям начальника относится скептически. Это покоробило Балатьева, и уже в приказном тоне он заявил:

— Итак, разошлись. Аким Иванович выйдет с трех, вы, Роман Капитонович, в ночь. Через неделю поменяетесь.

Недовольно ощерившись, Дранников направился к выходу.

— Нет ума роженого, не дашь и ученого, — философски заметил Аким Иванович, глядя ему вслед. — К директору помчался жаловаться. Непривычный он чужой воле потрафлять. Пока еще никто переупрямить его не смог. — Увидев, что Балатьев вынул из кармана блокнот и что-то записал, настороженно осведомился: — Что это вы там?

— Да так, кое-что на память.

— А-а, — протянул Аким Иванович, сделав вид, что ответ вполне удовлетворил его, и продолжал свое: — А еще не хочет, чтоб первую оборонную плавку без него выпустили. Это ему щелчок по носу.

Балатьев понял, что обер-мастер был бы рад-радешенек участвовать в первой плавке, и предложил ему остаться.

Повеселевший Аким Иванович с рвением принялся устанавливать железные баки для подачи в печь мазута, а Балатьев отправился инструктировать рабочих. Грузчики теперь должны были проявлять особое внимание при отборе подаваемых в печь материалов, ковшевые — добиваться максимальной чистоты ковшей, канавные — тщательно подготавливать изложницы, шлаковщики — бесперебойно убирать шлак, газогенераторщицы — как можно быстрее загружать дрова в жерла своих ненасытных агрегатов.

Разговаривал Балатьев с людьми прямо на рабочих местах, поскольку заводской красный уголок был на затяжном ремонте, но инструктаж от этого получался доходчивее — для каждой профессии свои особые задачи.

Решил он сходить и в лабораторию, чтобы поближе познакомиться с заведующим и лаборантами, выяснить степень их квалификации и заодно нагнать страху, опасаясь, что без тонизирующего вливания дело на лад не пойдет.

Лаборатория, помещавшаяся в бревенчатой пристройке к литейной мастерской и занимавшая две крохотных комнаты, оказалась настолько убогой, что от лаборантов нечего было требовать ни экспресс-анализов по ходу плавки, ни ускорения конечных анализов.

Поздоровавшись, Балатьев спросил, кого следует поблагодарить за историю с медью. Поскольку ответа не последовало, поднажал:

— Ну! Шкодливы как кошки, а трусливы как зайцы? Хитрить со мной не советую, все равно дознаюсь.

Этого разговора Мокрушин ожидал, опасался его и заранее подготовил самый логичный, как ему казалось, и исчерпывающий ответ:

— Реактивы подвели, оказались нечистыми.

— И вы целую неделю не удосужились их проверить? А интересно, сколько времени показывали бы вы завышенную медь? Пока меня не выгнали б? Так? Так, я спрашиваю?!

Молчал Мокрушин, упорно глядел в пол. Притаились и лаборантки, две юные девчушки с одинаковыми букольками и в одинаковых белых халатиках, по всей видимости только кончившие школу.

Подойдя к настенному эриксоновскому телефону, Балатьев крутнул ручку.

— Директора, пожалуйста.

По этому «пожалуйста» телефонистки безошибочно узнавали начальника мартеновского цеха — здесь вежливость была не в ходу — и, стараясь услужить ему, всегда находили абонента. Нашли и на сей раз, причем довольно быстро.

— Вы грозили мне следствием и судом за медь, Андриан Прокофьевич, — жестко сказал Балатьев, — а я требую, чтоб следствие провели в лаборатории. Что это? Серия ошибок или злой умысел? Если умысел, то чем он продиктован? Люди в лаборатории, по-моему, очень приличные.

— А кто неприличный? — пошел в атаку Кроханов, не выдержав прямого нажима.

— Передайте дело в органы, там разберутся.

Когда Балатьев вернулся в цех, с левой стороны печи уже стоял железный бачок, и из него тонкой струей тек в газовый канал мазут. В плавильном пространстве заметно повеселело, поток пламени стал более густым и ярким.

И все же, хоть печь пошла намного горячее, первая пульная плавка затянулась. Несколько раз пришлось удалять шлак, несколько раз заводить новый. Операции эти, производившиеся вручную, были изнурительными и долгими. Чтобы спустить шлак, шестеро подручных вводили в окно печи длинный металлический стержень с насаженным на него деревянным гребком и резкими движениями на себя скачивали густую расплавленную массу с поверхности металла через порог под печь. Делалось все в быстром темпе, потому что шлак надо удалить, пока он еще не прогрелся и содержит наибольшее количество фосфора. Упустишь время, промешкаешь — фосфор перейдет в металл, и тогда уж от него ничем не отбиться. Потом заводили новый шлак, опять-таки вручную, лопатами забрасывали в печь тонны извести и разбавителей. Во всех этих операциях принимал участие и Аким Иванович. Он работал наравне с другими, работал взыскательно, самозабвенно. Задавая темп, хватался и за гребок, и за лопату, и ни умерить его, ни остановить не удавалось. Его спецовка то намокала от пота, то высыхала, и соленые разводы все больше расписывали ее. Балатьев чуть ли не силком оттащил его в сторону.

— Аким Иванович, угомонитесь. Вас же на две смены не хватит.

— Человек работой долговеч, — отмахнулся обер-мастер.

Тяжелее всего выплавка пульной далась шлаковщикам. Под рабочей площадкой, куда прямо на землю стекала расплавленная лава, всегда было жарко (с одной стороны — нижняя часть печи, с другой — газогенераторы), а теперь, когда количество шлака резко увеличилось и его для охлаждения заливали водой, стало еще и душно, как в парилке. И в этой самой жаре и духоте рабочие ломами и кувалдами дробили затвердевший, но еще не остывший шлак, лопатами грузили его на носилки и на руках вытаскивали из цеха в отвал.

Вот уж когда повспоминал Балатьев свой цех в Макеевке. Там удаление шлака не представляло никаких трудностей — его спускали в огромные чугунные ковши, стоявшие под печами на тележках, и вывозили паровозами. И изменение заказа на самый ответственный не вызывало там особого напряжения, поскольку экспресс-лаборатория, сообщая анализ металла по ходу плавки, точно ориентировала мастера, как вести процесс дальше, и избавляла от лишних операций. А тут, при работе на глазок, чистоты металла надо было добиваться интуитивно, чтобы наверняка обеспечить попадание в анализ. И когда девушка из лаборатории прибежала с листком, на котором был проставлен конечный анализ металла, осчастливленные печевые кинулись поздравлять Балатьева и Чечулина и, дай им волю, стали бы качать.

Радостная весть мгновенно разнеслась по заводу и была встречена таким ликованием, будто люди узнали об окончании войны или по меньшей мере о крупной победе наших войск. Отныне коллектив завода будет производить не рядовое железо для кровли, корыт и ведер, а наиважнейшую оборонную сталь — пульную.

Первый раз за время работы на заводе у Балатьева было приподнятое настроение. Он почувствовал, что нужен здесь. Нужен заводу, нужен людям, полезен Родине.

Когда он уже собрался уйти из цеха, чтобы отдохнуть часок-другой на своей постели, рассыльная заводоуправления вручила ему небольшой квадратный сверток. «Часы, — подумал холодея. — На тебе твою игрушку, я с тобой больше не играю…» Зашел в конторку, осторожно развернул сверток. В нем действительно были часы, но не его наручные, а карманные, с черным циферблатом и золотыми стрелками, старые, мозеровские. Стало легче на душе и совсем полегчало, когда обнаружил в свертке записку, написанную незнакомым ему до сих пор бисерным почерком: «А ваши я не отдам, я их выстрадала. С.».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Что ни день, то ошеломляющие сообщения об ударах гитлеровских войск на новых направлениях — Карельском, Могилевско-Подольском, Псковском, Смоленском, Житомирском. Только изредка можно было услышать: «На фронтах каких-либо существенных изменений не произошло». Слова эти всякий раз вселяли надежду, что врага вот-вот остановят, что положение наконец улучшится. Но старые направления исчезали, появлялись новые, и это означало, что гитлеровские полчища неуклонно продвигаются вперед.

Хотя война полыхала далеко от Чермыза, жизнь в нем уже не походила на прежнюю. Сразу резко ухудшилось снабжение поселка. Крупы, сахар, соль, спички, курево появлялись редко, и за ними выстраивались длинные очереди. Трудности со снабжением усугублялись еще и тем, что многие, кто позахватистее, брали продукты в запас, обездоливая других. И работать в цехах стало куда тяжелее. Одних призвали в армию, другие ушли добровольцами, и, хотя выходные дни и отпуска были отменены, рабочих рук не хватало, каждому приходилось трудиться за двоих, невзирая на возраст и состояние здоровья. Изнуряла людей и тревога за родных и близких. И за тех, кто был на войне, и за тех, кто оказался на занятой врагом территории. Что с ними? Из сообщений Совинформбюро было известно, что гитлеровцы вели себя на захваченных землях как изверги, у которых не осталось решительно ничего человеческого, — грабили, убивали, насиловали, сжигали людей заживо. Изощренная жестокость, ставшая их сущностью, затмевала всякое, даже патологическое воображение.

Все чаще слышались в поселке рыдания по погибшим. Здесь многие были связаны родственными и дружескими узами, и каждое сообщение о смерти переживала не только семья, потерявшая отца или сына, но и весь многочисленный клан родных и близких.

После перевода одной печи на пульную сталь, которую в виде полос отправляли на склад прямо из-под валков заготовочного стана, завод по ночам затихал. Самые шумные цехи — листопрокатный и листоотбойный — справлялись за полторы, максимум за две смены, так как листовой металл, который шел на тару для патронов и снарядов, катали с одной печи. Только по-прежнему ритмично повизгивали круглые пилы, распиливая вековые сосны и ели на чурки, да погромыхивал колун, разделывая их на дрова.

Особенно тяжело приходилось Балатьеву. Мало того, что в утреннюю смену он работал как мастер, ему еще все восемь часов приходилось торчать в смене Дранникова. Не ладилось у того с пульной. У хваленого специалиста не хватало терпения, чтобы тщательно проводить все технологические операции, особенно в ночной смене, когда после очередного обильного возлияния ему больше всего хотелось спать. Теперь уже Дранников не вспоминал, что варил в Златоусте десять марок стали. Об этом напоминал ему Балатьев, пытаясь воздействовать если не на совесть, то хотя бы на самолюбие, на профессиональную гордость.

Но не только чрезмерная физическая нагрузка выматывала Балатьева. С каждым днем его все больше грызла мысль о том, как обеспечить нормальную работу печей зимой. В цехе, да и на заводе не привыкли выполнять план в зимнюю пору. Работали не покладая рук в теплое время года, создавали кое-какие сверхплановые резервы, а зимой уровень производства резко снижался, и запасы съедались. На открытом всем ветрам шихтовом дворе не успевали выкапывать из сугробов шихту и подавать ее по занесенным снегом рельсам к печам. Даже с Камской базы сырье поступало с перебоями. Крохотный узкоколейный паровозик преодолевал семикилометровый путь иногда за час, а иногда за пять. Но пока мрачные зимние перспективы никого не волновали.

Попытка обсудить этот вопрос с Крохановым успеха не имела. Он с рассеянным видом пыхтел папиросой, ерзал в кресле, явно ожидая конца разговора, и, когда Балатьев изложил свои соображения о подготовке к зиме, раздраженно заявил:

— Будешь работать на чем есть. Это тебе не юг. Здесь то да се на блюдечке не поднесут, здесь по одежке протягивай ножки. Удивляюсь я на тебя. Ты в главк писал? Писал. Ответ получил? Как же, в обе руки. Вот и смекни. И перестань мозги пудрить. Свои и мои.

На том разговор закончился.

Однако не прошло и трех дней, как Кроханов вызвал Балатьева к себе.

До сих пор не было случая, чтобы они спокойно, по-деловому обсудили насущные вопросы, согласовали какие-либо мероприятия. Каждая встреча с директором оборачивалась для Балатьева неприятностью. Кроханов не мог обуздать свою неприязнь к начальнику мартена. Ходили даже слухи, будто директор собирается навязать ему Камскую сырьевую базу со всем комплексом погрузочных и транспортных работ и тем самым не только взвалить на его плечи всю ответственность за доставку шихты в цех, но и лишить возможности предъявлять руководству какие-либо требования.

Вот и сегодня Балатьев шел в заводоуправление со слякотным настроением, ожидая очередной стычки.

Единственно, что его грело, — так это предвкушение встречи со Светланой. После прощального вечера они ни разу не виделись наедине — не нашлось времени. А много ли скажешь при мимолетной встрече в приемной или в разговоре по телефону, когда подслушивают досужие телефонистки? Эта вынужденная сдержанность укоренилась и даже внесла в их отношения холодок.

Нынче им тоже не пришлось побыть с глазу на глаз, потому что в приемной сидели люди, надо было соблюсти приличествующий обстановке этикет. Лишь улыбнулись друг другу да дольше, чем полагалось бы, задержали в пожатии руки.

Кроханов был не один. В кресле у стола сидел пожилой военный в гимнастерке с четырьмя шпалами в петлицах и в очках. Он внимательно рассмотрел Балатьева усталыми близорукими глазами и, привстав, поздоровался.

— Военный инженер первого ранга Селиванов Валерьян Аристархович.

— Лейтенант запаса Балатьев Николай Сергеевич.

— Садитесь.

Балатьев занял место.

— Я представитель завода, куда идет ваша продукция, — приступил к делу Селиванов.

— …и член бюро областного комитета партии, — поспешно добавил Кроханов, многозначительно посмотрев на Балатьева: то ли обращал внимание на высокое положение, то ли предупреждал, чтобы не сболтнул лишнего.

— Это несущественно, — поморщился Селиванов. — Так вот, как представитель завода могу сказать, что продукция ваша нас полностью устраивает. Минимум отбраковки. Правда, на первых порах металл, который выпускал Дранников, был хуже, чем у других.

Черные брови Кроханова негодующе зашевелились, шея над вышитым воротником украинской рубахи покраснела.

— Такого не может быть! Дранников — классный специалист. Что-то вы напутали.

— Путаница возможна у вас, а не у нас. — Открыв портфель, Селиванов извлек из него скоросшиватель. — Здесь у меня результаты механических испытаний по каждой плавке, по каждому мастеру.

— Э, почто зря время терять, — присмирел Кроханов, не пожелав, чтобы цифры, порочащие Дранникова, стали известны начальнику цеха.

— Оставьте, пожалуйста, эти данные мне, — попросил Балатьев, ломая замысел директора.

Кроханов зашипел, когда скоросшиватель оказался у Балатьева, но на рожон лезть не стал — не та обстановка, не те обстоятельства.

— А вообще я прибыл сюда по вопросу не качества, а количества, — продолжал Селиванов. — Нам нужен металл. Больше, чем получали до сих пор. Намного больше. Не мудрствуя лукаво, что для этого требуется?

Кому был задан вопрос, ни Кроханов, ни Балатьев не поняли. Видимо, Селиванов предоставил право отвечать желающему. Ответил Балатьев:

— Не так много, но и не мало, Валерьян Аристархович. Прежде всего мазут. Без него мы не сдвинемся с места.

— Это аргумент. Сколько?

Балатьев прикинул в уме и назвал цифру.

— Ти, ти, ти! Эк загнул! — рассмеялся Кроханов. — В мирное время нам давали в десять раз меньше.

Приподняв очки, Селиванов пытливо посмотрел на директора.

— Не сравнивайте мирное время с военным, значение вашего металла тогда и теперь. — И снова обратился к Балатьеву: — Еще что? Вопрос нужно решать кардинально.

— Мотовозы, чтобы заменить лошадиную тягу, минимум три, и топливо к ним.

— Еще?

— Кислород для резки металлолома.

— Вот кислорода не будет, — сразу отверг это требование Селиванов.

«А мазут и мотовозы, значит, будут, — обрадовался Балатьев. — И то великое дело». На выжидающий взгляд Селиванова сказал:

— Тогда хоть один мощный мотор. На три тысячи оборотов в минуту.

— Не вижу связи с отказом в кислороде.

— Я надену на вал стальной диск и попробую резать им металлолом.

— О таком способе я не знаю.

— Я тоже, — бесхитростно признался Балатьев. — Но знаю, что на такой скорости вращения чертежная бумага приобретает способность резать дерево. Почему бы не попробовать? А вдруг…

— Тоже сравнил — дерево и металл! — саркастически поддел Кроханов. — Он у нас вроде Жюль Верна. Фантастик.

Селиванов ткнул пальцем в дужку очков, прилаживая их поудобнее.

— Пока я вижу, что этот Жюль Верп делает великолепный пульный металл, не говоря уж о листовом для снарядных и патронных ящиков, и значительно перевыполняет план, чем завод раньше не отличался. Я ознакомился с динамикой вашего производства, прежде чем ехать сюда. Ни одного года…

Взгляд Кроханова стал колючим. Произнеси Селиванов эти слова с глазу на глаз, он не среагировал бы на них столь болезненно, но получить оплеуху при подчиненном, с которым к тому же не в ладах…

— Еще что? — спросил Селиванов, и Балатьев понял, что и мотор будет.

Кроханов не дал ему ответить.

— Пусть начальник цеха сначала непокобелимо скажет, куда мазут денет, который вы пригоните. У нас нету для него хранилища. Ну-ка смекни, Николай Сергеевич.

Ответ последовал не от Балатьева, а от Селиванова:

— Это не его забота. В заводоуправлении должны подумать.

Кроханов заерзал в кресле с болезненной гримасой, как будто напоролся на гвоздь. Все не нравилось ему в этом собеседовании. И контакт, который установился между Селивановым и Балатьевым, и требование что-то предпринимать с мазутохранилищем. Но он не пошел на обострение отношений с Селивановым, решил отмолчаться.

— Так что еще вам необходимо, товарищ Балатьев? — вернулся Селиванов к прерванному разговору.

Балатьев не представлял себе возможностей этого человека, но, коль скоро он готов выполнить многочисленные его просьбы, назвал в числе нужного оборудования еще и магнит, и грейфер, и ряд подъемных механизмов.

— Вот этого я пока обещать не могу, — был ответ Селиванова, — потому что не знаю, имеется ли требуемое вами на складах эвакуированного оборудования. Вообще туда поступает много разного добра. Что найду — заберу. Я уполномочен обкомом помочь вашему заводу в первую очередь. Вы очень важный для нас поставщик.

Селиванов встал, вежливо поклонился Кроханову.

— Благодарю за содействие и, если можно, позвольте увести Балатьева. Хочу посмотреть цех.

— Объясните, куда мне девать мазут?! — запальчиво бросил Кроханов, не получив от Селиванова сколько-нибудь вразумительного ответа на этот вопрос.

— Баржу с мазутом до весны поставьте на прикол. Другого выхода я не вижу.

— Прэлесть! А простой мы платить будем? Это ж за каждые сутки деньги!

Селиванов потянул ручку двери.

— Ваш металл сейчас дороже всяких денег.

Проходя мимо Светланы, Николай показал на спину Селиванова и поднял вверх большой палец — во, дескать, мужик.

Улыбнувшись в знак того, что все поняла, Светлана покрутила кулачком, прося позвонить.

Осмотр цеха оставил у Селиванова тяжелый осадок.

— Я много слышал о старых уральских заводах, — задумчиво заговорил он, откровенно оглядывая Балатьева, — но такого себе не представлял. За какие грехи вас сюда прислали? Вы производите впечатление человека толкового, обширных для ваших лет познаний. Пили?

Балатьев покачал головой.

— Сам выбрал в минуту душевного надлома. Решил — тихая заводь…

— А эта тихая заводь превратилась в бурное море. — Селиванов сочувственно уставился на Балатьева. — Ну что ж, крепите паруса.

— Креплю, как могу, Валерьян Аристархович.

— Теперь придется через «не могу». У нас много станков в простое из-за нехватки металла.

— А когда станет Кама и вся наша продукция осядет на складе, чем тогда будете вы кормить свои станки?

Вопрос показался Селиванову наивным. Он снисходительно похлопал Балатьева по плечу.

— Не осядет, Николай Сергеевич. Продукцию мы будем вывозить ежедневно.

— Чем? Лошадками? Учтите, зимой тут остается только санный путь.

— Оставался, — поправил Селиванов. — Нынешней зимой будут ходить автомашины. Для расчистки дороги выделено пять грейдеров — по одному на двадцать километров пути. Не хватит — еще дадут.

После встречи с Селивановым Николай с особой остротой почувствовал, как много значит теперь для страны буквально каждый килограмм металла, и дал себе слово отныне делать все, чтобы этих килограммов было больше и чтобы они соответствовали самым строгим требованиям военного времени. Одна ошибка сталевара или мастера — и на номерном заводе остановятся станки. Почувствовал также, что еще больше обозлил Кроханова. И было неприятно и даже как-то гадливо, что в столь суровую пору директор больше всего думает о своих обидах, действительных и мнимых, печется о своем престиже. Мало того, что сам он лишен сметки, безынициативен, он еще не терпит, когда сметку и инициативу проявляют другие. Судя по всему, сознание, что оказался раздетым догола не только перед подчиненными, но и перед вышестоящими, — а Кроханов не настолько глуп, чтобы этого не понять, — не даст ему покоя до тех пор, пока не выместит злобу на виновнике своего позора.

…Позвонить Светлане Николай не смог. Днем занимался прокладкой рельсов под рабочую площадку, чтобы люди наконец перестали таскать тяжелейшие носилки со шлаком, а вечером пришлось безотлучно стоять у печи вместе с Дранниковым, так как тот снова запутался с плавкой.

На следующий день Светлана на работу не вышла. Встревоженный Николай решил навестить ее сразу же после первой смены. Он расскажет о той круговерти, в какую попал отчасти собственными же стараниями, и постарается вымолить прощение за вынужденную невнимательность.

Ему трудно было представить, как встретит его девушка. Обрадуется или будет сдержанна? После того прощального вечера, когда так много было сказано и доверено друг другу, его невнимание на протяжении полутора месяцев иначе как оскорбление, как удар по самолюбию воспринять нельзя. Вот почему трудно предугадать, останутся ли их отношения на той высоте, какой достигли, или придется начинать все сызнова. Все же он надеялся — Светлана поймет, что его задавила работа, простит, и невольно возникшие шероховатости сгладятся. А простит ли? Не выкроить час-другой для свидания… Поверит ли, что все это время он как не жил, задыхался от жажды видеть ее и не мог. Да, не мог. Невообразимо, но это так.

Когда, миновав калитку, Николай подошел к дому Давыдычевых, сквозь открытую форточку до него донеслись голоса. Надежда побыть наедине сразу погасла. Но прислушался и понял, что звуки издавал репродуктор, — радио теперь мало кто выключал, чтобы не пропустить новости с фронтов.

Николая встретил у порога радостным повизгиванием Жулик. Он суетился, не зная, как угодить человеку, который не обижал его ни злым взглядом, ни окриком, бегал туда-сюда в радостном возбуждении, прыгал, пытаясь дотянуться до лица.

В незапертую прихожую он вошел по уральской традиции без стука, в гостиную постучал. Ответа не последовало. Но раз входная дверь не на замке, значит, кто-то дома, возможно во дворе или в сарае. И тут из комнаты Светланы донесся кашель. «Захворала бедняжка». Николай подкрался к неплотно прикрытой двери, отворил ее.

Светлана спала. На фоне разметавшихся на подушке волос четко выделялись высокий выпуклый лоб, задорный носик, чуть приоткрытые губы. Лицо было безмятежно спокойным, как у ребенка, еще не познавшего житейских невзгод.

Сделав несколько осторожных шагов, Николай опустился на пол у постели, думая о том, что вот она наконец рядом, желанная, ненаглядная, мечтанная-перемечтанная, а еще о том, как отнесется Светлана к его бесцеремонному вторжению.

Девушка почувствовала на себе взгляд, открыла глаза широко, как если бы ее окликнули.

— Коля… — произнесла обыденным тоном, будто привыкла, проснувшись, видеть его перед собой.

— Что у тебя?

— Гриппус вульгарис. Ночью была высокая температура, а сейчас упала.

Притронувшись губами ко лбу Светланы и убедившись, что он прохладный, Николай заговорил быстро-быстро:

— Светочка, звездочка, я очень виноват перед тобой. Ты вправе думать что угодно. Пустой, легкомысленный, неуравновешенный, к тому же фразер. Наговорил всякого-разного, потом спохватился — и в кусты. Это не так. Я готов повторить все сначала слово в слово.

— А по-иному? Или ты изъясняешься только заготовленными фразами? — куснула Светлана.

Николай тоскливо усмехнулся.

— Просто я ничего не забыл, потому что каждое слово глубоко прочувствовал. Если б ты знала, как я был заморочен. Куда ни сунешься — сплошные провалы, все нужно начинать чуть ли не с нуля. Мы ведь в аховом положении.

— Мне это известно, — сипящим, простуженным голосом сказала Светлана. — И все же на душе скребет. Не найти времени…

— Каюсь: аз есьм многогрешный.

— Я ведь никаких жертв от тебя не требую, ты понимаешь это? — продолжала Светлана. Засмущалась. — Простите, но в мыслях я почему-то с вами на «ты».

— Мне этого так хотелось! — Николай прижал руку Светланы к своей щеке. — Я все пытался представить себе, как ты встретишь меня. Как чужого или…

— Проучить тебя не мешало бы, да уж ладно. Тебе и впрямь туго приходится. На что уральцы выносливы, но и они диву даются, как ты выдерживаешь такое напряжение.

— Нет, ты необыкновенная! — выдохнул Николай. — Я надеялся, предполагал, но такого великодушия… — Потянулся к губам Светланы, но она с ловкостью котенка увернулась.

— Не надо. Заразишься.

— Ну и подумаешь…

На лицо Светланы накатила улыбка, во взгляде появилась снисходительная нежность.

— Смешной ты.

— Почему?

— Мальчишеского много. При твоей взрослости ты умеешь быть невзрослым.

— Это плохо? В укор ставишь?

— Это очень хорошо. С такими людьми легко и привольно.

В прихожей заскрипела дверь. Николай отодвинулся от кровати, но с пола не поднялся. Увидят родители Светланы — тем лучше: поймут, что отношения у них восстановились.

— Есть кто дома? — донесся низкий женский голос.

Николай быстро, словно его подбросило, поднялся — на постороннего зрителя он не рассчитывал.

— Вам что, Афанасия Кузьминична? — откликнулась Светлана.

— Да мне лаврового листа штучки три. — Соседка бесцеремонно заглянула в комнату.

— Возьмите сами. В кухне на полке.

Афанасия Кузьминична ушла на кухню, погремела банками и удалилась, не прикрыв дверь.

— Ей лавровый лист нужен, как тогда рыжий петух. — Зрачки Светланы метнули веселые лучики. — И это мать троих детей…

Вбежал Жулик, фыркнул, шумно чихнул и умиротворенно лег у постели, положив морду на вытянутые вперед лапы.

— Жулик… — укорила Светлана.

Жулик понял ее слова как зов, вскочил, засуетился, не зная, чем угодить, лизнул руку — так он пытался вознаградить за доброе к нему отношение.

Николай стукнул себя по груди — жест, означавший: а ну-ка сюда! Жулик, любивший игрища, радостно заскулил и в один миг очутился на руках.

Николай прижал к себе собачью морду и со словами: «А теперь марш отсюда!» — выпустил пса. То и дело озираясь — а вдруг ему все же разрешат остаться, — Жулик нехотя удалился.

Николай сел на стул и почувствовал себя неуютно. Расстояние между ним и Светланой, хоть и малое, как-то отчуждало. Придвинул стул к изголовью кровати.

Преодолев застенчивость, Светлана ласково провела рукой по волосам Николая.

— «Солнце, как кошка, лапкой своей золотою трогает мои волоса…» — с улыбкой припомнил Николай врезавшиеся в память строки.

— У тебя очень добрая улыбка, — сделала открытие Светлана. — У других это зачастую просто движение губ, а у тебя… Будто свет изнутри.

— Ну уж…

Смолкнув, стали жадно рассматривать друг друга.

— Странно получается, — тихо, как будто разговаривая сама с собой, принялась рассуждать Светлана. — Кажется, любишь человека, а разъехались — из сердца вон. А другой… особенно когда теряешь…

— А кого это ты потеряла?

— Теряла. — Светлана подняла веерок ресниц, смело и пытливо посмотрела Николаю в глаза. — Тебя. Дважды.

Николай испытал прилив нежности, и в то же время его обожгла ревность.

— Ты любила кого-нибудь? — спросил приглохшим голосом, хотя понимал, что предъявлять какие-либо претензии к прошлому Светланы не имеет никакого права.

— Да. Вернее, казалось, что да. Но с той поры я повзрослела и многое переосмыслила. Во всяком случае, мне стало ясно, что любовь должна возникать не от желания любить, а от восхищения человеком. Твой неуемный темперамент, своеобразие суждений, непохожесть на других… И переживаешь ты все в полную силу, объемно — можно так выразиться? — и чисто человеческие проявления твои достойны всяческой похвалы.

— Светланка, милая, — улыбнулся Николай, — ты идеализируешь меня.

— Нисколечко.

Николай воспринял эти слова как признание и возликовал. Он понял, что прощен. Потянулся к губам Светланы, но в гостиной послышались осторожные шаги и в двери вырос Константин Егорович. Нежданный гость смутил его и обрадовал.

— О, жив курилка! Значит, вжились в эту атмосферу.

— Volens nolens[1] — пришлось.

— И как же этот вепрь вас не слопал?

— Закуска оказалась не по зубам и не ко времени, — отшутился Николай. Шагнув навстречу Константину Егоровичу, крепко пожал ему руку.

— Не обольщайтесь. — Константин Егорович назидательно поднял указательный палец. — Вам может не поздоровиться. Кроханов достаточно прозорлив. Для чего ему на заводе кандидат на пост директора?

— Какой из меня директор? — откровенно усмехнулся Николай.

— Прибедняетесь, Николай Сергеевич.

— Одна ласточка не делает весны.

— Это не совсем так. Именно вы можете радикально изменить устоявшийся стиль крохановской деятельности. Так продолжаться не может. В конце концов — и это не за горами — встанет вопрос, быть ему или не быть. To be or not to be, — повторил Константин Егорович по-английски слова шекспировского Гамлета. — Если вы сокрушите Кроханова, то сделаете благое дело.

— Сокрушать — не в моих правилах, Константин Егорович, да и не прельщает меня, поверьте, этот пост. А вот поставить его на место, образумить малость, может, удастся.

— Не стройте иллюзий и не надейтесь. Его никто и ничто не образумит. Натура. Она диктует человеку, а не он ей.

— И натуры, бывает, ломаются под давлением обстоятельств.

— Характеры, Николай Сергеевич, а не натуры. Натура — нечто заданное, вложенное в тебя при рождении, а стало быть, органичное, неутрачиваемое.

— А ты был бы хорошим директором, — поддержала отца Светлана.

Константин Егорович не без любопытства посмотрел на дочь, перенес взгляд на Николая.

— Вы уже на «ты»? Поздравляю. — И вышел из комнаты.

Светлана постаралась сгладить выпад отца.

— Он знает, что я даже со сверстниками с трудом перехожу на «ты», а тут вдруг…

Несколько мгновений Николай вожделенно смотрел на Светлану, потом, как бы опомнившись, сказал срывающимся голосом, сдерживая волнение:

— Значит, будем считать, что у нас все решено. И знаешь, что хорошо? Решили не в угаре, не с затуманенными мозгами…

Светлана добавила, осмелев:

— …а рассудительно и трезво. — Приподнялась, протянула Николаю руки. — Ты перейдешь к нам?

— Нет.

Мгновенный и категоричный ответ сразил Светлану. Она откинулась на подушку и, стиснув зубы, уставилась невидящими глазами в потолок.

— Светлана, пойми меня…

— Я уже поняла… Я для тебя…

— Ты для меня… что Лаура для Петрарки.

У Светланы чуть отлегло на душе.

— А кто она была, Лаура?

— Молоденькая красивая испанка из Авиньона, куда привез такого же молоденького поэта отец, надеясь, что Испания станет более надежным прибежищем для одаренного мальчика из Италии.

— Угу… — как-то неопределенно буркнула Светлана.

— Что подумают обо мне твои родители? — продолжал Николай. — Ни кола ни двора, жена где-то, а он… Ловко пристроился. Светик, милая, так ведь и можно истолковать. Только так.

Лицо Светланы выразило отчаяние, беспомощность, страдание.

— Как ты можешь!.. Ты клевещешь на них!

— Светик, давай без эмоций, — как можно спокойнее сказал Николай. — Эмоции никогда не бывают надежным советчиком, больше того — они мешают осознанию поступков.

— Оставь свои теории! С меня достаточно! Уходи!

Николай склонился над Светланой, стиснул ее обмякшие плечи.

— Ты что говоришь? Одумайся!

Резко вырвавшись, Светлана соскочила на пол.

— Уходи немедленно! Совсем! Не то позову отца!

И взгляд… У Николая душа содрогнулась от этого взгляда.

…Стоял погожий, пронзительно ясный солнечный день, лазоревыми блестками поигрывала вода в пруду, а на душе у Николая было черным-черно. Его охватило замораживающее ощущение безысходности, непоправимости того, что случилось. Как-то по-дурному вырвалось у него это короткое и резкое «нет», вырвалось непроизвольно, а прозвучало по меньшей мере бестактно. Человек открылся ему, переступил через самолюбие, через боязнь непонимания, пошел навстречу, а получил… Попробуй теперь докажи, что побуждения его были самые благородные — не осложнять жизнь семьи, не вносить в нее лишних беспокойств. Конечно же Светлана решила, что он боится сделать опрометчивый шаг, что намерен сохранить себе свободу. А на кой ляд нужна ему свобода одинокого существования, без любимого и любящего человека рядом? Нет, выпирает из него порой жесткими ребрами категоричность. Скажи он: «Я с радостью перешел бы к вам, но…» — и все выглядело бы по-другому, и он не испытывал бы такой тоски. Так вот же, выпалил как из ружья…

Подошел к Дому заезжих, и отчаянная мысль мелькнула в голове: забрать свои вещички из этой обители и прийти к Светлане с повинной. Но тут же отверг ее как нелепую — такое появление будет выглядеть вынужденным. И все же нужно что-то предпринять, не теряя ни минуты. Промедление только усугубит его положение. Но что? Написать письмо? Слишком трусливый, немужской способ объяснения. «Я вам пишу, чего же боле…» Позвонить?

Придя в цех, тотчас вызвал квартиру Давыдычевых. Трубку снял Константин Егорович. Попросив подождать, он ушел и, вернувшись, сообщил, что Светлана заснула и будить ее он не хочет.

Голос Константина Егоровича звучал обычно, и Николай не понял, стало ли ему известно о размолвке или он ничего не знает. Лучше бы не знал. Тогда загладить вину будет легче.

2

Военный инженер Селиванов оказался человеком слова. Больше того, он сделал и то, чего не обещал, — вместе с мотовозами и топливом для них направил мотористов, пожилых людей из эвакуированных непризывного возраста, в основном белорусов. Все они хлебнули горя в прифронтовой полосе, натерпелись и во время эвакуации и были несказанно рады тому, что попали наконец в места, где нет ни воздушных тревог, ни бомбежек, ни крови, ни растерзанных тел. Разместили их неподалеку от завода в большом подворье, где коротала жизнь пожилая женщина. Муж у нее тяжело хворал, дети разбрелись кто куда, и приняла она постояльцев с радостью. Трое семейных получили по комнате в нижнем этаже, холостяки расположились на втором этаже, и пустой дом, угнетавший гробовой тишиной, ожил.

Отдохнув и отоспавшись после изнурительного пути на Урал, изголодавшиеся по делу люди с рвением принялись за работу. Хотя мотористы вошли в штат транспортного цеха, за начальника они признали Балатьева, его слушались, одному ему подчинялись, тем более что транспортник понимал только в лошадях, а на мотовозы смотрел с суеверным ужасом. Впрочем, с таким же ужасом смотрели мотористы на пути, по которым приходилось ездить. Шпалы обветшали, рельсы под тяжестью мотовоза расходились, чтобы вызволить его из плена, всякий раз собирали артель и под «Эх, давай-ай ра-зом!» ставили на рельсы.

И снова у Балатьева произошла стычка с Крохановым. Балатьев требовал произвести срочный ремонт путей до наступления заморозков, когда землю не угрызешь, а Кроханов изо всех сил упирался, прибегая к доводам весьма сомнительного свойства.

— Ну, дашь больше стали, — говорил он. — А куда ее девать? Солить, что ли? На складе держать? В прокатном печи больше слитков не пропустят, не нагреют. Ты об этом подумал?

— Подумал, — спокойно ответствовал Балатьев. — Увеличьте термическую мощность нагревательных печей, и вопрос будет решен.

— У-ве-личьте! — передразнил Кроханов. Повертел перед Балатьевым растопыренной пятерней. — Прэлесть как у тебя просто!

— Если использовать мазут, то, во всяком случае, несложно, — парировал Балатьев.

— Но это…

Балатьев угадал, что удержал на языке директор.

— …дополнительные хлопоты? Ничего не поделаешь, Андриан Прокофьевич, придется пошевелиться. И лучше по собственной инициативе. Иначе заставят, тот же Селиванов, — выхода другого ведь нет. А для ремонта путей так или иначе мне нужны люди.

— Откуда-а?! — завопил Кроханов — у него уже выработалась устойчивая реакция отвечать Балатьеву возражениями.

— Да хоть бы с конного двора. Лошадей убавилось, конюхи освободились.

— Ослобонились. Что они умеют, конюхи? Лошадям хвосты крутить?

— Шпалы менять — дело нехитрое. Женщины вон везде справляются. А тут контроль будет.

— Ка-кой?

— Мотористов заставлю. Они-то кровно заинтересованы, по каким путям ездить.

Омрачившееся лицо директора, усердно делавшего вид, что углубился в размышления, хотя размышлять было не над чем, вызвало у Балатьева приступ злости.

— Андриан Прокофьевич, я жду, — проговорил он непримиримо.

— Поди какой прыткий! Скоро только кошки плодятся да слепые родятся. Знаешь такую присказку?

— Знаю такую пословицу.

Пока Кроханов елозил затылком о спинку кресла, прикидывая, что да как, Балатьев уже задумал следующий ход, который помог бы разрешению вопроса.

— Не вынуждайте меня звонить Селиванову, — пригрозил он. — Смешно получается: человек мотовозы достал, а мы их по дерьмовым путям гоняем, исправить не можем.

— Ты меня Селивановым не стращай! Что мне твой Селиванов!

— Что? — прищурился Балатьев. — За ним обком партии.

Совладав с растерянностью, Кроханов кивнул на дверь — ступай, мол. Балатьев сделал вид, что не заметил этого движения.

— У меня еще одно свое, личное требование. Дайте мне наконец комнату, отдельную, с телефоном. Вы ведь понимаете, каково мне при такой загруженности ютиться в общежитии.

Как ни плотна дверь в кабинет, но голоса в приемную доносятся, и если трудно бывает разобраться в смысле разговора, то характер его уловить всегда можно. Уловила и Светлана, уловила и посочувствовала Балатьеву. Но когда он вышел в приемную, демонстративно отвернулась к окну.

В критическом положении Николаю бывало свойственно совершить поступок и лишь потом осознать, что сделал. Так получилось и на сей раз. Мгновенье — и он опустился перед девушкой на колено.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Светлана. Бросила молниеносный взгляд на одну дверь, на другую. — Встань!

— Сошел… — спокойно проронил Николай.

В глазах Светланы появился испуг.

— Да встань же! Слышишь? Войдет кто-нибудь — что обо мне подумают?!

— И пусть войдет… И пусть подумают…

В коридоре послышались шаги. Светлана схватила Николая за плечи, тряхнула.

— Да встань же! Ну! Встань!

Однако Николай не поднялся, и по выражению его лица нетрудно было понять, что никакие увещевания не помогут.

— В субботу, — еле слышно выдохнула Светлана.

Николай не успел даже стряхнуть пыль с колена, как дверь отворилась и в приемной с папкой в руке появился главный бухгалтер.

— У себя? — спросил он, уставившись на Светлану и прибивая уложенную завитком прядку волос на взлоснившейся лысине.

— Да.

— Один?

— Да.

Бухгалтер по-рысьи мягко вошел в кабинет, плотно закрыл за собой дверь.

— Позвони мне, — смягчилась Светлана.

— В какое время?

— В семь.

Николай сразу воспрянул духом. Теперь он сможет вразумительно объяснить Светлане мотивы своего поведения, изложит доводы, которые она сгоряча отказалась выслушать.

В цехе Николай совсем повеселел, увидев вместо одного обещанного мотора три. К тому же они были новехонькие, прямо с завода — корпуса поблескивали свежей краской.

Присев у себя в конторке за стол, набросал на обычном листе бумаги эскиз деревянной рамы под мотор с пилой и со стойками рядом, на которых должен был разместиться рельс, причем размеры стоек и рамы указал с таким расчетом, чтобы рабочий среднего роста мог передвигать рельс прямо перед собой, не нагибаясь. Придется поднимать рельсы повыше, зато резать будет удобнее. На стойках обозначил места металлических накладок — известно, что металл легче скользит по металлу, чем по дереву, — и несложное конструирование на этом завершилось. Начертил эскиз заново, без единой помарочки, и отправился в ремонтно-строительный цех к тому самому Иустину Ксенофонтовичу Чечулину, с которым случай свел в каюте теплохода.

Балатьев выполнил просьбу помалкивать о их встрече, больше того, увидевшись однажды с ним в присутствии директора, представился по всем правилам, как и полагается при знакомстве, и этого оказалось достаточно, чтобы Иустин Ксенофонтович проникся к нему доверием и симпатией.

Начальника ремонтно-строительного цеха Балатьев застал за починкой рыболовной снасти, однако тот нимало не смутился и прервал работу, только когда Балатьев положил на стол эскиз.

— Это что же за гильотина такая? — Иустин Ксенофонтович принялся рассматривать немудреный набросок сооружения.

— Для гильотинирования рельсов, — усмешливо ответил Балатьев и подробно объяснил, что к чему.

— Считаете, будет резать?

— Уверен.

Протяжным «м-да…» Чечулин выразил недоверие, но высказать его воздержался, чтобы не обидеть Балатьева.

Николай подошел к рыболовным принадлежностям, стал перебирать крючки.

— Ничего себе крючочки! На такой пудовую рыбину поймать можно.

— Ась? — повернувшись вполоборота, переспросил Иустин Ксенофонтович. — Что-то с ухом сталось, шумит в нем, вроде как засела какая-то погань.

— На такой пудовую, говорю, поймать можно.

— Бывают и пудовые, — похвалился Иустин Ксенофонтович. — Вытащишь, ежели не сорвется, — глазам не веришь. — Бросив эскиз на стол, неожиданно спросил: — Знаете, какое прозвище дал вам Кроханов?

— Нет.

— Фантастик.

— Что ж, это вполне соответствует его грамотности и… приземленности. Все, чего он не знает, кажется ему фантастикой.

Чечулин показал глазами на эскиз.

— Откровенно говоря, мне это тоже… — И после небольшого раздумья: — А где такая работает?

— Нигде. Кислород везде есть, автогеном режут.

Почесав затылок, Иустин Ксенофонтович молвил к огорчению Балатьева:

— Виза директора нужна.

— Но тут же дело небольшое.

— А разнос я получу большой.

Николай знавал тип работников, которые на все требовали визу. И не ради перестраховки, а чтоб начальству было ведомо, насколько и чем они загружены. Извинившись за прямоту, спросил Чечулина, не руководствуется ли он таким соображением. Тот обидчиво покачал головой.

— Нет, я этой политики не держусь.

Не хотелось Балатьеву звонить директору, однако ж покрутил ручку настенного аппарата и попросил телефонистку связать его с Крохановым.

— Хорошая это штука — такой вот телефон, — неожиданно сказал Иустин Ксенофонтович. — Антибюрократическая.

— Хорошая, — согласился Балатьев. — Стоя трепаться долго не будешь. Вон у Кроханова настольный, так он развалится в кресле и читает молебен по два часа кряду.

Раздался звонок. Услышав голос Кроханова. «Чего тебе еще?» — Балатьев кратко изложил суть дела.

— Так что же сначала? Путь или… эту… хлеборезку? — Кроханов говорил, как вбивал тупой клип.

— И то и другое одновременно.

— Ты один достаешь мне больше хлопот, чем весь завод!

Острая фраза напросилась на язык Балатьеву сама собой:

— Что это, Андриан Прокофьевич, похвала мне или упрек всем остальным?

На другом конце провода послышалось натужное сопение, — очевидно, для Кроханова фраза оказалась тяжеловесной, — и потом:

— Скажи, чтоб начали приступать.

— Спасибо. Передать трубку Чечулину?

Но Кроханов уже бросил свою.

Дав ручкой отбой, Балатьев подсел к столу Чечулина.

— Понятно?

Кивнув, Иустин Ксенофонтович углубился в изучение чертежа.

3

Угроза ли подействовала на Кроханова или сам он в конце концов понял, что пути ремонтировать нужно, но на следующий день рабочие на путях появились. И немало — восемнадцать человек. Были здесь коногоны, были плотники из ремонтно-строительного цеха, и заправлял всеми ими не кто иной, как Иустин Ксенофонтович Чечулин. Рабочих он разбил на две смены — кто с утра, кто с трех — и обе смены контролировал, притом что и сам вкалывал не за страх, а за совесть.

Когда бы ни появился Балатьев на шихтовом дворе, он всегда заставал там этого пожилого кряжистого человека. Все шестнадцать часов проводил Чечулин под открытым небом, орудуя то киркой, то лопатой, то ключом, когда крепили рельсы. А чтоб отдохнуть — об этом и заикнуться нельзя было. Отдыхом считал он те редкие минуты, когда обходил бригады.

Приходилось Балатьеву чуть ли не силком затаскивать Чечулина в свою конторку, чтобы отсиделся малость, отдышался да поведал что-нибудь из своего многотрудного житья-бытья.

Бывалый человек Иустин Ксенофонтович Чечулин. По собственному его признанию, прошел он огонь, воду, медные трубы и чертовы зубы. Тринадцатилетним мальчишкой покинул родную деревню, попервости пробавлялся сезонными работами на сплаве караванов с солью — этой солью снабжались даже центральные губернии России, — следующим летом попал на разработки невьянских золотоносных песков, затем уволокли его приятели на добычу угля в шахте «Княжеская», принадлежавшей Абамелек-Лазареву, потом устроился плотником на строительство барж.

Работа на плотбище была самой заработной, но и самой тяжелой. Трудились не покладая рук с раннего утра и дотемна что летом, что зимой, плотницы стояли в открытых местах, где раздольно гуляли ветры, все, что нужно было для строительства — бревна, брусья, крепления, — поднимали на палубу примитивными приспособлениями. Зимой палуба обледеневает, и не то что двигаться, стоять на ней было трудно. Люди часто срывались с десятиметровой высоты и разбивались или получали тяжелые увечья. Казенного инструмента не выдавали, каждый плотник должен был иметь свой топор, рубанок, обход (узкий рубанок), ножовку, собаку — изогнутый крюк для подтаскивания бревен. Инструменты делали сами или приобретали за свои деньги, и они служили двум-трем поколениям. Качества хозяин требовал отменного — строгали чисто, укладывали дерево плотно. Построенную баржу ссаживали с клетей и по весне, когда сходил лед, отправляли в путь.

Вот так и прибывал он на отхожих промыслах, пока не истосковался по родному Чермызу. Вернувшись домой — было это перед самой революцией, — устроился, поставив щедрый магарыч десятнику, каталем на железоделательной фабрике Лазаревых и осел там.

А сегодня, когда Балатьев признался, что очень хотелось бы побродить с ружьишком по лесу — такого удовольствия он еще не изведал, — Чечулина вдруг потянуло на воспоминания о разных передрягах, в которые попадали охотники.

Узнал Балатьев, что формовщик литейной мастерской Арсений Панкратович Суров, Эдуардов родитель, вступил как-то в схватку с медведем и неведомо как живым остался.

— Я обратил внимание, что у него шрам поперечный через весь лоб, даже места скобок видны, — припомнил Балатьев. — Думал, операция какая была.

— Это ему медведь скальп снял, чтобы навсегда отбить охоту к охоте, — скаламбурил Иустин Ксенофонтович. — Зверь он хитрый, опасный, ни один опытный охотник за раненым медведем не пойдет. А Арсений пошел — больно его азарт взял. Ну и влип. Миша за дерево спрятался за сзади на него. Свалил, сгреб и давай мордовать. Был бы Арсюше конец, кабы не лайка. Золотая собака! Медведь Арсения грызет, а лайка медведя сзади хватает. Надоела, знать, такая возня мише, оставил он Арсения на снегу — и в лес. А лайка со всех ног домой. Ну, коли собака без охотника прибежала — известно, беда. Собрались мужики — и айда с собакой на поиски. Нашли. Лежит Арсений в крови, без сознания, а ружье от него метров за пять валяется. Ложа перебито…

— перебита, — поправил Николай.

— …стволы изогнуты. Оказывается, миша и на нем злость сорвал — хватил о дерево. Вот как случается-приключается с бывалыми охотниками. А ежели неопытный… Наши медвежатники неопытных и вовсе в компанию брать перестали.

— Отчего же так?

— Да был один случа́й. — Иустин Ксенофонтович вынул из кармашка брюк старые потертые часы на цепочке, досадливо причмокнул — задержался. — Непривычный я лясничать, когда дел вдосталь. Ну, словом, так было, — заговорил сызнова, довольный тем, что может поведать неискушенному человеку такую занятную бывальщину, какой тот не слыхивал и, может, не услышит, ибо здешние мужики до посторонних разговор не больно охочи и ко всякому трепу относятся предосудительно. — Заявился тут было один городской. Ретивый — страсть! Все на нем блестит, ружье новое, одежа ладно пригнанная, — видать, теоретик больше. Упросил мужиков, чтобы показали берлогу. Пришли. Куча снегу, только парок в одном месте идет через выпотину. Поставили этого фрайера против берлоги, сами с другой стороны зашли — и давай мишу кольями шуровать. Не хочет подниматься миша, хоть ты что. Зубами за кол хватил предостерегаючи. А когда его раздосадовали — ка-ак выскочит, ка-ак заревет! Мужики в разные стороны, а выстрела не слышно. Минут через сколько там вернулись, смотрят — ни медведя, ни охотника. Только торчат из снега валенки да ружье. Миша в одну сторону драпает, а фрайер в другую. С перепугу он не только ружье бросил, но и из валенок выскочил и чешет босиком по снегу. Вот потеха была! — Иустин Ксенофонтович не выдержал, рассмеялся при виде хохочущего Балатьева. Поднявшись с табуретки и нахлобучивая кепку, заключил недвусмысленно: — С тех пор мужики зареклись незнакомых молодцов на охоту с собой брать. Да и сами осторожничают, понеже многие попадали в медвежьи лапы. А кого медведь драл, тот и пня боится, говорят у нас.

— Ну а на зайцев возьмете меня зимой? — с надеждой в голосе спросил Балатьев. Он рад был хоть на зайцев сходить — где уж там на медведя.

— Возьму. Только, чур, если дадите два честных слова. Первое — что никому не расскажете про заветные мои места, здесь у каждого охотника есть свои, им одним освоенные угодья; второе — что больше пяти не убьете.

— Что это, норма на отстрел такая?

— Какие тут нормы! Просто не донесете. Путь долгий и тяжелый, под конец по болотным кочкам.

— Заранее обещаю.

Иустин Ксенофонтович поблагодарил за раздышку, но уйти не ушел. По-отцовски положил руку на плечо Николая.

— Хороший вы человек, Николай Сергеевич, люди уже поняли это. Заботливый, зря никого не обидите, да и не зря тоже. Раньше, бывало, только зайдешь в завод — ор так и несется: Дранников кого-то пушит, с кого-то стружку снимает. А сейчас и он притих, уважительно стал разговаривать. Неприглядно ему с вами разниться. Вот только почему вы по сю пору в Доме заезжих околачиваетесь? Требуйте жилье нормальное. Вы же умеете за горло брать. Или ради цеха вы тигра лютая, а ради себя телок бессловесный?

— Что-то вроде этого…

— Я бы вас к себе с удовольствием принял. Дом большой, живем сейчас с женой вдвоем. Молодежь, как вам известно, в этом омуте не держится. Им масштабы подавай да культуру. Мои тоже улепетнули. Сын на Магнитке, дочь с семьей в Омске. Да вот загвоздка одна… Всех, кому вы по сердцу, Кроханов на заметку берет. Как только он Светлану терпит… А почему вы не перейдете к ней? — без всякого подхода, напрямик поинтересовался Иустин Ксенофонтович. — Девушка она красивая, умная, воспитания хорошего. Все при ней, как говорится. Всем же известно, что у вас амуры.

Балатьев промолчал. Не рассказывать же Чечулину, что у них потому-то и потому-то осложнились отношения.

— A-а, старый брачный документ мешает, — высказал догадку. Чечулин. — Это, конечно, серьезное обстоятельство.

— И это, — охотно подтвердил Балатьев, обрадованный тем, что Чечулин избавил его от объяснений.

В конторку вошел обер-мастер, и сразу в ней стало тесно. Положив на стол откованную плюшку, серебристую, с ровными краями, без единой трещинки, предложил:

— Пойдем пускать, начальник. С вами как-то спокойней.

Балатьеву тоже было спокойнее с Акимом Ивановичем. Глаз у обер-мастера наметанный, а что касается репутации, то берег он ее пуще глаза. Начальники приходили и уходили, а он как поступил в цех, так вот уже сколько лет и оставался. Дранникову нет-нет и попадала вожжа под хвост. Он начинал пререкаться с Балатьевым, доказывал, что тот зря держит плавку в печи, что она уже готова, однако Балатьев давал команду пускать сталь лишь тогда, когда качество ее не вызывало сомнений. Правда, Дранников сильно поутих после того, как Балатьев утер ему нос результатами испытаний плавок на оборонном заводе, однако нет-нет и снова проявлял характер.

По старинке о готовности плавки в цехе извещали ударами в подвешенный вагонный буфер, причем каждый подручный звонил по-своему: кто мерными, протяжными ударами, похожими на набат, кто радостным, веселым перезвоном, для чего использовались две разные железки. Когда плавку пускал Аким Иванович, он сам и в буфер звонил, причем получалось у него так виртуозно, как ни у кого. «Звонарем бы тебе в церковь», — как-то поддел его Дранников. «А что, смог бы», — беззлобно ответствовал Чечулин.

Это не противоречило правде. Аким Иванович был мастером на все руки. О таких говорят: и жнец, и кузнец, и на дуде дудец. Когда у Николая протерлись подметки и ноги стали болезненно ощущать нагретость чугунных плит перед печью, Аким Иванович ничтоже сумняшеся завел начальника к себе домой и в два счета подбил ботинки такой кожей из старых запасов, что казалось, ей сносу не будет.

Сегодня обер-мастер тоже не изменил своему обычаю. Слив пробу на плиту, классически, в одну точку, он отправился за печь и поднял такой трезвон-перезвон, что кое-кто закрыл ладонями уши.

— Кудахчет как курица, снесши яичко, — насмешливо проговорил второй подручный, кудлатый, горбоносый парень с впалыми глазами, придававшими ему злодейский вид.

— Чего оскалился? — приструнил его Вячеслав Чечулин. — А и верно яичко, да не простое, а золотое.

Стоявший рядом машинист завалочной машины, седоусый, пенсионного возраста человек, с началом войны вернувшийся в цех, несогласно замотал головой.

— Да нет, сейчас наш металл подороже золота. Золото — оно мягкое, им фашиста не пробьешь.

Реплика понравилась Балатьеву. Хорошо понимают люди значение дела, которому служат, и отдают ему все силы, физические и духовные. Очень трудно стало работать сталеварам. Прежде холодный дровяной газ хлопот доставлял мало, теперь же пламя, обогащенное мазутом, развивало такую высокую температуру в печи, что гляди да гляди, как бы не поджечь свод, как бы на глянцевой поверхности кирпича, зализанного пламенем, не появились потоки и не повисли сосульки.

До сего дня плавки в цехе выпускали дедовским способом. Выбирали из выпускного отверстия спекшийся огнеупорный порошок, вводили в печь длинный, толстый, тяжелый шомпол и били им в заднюю стенку, вслепую нащупывая выпускное отверстие. Большей частью находили его быстро, но случалось — операция эта затягивалась. В таком случае в металле выгорал углерод, возникала опасность не попасть в анализ, а следовательно, не выполнить заказ. В мирное время это не выглядело бы большой бедой — всякий металл шел в дело, голод на него был злющий, — а как начали варить оборонный металл, такие промашки посчитали бы преступными. Здесь прохлопали — где-то станки остановились, и на фронте патронов не хватило.

Как только в цехе перешли на оборонный металл, Балатьев нашел способ корректировать анализ. Однажды, бродя по заводу без особой цели, он обнаружил на складе мешки с графитным порошком. Лежал он тут с тех времен, когда раствором графита смазывали изложницы, что позволяло без особого труда извлекать из них слитки. Потом смазку изменили, перешли на известковую, а графит остался. Балатьев обрадовался ему несказанно. С этого времени у выпускного отверстия в железном закроме постоянно был графит, и если с выпуском запаздывали, добавляли его в ковш, бросая под струю. Графитовая пыль мгновенно растворялась в бурлящем металле, равномерно распределялась в нем, и углерод восстанавливался до нормы. Однако способ этот был рискованным из-за опасности переуглеродить металл и выскочить за верхний допустимый предел.

Балатьев решил избежать риска. Он предложил другой, куда более надежный способ выпуска стали — оставшуюся в отверстии корку пробивать с задней стороны печи. Но подручные наотрез отказались от такой непривычной операции — нужна была определенная сноровка, чтобы успеть отскочить от желоба, когда в него хлынет сталь. Иначе — ожог.

Когда первый подручный, появившись из-за печи на площадке, доложил, что отверстие подготовлено, Балатьев позвал всех к желобу и решил показать, что опасности, в сущности, нет, если быть элементарно внимательным. Убедившись, что отверстие хорошо подобрано, что ярко светившаяся корка утончилась до предела, взял лом и с третьего раза пробил ее. Сталь пошла по желобу сначала маленькой струей, а затем, прорвав оставшуюся корку, хлынула потоком.

Если поначалу подручные следили за Балатьевым с недоверием и опаской, то теперь стали открыто восхищаться им: «Ну и мастак! Вот это усрамил!»

— Отныне плавки будем пускать только так, — предупредил Балатьев.

Энтузиазма ребята не выказали, но возразить постыдились. Вступил в силу неписаный закон: что может у печи один, должны уметь остальные.

Не обрадовался нововведению и Аким Иванович Чечулин.

— Переоцениваете вы здешнего рабочего, — убежденно заявил он. — Не нужна ему эта новина, не любит он переучиваться.

— Это вы недооцениваете их, — укорил Балатьев. — Приняли они мазут, приняли более форсированный режим, примут и выпуск по-новому.

Аким Иванович выразительно провел рукой по небритому подбородку.

— Щетину подпалить можно.

— Что ж, не учась, и лапти не сплетешь. Придется смотреть в оба, — заключил Балатьев. — Уверен, возьмут на вооружение. Хотя бы из самолюбия. Оно ведь у каждого есть.

4

Николай шел к Светлане в крайне тревожном состоянии. Он понимал, что согласие на встречу она дала вынужденно, и не мог предугадать, как повернется у них разговор. Все же его грела надежда, что грубых выпадов Светлана себе не позволит, а с нареканиями он справится.

Окна гостиной были открыты, и оттуда доносились звука пианино, звуки явно минорные. «Она или Клементина Павловна? — мысленно разговаривал сам с собой Николай. — Светлана меланхолических вещей не любит, но когда настроение дрянное, попробуй сыграть „тра-ля-ля“».

Переступив порог в прихожую, Николай разулся, влез в нерастоптанные сандалии, выделенные специально для него и почему-то стоявшие отдельно, и, предупреждающе постучав, открыл дверь.

Когда он появился в комнате, Светлана мгновенно закрыла крышку инструмента и поднялась. Глаза ее смотрели отчужденно, были обращены как бы внутрь себя, и Николай испытал острое чувство смятения, какое возникает при виде больного, страдающего человека, которому не знаешь, как и чем помочь. Он понимал, о чем думает и что чувствует Светлана, и, ощущая полное свое бессилие, сам страдал. Однако нашел в себе силы сказать:

— Светочка, милая, все совсем не так, как ты вообразила. Тебе свойственно усложнять…

Приблизился к Светлане, но она отстраняюще выставила руки.

— Да? А тебе упрощать. Твое небрежение…

— Какое небрежение? В чем оно? Ты драматизируешь события.

Николай ждал ответа, и ожидание это было тем напряженнее, чем дольше оно длилось.

— Если ты ничего не понял, объяснять бесполезно. Все, что ты сказал в тот вечер… ну, когда в армию собирался… я приняла за чистую монету.

— Дослушай меня. — Николай старался не потерять логичность. — Я живу как в аду, у меня день смешался с ночью, и вносить этот ад в ваш дом… Уходить среди ночи, приходить среди ночи, отвечать на звонки среди ночи… Вы все трое работаете и ради меня лишиться покоя… Мне и тридцати нет, а я еле волочу ноги. А каково было бы твоим родителям?

Светлана не нашла ничего другого, как ответить вопросом на вопрос:

— Придумал новый довод?

— Это старый довод.

— Я ничего такого не слышала.

— Ты же не дала мне рта раскрыть. «Уходи, не то позову отца». Я и бежал, как собачонка, получившая пинок. Поджав хвост и не оглядываясь.

Сравнение заставило Светлану слабо улыбнуться, и Николай позволил себе чуточку дерзости:

— Это прозвучало у тебя, как у баронессы: «Позову горничную».

На лбу Светланы появилась морщинка недовольства, брови надломились.

— Ты даже сейчас позволяешь себе…

Спохватившись, что сказал не то, Николай попытался исправить промашку, и опять у него не получилось.

— Ну вот такой я недотепа. Что могу поделать…

— Ты зачем явился?! — полыхнула Светлана.

— Чтобы все объяснить.

— Ну объяснил. Или у тебя есть что добавить?

Ни интонация голоса, ни выражение лица Светланы, ни сгустившаяся зеленца вокруг зрачков не располагали Николая не только к лирическим излияниям, но даже к продолжению беседы. Но виноват во всем он, и искать пути к примирению тоже должен он. Не раздумывая больше, сказал то, чего ждала Светлана прошлый раз:

— Если настаиваешь, я перейду к вам хоть сегодня.

Увы, это запоздалое решение возымело обратное действие.

— Нет! — Светлана даже интонацией воспроизвела тот злополучный ответ Николая. — Это будет похоже на уступку. А потом… Что значит — если я хочу? А ты? Ты хочешь?

Николай почувствовал себя как муха в липучке: вытянет одну ногу — увязнет другая. Произнес смиренно:

— Больше всего я хочу, чтобы ты перешла ко мне, когда появится свой угол. Я приложу все силы…

Боковым зрением Светлана видела смущенное лицо Николая, и ее вдруг растрогало, что он, большой, сильный, решительный, стоит перед ней, девчонкой, как провинившийся школьник. Еще ни разу не чувствовала она такой власти над мужчинами, и, хотя властолюбие было чуждо ей, все же покорность Николая льстила и даже поднимала ее в собственных глазах. Чуть смягчившись, спросила:

— Коля, ты хоть понимаешь, что сразило тогда меня в твоем ответе?

— Понимаю. Брякнул рефлекторно, не подумав.

— О нет. Ты сказал именно то, что подумал. И выражение лица — будто увидел расставленный капкан. Такие встряски не проходят бесследно, что-то у меня надломилось.

— Я постараюсь залечить этот надлом. — Николай осторожно коснулся руки Светланы.

— Ладно, Коля. — Только теперь Светлана открыто взглянула Николаю в глаза. — Не надо больше об этом. Но пока ты будешь искать жилье… назначим испытательный срок. Я должна разобраться в себе, да и в тебе тоже. Полагаю, и тебе не мешает проанализировать все как следует.

— Срок испытательный, разобраться… Ребенок ты еще.

— Самая трудная категория — взрослые дети, — резонерски проговорила Светлана и не удержалась, кольнула: — И недоросшие взрослые.

5

Дни шли медленно, а неделя пролетела точно порыв ветра. Но пролетела с пользой: завалки на печах пошли быстрее. Если раньше лошади привозили по одной вагонетке с шихтой, то теперь, когда появились мотовозы, к печам сразу прибывал целый поезд вагонеток, не менее пяти. Едва завалят эту шихту, как мотовоз, попыхивая голубым дымком, снова толкает перед собой груженый состав. При такой работе как не появиться азарту соревнования. Кто скорее завалит, кто скорее даст плавку и главное — кто выпустит лучший металл. Выпускать только качественную сталь — к этому упорно приучал Балатьев. И не на собраниях — в них он особенно проку не видел, — а в личных беседах с рабочими. Не забывал он и газогенераторщиц. Женщины особенно чутко отзывались на ласковое слово. Хорошим отношением Дранникова они избалованы не были. Приволочиться тот был горазд, а чтоб заботу проявить — такого от него не жди. Почуяв душевность в Балатьеве, они охотно шли к нему со своими невзгодами. У одной дитенок приболел, а лекарства не достать, у другой муж запил, у третьей коза никак не разрешится. Балатьев далеко не всегда мог помочь, однако не одна только реальная помощь бывает нужна в таких случаях. Простое сочувствие и то окрыляет. Дай человеку выговориться, поплакаться — и сразу становится легче, и уже не такой злокозненной видится жизнь.

Пришла однажды к начальнику и Заворушка, прослышав, что тот подыскивает приличное жилье. Крутанула бедрами, окинула его прожигающим взглядом угольно-черных глаз, но первой заговорить не решилась, хотя по отчаянности равной ей в поселке не было.

— Слушаю, — с сухой официальностью проронил Балатьев, чтобы сразу приструнить эту шалую, бесстыжую бабенку.

Заворушка вдруг зарделась как маков цвет и с видом застенчивой невинности опустила очи долу.

— Нет у меня никого щас. Мужика одна гадюка отбила, и коза намедни сдохла. А дом хороший, из лиственницы. Сто лет ему и еще сто простоит. Слободно, тепло. С утра как протоплю, так весь день ровно в бане. И чисто что в бане.

— Так чем я могу помочь?

Заворушка уселась, приготовившись к осаде.

— Квартиранта бы мне. Сурьезного, самостоятельного. Он бы у меня как у Христа за пазухой жил. Уж я б его ублаживала, — наивничала она.

— Этой беде легко помочь, — весело отозвался Балатьев.

Обнадеженная Заворушка просияла и тут же сникла, когда Балатьев посоветовал:

— Выбирай любого из мотористов. Кроме женатых, конечно.

— Насмешничать удумали?

— С чего ты взяла?

— Что с них толку, с пожилых-то? — Подчеркнутым движением Заворушка поправила бретельку лифчика, демонстрируя содержимое своей пазухи.

Как ни сдерживал себя Балатьев, эта женская уловка выдавила у него улыбку. Заворушка заметила ее и, истолковав как добрый знак, еще пуще зарделась.

— Нет, такие мне без надобности. Им только и знай, что сподники стирать да припарки на поясницу ставить. И надоедные они, с разговорами про болячки свои лезут. Мне б помоложе. — Подмигнув, уже открыто пошла в наступление: — Ласково слово да молодово — что вешний день.

Балатьев решил не играть больше в прятки.

— У меня невеста есть.

— С этого цыпленка толку, что с яловой коровы молока, — последовал Заворушкин ответ.

Она поднялась, постояла еще, выпятив объемистую грудь, чтобы начальник сравнил ее с «цыпленочьей», и величаво удалилась.

Николай проводил крепко сбитую, статную, несмотря на полноту, фигуру оценивающим взглядом и с радостью констатировал, что чисто мужской инстинкт не властен над ним. Не привык размениваться. А сейчас, когда душа полна другой женщиной, когда эта другая стала его отрадой, смыслом жизни, светом в окошке, когда все помыслы заняты только ею, он прочно защищен от чьих-либо чар.

Вошла бригадир газогенераторщиц Игнатьевна, самая немолодая из всех них, за пятьдесят, и самая старательная. Лицо у нее по возрасту примятое, на щеках и у губ путаные морщины, а глаза молодые, ясные — засмотреться можно.

— С чем это к вам Заворушка приходила, товарищ заведующий? — не сев, хотя Балатьев жестом показал на стул, требовательно, будто имела на то право, спросила Игнатьевна шепелявым голосом — рот почти без зубов остался.

— А вы знаете, что такое тайна вкладов в сберкассе? — вопросом на вопрос ответил Балатьев.

— Ахти господи, откель мне про сберкассу знать, ежели я в ей за свою жисть ни разу не была. Что заработала, то в расход пустила. Семеро ртов как-никак, ровно в галчином гнезде.

— Сберкасса никому не сообщает, сколько у кого денег на счету, и потому пользуется доверием. Так вот у меня здесь, — Балатьев похлопал себя по груди, где по общим представлениям должна находиться душа, — сберкасса. Кто что вложил — тайна.

Игнатьевна хитровато сощурилась.

— Чай, на постой к себе звала.

— До этого она еще не додумалась, — бодро соврал Балатьев и сам удивился, как это у него так естественно получилось.

— Ox, ox! — усомнилась Игнатьевна. — Я стреляная воробьиха, товарищ заведующий, меня на мякине не проведешь. Да и знаю я ее. Енто токмо с виду она баская, пригожая, а внутрях… Порча у ее внутрях. Завсегда чертову думку носит. И нравная — страсть какая.

Хотя Балатьев поднялся, дав понять, что не желает продолжать разговор, Игнатьевна не сдвинулась с места.

— Клавка кого хошь затреплет, больно на любовь лютая, — заботливо, как сына, наставляла она начальника. — Мужик ейный чего сбег? Все соки выжала. Доходил совсем, от ветру колыхался. Сказывают, кто хоть раз к ей на ночь попал, потом за версту обминал подворье. А чичас, при энтом питании… Поверьте мне, товарищ заведующий, добра я вам желаю. Прильпе язык к гортани моей. — Игнатьевна сложила щепотью пальцы и еле приметно осенила себя крестом. — Бегите от ее как от огня. Оченно прыткая да неоплошная, живет как перекати-поле, вольготно, необрядливо. Оспода бога забыла, грехами себя опутала. — И заключила в сердцах: — Тьфу, окаянная, чтоб ее в черепья!

— Да не нужна она мне! — Балатьев хотел было выйти на площадку, чтобы избавиться от докучливого наставления, но это ему не удалось — Игнатьевна загородила собой дверь.

— А ежели на постой удумали, то послухайте моего совета. К Лукьяне Богатиковой идите, что на шихтовом у вас робит. Оно, что говорить, маненько подале будет, да зато вернее. Женщина она тихая, хозяйственная. Лицом, правда, не вышла, но с лица воды не испить. И не разведенка какая-нибудь. Муж у ей, хлопчик. Набожная оченно токмо, правда, староверка. Двумя перстами крестится. А муж нормальный.

— К староверке не пойду. Они назойливые. Будет агитировать за свою религию.

— Как знаете, Николай Сергеевич. Воля ваша выбирать хозяйку по душе. Токмо я вам как лучше, истинный бог.

Неизвестно, сколько времени продолжался бы этот беспредметный разговор, но в дверь вошел Эдуард Суров, которого Балатьев после знакомства в доме Давыдычевых так больше и не видел.

— Здравствуйте, товарищ начальник, — буркнул он, бросив на Балатьева быстрый исподлобный взгляд, и неохотно протянул сильную, жилистую руку.

— Здравствуйте, — довольно безразлично ответил Балатьев. — Садитесь, слушаю.

— Пришел в правую ногу пасть. — Слова хоть уничижительные, но произнесены с достоинством. — Возьмите на работу.

— Об этом долго просить не придется. Пишите заявление.

Заявление Суров приготовил заранее. Достав его из кармана пиджака, вручил Балатьеву. «Хороший почерк, ошибок нет, грамотный парень», — отметил про себя Балатьев, накладывая резолюцию.

— Где был? — спросил коротко.

— Надумал было на Магнитке устроиться, да не пробился. Посмотрели в трудовую книжку — Чермыз, колымага разбитая — и ни в какую. Не пустили к печи. А в ОТК не захотел.

— Это они зря. На хорошей печи легче работать. Я, например, практику для студентов ввел бы именно на тяжелых старых заводах. Моряков тоже сначала на паруснике обучают. Потом теплоход игрушкой им кажется.

Такая точка зрения согрела Сурова.

— Я и сам так считаю и их переубедить пробовал, да не удалось. Поехал в Синячиху, а там еще хуже, чем здесь.

Без всякого понуждения Суров стал рассказывать о заводе, где проработал три месяца. В Синячихе, в отличие от Чермыза, есть доменная печь и одна мартеновская, по уральским нормам большая — девяносто тонн. Работает на жидком чугуне, чугун из домны выдают по длиннющему желобу прямо в печь, и оттого все неприятности: кто может точно определить по струе, сколько прошло металла? И получается: то в печи меньше девяноста тонн, то за сто перехлестывает. Мало — плохо, много — еще хуже. Куда девать излишек? Перельют ковш, припаяют тележку к рельсам — и начинается сабантуй. Да еще выпускают в два ковша. На юге тоже в два ковша выдают, но там они одинаковые, а в Синячихе разные. Один на тридцать тонн, другой на шестьдесят. Попробуй распредели струю без ошибки.

— И часто ошибаются? — поинтересовался Балатьев.

— Чтоб часто — не скажу. Но бывает, что все кругом зальют, потом месяц стоят, залитую канаву раздирают. Так что мне после такого пекла Чермыз все равно что рай. — Суров поднялся, сказал проникновенно: — Спасибо, Николай Сергеевич.

— За что?

— Зла не держите. Я ведь тогда… ну, у Светланы Константиновны… Обидно мне стало. Столько времени в мыслях ее держал — и вдруг…

— Пульную сейчас плавим, требования к ней жесткие, — предупредил Балатьев.

— Знаю. Мне Роман Капитонович все подробно рассказал.

«Ага, вот чей ты кадр, — засек Балатьев. — Не к Акиму Ивановичу пошел, а к Дранникову».

— В какую смену выходить? — деловито осведомился Суров.

— Неделю-другую потолкаетесь с утра. Присмотреться надо.

— Чего тут присматриваться, — с обидой в голосе произнес мастер. — Десять лет в этом цехе.

— Новая марка как-никак, работаем с мазутом. И плавки выпускаем по-иному — с задней стороны.

— Ну, эту премудрость я в Синячихе прошел. Там только с задней и пускают. А вот пульная у них не задалась. То в анализ не попадут, то испытания на пластичность не выдерживает.

— А у нас сразу получилась. — Балатьев взглянул на часы и со словами «Меня ждут на шихтовом дворе» — вышел.

На установке дисковой пилы для резки металла мотор уже был подключен, тонкий диск вращался с бешеной скоростью, но собравшиеся вокруг рубщики смотрели на него с открытым недоверием. Они уже прониклись уважением к начальнику, ибо все его нововведения завершались успешно, но поверить, что сравнительно мягкая сталь будет резать твердую рельсовую, ту самую рельсовую, о которую быстро тупятся и даже крошатся зубила, — этому поверить они не могли. Убеждать их Балатьев не собирался — теоретическим доказательствам предпочитал доказательства делом, — а вот предупредить о возможных опасностях счел необходимым. Глядя то на одного, то на другого рубщика, стал объяснять:

— Рельс будете надвигать ровно, без перекосов, как бревно на лесопилке, чтобы диск ни в коем случае не заело.

— Иначе осколки полетят, — понимающе добавил один из рабочих. — А скорость у них как бы не поболе, чем у пули, — и до поселка достанут.

— Лишь бы не в задницу кому-нибудь, — глубокомысленно изрек другой.

В том, что диск будет резать, Николай нисколько не сомневался, а вот с какой скоростью, как быстро будет изнашиваться и окажется ли этот способ эффективным — этого он определить не мог — в промышленности такой пилы для резки холодного металла не было. Не удержав тревожного вздоха, скомандовал:

— Поехали!

Рабочие подняли двенадцатиметровый рельс, положили его на раму, потом на упоры и стали медленно надвигать на диск.

Все, кто был рядом, замерли в тревожном ожидании.

Рельс коснулся своей подошвой диска, и мгновенно вверх взвился сноп искр. «От чего искры? От рельса или от диска? — силился понять Николай. — Может, диска и хватит всего на один рельс, а то и на один заход? Тогда всей затее грош цена». Пригляделся. Врезаясь в металл, диск по-прежнему оставался черным, поскольку на такой скорости мгновенно охлаждается воздухом.

Кто-то рядом зычно потянул носом.

— Подошву рельса хорошо режет, а вот головку как возьмет…

Однако, голосисто повизгивая, диск легко прошел головку, оставшуюся часть подошвы, и кусок рельса отделился.

Считанные секунды показались Николаю невероятно долгими — так томительно было ждать, чем кончится эта затея.

Электрик остановил мотор, все принялись осматривать диск. Износ был минимальный, даже замером установить его не удалось.

— Ну вот и вся недолга! — торжественно произнес бригадир рубщиков. О его стаже можно было судить не столько по возрасту, сколько по многочисленным шрамам на лице, оставленным отлетавшими осколками.

Сняв кепку, он низко поклонился Балатьеву, тряхнул его руку своей изработанной, в бугроватых мозолях рукой и, отойдя, добавил:

— За день так молотом намахаешься, что домой как мякина плетешься. А дома-то еще сено косить или в огороде ковыряться.

— Еще раз напоминаю: не допускайте перекосов, — предупредил рубщиков Балатьев. И отдельно электрику: — Переключите мотор в обратную сторону.

Электрик передернул плечами.

— А какая разница?

— Искры вниз будут лететь, под стойку, и осколки туда же в случае чего, а не в белый свет.

Весть о чуде быстро разошлась по цехам, достигла заводоуправления, и от любопытных не было отбоя. Рубщики сами толком не понимали, почему рельс режет тонюсенькая пила, но, когда их спрашивали об этом, отвечали с достоинством: «На то и пила, чтоб резать». Немыслимой штуковиной заинтересовались и служащие главной конторы, и начальник отдела кадров, и сотрудники бухгалтерии, и особенно ко всему равнодушный главбух, учуявший, что вот тут он уж воспользуется своим правом снизить расценки, потому что рубщики, по существу, превратились в резчиков, и производительность у них возрастает. Однако Балатьев быстро охладил его пыл.

— Нет! И чтоб впредь никаких разговоров на сей счет я не слышал!

Кто только не приходил в этот день на установку. Не побывал на ней лишь Кроханов. И не потому, что не хотел отдать должное Балатьеву. Удерживало другое соображение: не исключено, что на первых порах произойдет несчастный случай, и пусть за него отдувается Балатьев. Его выдумка — на нем и ответственность. Попробуй доказать потом, что директор был в курсе. Письменного распоряжения нет, а что по телефону разрешил, от этого ничего не стоит отпереться — свидетелей-то чертма. И строителям никаких указаний не давал. Передал через Балатьева — так и это еще доказать нужно. Чечулин Иустин против него не пойдет, он лучше других знает, чем такое может кончиться. Это Балатьеву зеленому невдомек. Но ничего. Придет время — поймет. На своей шкуре почувствует.

К концу смены на шихтовый двор забежала Светлана. Постояла среди зевак, послушала, что говорили про Балатьева, порадовалась за него и решила пойти в цех, чтобы рассказать Николаю, сколь восторженно приняли люди его нововведение.

Как на грех, в кабинете его не оказалось, не было и у печей, и в разливочном пролете, где пыхтели паровые крапы, снимая изложницы с раскаленных слитков. Подождав немного, Светлана направилась к проходным воротам. И вдруг ее окликнул сильный женский голос:

— Эй, гражданочка!

Оглянулась. К ней ходко шла какая-то работница, пышнотелая, пышногрудая, лукавоглазая, с закопченным лицом. Оно показалось Светлане знакомым. Где-то встречала эту женщину, как встречала многих в поселке, не зная, кто они.

Запыхавшись не то от быстрой ходьбы, не то от волнения, незнакомка победительно выпалила:

— Ты в нашу с Николай Сергейчем жизню не встревай! Спелись мы уже. Поняла? А клеиться будешь — волосы оборву! Хоть бы телом обросла, заморыш! — И зашлась от смеха, то убавляя, то прибавляя голос.

От этих грубых, язвительных слов, от взгляда, полного превосходства, от издевательского смешка у Светланы отнялся язык, а по телу пошла дрожь.

Красотка тем временем выламывалась перед ней. То руки упрет в крутые бедра, то ногу выставит, то голову закинет. Торжествующе поблескивая глазами, она ждала. Чего? Что Светлана набросится на нее и даст повод для потасовки? Возможно. А может, просто хотела покуражиться, насладиться своей затеей.

Постояв обессиленно, Светлана повернулась и неверными шагами, испытывая неодолимую тяжесть в ногах, словно какая-то сила тянула ее книзу, побрела прочь по направлению к проходной, ничего перед собой не видя, думая только об одном: как бы не упасть, а если упасть, то хоть не на виду у этой вертихвостки.

«Вот почему такое четкое „нет“, — твердила она про себя. — Дурочка, несмышленыш, размечталась: Коля такой, Коля сякой. А он самый заурядный бабник. Подобрал экземплярчик…»

Представила себе Николая в жарких объятиях этой женщины, вспомнила свои поцелуи и почувствовала тошноту. Кому поверила? Пошляку, для которого высокие слова — только маскировка. Инстинктивно вытерла тыльной стороной руки губы, словно стирая его поцелуи, постояла, отдышалась и, миновав проходную, решительно зашагала по улице.

Нежданно-негаданно перед ней как из-под земли вырос Николай.

— Куда и откуда, Светланка?

Худшего момента для встречи нельзя было и придумать.

— Отстаньте! — негодующе выкрикнула Светлана. Глаза ее смотрели настороженно и дико, как у испуганного лесного зверька.

— Ты что?.. Что с тобой?..

— Что со мной?.. Вы еще спрашиваете — что? Наглец! — Светлана резко повернулась и быстро, словно ее стеганули, прошла мимо, оставив Николая в полной растерянности.

В приемной трезвонил телефон. Уверенная, что Николай не мог дойти до цеха так быстро, Светлана подняла трубку.

— Светочка, дорогая… — Голос Николая срывался. — Я не могу понять. Об…

Телефон зазвонил снова и звонил упорно, долго. Внутренний голос повелевал Светлане быть стойкой, непреклонной, не поддаваться лицемерным увещеваниям и вообще не затевать с Николаем никакого разговора, а кто-то со стороны упорно долбил: «Ну выслушай, выслушай…»

— Света, мы с тобой взрослые люди…

Она оборвала его:

— Вы чересчур для меня взрослый!

Решительно повесив трубку, покрутила ручку туда-сюда и больше на звонки не отзывалась.

Минут через десять в приемную влетел из коридора взбешенный Кроханов.

— Ты что, спишь тут или что? Звоню, звоню… — Подошел к столу, оперся о него руками. — Напиши распоряжение плановому увеличить по мартену месячное задание на десять процентов. — На вопрошающий взгляд ответил: — Улучшение условий, мотовозы, мазут и те де.

Как ни была расстроена Светлана, замысел Кроханова мгновенно дошел до ее сознания. Хитрован, ловкач, ишь что надумал! Увеличить план ради того, чтобы на доске показателей работы цехов, выставленной у проходной, не маячили трехзначные цифры по цеху Балатьева, резко отличавшиеся от показателей остальных цехов.

Обычно Светлана составляла приказы и распоряжения быстро и толково. Кроханов подписывал их без единой поправки, хвалил всячески и втайне даже изучал, наивно надеясь, что в конце концов и сам постигнет премудрость канцелярского творчества. Но сейчас в голове у нее был полный сумбур, текст не давался. Не только по смыслу, но и по форме. Решив пренебречь и тем и другим, напечатала распоряжение, отнесла Кроханову. Тот уже приготовился было подписать, но ручка неожиданно повисла в воздухе.

— Ты хоть сама поняла, что настрекотала? Шифровка какая-то! А ну давай выходи из неграмотного состояния! Это шуры-муры все…

Светлана стояла ни жива ни мертва. Кровь густо подступила к ее лицу, твердый ком застрял в горле, перехватил дыхание. На душе было так муторно, что слов она не воспринимала. Что говорил Кроханов, как говорил — скользило мимо сознания.

— Ты, часом, не запузатела?

Эта фраза, грубая, скотская, ударила Светлану как пощечина. Глаза ее наполнились слезами. Боясь, как бы не наговорить грубостей и не разреветься, она стремглав выскочила из кабинета.

Но, посидев за своим столиком, пришла в себя и поняла, что поведением своим лишь подтвердила предположение директора. «Так как же быть? — металась она в мыслях. — Пойти к нему объясниться? Но разве дойдут до этого бурбона какие-то слова? Пусть думает что хочет. Пусть думает? — тут же возразила себе. — Дудки! Это было бы непростительной глупостью. Он без всяких оснований может облить грязью, а повод, который даст молчанием…»

Вернулась, взяла незадавшееся письмо, молвила укоряюще:

— Ну как можно так, Андриан Прокофьевич.

— Ладно, ладно, будет тебе кукситься, — миролюбиво, с подмигом отозвался Кроханов. — И пошутить нельзя. Это ж я так, без умысла.

— Хорошенькая шуточка… Вам, Андриан Прокофьевич, сказать пошлость ничего не стоит.

— Подвернулось на язык. — Кроханов рассыпался трескучим смехом.

Вернувшись в приемную, Светлана снова принялась за распоряжение, и оно получилось с ходу. Это как-то уравновесило. Злополучное состояние, когда в голове был полный сумбур, миновало, можно без паники подумать, как отвадить Николая, какой предлог подыскать для окончательного разрыва. Так или иначе он появится здесь, сегодня или завтра, может, даже с минуты на минуту, появится — и от него недомолвками не отделаться. Бросить в лицо, что он разоблачен? Это было бы унизительно и означало бы что она признает свое поражение — отреклась, потому что он отрекся раньше. А играть в молчанку… Что это даст? Он же не отстанет.

6

Ровно в одиннадцать вечера, как только забасил заводской гудок, Дранников выпустил плавку на второй печи и, кивнув Акиму Ивановичу — принимай-де смену, — отправился в конторку к Балатьеву. Он давно хотел поговорить с начальником цеха насчет своей работы. Распределение по сменам казалось ему, человеку почтенного возраста, к тому же заместителю начальника цеха, умаляющим достоинство.

Необоснованное требование, да еще высказанное крайне категорично, взбесило Балатьева, но выслушал он внешне спокойно и спокойно проговорил:

— Иного способа, Роман Капитонович, обеспечить цех круглосуточно квалифицированным руководством я не вижу.

Дранников уже открыл было рот, чтобы ответить, причем по запальчивому виду его можно было понять, каков будет ответ, но в этот момент влетел запыхавшийся, бледный Аким Иванович.

— Ковш парит! Недосушенный подали!

Сообщение обрушилось на Балатьева как гром среди ясного неба.

— Людей разогнали? — отрывисто спросил он, хорошо понимая, чем это грозит.

— Сами разбежались.

Заполненный сталью плохо просушенный ковш — все равно что бомба замедленного действия. Никто не знает, когда произойдет взрыв, но все знают, что он неминуем. Еще разливщиком работал Николай, когда из ковша выбросило тонн десять жидкого металла, и случай этот потряс его. Двух рабочих похоронили, и у самого навечно осталась отметина на левом плече. Причиной того взрыва был всего один ряд непросушенных кирпичей, а сейчас…

Уставился на ошалевшего от испуга Дранникова.

— Как это получилось?

В ответ — только судорожное движение кадыка да беспомощно вздернутые плечи.

Балатьев перевел взгляд на Акима Ивановича.

— Что будем делать?

Обер-мастер ничего не ответил, но у Дранникова вдруг прорезался голос.

— Драпать надо! Рванет так, что и здания не останется! — панически прохрипел он и, вобрав голову в плечи, чуть ли не на рысях выскочил из конторки.

Аким Иванович продолжал стоять, выжидающе глядя на Балатьева.

Тот не ответил на его безмолвный вопрос. Поднялся и пошел через рабочую площадку к тому месту, где каждую секунду могла разразиться беда.

Преодолев страх, обер-мастер последовал за ним.

Балатьев обогнул печь и увидел жуткое зрелище: ковш, наполненный до краев металлом, был объят паром, пар проходил сквозь бесчисленные отверстия — они специально сверлятся в кожухе, чтобы ковш «дышал», — и вырывался с такой силой, как из предохранительного клапана парового котла при избытке давления.

Расплавленный металл и вода несовместимы. Как только они соприкасаются в замкнутом пространстве, происходит взрыв, равносильный взрыву мощной бомбы, и последствия его могут быть поистине ужасающими.

Балатьев вернулся на рабочую площадку. Он знал, что и здесь не найдет спасения, но в стороне от этого страшного зрелища ему было легче думать. Взрыв не произошел внезапно, это означало, что наружная корка огнеупорной кладки прогрелась и металл не соприкоснулся с влагой. Однако ковш при разливке придется перемещать, и если металл проникнет хоть в один из бесчисленных швов между кирпичами и доберется до сырых мест, тотчас последует взрыв. А не трогать ковш — значит оставить в нем пятидесятитонный монолит. Но слабенькие паровые краны ни убрать ковш, ни освободить его от козла не смогут. Следовательно, придется остановить печь. Остановить? На какое время? Пока не освободится ковш. А как его освободить? И это теперь, когда фронт не дает отсрочки ни на мгновение, металл требуется во все возрастающих количествах.

Раздавленный грузом мыслей, Балатьев не заметил, что Аким Иванович уже побывал за печью и вернулся обратно.

— Бегите хоть вы, Николай Сергеевич! Чего двоим подыхать!

Но ответив ему, Балатьев снова пошел посмотреть на ковш.

Корка шлака пристыла, стала темно-бордовой, и сквозь нее уже пробивались голубоватые огоньки газа. Сталь остывала быстрее, чем обычно, потому что футеровка ковша была холоднее, чем обычно, и отнимала много тепла. Но главная опасность состояла в том, что футеровка все сильнее прогревалась, все больше выделялось пара из отверстий, и струи его становились длиннее и длиннее. Это означало, что вот-вот, в любое мгновение мог наступить такой критический момент, когда отверстия в броне не пропустят накопившегося внутри пара, и пусть это произойдет лишь в одном месте, пусть только один кирпич отойдет от другого, все тут же полетит к чертям собачьим.

«Успеем разлить или не успеем?!» Как это бывало с Балатьевым в ответственные мгновения, решение пришло само собой, будто подчинился он не своей, а чьей-то чужой твердой воле. Уже не внемля голосу рассудка, стал лихорадочно быстро спускаться по лестнице в разливочный пролет. В тишине цеха услышал, как застучали по железным ступеням подковки каблуков Акима Ивановича. Обер следовал за ним.

Вдвоем они открутили болт, удерживавший механизм стопора, нажали на металлическую рукоять. Еще, еще. Стопор не поддавался, — очевидно, застывшая на дне ковша сталь уже прихватила огнеупорную пробку, которая закрывала отверстие в сталеразливочном стакане. Нажали изо всех сил, и — о счастье! — пробка выдержала, не оборвалась, и струя хлынула из стакана.

— Может, выскочим! — ободряюще прогремел Балатьев.

— Ох, не говорите «гоп»… Темна вода во облацех. — Аким Иванович захлебнулся струей пара, которая била поблизости от его лица.

Медленно, но равномерно заполнялись металлом изложницы.

— Перегрел Дран плавку. — Аким Иванович, когда сердился, иначе Дранникова не называл. Покосил глазом на ковш, который парил пуще прежнего. — На этот раз, пожалуй, будет самое как раз. С запасом на обогрев футеровки.

Наполнили сорок изложниц. Теперь ковш предстояло передвинуть на следующий круг и подвергнуть новому испытанию.

Управлять сталеразливочной тележкой, на которой стоял ковш, Балатьев не умел, потому что с подобной допотопной техникой прежде не встречался. В Макеевке ковши с металлом держали на весу мостовые краны, они же перемещали ковши с места на место.

Увидев замешательство начальника, Аким Иванович, хоть и без всякого желания, все же пришел ему на выручку. Забравшись в кабину, взялся за рукоять контроллера, повернул ее, тележка двинулась с места, проехала несколько метров и остановилась точно в том месте, где было нужно. От движения металл в ковше заколебался, пар из него повалил сильнее.

Аким Иванович застыл на месте, даже дышать перестал. Но, убедившись, что и на этот раз беда миновала, соскочил с тележки, помог Балатьеву поднять стопор, и сталью начали заполняться изложницы второго круга.

А впереди еще четыре. «Выдержит ли ковш, выдержат ли нервы?» — тревожно билась мысль Николая.

Никогда еще время не тянулось для него так изнуряюще долго. Не раз попадал он в сложные ситуации, был свидетелем нескольких крупных аварий, но происходили они так стремительно, что не оставляли времени для принятия решения и ликвидация их последствий не требовала отчаянного риска. А вот сейчас, стоя рядом с ковшом, который того и гляди мог выплеснуть расплавленный металл, а то и разлететься на части, Николай физически ощущал, как кто-то незримый медленно и непрестанно тянет из него жилы. Все помыслы, все желания его сводились к одному: скорее бы все кончилось. Не будь здесь никого другого, возможно, эту пытку ожиданием он переносил бы не так тяжело. Но вид Акима Ивановича, бледного, взмокшего, с трудом превозмогающего страх, все время напоминал об опасности и замедлял и без того медленное течение времени. Мгновениями Николаю было невыносимо жаль самоотверженного мастера, и тогда он спрашивал себя: вправе ли подвергать человека такому риску? Пусть он не понуждал к этому Чечулина, но, подав пример безрассудства, вынудил его поставить на карту и свою жизнь.

При переезде на четвертый круг из нескольких отверстий в броне ковша вместо пара появилась непонятно откуда взявшаяся мутная белесая вода, что было пострашнее прежнего. Николай решил прекратить разливку, выйти из этой игры, но представил себе закозленный ковш, остановленную печь, поникшие лица рабочих, злорадствующего Кроханова — вот до чего доработался! — взбешенного секретаря горкома и… не тронулся с места.

— Век прожил, а такого не видывал… — выдохнул Аким Иванович, показывая на потоки воды на броне ковша. Остановил на начальнике умоляющий взгляд, как бы прося: «Уйдем отсюда, покуда целы», но тот отрицательно покачал головой, и Аким Иванович, глубоко, с перехватом вздохнув, остался.

Разлить благополучно металл до конца так и не удалось. На последнем круге сталь в изложницах начала застывать, а в отдаленные изложницы и вовсе не пошла. Сыграли тут свою роль и минуты, затраченные на раздумье, и сырая футеровка, забравшая много тепла и остудившая сталь. Разливку прекратили, оставив часть металла в ковше. Но плавка все же была спасена, и главное — был спасен ковш.

Балатьев подозвал машиниста тележки.

— Давай на яму! Учти, остался металл, тонн восемь!

Решив, что опасность миновала, машинист погнал тележку со все еще парящим ковшом в конец разливочной канавы, на ходу наклонил его, чтобы вылить оставшийся металл в чугунные чаши, но в радостном возбуждении переусердствовал, стукнул ковш о борт чаши, да с такой силой, что несколько кирпичей в нем сдвинулись, обнажив влажные места. И — произошел взрыв. Из ковша, словно из гигантской мортиры, вылетели брызги металла, шлака, куски кирпича, из окон от сотрясения полетели стекла, со стропил посыпалась залежавшаяся пыль, цех заволокло как дымовой завесой.

Аким Иванович вытер ладонью упревшее, грязное, измученное лицо. Он еще пребывал в том тревожно-взвинченном состоянии, когда все, что стряслось, казалось не прошлым, не пережитым, а тем, с чем еще надо было столкнуться, что еще предстояло пережить.

— Сколько грохоту от такой малости, а если б… Пойдемте в ваш курятник, передохнем, очухаемся.

Николай направился к лестнице.

— Ох, нет, не сдюжу, обмяк, — посетовал Аким Иванович. — Кругом обойдем, через шихтовый двор. Заодно на звезды поглядим. Я то уж думал… последний разок увидим, когда через крышу вылетим…

Несколько раз глубоко втянув в себя холодный ночной воздух, Аким Иванович малость пришел в норму.

— Ну что ж, можем поздравить друг друга с возвращением с того света. — Протянул руку. — Здравствуй, Николай Сергеевич, в рубашке рожденный.

Как все истинно храбрые люди, Балатьев по-настоящему, со всей ясностью осознал серьезность опасности лишь после того, как она миновала.

— Да-а, могли б и косточек наших не собрать… — Поежился, свел и развел руки, вселяя жизнь омертвевшему телу. — Так в металле и закопали б…

Однако спокойно посидеть и передохнуть им не пришлось. Взрыв всполошил поселок, телефонным звонкам не было конца. Пробился и Константин Егорович.

— Сдается, как бы не у вас, Николай Сергеевич?

— А где ж еще? — усмешливо ответил Николай. — Не на дроворазделке ж.

— Обошлось?

— Как ни странно. А могло б…

— Да, ухнуло здорово. Последние известия не слышали, конечно. Я уж было подумал, отсалютовали в честь разгрома…

— Ка-ко-го?

— Под Брянском. Пятьсот танков накрыли, больше двадцати тысяч фрицев полегло.

— Наконец-то, — с облегчением выдохнул Балатьев. — Ну, будем надеяться…

И положил трубку, так как в конторку влетел Кроханов, Разразившись бранью, особенно оскорблявшей, потому что состояла из одних нецензурных слов, навалился на Балатьева с обвинениями. Чего только не наговорил он, чего только не приписал! И ослабление дисциплины, и зазнайство, и отсутствие критики и самокритики, и потерю бдительности, и даже вредительство.

Смешно и в то же время горько было Балатьеву выслушивать всю эту напраслину. Ущерб от аварии по сравнению с тем, каким мог быть, в сущности ничтожен, и причина ярости Кроханова объяснялась лишь тем, что за такой ущерб начальника цеха с завода не выгонишь. Балатьев продолжал выслушивать абсурдные нападки, всячески сдерживая себя, чтобы не взорваться и не послать директора по популярному русскому адресу.

Истощив весь запас эпитетов и не дождавшись от Балатьева никакой реакции, Кроханов бросил, вконец выведенный из себя:

— Чего молчишь, как египетский свинкс?

И на эту фразочку Балатьев не среагировал, — что толку пререкаться с этим иродом! А вот Акима Ивановича прорвало:

— Креста на вас нет, Андриан Прокофьевич! Я-то думал, придете как человек, скажете: «Спасибо, Николай Сергеевич, что жизнью своей рискнули, от такой беды упасли. Вот вам рука моя и талон на литру водки, чтоб очухались». А вы… Ровно кобель, с цепи сорвавшийся. Тьфу!

Аким Иванович в сердцах отшвырнул еще не зажженную цигарку, что при недостатке табака являло крайнюю степень раздражения, сочно сплюнул и, тяжело поднявшись, поковылял на площадку.

От обычно покорного обер-мастера Кроханов такого дерзкого отпора не ожидал и, решив, кстати, не без оснований, что это балатьевское влияние, зашипел:

— Во, полюбуйся! Твоя выучка! Развратил мне тут народ!

— А разве он не прав? — ответил Балатьев, удивленный и обрадованный тем, что Аким Иванович наконец-то показал зубы. — С кандидатами в покойники полагалось бы говорить уважительнее. Когда заглянешь за тот порог…

Дверь открылась, вошли Дранников и ковшевой его смены, которых Балатьев как раз собирался вызвать. Появление их было кстати. Вот на них, истинных виновников, пусть и перенаправит директор свой державный гнев.

— Остаток запала, — сказал жестко, — на этих вот деятелей израсходуете. Один дежурил, другой ковш недосушил. Давайте-ка разберитесь, почему так получилось, а я послушаю. Пусть попробуют оправдаться.

Знал бы Кроханов, что все обернется не во вред Дранникову, подбирал бы выражения полегче. Гробить приятеля, да что гробить — просто наказать в его планы никак не входило. Ковшевого, кстати, тоже, поскольку тот работал под началом Дранникова.

С интересом наблюдал Балатьев за тем, как осторожно задавал Кроханов вопросы, как хитро подсказывал ответы, как старательно спускал разбирательство на тормозах, и в нем накипала ярость от этого бесстыдства. История, которая чудом не окончилась катастрофой, мало-помалу приобретала характер рядового, почти невинного происшествия. Один ковшевой запамятовал закрыть кран, когда охлаждал ковш, другой, вместо того чтобы пустить вконец промокшую кирпичную кладку ковша на слом, решил удовлетвориться просушкой — сойдет-де, — а Дранникова в цехе вроде не было, и потому ответственности за действия своих подопечных он не несет.

— Какое взыскание заслужили ковшевые, товарищ начальник? — уже совсем другим тоном, чуть ли не заискивающе, обратился Кроханов к Балатьеву, сидевшему с опущенными веками.

Тот приоткрыл один глаз.

— Это в зависимости от того, как директор квалифицирует их поступки. Халатность это или вредительство.

— Чепуху буровите! — ворвался в разговор Дранников. — Какое это вредительство? Ишь, мода пошла! Чуть что — к ногтю. — Погрозил пальцем. — Не очень-то… А то как бы…

— Не я буровлю — директор, — невозмутимо отозвался Балатьев. — Пока он считал, что виноват я, он узрел в содеянном вредительство.

Кроханов болезненно поморщился, кольнул синим глазом.

— В запале чего не скажешь. Спал уже, а тут ка-ак ахнет, стекла ка-ак задребезжат! Ну, думаю, фрицы бомбят. А оказывается, свои расстарались. Ладно, будет вам тут, кто да что. Поставим точку. Фартовый ты, вот что я тебе скажу. — Кроханов по-свойски стукнул Балатьева по колену и впервые за все время их совместной работы взглянул на него без обычной неприязни.

7

Ночная смена только разошлась по домам, а поселок уже гудел о происшествии в мартене. Балатьев и Чечулин были подняты молвой на уровень героев. О них вели речь в домах, о них заводили разговор на улицах.

О том риске, которому подверг себя Балатьев, Светлана узнала на следующий день, и не от кого-нибудь, а от самого Кроханова. Появившись в приемной, он прямо с порога заявил:

— Эх и парня ты околдовала, Светка! Смелый невозможно какой, экспозантный, семи пядей на лбу.

Возбужденно расхаживая по приемной, он принялся взахлеб рассказывать о том, что было ночью и что могло стрястись, если бы Балатьев «умом нерасторопный был» да не полез к черту в пасть.

Хотя Николай никогда еще не казался Светлане таким далеким и чужим, все же она испытала гордость и радость за него. Оценив наконец своего подчиненного по достоинству, Кроханов перестанет заедать его, и между ними, чего доброго, установятся нормальные отношения. Было только мучительно больно оттого, что деловые качества Николая расходились с его моральной сутью.

За ужином Константин Егорович тоже завел разговор о Николае. Его истолкование событий соответствовало крохановскому, только разве что больше изобиловало лестными словами. Это насторожило Светлану. Она заподозрила, что отец преднамеренно расхваливает Николая, зная о конфликте и не допуская мысли, что в нем повинен один Николай. Из чувства протеста заняла наступательную позицию.

— Это не героизм, — утверждала она. — Героизм подразумевает самоотверженность, а им руководила тривиальная самозащита, к тому же вынужденная, — спасал себя от возможных последствий. Это как в поединке: либо противник тебя одолеет, если оплошаешь, либо ты его. Мужество отчаяния. Вот Аким Иванович проявил подлинный героизм. В чистом виде. За последствия он ответственности не нес, а собой рисковал. Так что твоих восторгов, па, я не разделяю.

Константина Егоровича удивила холодная, даже жестокая рассудительность дочери, сознательное стремление принизить если не сам поступок Балатьева, то хотя бы его мотивы.

— Постой, постой, давай исходить от противного, — в замешательстве заговорил он, тщательно обдумывая, как опровергнуть весьма логично построенные доводы Светланы. — Дранников отвечал за последствия в большей мере, однако предпочел улепетнуть. Как ты назовешь его поступок?

— Благоразумием, — неожиданно заявила Светлана. — Он хорошо усвоил истину, которую мы неустанно повторяем, что самое ценное у нас — люди, и отдавать жизнь за пятьдесят тонн стали… А тем более за двадцать пять, как могло получиться у твоего Балатьева. Фактически он поставил на карту две жизни: свою и Акима Ивановича. Ты скажи мне, какое право имел Николай Сергеевич тащить его с собой на тот свет?

Константин Егорович вскочил со стула, походил, пытаясь уравновеситься, собраться с мыслями.

— Ну, дочка, ты сегодня с левой ноги встала.

— Она последнее время только с левой и встает, — как бы вскользь заметила Клементина Павловна.

Светлана будто не расслышала этих выпадов, продолжала свое:

— Я понимаю, когда люди на войне совершенно сознательно жертвуют собой. Бросаются под танк, закрывают своим телом амбразуру дота, идут на таран. А в условиях глубокого тыла…

И вот тут выдержка окончательно оставила Константина Егоровича.

— «Я понимаю, я понимаю…» — он сожалеюще посмотрел на дочь. — А я, — стукнул кулаком по груди, — не понимаю, всерьез ты все это говоришь или… Вбила себе в голову: в тылу, в тылу… Завод, который работает на оборону, живет не по законам тыла, а по законам фронта! И не пятьдесят тонн спасал мой Балатьев, — Константин Егорович в пику дочери сделал ударение на слове «мой», — а неизмеримо больше! Он спасал печь от длительного простоя, спасал, если хочешь, миллионы пуль! И такому человеку в ноги поклониться надо, шапку перед ним снять, а не осуждать.

— Вот и сделай это, когда встретишь, — непреклонно заявила Светлана. — И давайте разойдемся до завтра.

Клементина Павловна появилась в комнате дочери, как только муж стал мирно похрапывать. Села у изголовья, легким прикосновением расправила складочки на лбу, развела в стороны насупленные брови — давний испытанный прием успокаивать дочь, когда та была в трансе, исподволь выпытать все, что накопилось в душе. Условно это означало: а ну-ка выкладывай свои сомнения и предположения без утайки.

Светлана упорно молчала. Ей было больно и стыдно признаться, какой оскорбительный отпор получила от Николая, когда, по существу, предложила себя, и какому жестокому осмеянию подвергла ее Заворыкина, фамилию которой вспомнила после того, как немного пришла в норму. Но мать не уходила, ждала, и, собравшись с духом, Светлана медленно, через силу принялась рассказывать обо всем, не щадя себя, ничего не скрывая, ничего не смягчая.

Закончив мучительную, с трудом давшуюся исповедь и ища сочувствия, повернула лицо к матери и увидела, что та улыбается.

— Глупышка ты моя маленькая, — благодушно проговорила Клементина Павловна. — Впрочем, вовсе не маленькая. Большая глупышка. Навоображала бог знает что. Николай поступил вполне достойно, отказавшись перейти к нам. И мотивы его весьма резонные. А на самом деле, почему мы не могли подумать: предприимчивый молодой человек, быстро ухватился за возможность получить меблированную комнату со всеми… услугами, что ли. И почему ты решила, что мы должны были встретить его с распростертыми объятиями? Честь и хвала ему, что не клюнул на твой слишком, буду говорить прямо, эмансипированный жест.

— Мама! — вспыхнула Светлана.

— Я давно уже мама, — опять-таки благодушно отозвалась Клементина Павловна, — и в этой своей беспокойной должности дурных советов тебе, кажется, еще не давала. Так ведь?

Светлана неохотно кивнула.

— Тогда слушай дальше. Николай — мужчина, был женат…

— Ты хочешь оправдать его хождения к этой дряни?

Клементина Павловна укоризненно поморщилась.

— Не торопись. Ты уже достаточно погорячилась. Если б Николай ходил к ней, об этом гудел бы весь поселок — шила в мешке не утаишь, а у нас и подавно — тут все нараспашку. Кроме того, я вообще не могу допустить, что Николай способен унизиться до… до связи с блудливой бабенкой. У нее же… на лбу роковые слова: «Продается с публичного торга». Как ты могла поверить?

— Но зачем, зачем ей это нужно было?

— Да мало ли отчего подличают? Скорее всего, ядовитая бабья зависть, а может, какие-то практические соображения, хитрый ход — на все уловки пойду, а приворожу. Не получится — потешусь хоть тем, что разлучу голубков, — терять-то нечего.

— Мама, ты неисправимая идеалистка! — не сдавалась Светлана. — Всю жизнь прожила с кристально чистым человеком и меришь мужчин на его аршин.

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав, — осадила дочь Клементина Павловна. — Давай хладнокровно. Я считаю, что в личных отношениях не должно быть невыясненных моментов.

— Попробуй выясни. И как ты предлагаешь сделать это? Задать ему в лоб такой вопрос?

— Нет, разумеется. Подойти нужно умно. А как именно — подумай, тебе должно быть виднее. — Почувствовав, что дочь не вняла ее словам, Клементина Павловна заговорила размеренно, глядя сощуренными глазами в одну точку, напрягая память: — Расскажу я тебе одну весьма поучительную историю, причиной которой явилась именно скоропалительность решения. Поведала мне об этом в поезде совсем чужая женщина под впечатлением пережитого. Брат, ну, женщины этой женился на ее подруге. Он и она — натуры цельные, чистые. Любили друг друга, как не часто бывает, скучали нестерпимо, когда по роду своей деятельности уезжали в командировки. И вот однажды, вернувшись домой, брат обнаружил на столе записку: «Ушла навсегда, не ищи». И — как растворилась. Потрясение. Три месяца больницы, да и потом… Словом, сломался человек. Что мог он предположить? Полюбила кого-то? Но зачем это таинственное исчезновение? Остался холостяком. Женщины были — недурен собой, положение, — но обходился он с ними как с существами низшими, бросал, едва болезненная подозрительность нашептывала, что может остаться покинутым. Говорил: «Женщины рождены, чтобы подличать и реветь». И вот спустя много лет особа, что поведала об этом случае, на одном из южных вокзалов неожиданно встретилась со своей бывшей подругой, женой брата. Бросились друг к другу, обнялись, расцеловались. Ну что? Ну как? Та рассказала, что живет в небольшом городишке, работает не по профессии, наплодила детей от посредственного человека, с которым свела судьба. Личного счастья нет. На вопрос, почему так несуразно бежала от мужа, ответила, что, вернувшись однажды из командировки домой в то время, как он был в отъезде, обнаружила в постели шпильку для волос. «Это произошло зимой? Перед Новым годом? Витая черная шпилька?» В ответ — полный недоумения взгляд: откуда известно, какая? И тут все выяснилось. Шпилька принадлежала рассказчице, которая проездом переночевала в пустующей комнате, где жила счастливая пара… Вот к чему может привести блуждание в потемках, — закончила свое нравоучительное повествование Клементина Павловна.

Светлана задумалась, и Клементина Павловна, хорошо знавшая непокорный нрав дочери, решила прийти ей на выручку.

— Я бы на твоем месте первая…

— Вот это здорово! — вспыхнула Светлана. — Почему я должна…

— Потому что в вашей глупой размолвке виновата ты. Да, да, не делай такие глаза.

Выражая несогласие с матерью, Светлана отвернулась к стене.

— Ни за что! Если любит — сам придет!

— Учти, у тебя появился хороший предлог, — сказала Клементина Павловна тоном, каким наставляла дочь в детстве, когда та проявляла строптивость. — Поздравь Николая с возвращением с того света. Этого, если хочешь, требует даже элементарная вежливость.

Светлана долго еще сидела на кровати в тоскливом одиночестве, прижав к себе колени.

Никогда не думал Николай, что слава бывает обременительной. Ему буквально не давали покоя. Со всего завода приходили в цех люди, выражали восхищение его мужеством, благодарили, задавали самые неожиданные вопросы вроде того, какие мысли владели им, когда стоял у сырого ковша, и сколько шансов было за то, что ковш не взорвется. И на улице его останавливали, и по телефону звонили, чтобы сказать несколько восторженных слов или о чем-то спросить. А ребятишки, завидев в поселке новоявленного кумира, в почтительном безмолвии сопровождали его стайкой или вертелись вокруг, стараясь разглядеть получше.

При таком повышенном внимании со стороны совсем посторонних людей странным казалось Николаю молчание Светланы. Идти к ней, дабы выяснить отношения, он не торопился и не знал, пойдет ли вообще. Ее поведение не поддавалось никакому объяснению. Что явилось причиной яростного «отстаньте!»? Перед злополучной последней встречей ничего невыясненного не осталось, они обо всем договорились, пусть чуть по-детски, как уж получилось, и вдруг — новая вспышка и ненавидящий взгляд. За какие грехи? Он больше ни в чем не провинился, ничего дурного не совершил. Может, мать отсоветовала? Если, дескать, у вас с самого начала не клеится, чего же дальше ждать? А не сподличал ли Суров? Наплел какую-нибудь несусветицу из ревности. Но Светлана достаточно умна, чтобы не заподозрить в таком ходе коварного умысла. Впрочем, почему он решил, что она умна? Начитанна, развита, музыкальна, неглупа, безусловно, но житейского ума у нее нет, и откуда бы он взялся? Росла в стерильно чистой семье, как правило, такая среда воспитывает доверчивость к людям и беззащитность против козней.

Когда Николай в который раз решал это уравнение со многими неизвестными, в двери конторки появилась Заворушка.

— Чего тебе? — спросил Николай неприязненно.

— Да я, Николай Сергеич, все насчет жильца. — Заворушка на сей раз уставила на Балатьева глаза смиренной овечки. — Вознамерились вы аль нет? — Истово перекрестилась. — Вот крест даю, лучше как у меня вам нигде не будет. Хоть зайдите избу посмотрите, ну и меня в одночасье. Разве я такая дома? Вы-то привыкли только что в этой робе видеть. А приоденусь когда… — Обретя обычную нагловатую уверенность, она вошла в помещение, непринужденно уселась, стянула с головы косынку.

— …или вовсе разденусь… — в тон ей подхватил Николай.

Жгучие глаза на белом-белом Заворушкином лице сверкнули радостью.

— Э, любо-дорого поглядеть! Картину малевать можно! Приходите! — продолжала цыганить она. — Ей-ей, не пожалкуете.

Николай не без любопытства смотрел на домогавшуюся его женщину. Таких прямых атак он еще не знавал. Стало как-то муторно, и все же что-то похожее на жалость шевельнулось в нем. Красивая, осанистая, а пошла по рукам, потому что сама идет в руки.

Заворушка истолковала его молчание как нерешительность и, цепко глядя в самые зрачки, поднажала:

— Значица, договорились, Николай Сергеич. Уедете — хоть будет чего вспомнить, с чем сравнять. В воскресенье вакуированные как нагрянули… Цельный день только и знала что выпроваживала. А один… Не уйду — и все, говорит, — приглянулась больно. Таких женщин, говорит… А мне он… Наплевать. Для вас две лучших комнаты берегу. Понеже любы вы мне. Оченно. Право слово.

С трудом сдерживаясь, чтобы не выбраниться, Николай сказал охлаждающе:

— Отстань. У меня невеста есть.

— Была, Николай Сергеич. — Заворушка злорадно рассмеялась ему в лицо. — Была, покуда Сурова не было. А вернулся — уплыла. Как вода меж пальцев. — Увидев, что озадачила Балатьева, и избегая дальнейших расспросов, поднялась. — Значица, жду, Николай Сергеич. Мой дом вы знаете. Не доходя Вячеславого.

На лице Николая заблуждала неопределенная улыбка. Происходил бы этот разговор до страшной аварийной ночи, фуганул бы он эту липучку, чтоб навсегда забыла к нему дорогу. Но пережитое ослабило в нем какую-то пружину. Он стал снисходительнее относиться к людям и больше не воспринимал их дурные наклонности и греховные помыслы как нечто отвращающее.

— Послушай, Клава, — сказал мягко, — бери-ка ты ноги в руки и потихоньку топай отсюда.

Заворушка вдруг ожесточилась, от ее привлекательного облика не осталось и следа.

— Что, не того поля ягода? Все равно никуда от меня не денешься! — Уходя, повторила: — Никуда!

«Нет, эта бестия знает гораздо больше, чем говорит, — размышлял Николай. — Раз ей известно о размолвке со Светланой, значит, известно и о причине ее. Так как же, каким путем докопаться до истины? Тряхнуть как следует? Недостойно. Поговорить с Суровым? Унизительно. К Светлане не подступиться. А что, если по-мужски раскрыться Константину Егоровичу? Он поймет и даст совет, а может, и окажет содействие. Только вряд ли он в курсе дочерних вывертов. Вот кто наверняка все знает, так это Клементина Павловна. Но не идти же к ней плакаться».

Когда, отсидевшись в своем укрытии, Николай появился у печи, Вячеслав Чечулин без обиняков осведомился:

— Опять Клавка с жильем набивалась? Прилипчивая она больно. Моргалки свои включит — хоть какого мужика устелит. И не оглянется.

— Вот оно что… — многозначительно обронил Николай.

— Э нет, не думайте, что и я… Давайте у меня помещайтесь, Николай Сергеевич. Сколько можно в Доме заезжих отираться? И я, и женка моя Фрося рады будем, ежели такой чести удостоимся.

Предложение было заманчивым. И жил Вячеслав близко, и дом у него просторный, и семья маленькая, но Николай отказался. Чтобы смягчить нанесенную обиду, стал объяснять:

— Не хочу подводить вас. Выйдете на первое место в соревновании, заработаете премию — а дело к тому идет, — злые языки сразу и понесут: это потому что начальника пригрел.

— На каждый роток не накинешь платок, — беспечно отмахнулся сталевар. — И что вам до них, до этих самых языков, Николай Сергеевич?

— Допустим, начхать. Но есть другое соображение. Посерьезнее. Я ли уйду отсюда, меня ли уйдут, это ведь не исключено…

— Конечно. Не век же вам тут вековать, — согласился Вячеслав. — Разве это по вас цех?

— Так вот уйду, говорю, а Дранников останется. И что, простит он вам хорошее отношение ко мне? Как бы не так. Не из тех он. Будет вымещать зло, пока не насытится. Это ясно как божий день.

— Что верно, то верно, память у него злющая, — согласился Вячеслав. — До сих пор косит на меня, как вороная, что сапоги вам одолжил и на поиски побёг.

— Ну вот видите. Мне бы комнату на нейтральной почве. Чтоб хозяин с цехом, даже с заводом связан не был.

— Знаете, за что вас люди уважают? — пустился вдруг в откровенность Вячеслав, растроганный такой предусмотрительностью начальника. — Вы о них больше думаете, как о себе. А когда вы на этом ковше клятущем со смертью схлестнулись, тут вас и вовсе вознесли. На что Кроханов зуб на вас точил — и тот теперь в пример всем ставит.

Хотя Николай уже знал, что прямые и сдержанные по характеру уральцы на лесть неспособны, похвалы в лоб, даже если они исходили от чистого сердца, всегда оставляли в его душе какую-то оскомину. И он замял этот разговор, спросив:

— Вячеслав Евдокимович, а что из себя представляет Суров?

— Мастер высокого класса, в этом вы сами убедитесь, пограмотнее Акима Ивановича, старательнее Драна.

— Все это я знаю. А как человек? Добрый, злой, честный, подлый? Мне разобраться трудно, я ведь почти не сталкивался с ним.

— Нормальный, в общем. Все у него как у каждого, но плохого не замечал. А насчет честности — кто ее испытывал?

Характеристика была весьма неопределенной, и, возможно, потому Николай стал склоняться к мнению, что нити разгадки поведения Светланы тянутся к Сурову.

Едва заводской гудок возвестил об окончании утренней смены, как в конторку к Балатьеву зашла Игнатьевна, зашла, даже не умыв задымленного лица, и, упреждая появление посторонних, накинула на дверь крючок.

— Товарищ заведующий, чтой-то я вам сказать хотела, да все оказии не было, — с ходу завелась она. — Давеча, когда мы с утра работали, заходила в цех, ну, Светлана Константиновна, искала вас, видать. А пошла к проходной — Клавка за ней, вишь, увязалась. Тогда я, простите меня, грешную, работу бросила, хоть генератор был недогруженный, — и следом. Стала у колонны, мотрю — догнала Светлану Константиновну и чтой-то ей… Что — не ведаю, но, видать, пакостное, потому как Светлана Константиновна, ничего не сказамши, вишь, повернулась и пошла. Так пошла, как ношу тяжелую на себе потащила. Поимейте это в виду. От Заворыкиной всего ожидать можно. Неоплошная больно и приманчивая. Ежели на мужика глаз положила да обаламошить удумала — не выворотится. Хоть на одну ночь, а захороводит.

— Час от часу не легче, — буркнул Николай, хотя в глубине души был несказанно рад тому, что причина Светланиной немилости как-то прояснилась.

— Послухайте меня, подальше вы от ее, окаянной, — продолжала наставлять Игнатьевна, усердно высморкавшись в передник. — У нас тут не одна баба от нее обплакалась. Ей-ей, чистую правду ворю. Побей меня бог, ежели…

— Меня она не приворожила.

— Чудной вы, ей-бо, Николай Сергеич. Не приворожила — так приворожит, — убежденно ответила Игнатьевна. — Чи то зелье у ее приворотное есть, чи то, может, ворожея какая на ее робит, а тольки ежели захомутать вознамерилась… — Помолчала. — Знамо, дело молодое, да больно непутевая, никак в ум не войдет. Поимейте это в виду.

— Спасибо, поимею, — оживился Николай и, опасаясь, что выдал себя, поддел: — А у вас что, заведено так — друг на друга наговаривать?

Игнатьевна приложила ладонь к вроде бы неслышащему уху.

— Чо-чо сказали? Наговаривать?

— Да, наговаривать.

Доселе тихая и благочестивая, Игнатьевна вдруг взорвалась:

— Христос с вами, Николай Сергеич! Не то вы, батюшка, слово говорите! Несправедливое! Наговаривать — значица, солживеть. А от меня еще никто лживого слова не слыхивал. Я как мать к вам, а вы!..

Уязвленная в лучших своих побуждениях, Игнатьевна круто повернулась и вышла, не закрыв за собою дверь, чтобы начальник понял, какую нанес обиду.

Николай пожалел, что огорчил добрую женщину, и впрямь проявившую к нему материнскую заботу. Вспомнил о своей матери, от которой вот уже полмесяца не было никакой весточки. В последнем письме она сообщала, что завод бомбят, город — не очень, и категорически отказывалась выехать к нему, надеясь, что вот-вот прибудут невестка с детьми, за которыми отправилась Лариса. Из этого письма он понял, что от брата никаких сведений нет, а где находятся его жена с ребятами и какую роль играет в этой истории Лариса, оставалось неясно. Трудно было допустить, что после всех семейных перипетий Лариса поддерживает отношения с матерью, которые с самого начала не сложились.

Сообщение Игнатьевны приободрило Николая. Когда знаешь, в чем заключается болезнь, и врачевать ее легче. Теперь у него появилась уверенность в том, что со Светланой все наладится, что они снова станут близкими друг другу, даже более близкими, нежели было до сих пор.

Но прежде чем явиться к ней, надо было найти пристанище — четыре стены и крышу над головой, — чтобы чувствовать себя независимо. А как это сделать, к кому обратиться? На помощь Кроханова рассчитывать не приходилось, хотя какой-то сдвиг в их отношениях произошел, из сослуживцев никто к себе жить особенно рьяно не звал. И вдруг его осенила мысль: а почему бы не поселиться у Афанасии Кузьминичны, чье подворье забор в забор с Давыдычевыми? Она с семьей живет в доме на четыре окошка, другой, малюсенький, на два, пустует. Если ничего не изменилось, то что может быть лучше такого «особняка»?

Его размышления прервал вошедший Аким Иванович.

— Пропали мы с вами, Николай Сергеевич, ни за понюх табаку.

Положив на стол областную газету, ткнул пальцем в статью с коротким заголовком «Подвиг», подписанную Федосом Баских. Секретарь райкома обстоятельно поведал о халатности, которая могла привести к крупнейшей аварии, и о мужестве людей, ее предотвративших. В адрес инженера Балатьева и обер-мастера Чечулина были сказаны самые высокие слова. Не скупясь на краски, Баских воздал должное их бесстрашию и самоотверженности.

— Так что тут плохого? И почему мы пропали? — недоуменно спросил Николай.

Аким Иванович раскурил цигарку, пыхнул, косяще уставился на начальника, как будто тот сказал что-то чудно́е.

— Эх, Николай Сергеевич, вы ровно дитятко малое. Всякий человек на обиду склонный, а начальство — особливо. Не простит нам Кроха такой почести. О нем, о директоре, хоть бы когда словечко доброе, а нас с вами во как вознесли! — Аким Иванович для пущей выразительности вытянул вверх руки. — Надо всей областью. А самое страшное, что из этой статьи значится, так это — вот у тебя, директор, какие на заводе безобразия, что людям приходится живот свой класть.

Николай передвинул кепку со лба на затылок — жест, который перенял у Акима Ивановича и который означал озадаченность.

— Мои заслуги он явно преувеличил.

На эти слова Аким Иванович снисходительно усмехнулся. Сказал, что лежало на уме и просилось с языка:

— Тут все не зазря, Николай Сергеевич. Тут каждое лыко в строку. Статья эта с дальним прицелом. Баских давно метит Кроху погнать — доколь терпеть можно. Только вот… В общем, вопрос — кто кого раньше: он Кроху или Кроха вас.

Афанасия Кузьминична была крайне удивлена, когда Балатьев появился в ее доме. Выслушав просьбу, горестно всплеснула руками и запричитала:

— Батюшки, где же вы раньше были, чего раньше не отозвались? Я только три дни как вакуированную туда с малятком привяла. От нескладица какая вышла… Вам хорошо было б, и соседи б возрадовались.

Кузьминична огорчилась искренне, и это еще больше расстроило Николая. И впрямь в том домишке жить ему было бы всего удобнее. Когда пришел, когда ушел — никому никаких беспокойств. И как он раньше про это убежище не подумал? Скорее всего потому, что Кузьминична была ему неприятна.

Уходя, с грустью посмотрел на дом Давыдычевых, в стенах которого ему бывало так тепло и радостно, и пожалел, что не удалось поселиться рядом. Он уже был уверен, что примирение со Светланой наступит, и так удобно было бы им забегать друг к другу.

Ни с того ни с сего налетел ветер, которого дотоле не было и в помине, стал разбрасывать в стороны крупитчатую снежную порошу. Николай обрадовался. Пусть заберется под воротник, в рукава, пусть остудит лицо. Авось станет легче.

Подошел уже почти что к центру поселка, когда до ушей донесся детский голос:

— Дядя Николай! Дядя Николай!

Оглянулся. К нему прытко мчалась девочка в распахнутом ватнике и в валенках на босу ногу.

Подбежав, схватила за руку, тараща светлые глазенки со светлыми же ресничками, выпалила в счастливом возбуждении:

— Мамка сказывала, чтоб ворочались.

— А квартиранты как?

— К себе в дом заберем. Все одно харчами делимся, будем одним котлом жить. Так перейдете? — Девочка замерла в ожидании согласия.

Николай потрепал ее по щеке.

— Тебя как звать?

— Надька.

— Что ж это ты — мамка, Надька? — пожурил Николай, застегивая пуговицы на ватнике. — Передай маме, Наденька, от меня спасибо.

Глаза девочки восторженно засветились.

— Так перейдете?

— Обязательно перейду!

Стыдно стало Николаю перед собой. Составил представление о Кузьминичне по двум малозначащим фактам, а сердце у нее оказалось добрейшее. В такую лихую годину при наличии своих детей принять в семью еще два рта — вот чем определяется человек, а не какими-то невинными беззлобными проделками.

В субботу вечером Николай перетащил свой незамысловатый скарб в протопленный, хотя пока еще не натопленный домик. На бревенчатой нештукатуренной стене над высокой деревянной кроватью повесил ружье, умылся в кухоньке над тазом из звонкого медного рукомойника, утерся чуть волгловатым после стирки, пахнущим морозцем домотканым рушником и, усевшись на скамью у некрашеного, но чисто выскобленного стола, ощутил ни с чем не сравнимое блаженство — наконец-таки у него появился свой угол. Никто сюда не ввалится, не будет галдеть днем и храпеть среди ночи, никто не станет докучать разговорами. Даже трогательная забота Ульяны стала ему невтерпеж. Что нет телефона — не беда, поставят — линия рядом, а пока будут вызывать из цеха нарочным, как повелось здесь издавна. Хуже, что нет радио. Без радио все равно что во тьме. Сейчас его не выключают с утра до ночи даже те, кто никогда ничего, кроме музыки да песен, не слушал. Что ж, покамест и эта халупа сгодится. К тому же колодец, банька, погребок в подворье. Все под руками. А там видно будет. Не век же ему вековать без своего жилья. Во всяком случае, насладится тишиной и покоем, создававшими иллюзорное ощущение, будто все житейские вопросы решены и никакие мытарства не ждут его впереди. Его состояние чем-то походило на состояние странника, который после долгого, мучительного пути наконец обрел желанный приют.

Утром он брился, уже не согнувшись в три погибели против маленького висячего зеркала в металлической рамке, которое Ульяна повесила не столько для кого-то, как для себя, а стоя в полный рост. Огладив подбородок рукой и убедившись, что он чист, внимательно рассмотрел свое осунувшееся за эти военные месяцы лицо и нашел, что не так уж оно изменилось. И норовистости не убавилось, и глаза не утратили живости. И вдруг у него появилось отчаянное желание увидеться со Светланой. Да, да, сейчас же, не откладывая больше ни на день и даже ни на час, покончить наконец с глупым, невольно возникшим разладом. В воскресенье она наверняка дома, ну а ради такого случая явится в цех позже.

Решение, родившееся столь внезапно, вызвало смешанное чувство суматошной радости и тревоги — от этой чудесной, но импульсивной девчонки можно ожидать чего угодно. Заторопился так, точно от скорости его появления зависел исход встречи. Поспешно достал из чемодана чистую, хоть и изрядно примятую рубаху, натянул ее на себя, облачился в единственный выходной костюм и выскочил, даже не накинув на плечи пальто. Долго ли тут — из калитки в калитку.

Его визит особого удивления не вызвал, отсутствие верхней одежды тоже — Афанасия Кузьминична уже успела похвастаться жильцом, — однако Клементина Павловна все же заметила, что так и простудиться можно.

— Ну уж — простудиться! — возразила Светлана тоном, не окрашенным никакими эмоциями. — Николай Сергеевич не только огнеупорный, но и хладоустойчивый.

Николай пожал супругам руки, а Светлане не посмел — кто знает, какой фортель она выкинет. Заметив его нерешительность, Светлана сама протянула ладошку, а на настороженно-вопросительный взгляд ответила легкой, чуть смущенной улыбкой.

— От имени нашей маленькой, но дружной семьи горячо поздравляю вас, Николай Сергеевич! — торжественно произнес Константин Егорович. — После такой статьи, может, и орденом наградят.

— Эх, Константин Егорович, — вздохнул Николай, — у металлургов еще не такое бывает. И награждать за подобные… Монетный двор не управится.

— А что вы насчет утренней сводки скажете?

— Я и вчерашнюю не слышал. В моем дворце радио нет.

— О, сейчас репродуктора не достать, — вторглась в разговор Клементина Павловна. — Самый дефицитный и дорогой товар. Два мешка картошки предлагают — и то не отдают. Впрочем… Постойте, постойте. В чулане у нас валяется какой-то подшибленный. Если сможете починить…

— А почему же не сможет, — ответила за Николая Светлана. — Печи спасает, а чтоб какую-то там говорящую шкатулку до ума не довести… Присаживайтесь, Николай Сергеевич, — в голосе девушки послышались знакомые Николаю задушевные нотки, — будем чаи гонять.

— Ожесточенные бои под Киевом, — доложил Константин Егорович чуть ли не с отчаянием в голосе. — Похоже, что не сегодня завтра…

Известие ошеломило Николая. За какие-то сутки такое ухудшение на фронте. Понуро склонился над стаканом.

— Под Брянском отбросили, а на Украину жмут, не дают опомниться, — продолжал Константин Егорович. — Что ж это получается? Тринадцатого — Кременчуг, четырнадцатого — Чернигов. Если так пойдет, то до конца сентября как бы в Донбасс не вскочили.

— Ничего, ничего, будет и на нашей улице праздник, — бодрячески молвила Клементина Павловна, но по пригасшему взгляду ее чувствовалось, что запас оптимизма, каким была переполнена в начале войны, сильно поиссяк. — А что слышно от ваших, Николай Сергеевич? Семья брата нашлась?

— Нет, все еще полное неведение. — О том, что на выручку к ним отправилась Лариса, Николай, естественно, умолчал.

— Как бы мама ваша вместо родичей гитлеровцев не дождалась, — высказал опасение Константин Егорович.

— Что ты, па! — возмутилась Светлана. — Отдать Донбасс — это проиграть войну.

Николай:

— Я тоже считаю, что Донбасс не отдадут ни в коем случае. Весь уголь, вся металлургия юга… Без этого — труба…

Кивок Светланы Николай воспринял как награду за единомыслие.

Заметив, что гость ни к чему не притронулся, Клементина Павловна придвинула к нему тарелку с оладьями.

— Хоть и пополам с картошкой, а все же съедобные.

— А сметанка? Николай Сергеевич гурман. — Опередив мать, Светлана сдобрила оладьи.

Этот жест Николай истолковал как хорошее предзнаменование. Похоже было, что восстановление мира не потребует от него тех усилий, к каким приготовился. И все же его не оставляло предположение, что Светлана вежлива при родителях, а стоит им остаться вдвоем — и маска радушия слетит с нее. Он уже знал, каким беспощадно жестоким бывает ее лицо, какой ледяной тон приобретает голос, когда чувствует или даже только полагает, что ее женское самолюбие уязвлено.

Глава семейства снова пустился в рассуждения о войне, но Клементина Павловна прервала его:

— Дочь говорит, Николай Сергеевич, что Кроханов резко изменился к вам.

— Это было временно. Теперь, после статьи…

— А что после статьи? — непонимающе уставился на Николая Константин Егорович. — Сейчас вы как корабль, защищенный броней.

Николай скептически прищурил один глаз.

— Чем толще броня, тем мощнее торпеду для нее подбирают.

— А вообще как он?

— Непоследователен, как всегда, шарахается из стороны в сторону и, как всякий малокультурный человек, достигший определенного положения, болезненно тщеславен.

— Самая страшная его беда — скудоумие, — добавила Светлана. — С этим нельзя бороться. Ну, а что касается речи…

— Да, речь… — подхватил Николай. — Ни одной нормальной человеческой фразы, сплошные словесные выкрутасы, вроде: «В Донбассе я вращался с лучшим обществом».

— А чем это не перлы? «У нас в продмаге жаждущая обстановка» и «Вами довлеют мрачные чувства», — подбросила Светлана. — Из кожи лезет вон, чтоб продемонстрировать свою незаурядность, пыль в глаза пустить.

— Чайльд Гарольд местного чермызского значения, — шутливо бросил Николай.

Переглянувшись с мужем, Клементина Павловна сообщила, что им нужно проведать занемогшую учительницу, и заторопилась, даже не убрав со стола посуду.

Уход супругов Николай воспринял как маневр, чтобы оставить молодых людей наедине, и был преисполнен признательности за проявление такого такта.

— У меня в детстве был пес, — подперев голову руками и не глядя на Светлану, заговорил Николай, после того как хлопнула калитка. — Когда он чувствовал себя виноватым, его можно было ударить, а если нет…

— Начинал скалить зубы?

— Не подходил, пока не позовешь.

— Для чего такое уничижительное сравнение?

— Собаки — существа с очень чистой душой. Вот и Жулик ваш…

— Не поняла.

— То, что сболтнула Клавдия Заворыкина…

— Сболтнула или соврала?

— Какая разница?

— Огромная. Сболтнуть — значит, проболтаться, выдать тайну, сказать правду. Соврать — придумать несусветицу, оговорить, оклеветать.

— Соврала, — поправился Николай, поняв, что слишком слабым словом назвал подлый провокационный поступок Заворушки. При взаимной настороженности в словах необходима такая же точность, как в математике. — Соврала. Самым бесстыдным образом. Но меня не столько это удивляет, сколько то, как ты могла поверить. Представь себе на секунду: не подгляди случайно Игнатьевна, что с тобой разговаривала эта дрянь, да не надоумь меня…

Светлана долго молчала, затем лицо ее залила краска смущения, а в глазах появилось виноватое выражение.

— Знаешь, Коля, когда тебя бьют обухом по голове, то, чтобы очнуться, нужно время, а иногда и помощь. — Голос Светланы отмяк, стал тише и проникновеннее. — Я осознала всю несуразность моих подозрений. И выходки мои были глупые. Но… Не знаю… Ты только не смейся… Поверь, я вела себя сообразно тому, что подсказывало сердце. Наверное, я пыталась защитить себя такими своими неуклюжими действиями, утвердиться в собственных глазах. Мне казалось, что я должна проявить характер, быть твердой и непреклонной, иначе я перестала бы уважать себя. А получилось… Мне стыдно сейчас. Как я могла?.. Отнесись ко мне снисходительно. Видимо, я еще не созрела для правильных действий. А впрочем… созрела. За последние дни. Признаюсь: мама помогла. Если можешь, забудем об этом эпизоде. Вычеркнем его из памяти. Будто его и не было.

— А его и не было! — с жаром подхватил Николай.

8

Порой война виделась Балатьеву как небыль, кошмар, наваждение. Мысли о ней неотступно сверлили мозг всегда, всюду, где бы он ни находился — в цехе, на улице, дома, не оставляли даже во сне. Как никогда часто стала сниться мать, страдающая, плачущая, беззащитная. Сны эти были долгие и, казалось, продолжались всю ночь. Балатьев вставал с постели измученный.

И все же у него начался наиболее благополучный период уральской жизни. Не пропали зря полуночные бдения у печей, бесконечное пребывание в цехе. Принесла реальные плоды и терпеливая, кропотливая работа с людьми. Не на ошибках учил их Балатьев, а предупреждая ошибки. Теперь, независимо от того, находился ли он в цехе или нет, каждый на своем месте знал, как поступить в том или ином непредвиденном случае. Сложная технология была прочно закреплена, плавки выпускались только по заказу. Он обходил цех с тем острым чувством радости, какое испытывает настройщик, вслушиваясь в звуки хорошо налаженного инструмента, и думал о том, что, если бы вот так все шло и дальше, можно было бы ослабить все еще туго натянутые нервы и не доводить себя до изнеможения.

По натуре человек отзывчивый и чуткий, Балатьев и в цехе насаждал атмосферу доброжелательности и взаимоуважения. Еще в ту пору, когда он работал подручным сталевара, его идеалом были руководители мягкие в обращении, деликатные, излучавшие тепло и в то же время умевшие взбодрить и острым словом, и хлесткой шуткой, что в условиях горячего цеха освежало, как глоток воды. Такие попадались редко, и ценили их рабочие безмерно. Их стиль, их манеру поведения усвоил Балатьев и всячески прививал другим. Мужской персонал этот стиль взаимоотношений воспринял легко — он вполне соответствовал принципам уральского рабочего, воспитанного на взаимовыручке. Даже шумливый и ругливый Дранников поутих и редко когда срывался на крик, а мрачноватый, замкнутый Суров, оказалось, умеет улыбаться и если не пошутить, то подхватить шутку или отшутиться. Труднее поддавались воспитанию женщины. Игнатьевне, например, невозможно было втолковать, что ей, почтенной матери семейства, не следовало бы при всем честном народе высказывать Заворушке все, что думает о ней, том более в форме, которая выходила за пределы обычной перебранки. И все же раздоры между женщинами происходили реже, чем раньше, когда никто из руководителей не обращал на них внимания.

Не забывал Балатьев и про адово подземелье под рабочей площадкой, где делали свое дело шлаковщики. Он был первым начальником цеха, кто стал спускаться к ним, чтобы установить, в каком состоянии находятся шлакоприемники, и, если нужно, помочь. После того как наладили вывоз шлака вагонетками и забыли про носилки, а также благодаря наступлению холодов работать в этой преисподней стало легче, и все равно условия оставались тяжелыми. Балатьев чувствовал себя чуть ли не виновным перед шлаковщиками, но больше ничем помочь не мог — специфика старого цеха не позволяла сделать еще что-либо для облегчения их труда.

Теперь Балатьев перестал быть притчей во языцех на заводских рапортах. Кроханов не то чтобы возблаговолил к нему, но придираться по каждому незначительному поводу перестал и даже, случалось, ставил в пример другим руководителям. Однако на историю с сырым ковшом он так и не реагировал, не наказал виновных, не поощрил подвижников. Не устраивало его, чтоб в Главуралмете, куда посылаются копии всех приказов, узнали о грубом нарушении технологии подготовки ковшей и, главное, о самоотверженном поступке начальника мартеновского цеха.

Четко налаженное производство позволяло Балатьеву несколько перекроить свой распорядок дня. В цех он по-прежнему приходил к семи утра, чтобы лично проверить работу ночной смены и пообщаться с людьми, принимал сам в дневной рапорт, а по вечерам использовал для этого телефон — либо свой домашний, либо Давыдычевых. В этой семье он стал бывать почти ежедневно. Светлана обычно возвращалась домой к пяти часам, так как Кроханов после четырех в заводоуправлении не задерживался, а чета Давыдычевых появлялась дома поздно. Константин Егорович тоже стал преподавать в школе, заменив ушедшего на фронт учителя истории. Занятия с начала учебного года из-за недостатка педагогов — в армию призвали не только мужчин, но и женщин, окончивших курсы медсестер, — велись в две смены, и оставшимся приходилось нести двойную нагрузку.

Иногда час, а то и больше Николай и Светлана проводили вдвоем. Это были истинно радостные часы. Они непринужденно болтали, постепенно раскрываясь друг другу, узнавая друг друга, с удовольствием читали вслух стихи и занимались хозяйством, что создавало иллюзию семейной общности. Николай выполнял мужскую работу — колол и приносил дрова, лазил в погреб за овощами, топил печь; Светлана готовила еду. В комнате постоянно стоял дегтярный запах горящей сосны.

— Все же тебе повезло, что у нас нет коровы, — пошутила как-то Светлана. — А то пришлось бы и хлев чистить.

Николай пошуровал печку, на которой брызгался чайник.

— А вот как раз и не повезло, — ответил ей в тон. — Молочко попивал бы. К тому же идеал невесты по местным представлениям, да еще в военное время, — девушка с коровой.

— Но и ты не очень-то чтоб жених: ни подворья, ни одежды. Вон у Эдуарда дом двухэтажный, корова, лошадь, свиньи, туфли «джимми» экстра-класс… — Голос Светланы звучал по-детски игриво.

Кончился их шутейный разговор взрывом смеха и поцелуями.

И все же Светлана медленно избавлялась от тягостного ощущения пережитого, от въевшегося в душу горького чувства обиды и разочарования, которое испытала, поверив в виновность Николая. Настроение ее иногда менялось час от часу. То непосредственна, мила, шаловлива, то настороженная, замкнувшаяся. В такие мгновенья Николаю казалось, что не было у них ни горячих признаний, ни рассудительных разговоров о будущем, что ее расположение нужно еще завоевывать. Проявление чувств сдерживалось и ощущением временности их отношений, поскольку Светлане предстояло уехать на учебу. Однако мало-помалу верх взял здравый смысл, а отъезд отодвинулся на неопределенное время. От воронежской подруги Светланы пришло очередное письмо, в котором та сообщала, что немцы стали нещадно бомбить город, что институт готовится к эвакуации, но когда это произойдет и где он обоснуется, пока неизвестно. Возможно, в Татарии, а возможно, где-то в Средней Азии. Николай обрадовался тому, что Светлана остается, да и Светлану не огорчил такой поворот событий. Теперь в те счастливые вечера, когда они подолгу оставались вдвоем, поцелуи их становились все жарче, объятия все сильнее. Постепенно даже мысль о появлении родителей становилась им в тягость.

Однажды, когда кровь забурлила особенно горячо, Николай резко притянул Светлану к себе и стал исступленно целовать в губы. Светлана попробовала вырваться из его рук, но тщетно. Прижался к ней еще сильнее, всем телом, и теперь уже неотрывно впился в губы.

— Ты что, ты что… — задыхаясь, беспомощно бормотала Светлана. — Не глупи. Слышишь?

Николай ничего не слышал. Он был в том состоянии, когда сладостный туман в голове застилает сознание, а рассудок уже не способен гасить эмоции, управлять ими. Оттянул воротник на платье, обжег жарким дыханием шею.

— Светланка, дурочка моя… Я столько ждал… Родная… Мы же любим друг друга…

Светлана уже не пыталась вырваться. Лежала обмякшая, безвольная. Этих минут она ждала, только боялась торопить их. И когда Николай, усилием воли обуздав себя, сказал: «Пойдем ко мне», она покорилась этому его, да и своему желанию, пошла. Без жеманства, без ложной стыдливости — неотвратимость дальнейшего была очевидна.

Запершись в крохотном домике, они постояли у двери, испытывая блаженство от сознания, что в их владение никто не вторгнется, что они изолированы от всего мира. Когда Николай стал порывисто расстегивать пуговицы на платье, Светлана отстранила его.

— Я сама. А ты…

Он знал, что женщины стыдятся полураздетости больше, чем наготы, и вышел. Вернулся, когда услышал, что Светлана улеглась. Закрывшись одеялом до самого подбородка, она смущенно улыбалась, а глаза светились ожиданием.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Вечером, когда Балатьев слушал сводку Верховного Главнокомандования, он испытал такое сильное нервное потрясение, что почудилось ему, будто разом померк свет: пал Донбасс.

Богатейший край предстал в его воображении мертвым. Бездымные трубы, затихшие заводы, замершие копры шахт, недвижимые поезда, степь без привычного зарева от городов и поселков, от сполохов заводских огней, и повсюду орды беснующихся варваров, беспощадные ко всему живому, одержимые манией разрушения и истребления.

Всю эту леденящую кровь картину он увидел как бы целиком, сверху, с высоты поднебесья.

Пал Донбасс… Значит, страна осталась без донецкого угля, без донецкого металла, без донецких химических и военных заводов, без донецкого хлеба, без всей той многочисленной трудовой армии, которая добывала уголь, плавила металл, крепила оборону, выращивала хлеб. Что будет с ними, не вырвавшимися оттуда, не получившими такой возможности? В кровавой сутолоке событий далеко не все могли избежать страшной участи оказаться во власти врага. Слишком стремительно наступали фашистские полчища, слишком много надо было сделать на оставляемых территориях, чтобы захватчики не распорядились их богатствами. Пренебрегая опасностями, эти люди до конца, до самого вторжения гитлеровцев, несли верную службу отчизне и обрекли себя на неслыханные мучения.

Пал Донбасс… Значит, вся тяжесть снабжения военных заводов ляжет теперь на плечи шахтеров и металлургов Востока, на плечи магнитогорцев, кузнечан, уральцев. Выдержат ли они то сверхчеловеческое напряжение, для которого не подготовлены в полную меру?

Пал Донбасс… Как восполнить эту потерю морально? До сих пор, хотя жертвы были неимоверно велики, надежда на поворот событий не оставляла людей. Но отдать Донецкий угольный бассейн, этот могучий источник жизненной силы страны, лишиться множества предприятий, наиболее мощных, наиболее оснащенных, — это представлялось чудовищным. А подспудно ноющей болью отзывалась в сердце мысль о матери. Как она там, одинокая немолодая женщина, истерзанная думами о сыновьях, особенно о Михаиле, затерявшемся в пучине войны, о внуках Славе и Любочке и невестке — очевидцах всего того, что не способно нарисовать самое изощренное воображение?

— Мама, мама!.. — придавленно вскрикнул Николай. — Славная моя, дорогая мама…

Стало знобить. Чтобы согреться, вскипятил и заварил чай, налил большую кружку, выпил, обжигая губы, однако озноб не прекратился.

Лег в постель, плотнее укутался одеялом, и вспомнилось ему, как летел ночным самолетом над Донбассом, и не отрываясь смотрел на трепещущую россыпь огней внизу, такую нескончаемую, что ее можно было принять за звездное небо в сильный мороз, когда небесные светила всего гуще и ярче, и вслед одна за другой перед глазами стали возникать панорамы заводов. Раскинувшийся вдоль большого водоема Макеевский с башнями доменных печей и воздухонагревателей, с корпусами бесчисленных цехов, с гигантским силуэтом коксохимического завода, над тушилкой которого то и дело поднималось белоснежное облако пара, означавшее, что процесс идет бесперебойно. Потом проплыла панорама «Азовстали», проплыла такой, какой запечатлелась из окна поезда, — величавый завод этот протянулся по берегу моря на добрый десяток километров. Вспомнились и заводы поменьше — Краматорский, имени Ильича, Сталинский. Даже самый маленький из них, Константиновский, давал металла неизмеримо больше, чем злополучный Чермызский, на который занесла судьба. Вспомнилась и столица Донбасса, бывшая Юзовка, преображенная в большой красивый город, как горной цепью окольцованный остроконечными терриконами бесчисленных шахт.

Поняв, что успокоиться не удастся, что одному в таком состоянии оставаться нельзя, оделся и пошел в цех.

Ночь была неуютная, беспокойная, и к холоду внутреннему добавился холод извне. Подхлестываемый налетавшими порывами ветра, Николай быстро дошел до цеха и с удовольствием окунулся в тепло, исходившее от печи. Чтобы не маяться без дела, достал рамку с синим стеклом, стал смотреть на неугомонно беснующееся пламя.

Кто-то подошел к нему сзади, остановился.

— Стекло у глаз, а ведь ничегошеньки не видите…

Обернулся. Это был Аким Иванович.

— Мне ваши глаза в стекле как в зеркале видны, — пояснил он свою догадку. — Далеко отсюда были?

— Далеко, — признался Николай. — Все уже, конечно, знаете.

Аким Иванович пригорюнился.

— Вот же страсти какие… Я, услышавши, что Макеевское направление исчезло, первым делом о вас вспомнил. Подкосит, думаю, вас эта весть…

— Да-a, весть… — Николай сунул стекло в карман. От Акима Ивановича этой ширмой не прикроешься, да и ни к чему прикрываться.

— Вот вам и война малой кровью, на чужой территории. — В голосе Акима Ивановича не столько упрек, сколько щемящая грусть. — Свою оставляем, своей кровью заливаем… Э-эх, просчитались в чем-то, сильно просчитались… Вот вы образованный человек, Николай Сергеевич. Как вы думаете, куда все повернется?

— Не знаю. Тут хоть бы сам факт осмыслить, а что касается прогнозов…

— Я не насчет прогнозов хотел. — Аким Иванович помолчал, нахмурив закосматившиеся от постоянного теребления брови, затем сказал непреклонно: — Прогноз один: под Гитлером народу нашему не быть! Пришел незваный — уйдет драный. Нам не впервой с антихристами лбами сшибаться. Сколько их было, охочих до земли нашей, а хоть кто удержался? Так что насчет этого меня нисколечки сомнение не берет. Ожгутся. Как пить дать. Взявшие меч от меча и погибнут. Только вот сроки…

Николай снова притормозил Акима Ивановича. Но выложиться хотелось обоим, и разговор не угас.

— Хороший имели б мы вид, не построй в свое время Магнитогорска да Кузнецка, — сказал Николай. — Представляете? Один Урал остался бы. Старый седой Урал. Что это значило бы, не вам объяснять.

— Урал с уральцами, — самолюбиво поправил мастер. — А какие они…

— А какие? — с повышенным интересом спросил Николай. Его подмывало услышать, как подаст своих одноземельцев Аким Иванович, местный старожил и патриот.

Чечулин заносчиво хмыкнул.

— А такие, что все выдюжат, хоть кто навались. Недаром говорят у нас: «Урал без народа — горная порода, с людьми Урал — стальной арсенал». Край наш строгий, суровый. Каждая зернинка хлеба, каждая картофелина с трудом дается. А дрова? Их тут не купишь. Наруби, приволоки, да почти что на себе. А сено? Попробуй покоси на лесных делянках, лозой поросших. Вот и вырос народ духом сильный, неприхотливый. Его хоть в прорубь, хоть в пекло к дьяволу. — И неожиданно повернул беседу на себя: — Я знаете когда в бога перестал верить?

— Откуда мне знать?

— У меня отец с матерью шибко набожные были, адом на том свете и себя, и детей своих девятерых стращали. А когда я подрос да к нашему брату уральскому мужику присмотрелся, тут меня и взяло сомнение насчет ада. Ежели и был когда, то мужики наши таких там чертей чертям дали, что ни одного не осталось. — Чечулин заразительно рассмеялся, обнажив крепкие прокуренные зубы. — А коли ни одного и некому боле огонь поддерживать в геенне огненной, знать, и ада не стало. Вот так я с адом для себя решил, ну и с раем в одночас тоже. Так и в бога веру потерял.

Всерьез ли говорил Аким Иванович, подтрунивал ли над самим собой, а то и над собеседником или уводил от мыслей, которые наваливались, как только появлялась для них лазейка, понять было трудно, но Николай с удовольствием слушал его.

От ада и бога разговор невзначай перешел на Кунгурскую ледяную пещеру, потом на Кизеловскую, где обнаружены настенные рисунки древнего человека и бело-розовый жемчуг, от пещер — на птиц: как высиживают яйца садовая сойка и грачи, от птиц — на рыбу редкостную, на омуля — когда и почему стал переводиться. Все-то знал Аким Иванович, все-то ведал. Дай ему волю — заведется безостановочно, чего только не обскажет.

В контору заглянул подручный, протянул Акиму Ивановичу откованную плюшку. Взглянув на нее, тот вышел.

Балатьев остался один, и опять острой болью отозвалось в сознании: нет Донбасса. Мысленно прошелся по рабочей площадке макеевского цеха. От печи к печи. Сталевар Михальченко, подручный сталевара Чемоданов, мастер Шерстюк. Где они сейчас? Кое-кто, конечно, на фронте. А те, что стояли у печей до последнего часа? Успели вырваться или нет? А если нет, то что они будут делать? Затаятся, отсидеться решат или найдут какие-то способы борьбы с врагом?

Вспомнил о Ларисе и даже устыдился, что забыл ее так прочно. Что ни говори — жена, его фамилию носит. Как она? Эвакуировалась или осталась?

Ответить на этот вопрос определенно он не мог. Лариса особым патриотизмом не отличалась; впрочем, и проявлять его было не на чем, и проверять незачем. Да и можно ли считать всех, кто не уехал в тыл, непатриотами? По разным причинам не могли выехать люди, даже желая того. Многие расценивали обстановку примерно как Клементина Павловна, женщина, в общем, неглупая: война эта быстротечна, вот-вот кончится, а если так, к чему огород городить, бросать на разграбление имущество, подвергать себя и родных опасностям дороги, тащиться в незнакомые дали, и все для того, чтобы вскоре вернуться к разоренному гнезду. Лучше перетерпеть, переждать, дома и стены помогают. Мужчины в этом отношении существа более беззаботные. Вот он сам, когда уходил из дому, что взял? Одежду, какая попалась под руку, да ружье. Хорошо хоть осеннее пальто прихватил, иначе имел бы вид…

Впрочем, вид у него был не из лучших. Уральцы уже ходили в полушубках, в меховых шапках, кое-кто залез в катаные валенки, или попросту катанки, а он щеголял в демисезонном пальто, в кепке и в ботинках. Благо, закалка была спортивная и вдобавок мартеновская: от жаркой печи на холод — дело привычное.

Более чем кого-либо одежонка начальника беспокоила Акима Ивановича. «Да тряхните вы Кроханова, не протянете ж так зиму, — не раз советовал он. — На заводском складе все есть. А то как ударит трескучий, да как пролезет под шкуру…»

Вот и сейчас, заметив, что начальника бьет озноб, Аким Иванович встревожился — долго ли до беды?

Исчезнув куда-то, принес в двух колбочках спирт и самогон, извлек из свертка, который захватил из дому, кусок сала, проткнул его проволокой и, поднеся к гляделке завалочного окна, принялся жарить, подставив под него ломоть хлеба, чтобы ни одной капли не уронить.

В конторке они устроили сущее пиршество — жареное сало, черный хлеб, соленые огурцы да еще шаньги с картошкой, сдобренной жареным луком. Спирт Аким Иванович отдал Николаю, сам же ради компании ливанул себе самогона.

— Откуда спирт? — полюбопытствовал Николай.

— Свет не без добрых людей, — сначала уклончиво ответил Аким Иванович, но, чтобы не обижать начальника недоверием, незамедлительно признался: — В лаборатории разжился. Ничего, там Дранников завсегда пасется — они с Макрушиным закадычные.

Потыкав хлеб в берестяную солонку — соль была непременной принадлежностью в цехе, как и кружки, — сунул его в рот, следом — сало, утер пальцами залоснившийся подбородок.

— Ешьте, не стесняйтесь.

Николай последовал примеру Акима Ивановича.

— А самогон откуда?

— Они же дали. Что этого спирта, говорят, коли заболел. Для хорошего человека… Дома-то у меня завсегда есть… Водки не стало, приходится, грешным делом… Зайдет кто — ну как не угостить? Да и самому, бывает, страсть как захочется. Особенно ежели услышу… Э-эх! — Аким Иванович сделал такую закорючку рукой, что даже воздух шевельнулся. — Знаете, когда мужики стали самогон гнать?

— Думаю, с тех пор как Русь появилась, — с улыбкой ответил Николай.

— Вот уж нет, не с давних давен, представьте себе. С войны четырнадцатого года, когда правительство издало сухой закон и водка с продажи начисто исчезла. — Чечулин хмыкнул, выпустил из себя воздух и, откинув голову, выплеснул в рот зелье. Знаком предложив Николаю допить оставшийся спирт, подсунул еще прожаренного сала, еще кусок просаленного хлеба. — Смотрите не ожгитесь. — И перевел разговор на незаконченную тему: — Водка, ведомо вам, с каких пор на законных правах у нас?

— Н-нет.

— Знаете, наверно: был такой министр финансов в царской России — Витте?

— Знаю, конечно.

— Так вот он ввел монополию на водку, и государственная казна стала бойко торговать зельем сим. В народе его прозвали «монополькой». С тех пор мужики и разохотились.

— Вроде раньше не пили.

— Пили, да только в кабаках и корчмах под закусь. А как в продаже появилась — прямо из горлышка глотать стали где придется, по большей части от нетерпежу прямо возле магазина.

— По-латыни водка aqua vitae — вода жизни, — решил подбросить Николай и свою лепту в водочно-самогонную тему.

Аким Иванович хлопнул себя по колену и взорвался дребезжащим смехом.

— Остроумно придумано, право. Вроде как Витте породил вите.

— А закадычные — как произошло это слово?

Собеседник поднял руки — сдаюсь, мол.

Николай чиркнул пальцем по шее.

— За кадык заливать.

— Хо-хо! — благодушно хохотнул Аким Иванович. — Вон оно откуда! — Размяв пригасший было окурок, собрал остатки махры, аккуратно ссыпал в кисет и, с отеческой нежностью посматривая на начальника, аппетитно похрустывавшего огурцом, задумчиво, о чем-то сокрушаясь про себя, завздыхал.

— Неудобно мне под хмельком ходить, — смущенно проговорил Николай, по-своему расцепив этот взгляд. — Репутация…

— Хорошую репутацию глотком спирта не испортишь, — глубокомысленно изрек Аким Иванович. — А что касаемо хмеля — так его вы и не почувствуете. Спирт сейчас до головы не доберется. Весь на обогрев тела и души пойдет.

И действительно, хоть выпил Николай с полстакана, голову даже не затуманило. Согрелся только и малость приободрился. А вернее, не столько спирт согрел, сколько участие, в котором нуждался сегодня более чем когда-либо.

Вскоре началась доводка плавки. Она поглотила все внимание. Металл капризничал, не давался. Плюшка отковывалась с рванинами по краям — серы оказалось многовато. Предстояло работать со шлаком и греть, греть…

2

Кама стала прочно и надолго. Отправка металла баржами прекратилась, теперь его возили на склад, где он накапливался и накапливался. Обещанные Селивановым грузовые машины не появлялись, и причина тому могла быть одна: ему не удалось добыть грейдеры для очистки дороги от снежных заносов.

Работа на склад мало радовала Балатьева — очень уж она расхолаживала людей. Если раньше их подстегивало сознание, что металл с ходу идет в дело, то теперь у них крепла уверенность, что продукцию начнут отправлять с открытием навигации, через полгода. «К тому времени наша пульная никому не будет нужна, — слышались разговоры. — Лучше бы кровельное лить — сколько сгоревших домов восстанавливать придется».

И все же настал день, когда десять грузовых машин пробились в Чермыз. Остановившись на площади, они выдали первый груз — из каждой кабины по одному, по два эвакуированных, в заводе сбросили второй груз — первосортный металлолом — и подъехали к складу принимать стальную полосу и лист.

В обкоме рассудили по-хозяйски: металлолома до весны в Чермызе все равно не хватит, особенно хорошего — тяжеловесного, габаритного, и зачем гонять туда машины порожняком, если их можно использовать в оба конца.

Шофер головной машины, малый с девичье нежным лицом в шлеме танкиста, с повышенным интересом оглядев Балатьева, передал ему записку. В ней наставительные и обязывающие слова: «Не обольщайтесь, Николай Сергеевич, думая, что всегда будете получать такую отборную шихту. Пойдет и стружка, тут уж не до жиру… Проследите, чтоб завод организовал выгрузку-погрузку за минимальное время, сигнальте, если что не так, я нажму на Кроханова отсюда. Спасибо за победу над ковшом. Селиванов».

— А вот это директору завода, — сказал водитель, вручая Балатьеву пакет с пятью сургучными печатями.

— Как дорога? — поинтересовался Балатьев.

На лице водителя появилось такое выражение, будто хлебнул уксуса.

— Хуже некуда: спуск — подъем, спуск — подъем. По хорошей на спуске прижмешь, на подъем по инерции выскочишь, а на этой на спусках тормозить приходится — ухаб на ухабе, на подъем еле вылезешь. — Он безнадежно махнул рукой и сплюнул в сторону.

— А что в городе?

— Гудит как пчелиный улей. Людно слишком. Здание речного вокзала для эвакуированных отвели, коек не хватает, на полу матрацы разложили — покотом спят. Во дворцах культуры та же картина. Некоторые уже дважды эвакуированы — из Белоруссии в Донбасс, из Донбасса сюда. Как бы не пришлось в третий…

— Ну-ну, — урезонивающе произнес Балатьев, хотя у самого такой уверенности не было. — А вот и директор.

Вдали шествовал Кроханов. В белых фетровых бурках, в новеньком дубленом полушубке и в огромной меховой шапке, как нельзя лучше оттенявшей дородность его лица, он выглядел весьма величественно.

Водитель посмотрел на директора, потом окинул взглядом с ног до головы начальника цеха, снова взглянул на директора и, забрав пакет, пошел ему навстречу. Откозыряв и передав пакет, повел какой-то разговор. О чем шла речь, Балатьев понять не мог, заметил только, что Кроханов наливается краской. Сначала у него краснели нос и уши, а уже потом щеки.

Простившись небрежным кивком, водитель со своими ребятами отправились в столовую, а все еще не открасневший Кроханов подошел к Балатьеву.

— Ну что, уличил момент, накапал? — прошипел он, вскинув голову и глядя на Балатьева как бы сверху.

— Кому?

— Брось невинность корчить! Шофер что, из своей головы спросил, почему ваш герой таким шаромыгой ходит?

— Ей-богу? Вот молодец парень! — мгновенно среагировал Балатьев. И еще не заглушив невольно вырвавшегося смеха: — Можете не верить, только я и не заикнулся. Это он… из классовой солидарности.

Глаза Кроханова засветились грозной синевой.

— А у тебя что, корова язык проглотила? Пришел бы, сказал: так и так. У меня вас вон сколько! — Сделал широкий жест, как бы обводя завод рукой. — Я что, про каждого догадываться должон?

И фальшивое «сказал бы», и жест самодержца, и уничтожительное «у меня вас» разозлили Балатьева.

— Я у вас комнату просил, а что толку?

— Комнату! — пробубнил Кроханов. — На складе у меня комнаты нету, а одежа есть. Пойдешь получишь. Пододенешься — в одночас куда каким красавцем станешь. А то совсем на героя, что в газете прописали, не похож. — И вдруг небрежным движением пальца позвав к себе бригадира грузчиков, с важным видом стоявшего неподалеку, сказал: — Сейчас увидишь, как я его на обе лопаты…

— Лопатки, — не удержался, поправил Балатьев.

— Вот, вот, на обе лопатки положу. — Кроханов зарделся, сообразив, что сплошал, и здорово.

Когда, путаясь в огромных валенках, бригадир приблизился, без всякого «здравствуйте» ошарашил вопросом:

— Ты политминимум сдавал?

— Чего? — не понял бригадир.

— Политминимум, спрашиваю, сдавал?

— Ну, сдавал…

— Что такое прибавочная стоимость, знаешь?

Грузчик растерянно замигал глазами, прикидывая, куда клонит директор и что ему вообще нужно. Ответил уклончиво:

— Ну, примерно…

— Так вот тут у тебя грузят, а там, возле последней машины — видишь? — раскуривают. Стоимость металла, стало быть, прибавляется. Понял? А ты, дурья твоя голова…

Чуть не поперхнувшись от сдерживаемого смеха, Балатьев пошел прочь, чтобы не мешать Кроханову демонстрировать свои познания в политической экономии.

На материальном складе он появился раньше, чем туда позвонил директор. Огромный детина с лоснящимся от жира лицом — такому бы на шихтовом дворе чугунные чушки ворочать, — переговорив с Крохановым и убедившись, что инженер не плутует, допустил его к осмотру своих владений. Полушубки и пимы лежали навалом.

Балатьев выбрал себе то и другое по размеру и унес, не надев. Странно было ему показаться в поселке в этом северном одеянии, хоть сколько-нибудь не свыкшись с ним.

3

Минуло всего десять дней, как Светлана перешла к Николаю, а у них уже сложился свой быт и свой характер отношений. Они легко, без всяких усилий приспособились друг к другу, легко чувствовали себя друг с другом, и общий настрой, возникший сразу, лирический и гармоничный, ничем не нарушался. Хорошо им было еще и оттого, что неказистая хатенка силой воображения создавала иллюзию собственного жилья, пусть неустроенного, но надежного, устойчивого.

Если б не грусть, которую испытывали, расставаясь по утрам, и не жгучая радость, охватывавшая обоих при встрече после работы, могло показаться, что семейное их гнездо свито давно и не было того времени, когда жили они порознь.

Целый день Николая согревало ощущение, что его ждут дома, ждут с нетерпением, отсчитывая минуты, — ощущение почти не изведанное и потому особенно ценимое.

Если только не предвиделись какие-либо осложнения на работе, Николай возвращался к семи, чтобы хоть нанемного продлить счастливое время общения со Светланой, А вот сегодня он появился на целых полчаса раньше и был вознагражден за это таким всплеском восторга, таким горячим поцелуем, что у него закружилась голова.

— Я несносная, да? — смущенно спросила Светлана, заметив, что Николая качнуло, когда выпустил ее из объятий. — Я эгоистка, да? Человек устал, а я висну на шее. Ну обругай, ну пожури хотя бы.

— Немного несносная, немного эгоистка, но очень, очень родная, — млея от счастья, ответил Николай.

— А это больше или меньше, чем любимая?

Вопрос был непростой и задан неспроста. Эта девочка, точная в словах, требовала точности и от него.

Николай привлек Светлану к себе и прошептал, поводив рассыпавшимися волосами по ее уху:

— Для меня — больше. Родные почти всегда остаются родными, а любимые… Очень по-разному бывает…

Светлана прижалась к Николаю, закрыла глаза, подставила щеку.

Николай как будто только того и ждал, с удовольствием выполнил это ее желание. Обцеловал щеки, глаза, шею, польстил:

— От тебя пахнет солнцем.

— О, ты у меня лирик! — воскликнула Светлана и потащила его к столу.

Истребив скромную еду и запив чаем с леденцами вместо сахара, уселись рядышком на обветшалом деревянном диванчике, который старанием Светланы был преображен в «мягкий», — к спинке она прикрепила вышитые подушки, на сиденье уложила сложенную вдвое плюшевую дорожку — и, обменявшись новостями, притихли в ожидании концерта знаменитостей из Свердловска.

В дверь кто-то постучал и, не ожидая ответа, вошел. Это было облепленное снегом существо непонятно какого пола. Валенки, ватные брюки, полушубок с поднятым воротником и вислоухая шапка придавали ему до крайности неуклюжий вид. Но вот воротник откидывается, шапка стаскивается, и пышные белокурые волосы падают на спину.

— Лариса?!

Нет, не радость — удивление прозвучало в голосе Николая. Инстинктивно прижал к себе Светлану, точно испугавшись, что ей грозит опасность.

— Как видишь, — ответила женщина, нимало не обескураженная представшей ее глазам идиллической картиной. Стряхнув варежкой снег с полушубка, стала неповинующимися, замерзшими пальцами расстегивать пуговицы.

Николай не только не помог ей, но даже не стронулся с места.

Пошатываясь, Лариса бесцеремонно сбросила полушубок прямо на пол, сделала несколько шагов и присела на табурет у стола, безвольно свесив руки.

Клетчатая фланелевая кофточка с широкими подкладными плечами мало сочеталась со стегаными ватными брюками, но Светлана, к великому своему огорчению, отметила, что женщина эта, будь она хоть в рубище, хоть в отрепьях, невероятна хороша. Лицо ее было красиво и кукольной, и в то же время осмысленной красотой.

Пытливо рассмотрела Светлану и Лариса.

— Чаю бы… — попросила почти беззвучно, одними губами.

Только теперь Светлана пришла в себя.

— Ах да, да… Может, поесть? У нас картошка…

— Чаю…

Унылая поза, жалкий вид Ларисы, всегда тщательно следившей за собой и привыкшей держаться высокомерно, вызвали в душе у Николая щемящее чувство острой жалости к ней и смятение.

— Мама где? — спросил он, когда Светлана вышла на кухню.

— Осталась.

— А Нонна с детьми?

— Не нашла.

— Твои тоже там?

— Тоже…

Принеся и поставив на стол большую чашку с чаем, Светлана снова присела на диван, теперь уже поодаль от Николая.

Лариса отхлебнула чаю и вдруг, закрыв лицо руками, безмолвно заплакала. Чтобы не разрыдаться, она изо всех сил сдерживала себя, только плечи ее вздрагивали все сильнее и сильнее.

Николай был беззащитен перед женскими слезами, но слезы Ларисы оставили его безучастным. Разве что чувствовал себя неловко, и то не перед самим собой, а перед Светланой. Как он выглядит? Женщина заливается слезами, а он сидит точно пень.

А вот Светлана разжалобилась, подошла к Ларисе, тронула за плечо.

— Дать воды?

Не отняв руку от лица, Лариса отрицательно покачала головой.

— Тогда, может, валерьянки?

В ответ — кивок согласия.

И вот тут Светлана пожалела о своем порыве. Валерьяновых капель в этом доме не водилось, за ними надо было идти к родителям, а оставлять Николая и Ларису с глазу на глаз даже на короткое время она не хотела. Вдруг Николай позволит себе расслабиться, разнюниться. Он и так уже растроган, по лицу видно. Все же пять лет супружеской жизни…

И Светлана схитрила. Позвонила домой, попросила отца принести валерьянку.

— Нет, нет, не мне, — ответила на его тревожный возглас. — Тут одна женщина…

Содержимое стакана Лариса выпила, как алкоголики пьют водку, — залпом. Немного успокоившись, принялась рассказывать:

— Когда от Нонны пришла телеграмма из Орши — больная с больными детьми на вокзале, помогите, — Екатерина Степановна обезумела: «Лариса, поезжай, увези, иначе погибнут». Вижу — вне себя женщина, впору самое спасать. И пустилась в путь. Туда добралась быстро, за три дня санитарным поездом. К счастью, немцы не бомбили, знали: идет на запад, значит, порожний. Приехала — и ни на вокзале, ни в больницах не обнаружили. Даже следов пребывания никаких не осталось. В том хаосе… Обратно добиралась полтора месяца… Нет, это невозможно передать, что творится на дорогах…

— Слышал… — угрюмо обронил Николай.

— Слышал — это не то, видеть надо, Коля, самому пройти этот крестный путь, на себе испытать… Впрочем, я не почувствовала войну в полную меру, даже краешком она меня, по существу, не затронула. Только солдаты видят истинный лик войны и испытывают на себе все невообразимые ее ужасы. — Лариса умолкла — горло перехватила спазма. Всхлипнув, продолжала: — Тем, кто эвакуируется организованно, легче — едут эшелонами. Но чужим в них не воткнуться. В иных вагонах стоймя стоят, впритык друг к другу…

— Как же ты?

— Я? И на тендерах приходилось, и в открытых тамбурах, и на крышах. Но крыша — это еще рай. Хуже, когда на подножке. Руки коченеют, слабеют, того и гляди сорвешься… А он, проклятый, то бомбит, то из пулеметов… Отбежим от полотна в стороны, а поезд вдруг отправился… Сколько сменила их, сколько пешком прошла… В дождь, в грязь, по дорогам, по бурьянам, по стерне. Обносилась, оборвалась, как нищенка.

Николай не спускал глаз с лица Ларисы, Светлана — с лица Николая. Она видела, что он не только растроган, но и растерян. Еще бы — такая самоотверженность. Уже за одно это можно быть милостивым к Ларисе. Во всяком случае, на дверь ей не укажешь.

— А потом? — глухо спросил Николай.

Лариса молчала. Выпив чашку остывшего чая, попросила другую. Когда Светлана принесла, прежде всего приложила к ней еще не отогревшиеся руки.

— Потом?.. — с трудом заговорила снова, захлестнутая пережитым. — Потом была Макеевка, встреча с Екатериной Степановной. Не знаю, как она жива осталась, когда увидела меня одну. Едва отходила. Потом… Эвакуация кончилась, последний эшелон отправился, оставалось только пешком уходить. Но не это ее остановило. «Надо, — говорит, — хоть кому-то на месте пересидеть, а то разметало семью в разные стороны, как, где после войны искать друг друга?» Так мы и расстались. Оделась я потеплее, сунула что можно было нести в рюкзак — и вон из города. Меня халат белый выручил — снова попала медсестрой в санитарный поезд. Мук людских насмотрелась через край. — Лариса судорожно вздохнула. — Ох, Коля, Коля, до чего же терпелив русский человек! На иного посмотришь — живого места не осталось, боли нестерпимые, а он с полными слез глазами тебя еще и подбадривает: да что ты, сестричка, убиваешься? Мы русачи, крепкие. Выдюжу.

Наступило молчание, длительное, тягостное.

«Вот она, женщина, с которой Николай не один год был счастлив и которая ради его матери, ради него пошла на муку мученическую, отправившись в тяжелый и опасный путь, — молотом стучало в голове у Светланы. — Не покажется ли Николаю, что он в долгу перед Ларисой, и не потускнеет ли его личная обида на фоне огромного народного бедствия с миллионами смертей?» Ею овладела тревога за свое счастье, которое вот-вот может рухнуть.

И вдруг — о радость! — холодный вопрос Николая:

— А он где?

Лариса показала глазами на Светлану. Безмолвный, но требовательный намек Николай понял, однако не принял его.

— У меня от Светланки секретов нет. Так где же все-таки Александр Леопольдович? — повторил свой вопрос.

Лариса снова закрыла лицо руками, всплакнула.

— Коля, не пытай меня… То есть… сейчас не надо, дай отойти. Вся эта передряга…

Не хотелось Светлане, чтоб Николай подумал, будто она торчит здесь из опасения оставить его наедине с Ларисой. Поднялась, бросила на него вопрошающий взгляд. Он согласно кивнул, предупредив:

— Не запирай калитку.

На улице было невпроглядь, неистовствовал, набирал силу ветер — начиналась пурга. Понизу снег несло в одну сторону, поверху — в другую, от раскачивающегося фонаря метался световой круг, снежинки в нем переливчато вспыхивали и, уносясь, гасли.

Светлана заходила от дома к дому в ожидании, когда уляжется сумбур в голове, когда нестройные мысли, как рассыпанные бусы, можно будет нанизать на одну ниточку.

Мало-помалу снег перестал валить, ветер куда-то умчался, унеся с собой громады туч, стало на удивление тихо. Только с дроворазделки доносился тонкий звук пилы да неподалеку докучливо перебрехивались собаки.

Свежий воздух, размеренная ходьба, глубокое дыхание сделали свое благое дело. Светлана почувствовала, что сможет спокойно рассказать родителям о появлении нежданной гостьи и относительно внятно ответить на всевозможные «почему?», «как»? «что?».

Удивительная интуиция оказалась у Клементины Павловны. Как только Светлана появилась в доме, ошарашила вопросом:

— Не жена ли Николая прибыть изволила?

— Жена.

— И что теперь будет?

— Будет что будет.

— Ты сама ушла или…

Светлана вымученно улыбнулась.

— Сама. Не могла я иначе. Им надо поговорить tet a tet. Есть о чем, накопилось. Да и не собираюсь я в перетяжки играть: одна за одну руку, другая за другую — чья возьмет.

Константин Егорович в разговор не вмешивался, но уже по тому, как сидел он, настороженно повернув голову так, чтобы ни одно слово не прошло мимо слуха, было видно, что событие разволновало его.

— Вот и давайте решим, как быть, — рассудительно проговорила Светлана. — Если Николай не примет ее, разразится скандал — кому и зачем будет он сейчас объяснять, что жена изменила ему? Где доказательства? Их нет. Приехала же, причем взяв на себя тяготы розыска его родственников. Кроханов, ясное дело, доложит наркому. И ради перестраховки, и в силу кляузной своей натуры. И нарком снимет Николая, это как пить дать.

— Снимет, — подтвердил Константин Егорович. — Десница наркома, карающего за прелюбодейство, уже опускалась на Чермыз. Снял же он главного инженера, узнав, что тот порезвился со вдовушкой. Вот до Кроханова пока почему-то дело не дошло.

— И тогда Николая — на фронт, и жизнь его кончена… — досказала Светлана то, чего не досказал отец.

— Будто на фронте все гибнут.

— Не все, а Николай погибнет. Слишком он смел и горяч, такие с войны не возвращаются. Так уж лучше пусть он будет не мой, но останется живым. Николай любил ее, и вполне возможно… Я же скорее эпизод в его жизни. Не простой, конечно, но может ли быть вторая любовь сильнее первой?

— И ты так спокойно… — не выдержала Клементина Павловна.

Светлана нашла в себе силы пошутить:

— Закалка.

Строгие логические построения, которыми Светлана удивила родителей, мгновенно рухнули в тартарары, как только она, улегшись в постель, положила голову не на теплое, уютное плечо Николая, а на холодную подушку. Ее охватил ужас одиночества, к которому готовила себя и не подготовила. Она была глубоко убеждена — тому способствовал максимализм цельной, неиспорченной натуры, — что Николая никогда не разлюбит, никого другого не полюбит, потому что никто другой не будет так соответствовать ее духовным запросам и человеческим качествам.

И захотелось Светлане, чтоб сейчас отворилась дверь, вошел Николай и, припав к ней, сказал, что ничего не изменилось, что они будут вместе, невзирая ни на какие препятствия.

Но шло время, а он не появлялся. Вспыхнуло неудержимое желание подняться и нагрянуть в избушку, где решались три судьбы. Надо помочь Николаю уйти от этой женщины, не только красивой, но еще и наделенной даром обольщать. Подчиняясь порыву, приподнялась, но представила себе, как будет выглядеть в глазах Ларисы, Николая, да и в собственных глазах, снова свалилась на подушку. Пусть сам решает, как поступить. Конечно, благоразумнее было бы остаться с Ларисой. Пройдет время, распри забудутся, ошибки молодости простятся, отношения наладятся, и чувства возродятся, может быть, даже с прежней силой. А если не возродятся, будут жить так. Мало ли людей тащат семейный воз без всяких чувств, по привычке или по необходимости и не очень-то ропщут на судьбу.

На душе стало так безнадежно, что хотелось взвыть. И все же она ждала, что вот-вот заскрипит во дворе снег, звякнет щеколда калитки и Николай, ее Николай, предстанет перед ней независимо от того, какое примет решение, потому что знает, как томительна для нее неизвестность. Однако и настроив себя на благоразумную развязку, Светлана холодела при мысли, что может услышать роковое «мы помирились». Потрогала наручные часы, подарок Николая, и с горечью подумала: «Единственное, что от него останется…»

Разговору в домике рядом не виделось конца. Николай по-прежнему сидел на диване, Лариса — у стола, только теплую одежду она сбросила и осталась в тонком спортивном костюме из бумажного трикотажа.

Тепло комнаты, тусклый свет лампы, горевшей вполнакала, потрескивание сырых чурок в печи — все это мало-помалу утихомирило обоих, хотя вскоре после ухода Светланы страсти было разбушевались вовсю.

— Ну согласись же, что ты не прав, — мягко журчала Лариса. — Услышал по телефону одну-единственную фразочку…

— Ничего себе фразочка — «Я тебя уже целую вечность не видел…».

— Но ты же помнишь, как я ему отрезала.

— Потому что знала, что я взял вторую трубку.

— Представь себе, не знала.

— Ну уж… Тут нечего знать — слышно.

Лариса прошлась по комнате, устало потянулась, подсела к Николаю. Запах ее волос, когда-то притягательный, вызвал такой рой воспоминаний, что ему стало не по себе. Отодвинувшись на край дивана, заговорил быстро-быстро, словно прогоняя наваждение:

— Я верил, что твои поездки в Донецк связаны с аспирантурой.

— Так оно и было, — отозвалась Лариса. Голос ее прозвучал глухо, как издалека.

— …что ты оставалась на ночь, потому что либо опаздывала к автобусу, либо дорогу занесло, либо рейс отменили…

И опять как издалека:

— Так оно и было.

— …что ночевала то у Нины Рязаковой, то в общежитии.

— Да, у Нины и в общежитии.

— Все это вранье, омерзительное вранье! И телефонный разговор лишь прояснил то, о чем я догадывался. Стать профессоршей, без труда защитить диссертацию куда как соблазнительно! Пусть намного старше, пусть неказист собой, зато какой взлет!

— Оставь! Ты говоришь пошлости!

— Я только говорю, а ты поступала пошло. Да что пошло! Подло, низко, предательски!

Лариса снова приблизилась к Николаю, положила руку ему на колено.

— Ну хорошо, давай танцевать от этой сакраментальной фразы, которая якобы открыла тебе глаза. Из нее ясно, что если что и было, то кончилось. Он же сказал — «вечность не видел».

— Для близких людей вечностью бывает один день.

— А почему ты буквально не воспринял эти слова: действительно вечность? Да и мало ли что старый дурак мог ляпнуть!

— Ты всегда восторгалась его умом.

— Когда старики влюбляются, они становятся дураками.

— Небось про себя ты его стариком не называла. Да и какой он старик. Сорок восемь только.

Лариса поняла, что ей не мешает повести себя хитрее. Раз уж от всего отпереться не удалось, надо чуточку уступить. Уступит в малом — авось выиграет в большом.

— Признаюсь, я поддерживала в нем надежду, — сказала она, — играла в навязанную мне любовь, но порога…

— Вот и доигралась! — беспощадно бросил Николай.

Его непреклонность окончательно сбила Ларису с толку. Неужели только одни подозрения могли вытравить у него все чувства? Или он знает больше, чем говорит, и держит доказательства ее вины в резерве, как держит про запас опытный следователь самую главную улику? Решила сделать еще один заход: обвинить и его, обвинить, чтобы разжалобить.

— Если без предвзятости, то мы с тобой квиты, — Лариса укоряюще заглянула Николаю в глаза. — Ты тут тоже не растерялся, быстро утешился. — И вдруг, поняв, что нападением ничего не достигнет, резко изменила тактику, заговорила покорно: — Ну, допустим, любовь прошла. Но неужели, пройдя, она выжгла из сердца все остальные чувства? Я не могу этого понять. Мы ведь были друзьями, близкими, тесными.

Николай молчал, и Ларисе показалось, что слова ее проняли его, задели какие-то душевные струны.

— Колюша, стоит ли из-за пустяков делать такую трагедию, какую сделал ты, — продолжала ворковать она. — Если бы все супружеские пары по тому или иному поводу поступали подобным образом, их вовсе на свете не осталось бы.

— Ничего себе — пустяки! — ядовито усмехнулся Николай. — Когда-то за такие пустяки травили, на дуэль вызывали!

— Те времена прошли бесследно. Аминь… И очень плохо, когда сегодняшние мальчишки воспитываются на Вальтер Скотте и Дюма. Ты же сам признался мне, что они формировали твой характер.

— Плохо, когда девчонки воспитываются на бульварных романах.

Суетливо поднявшись, Лариса подошла к столу и жадно принялась есть оставшиеся картофелины, повинуясь не столько желанию утолить голод, сколько необходимости что-то делать.

Николай скользнул взглядом по ее туго обтянутой трикотажем фигуре и невольно вспомнил изваянную в бронзе девушку с веслом в макеевском парке. Он не раз любовался этой скульптурой, где гармония линий сочеталась с логичностью позы, и думал о том, что автор ее знал толк в красивом теле, выбрав такую натурщицу. И когда он впервые увидел Ларису в этом же парке на волейбольной площадке, то сразу подумал: а не она ли послужила оригиналом для скульптуры? Подошел, спросил. Лариса посмеялась над его предположением, но была польщена. С этого началось их знакомство.

— Послушай, Колюша, — голос Ларисы прозвучал по-домашнему миролюбиво, и Николай даже вздрогнул от неожиданности, забыв на какую-то минуту о ней реальной, вот тут находящейся, — бывает такое, что ни одна сторона ничего не может доказать доказательно. Даже в юриспруденции недостаток улик оборачивается в пользу обвиняемого. Так называемая презумпция невиновности.

— То в юриспруденции, — огрызнулся Николай. — А в семейной жизни все основывается на доверии.

Лариса подошла к Николаю, ткнулась коленями в его колени.

— Колюша, пусть я натворила глупостей, пусть споткнулась. Но… Будь великодушным, поддержи. Кто это сделает… кроме тебя? — Заботливым движением поправила воротник на его рубашке. — Коля, милый, родной, ведь у нас за плечами пять лет счастливой жизни!

Отстранив Ларису, Николай сказал неумолимо:

— Это у меня пять лет! У тебя только три! Два ты с ним путалась. Да, да, это так, и не изворачивайся. Ни у какой Нины Рязановой ты не ночевала, мне это достоверно известно.

— Ловко придумал, правдолюбец!

— Это ты неловко придумала. Я был у нее. После защиты диплома она тебя в глаза не видела! Так что миф о невинных ночевках лопнул как мыльный пузырь.

— Она лгала! Нагло лгала! — зашлась Лариса. — Из зависти! Она всегда завидовала мне! Всему! Внешности, способностям, даже замужеству! Ты не представляешь себе, какие коварные женщины есть! На любую подлость идут ради утоления своего тщеславия или из-за каких-то личных интересов.

— С некоторых пор представляю… — многозначительно произнес Николай.

Подойдя к кровати, снял со стены ружье.

Лицо Ларисы исказилось от страха.

— Ты что собираешься делать?! Коля! Колюша! Что ты задумал? — Инстинктивно выставила перед собой руки, будто они могли защитить ее.

Николай постоял, не сводя с Ларисы тяжелого исподлобного взгляда, потом резким движением разобрал ружье, сунул в чехол.

— С прошлым все покончено, и никакие душещипательные сцены меня не разжалобят. Сделала выбор — пожинай плоды своего легкомыслия.

Безнадежность, щемящая тоска появились в глазах Ларисы.

— Ты все взвесил?

— В делах сердечных, в отличие от тебя, я ничего не взвешиваю.

— Коля, одумайся, умоляю…

— Не унижай себя. Это не твой стиль действий. Жилье это я тебе оставлю, деньги на первый случай вот, — Николай выложил на стол несколько сотенных бумажек, — о работе для тебя договорюсь.

Принеся из чулана чемодан, побросал в него что подвернулось под руку и, накинув полушубок, ушел, не сказав «до свидания» даже из вежливости.

Время близилось к утру. Светлана уже потеряла всякую надежду дождаться Николая, но заснуть не могла. Вертелась с боку на бок, выбирая положение поудобнее, то и дело переворачивала подушку прохладной стороной, на считанные мгновения освежая разгоряченное лицо, и, вконец отупев от бессонницы и нервного напряжения, мучительно перемалывала в голове одни и те же мысли.

Но вот скрежетнула петлями осторожно открываемая калитка, послышался скуляще-радостный собачий лай — это Жулик возвещал о появлении Николая (теперь он исправно служил двум хозяевам) и одновременно о том, что он всегда начеку, что не зря ест похлебку.

Светлана бросилась к окну, выходящему во двор, и уже по походке Николая поняла, что возвращается он с доброй вестью.

Сообразив, что входная дверь, очевидно, на запоре — на появление Николая среди ночи родители не рассчитывали, — выскочила в прихожую, отодвинула засов.

Николай шагнул в полумрак, что-то опустил на пол и, закрыв Светлану полами полушубка, обнял с такой силой, с таким жаром, что насчет исхода встречи с Ларисой можно было не спрашивать.

— Прости, что заставил так долго ждать.

Тихонько прошли в комнату Светланы, освещенную призрачным светом ночника-грота из уральских самоцветов.

— Ты уверен, что поступил правильно? — спросила Светлана, нырнув под одеяло.

Вопрос был настолько неожиданным и странным, что Николай оторопел.

— Я не понимаю тебя. Какой другой вариант тебе видится?

Со стоном вздохнув, Светлана сказала, напрягая голос:

— Садись, и давай обсудим, как быть.

— Светочка…

— Выслушай меня. Ты доброхотно кладешь голову на плаху, и я… я боюсь за тебя. Кроханов, безусловно, разыграет эту козырную даму, тебя снимут и угонят отсюда. И неизвестно куда. Скорее всего на фронт. А это значит… Что тут строить иллюзии? Будем смотреть жизни в глаза.

— Будем. Но учти, жизнь сгибает тех, кто ее боится.

— Жизнь ломает тех, кто не сгибается.

— Я предпочитаю сломаться, чем согнуться.

— Ладно, Коленька, не до философствования сейчас. Тебе не жизни в глаза смотреть придется, а смерти.

— А что бы ты посоветовала?

Светлана задумалась над ответом, но сказала без дипломатических ухищрений:

— Вернись к ней.

— Вот это советик! — фыркнул Николай. — Твое прекраснодушие, дорогой мой человечек, вовсе недостойно умиления. Во имя чего? И за кого ты меня принимаешь?! Шарахаться из стороны в сторону? Покупать собственное благополучие такой ценой?

— Почему только собственное? А благополучие людей, тебе доверенных? Они же останутся на произвол судьбы, вернее — на произвол Дранникова и Кроханова.

Николай отвел глаза — пристальный взгляд Светланы мешал ему сосредоточиться.

— Довод веский, — согласился он. — И все равно даже ради других… не могу. Кроме того, я брезглив.

На лице Николая появилась такая выразительная мина, что Светлана не нашла, а может, не стала искать чем возразить. Потребовала:

— Рассказывай, что было. Тяжко тебе пришлось?

— Да уж нелегко, — признался Николай и стал излагать суть разговора.

Перспектива встречаться с Ларисой даже изредка, знать и постоянно чувствовать, что она где-то рядом, огорчила Светлану. До сих пор все относились к ней хорошо, теперь же заведется человек, который будет ее ненавидеть, хотя она, собственно, ни в чем не виновата. А если Николая отправят на фронт, злорадству Ларисы не будет конца. «Что, спасла своего милого? На смерть послала. А со мной бы…» Обо всем этом, однако, она не сказала. Спросила только, дотронувшись рукой щеки Николая:

— Она каялась или лгала?

— Лгала.

— А если бы каялась?

— Это ничего не изменило бы.

— Тогда еще один вопрос.

— А может, хватит? — взмолился Николай. — Я и так провел вечер вопросов и ответов и изнемог донельзя. Да и время… Пять часов.

— Последний, Коленька. Если бы меня не было, ты принял бы ее?

Задумайся Николай над ответом, Светлана могла бы усомниться в его правдивости, но он отчеканил:

— Нет!

Светлана приласкалась к Николаю и заплакала от счастья. Он поцеловал ее, ощутив соленую влагу на своих губах, прижался к ее мокрой щеке и зашептал нежные, успокаивающие слова.

Тесна старенькая девичья кровать для двоих, но рядышком им было тепло и уютно. Только сознание неизбежности разлуки омрачало радость.

Когда Лариса открыла глаза, серое зимнее утро уже заглядывало в заледенелые оконца. Увидев бревенчатые стены, дощатый потолок, не сразу сообразила, где она и что с ней, а когда на нее вдруг навалилось все, что произошло ночью, содрогнулась от вскипевшей злости. Нужно же было тащиться в эту медвежью дыру, чтобы получить такой унизительный отпор! И эта девчонка с глазами мадонны будет торжествовать, строить на осколках их семейной жизни свою семью.

Наткнувшись взглядом на старенький «эриксон» на стене, решила сделать еще одну попытку к примирению — не сдаваться же так сразу. Встала, надела женские тапочки, отметив, что у Светланы маленькая нога, подошла к аппарату.

— Света, это ты? — отозвалась на вызов телефонистка.

— Какая еще Света?! — бросила в трубку Лариса, обозленная тем, что роман ее мужа здесь легализован и тайны отнюдь не составляет. — Это жена Балатьева Лариса Варфоломеевна.

Как ни спокойной казалась самой себе Лариса, все же у нее дрогнул голос, когда сказала Николаю:

— Я все же надеюсь, что ты одумаешься и…

— Пора бы прекратить! — последовал холодный ответ. — Желаю успехов!

— Ты в этом горько раскаешься! — не найдя, чем парировать, пригрозила Лариса.

Люди типа Ларисы обладают облегчающей жизнь способностью находить причины своих бед в других и любой поворот событий обращать себе на пользу. Вот почему боль рухнувшей надежды обосноваться у мужа перешла у Ларисы в злость на него, а предстоящий отъезд стал казаться не вынужденным, а желанным. Скучно здесь, голодно и, главное, бесперспективно. Решила немедля возвратиться в Свердловск и поскорее, пока не нагрянула основная масса эвакуированных, устроиться на работу.

Скудно позавтракав ломтиком печеной репы и краюшкой зачерствелого хлеба, вернулась в Дом заезжих, где накануне оставила рюкзак, и узнала от комендантши неприятную новость: выехать из Чермыза не так-то просто — начальники автоколонн берут людей только по разрешению военкомата или директора завода. Это правило было введено из-за тех неугомонных, которые, получив отказ в местном военкомате, уезжали в Пермь в надежде, что оттуда им посчастливится попасть на фронт.

Пришлось отправиться к директору.

Где-то около десяти утра Лариса вошла в приемную и остолбенела. За столом секретаря сидела девчонка с глазами мадонны.

— Мне нужно… Я хотела бы… поговорить с директором, — с трудом вымолвила Лариса, чуть оправившись от неожиданности.

Светлана показала на дверь.

— Пожалуйста, он свободен.

Лицо Светланы не выражало ни неприязни, ни торжества, и Ларису уязвило такое безразличие к ее особе. На язык напрашивалось что-то грубое, резкое, но она смирила себя.

Кроханов принял ее прямо-таки с родственным радушием. Знакомы они не были, но в Макеевке жили по соседству, и при встречах на улице Лариса часто ловила на себе его похотливый взгляд.

О ее приезде Кроханов был поставлен в известность Ульяной еще вчера, она же сообщила сегодня о предполагаемом отъезде — служба информации у директора работала безотказно.

— Приятно видеть землячку! Я ведь тоже кровный выродок из Донбасса, — козырнул Кроханов своей причастностью к этому краю, талантливо соединив в одно слово «уроженец» и «выходец». Выйдя из-за стола, широко раскинул руки, чтобы заключить Ларису в объятия, — женщины, тем более красивые, действовали на него, как шпоры на застоявшегося коня. Пользуясь правом земляка, трижды облобызал Ларису. — Рад служить вам правдой и кривдой, — произнес торжественно, на сей раз перепутав в поисках надлежащих случаю слов грешное с праведным. — Раньше первым делом спрашивали, как здоровье, а теперь… Позвольте поинтересоваться: завтракали? Если нет, не откажитесь — ваше присутствие сделает честь столу.

Лариса кивнула было — завтракала, мол, — но тут же отступила: впереди долгий и тяжелый путь.

— Если вы так любезны…

Кроханов нажал кнопку невидимого глазу звонка.

Светлана появилась только на третий вызов.

— Куда ты деешься? — начальственно прикрикнул Кроханов. — Накрой нам завтрак в кабинете главного.

— На каком уровне?

Вопрос был отнюдь не праздный: Светлана знала, что Кроханов принимает гостей соответственно их значимости.

— Сама понимать должна. На высшем.

Пока Светлана организовывала завтрак, досадуя на превратности судьбы — второй раз приходится ей ухаживать за этой женщиной, — в кабинете шла доверительная беседа. Закончилась она так:

— А вашего мужа, дорогая Лариса Варфоломеевна, — Кроханов самым наглым образом ощупывал Ларису замаслившимся взглядом, — нужно наказать. Очень уж все мы… как это… снисходительные к нему. В Свердловске напишите наркому: так-то и так-то, намучилась, приехала, а он нанес такую фиаску. И обязательно с пометкой «лично». А пока подайте заявление мне, ну… все, что рассказали, и еще… что просили у мужа помощи, а он…

— Он как раз предложил, — справедливости ради вставила Лариса.

Кроханов недовольно поморщился, но тут же спохватился и разогнал морщины — в трезвом виде, да еще в приподнятом настроении, он не допускал, чтобы незаурядное лицо его утрачивало привлекательность, и бдительно следил за этим.

— Тогда в заявлении на мое имя попросите материальную поддержку деньгами и продуктами. Я человек обязывающий, все устрою с фешенебельным участием. А где вы остановились?

— В Доме заезжих.

— Когда намерились уезжать? — Кроханов изо всех сил старался выглядеть этаким светским львом.

— Сегодня.

— А может, отложим до завтра?

Лариса с трудом удержала возглас негодования.

— Нет, я тороплюсь.

— Ку-да? В белый свет? Поживите у нас, присмотритесь. Вам здесь будет неплохо, я уж позабочусь, — вкрадчиво пел одну и ту же песню Кроханов.

— Извините, но уговорить меня вам не удастся.

Как ни был огорчен Кроханов, марку человека услужливого и заботливого он все же выдержал.

— Тогда я заеду за вами и проведу до автоколонны собственной персоной. — Приступ красноречия у Кроханова не закончился и когда он перешел на деловую стежку. — Советую не пускать все на самоутек. Зайдите в райком партии и скурпулезненько, подробненько выложите все как было кому-нибудь из секретарей, лучше всего, конечно, первому. А то носятся с ним как с писаной торбой, одни реферамбы поют. Договорились? — Галантно поклонился. — А теперь пойдемте подзакусим.

4

Сказали бы Николаю раньше, до приезда в Чермыз, что две карликовые мартеновские печурки могут доставлять не меньше хлопот, чем шесть мощных печей, дающих металла в тридцать раз больше, он посмеялся бы над таким утверждением, да и только. В Макеевке его начальник Стругальцев, человек пожилой и уставший от вечной суеты, как-то признался в минуту откровенности: «Знаешь, Николай, о чем я порой мечтаю? Рвануть на Урал. В Чусовую, допустим. Цех там небольшой, работы, естественно, тоже не много, и сказочные окрестности. Буду с удочкой сидеть, с ружьишком по лесам бродить, грибы-ягоды собирать и тихонько доживу отведенный жизнью срок».

А вот теперь на собственном опыте Николай познал, что такое маленький цех с допотопной техникой. Казалось бы, все возможное он сделал, все отрегулировал, работай себе без бурь и треволнений, так нет же, новая незадача — в барже у завода застыл мазут, да так, что его оттуда никаким способом не достать. Ни лопатой не копнешь, ни ломом не расковыряешь — вязкий. До морозов хорошо было — черпали ведрами, как из колодца, а сейчас что делать? План установлен по достигнутому производству, и военный заказчик не давал покоя, требуя повышения выплавки.

Холоднее пошли печи — возроптали и сталевары, уже привыкшие к такому удобному ускорителю процесса. А Кроханов — так тот прямо взбесился: вот до чего ученость доводит! На селекторных совещаниях, да и при встрече в цехе он снова распекал Балатьева, не стесняясь в выражениях, особенно при рабочих. Тот молчал. Что уж тут скажешь! Начальник — и как начальник виноват. Ну пусть раньше он не имел дела с мазутом — печи в Макеевке шли на смеси коксовального и доменного газов, смеси высококалорийной, и в дополнительном топливе не нуждались, — но как он не подумал о том, что с наступлением холодов мазут может застыть? Не подумал, как не подумали и другие, потому что до сих пор здесь его не применяли. Однако для него это не оправдание. Обязан был если не знать, то предвидеть.

— Какой с тебя руководитель, когда ты на месяц вперед не видишь! — шипел Кроханов. — Выдумал мазут — расхлебывай!

Положение создалось более чем нелепое: топливо есть, а взять его, использовать нельзя. Так что же, стоять баржонке на приколе до навигации? А в навигацию что спасет? Сойдет лед — она понадобится речникам, и те без колебаний уволокут ее вместе с мазутом. Это им зимой до нее нет дела: какая разница, где стоять — в затоне или в заводе? В заводе даже лучше — простой платный.

Балатьев стал ходить в цех как на каторгу. Стоять рядом со сталеваром, смотреть, как беспомощно, точно овечий хвост, трепыхается в печи слабое, чахлое пламя, было невыносимо. Благо, терпелив уральский рабочий, недовольства впрямую не высказывает, разве только посмотрит укоризненно, но безмолвное осуждение рабочего человека донимало Николая куда сильнее, чем крохановские неистовые разносы. «Котел бы какой-нибудь раздобыть, хоть захудаленький, — как о самом вожделенном мечтал он. — Тогда в баржу можно опустить змеевик, в его зоне мазут будет всегда жидкий, и мытарствам придет конец».

С этой робкой надеждой поехал Николай на Камскую базу металлолома. Чего только не было в кучах негабарита! Станины машин, поломанные грейферы, изоржавленные гребные валы пароходов, огромные цилиндры старых воздуходувных машин, маховые колеса. Не увидел он только котлов. Никаких. А ему бы хоть какой, лишь бы пар давал или горячую воду.

Вот змеевик, который можно было сделать самим, как в насмешку, нашелся. Надежный, толстотрубный. На всякий случай Николай распорядился сразу же погрузить его на платформу узкоколейки и сам сопровождал на шихтовый двор, чтобы рубщики, паче чаяния, не задумали разделать на куски. Но где взять котел? Где?

Змеевик увидел Дранников.

— Что это вы утильсырье на задворках подбираете? — не без язвительности спросил он.

Выслушав объяснение, глубокомысленно посопел и ушел, не произнеся ни слова.

Но вскоре Дранников вернулся к этому вопросу.

Однажды, когда Николай укрылся от людей в своей конторке и даже не снимал телефонную трубку, чтобы не налететь на очередную директорскую выволочку, он появился с загадочно-таинственным видом, сел на второй стул — больше их здесь не умещалось — и бодрым тоном подкинул вопросик, который можно было истолковать и как издевку:

— Так что будем делать, товарищ начальник?

— Если б знал, то делал бы, — безучастно ответил Николай.

— Я не измываться пришел, Николай Сергеевич. Я с советом.

Николай поднял вопрошающие удивленные глаза. От кого-кого, а от Дранникова он до сих пор не то что совета — вразумительного слова не слышал.

— Есть котел, который можно использовать.

— Где-е?

Дранников охлаждающе поводил рукой.

— Сначала давайте кое-что разомнем напрямик, а то привыкли скользить друг мимо друга, как дерьмом обмазанные.

Очень хотелось Николаю сказать, что если кто и виноват в этом скольжении, то только он, Дранников, но удержался. Котел важнее, да и вспоминать былые недоразумения, сводить счеты — мужское ли это дело?

— Поверьте, я теперь всецело на вашей стороне, — зашел Дранников издалека. — Мужик вы что надо, закваску получили хорошую и кумекаете неплохо. До пилы железо резать я б не додумался, мазут применить, что тут греха таить, тоже не допер бы. В вас я не сразу разобрался, злость мешала — очень уж много накопилось ее во мне. То начальник, то зам, то начальник, то снова зам. Если б хоть дельных присылали, не так досадно было бы. А то все курам на смех — ни плавок пускать, ни печь отремонтировать. И получалось: я работаю, а они либо вот в этой забегаловке отсиживаются, — Дранников постучал пальцами по столу, — либо рыбку таскают. А шишки на меня. Осточертело тянуть эту лямку во славу ближнего своего. В мирное время, поверьте, в этом цехе никто лучше меня не справлялся, я это без самохвальства, хоть все и самотужкой, можно сказать, постигал. Вы можете меня понять?

— Понимаю.

— И вот слышу — опять нового начальника прислали. Ну, думаю, снова какой-нибудь хрен моржовый, и снова мне за него вкалывать — я-то не могу допустить, чтоб цех угробили, он мне как родной стал.

— А где же котел? — не сдержал нетерпения Николай.

— Минуточку, — притормозил его Дранников. — Слово вы держать умеете. Вот с медью. Какой козырь у вас в руках был! Помните, когда Кроханов сказал на совещании, что такая ошибка в анализах на заводе впервой? Вы ведь об истории с фосфором тогда уже прослышали. Знаю даже, кто рассказал. Но — молчок. Вот резанули б Кроханову в глаза, что случай этот повторный, что это чистая подделка, — пожалуй, не усидеть бы ему в кресле. Секретарь райкома давно на него целится, да в министерстве медлят. Все недосуг, — видать, других дел, посложнее, невпроворот.

— Что это вы вдруг такой демарш предприняли против Кроханова? Как-никак он ваш приятель, вы ему многим обязаны.

— Да, признаться, надоело в одну дуду с ним петь. Своим умом захотелось пожить. Добро бы не было, а коли есть…

— Верно, был такой соблазн вскрыть фосфорную эпопею, — признался Николай. — Но слово…

— К этому я и веду, — продолжал Дранников. Приподняв кепку, залихватски посадил ее набекрень. — Только пообещайте, что никому ни звука, ни намека. Чтоб не аукнулось потом мне.

— Даю честное слово! — с жаром произнес Николай.

До сих пор Дранников старался не встречаться с ним глазами. Глядел то в пол, то куда-то в сторону. А тут — прямо, открыто. И Николай вдруг увидел, что глаза у него умнющие и грустные, как у человека, знающего, почем фунт лиха.

И снова Дранников повел разговор издалека.

— Мне ведь, по правде говоря, помогать вам незачем. Чем раньше вас снимут, тем лучше мне. Мог бы и не советовать. Подождал бы, пока вас не станет — конец-то все равно один, — и воспользовался б котлом сам. Только ведь война идет, люди гибнут, Россия наша кровью истекает, и давать нынче металла меньше, чем можно давать… это последней стервой надо быть. А я… ну не могу, хоть меня советская власть, по-честному сказать, не обласкала. И лично мне благодарным ей вроде быть не за что.

Балатьеву стало не по себе. Сидит перед ним человек, с которым он, кроме как о деле, ни о чем не говорил, к которому в друзья не навязывался, да и не стал бы навязываться, и вдруг так бесстрашно выворачивает себя наизнанку. А бесстрашно ли? Откровенничать с человеком, судьба которого предрешена, так же безопасно, как с умирающим. И все же…

— Котел, который я имею в виду, отапливает заводоуправление, — наконец-то через путаные заросли рассуждений продрался к финишу Дранников.

Балатьев досадливо махнул рукой. Ждал путевого совета, а получил пшик, да еще с провокационным душком — оставить без отопления служебное здание. Кроханов облает его как свихнувшегося, а если, припертый к стене, и уступит, то служащие заводоуправления проклянут. Сидеть в шубах и валенках в промороженных комнатах… А Светлана? Ей что, в перчатках на машинке печатать?

И он молвил коротко, обобщив все сразу — и оценку затеи, и отношение к ее инициатору:

— Чушь. И вдобавок… воньцой попахивает.

Дранников сник от обиды, подавленно заморгал глазами, но разъяснение его прозвучало спокойно и убедительно:

— Котел, Николай Сергеевич, к вашему сведению, установили всего-навсего три года назад, а до того простыми печами обходились. Кстати, куда теплее было. Печи остались в целости и сохранности, а дров, как вам известно, у нас вдосталь.

5

Светлана с нетерпением ожидала Николая. Принесла воды из колодца, разогрев в печи воду, постирала бельецо, замочила на вечер соленую нельму, чтобы помягчела. Обед у нее давно был готов, роскошный обед для военного времени: суп-затирушка из ржаной муки с микроскопическими кусочками застарелого порыжевшего сала и с луком, предварительно запеченном прямо на плите, картофель и компот из черники, от которого зубы становились черными, как у столетнего деда. Картофель уже успел остыть, а Николай все еще не появлялся.

Но вот скрипнула калитка. Светлана бросилась к окну, выходящему во двор, и уже по походке Николая поняла, что возвращается он с доброй вестью.

— Неужели нашел? — веря и не веря, спросила она, едва Николай переступил порог их обители.

— Представь себе!

Николай подхватил Светлану, приподнял ее и закружил по комнате.

— Ты у меня, Коленька, просто гений! Я ничуточки не сомневалась, что ты раздобудешь котел, чего бы это ни стоило, — стрекотала Светлана, радуясь радости Николая. — Где? Каким образом?

Присвоить себе чужую находку Николай не хотел, выдать ее автора не имел права, но соврать Светлане не повернулся язык.

— Роман Капитонович подсказал. Этот котел вас отапливает.

У Светланы мгновенно потускнели глаза.

— Кроханов ни за что не отдаст его.

— Отдаст как миленький.

Николай принялся умываться. Недавно налитая в умывальник вода была студеной, такую он и любил: освежает не только лицо, но и мозги. Вытираясь, сказал:

— Он далеко не дурак и безошибочно определяет, что можно, а чего нельзя. На том, собственно, и держится. А заупрямится — заставят. Для этого есть и обком, и главки, и нарком, наконец. Только он не допустит, чтоб я в колокола ударил.

Пообедали. Николай с аппетитом и досыта — хлеба-то вдоволь, в горячих цехах килограмм на день, — Светлана же едва притронулась к еде. Оптимизма Николая она не разделяла, и ничего в горло не шло.

— Что сегодня по радио? — Прежде чем сесть на диван, Николай поправил на нем вышитую дорожку.

— Все так же, ничего радостного, — отозвалась Светлана. — Что-то я уже не разберу, где сейчас проходит линия фронта.

Помыв посуду (теперь это можно было делать и холодной водой — на тарелках ни жиринки), Светлана села возле Николая, положила голову ему на плечо, руку на руку и притихла. Тревога не проходила. Очень уж зримо представилось ей, как взорвется директор, когда Николай потребует котел. Паровое отопление сделано при нем, и он несказанно гордился этим своим единственным техническим нововведением.

— Слушай, — прервал ее мысли Николай, — что у Дранникова в прошлом? Почему он советскую власть не жалует?

Светлана приподняла плечи, настороженно взглянула на Николая. Она знала, что Кроханов охотно подбирал себе кадры из людей замаранных, таких легче держать в узде. Но для чего Николаю понадобилось копаться в грязном белье?

— А зачем это тебе нужно? — спросила напрямик. — Чтобы сбить его с ног?

Николай откровенно рассмеялся.

— Светка, да как могло такое прийти тебе на ум?! Просто пытаюсь понять, что он за человек. Неужто бескорыстно посоветовал, из лучших побуждений?

— Думаю, да. Война усилила в людях чувство ответственности за судьбу страны, заставила задуматься о себе — что я такое и все ли делаю как русский человек, вношу ли свою лепту, чтобы приблизить конец войны. А вообще… Разные слухи ходят о нем. Но ты знаешь, как верить слухам…

— Знаю. И все же не все они злонамеренные, кой-каким можно верить, — с шутливой серьезностью отозвался Николай. — Вот, к примеру, расползлись необоснованные слухи, что мы с тобой поженимся, а оказались обоснованными.

Светлана чмокнула Николая в щеку и принялась рассказывать:

— Говорят, подчеркиваю, говорят, — что отец у него участник антоновского мятежа на Тамбовщине, к тому же кровавый участник. Дранников оттуда вовремя смылся, на завод устроился, в техникум попал и, возможно, закончил бы его благополучно, да решил вступить в партию. Вот тогда его и разоблачили. В партию не приняли, из техникума за сокрытие социального происхождения выгнали. Помыкался он по белу свету и нашел наконец тихое пристанище. Только вот всякие приезжие, — Светлана толкнула плечом Николая, — спокойно жить ему не дают. Не надо тебе…

— Ну что ты, детенок, я таким оружием с людьми замаранными воевать не стал бы. Уж лучше открытая война.

Оба замолчали, и обоих бередили одни и те же мысли: удастся или не удастся выманить у Кроханова котел и во что это обойдется?

Первой заговорила Светлана:

— Коленька, может быть, действительно умнее, чем пробивать лбом стену, отойти от нее? Кроханов с радостью отпустит тебя по первому твоему заявлению, хотя ты и номенклатура Главуралмета. А там… Пожурят, пожурят и пошлют на другой завод. Я уверена, что в любом месте, на любой должности тебе будет лучше, чем здесь.

— А ты? — Николай притаил дыхание в ожидании ответа.

— Я? Я приеду, как только позовешь.

Эти бесхитростные слова женщины любящей и уверенной в своем избраннике тронули Николая. Благодарно поцеловал Светлане руку.

— Во всяком случае, до конца года я постараюсь доработать, — проговорил он твердо.

Долго не смог произнести Кроханов ни слова, когда выслушал требование Балатьева отдать отопительный котел в цех. Только глаза его меняли выражение. За удивлением последовало негодование, за негодованием сверкнула лютая ненависть.

— Уй-ди! — угрожающе прошипел он, с трудом сдерживая себя, чтобы не заорать, не разразиться бранью.

— Уйду. Но только получив согласие на котел.

Кроханов крутнул ручку телефона и попросил дежурную соединить его с главным врачом поликлиники. Когда тот откликнулся, заговорил:

— К вам сейчас подойдет Балатьев… Да, да, начальник мартена. По-моему, у него затылок горячий, может, пропишете постельного режима недельки две… Направление? Будет направление.

Вызвав Светлану, приказал напечатать для Балатьева направление в поликлинику.

Светлана перевела вопрошающий взгляд с Кроханова на Николая, снова на Кроханова и мгновенно поняла, что тот задумал.

— Я не нанималась сюда всякую ересь печатать, — сказала, не повысив голоса, с достоинством. — Сами пишите, если совесть позволит! — И вышла.

— Ишь штучка! — окрысился Кроханов. — Пока в девках ходила, ниже воды была…

Ничего не оставалось ему, как достать из папки листок с заводским штампом и написать направление от руки. Сделал он это довольно бегло, расчеркнулся и щелчком подтолкнул листок Балатьеву. Тот скосил глаза на него, явно не желая брать, но, прочитав, заулыбался и взял.

— Ошибок… Высшее образование без среднего? Как это вам удалось? Единственно, что вы хорошо освоили, даже разработали, — это технологию подлости.

Сложив листок, сунул в карман пиджака, из другого кармана вынул бланки заготовленных в три адреса телеграмм, разложил перед Крохановым.

Едва Кроханов прочитал одну из них — наркому, как к лицу его стала приливать кровь, да так быстро, что Николай испугался за его состояние — еще паралич хватит.

— Это шантаж, — еле слышно выдавил из себя Кроханов.

Николай ответил тихо:

— Это не шантаж, это железная необходимость. — Чтобы смять Кроханова окончательно, добавил: — Вы не учли одного: остер топор, да сук зубатый.

— Сука ты, а не сук! — изо всех сил рявкнул окончательно потерявший самообладание Кроханов. — Я такое тебе устрою, что будешь… волочить бедное существование, вот что будешь!

У Николая сжались кулаки. Эх, садануть бы Кроханову между глаз, да так, чтоб искры из них посыпались! Помолчал, укрощая себя, но от грубости не удержался:

— Вас, Андриан Прокофьевич, давно били? Что в Макеевке в ресторане — это мне известно, а вот…

— Сука! — повторил Кроханов в расчете, что Балатьев выполнит свое намерение, и тогда… Тогда ему несдобровать. Фонарь под глазом не такая беда, как этот распроклятый бузотер. С ним надо разделаться навсегда. — Ну, что ж ты пасуешь? — явно провоцировал он. — Ишь, молодец против овец… Испужался?.. Может, аверьяновки нюхнешь для подхрабрения?

Какое-то время они разглядывали друг друга, как быки перед схваткой. Николай боялся, что гнев замутит сознание и, только свершив поступок, он поймет, что произошло. Во избежание этого пружинисто поднялся и выскочил в приемную.

На него во все глаза смотрела насмерть перепуганная Светлана.

Ничего не сказав — двумя-тремя словами ничего и не расскажешь, а задержаться он не мог, — Николай прошел мимо нее, погрозив пальцем, — жест, которого Светлана так и не поняла.

Выйти вслед за ним в коридор она не решилась — в любую минуту директор мог вызвать ее. И действительно, вскоре раздался звонок. Кроханов наказал ей дать команду на конный двор, чтобы подали выезд.

К саням он подошел с верным своим спутником в дороге — с пухлым портфелем, в котором всегда был лабораторный спирт. Водворив драгоценный груз на мягкую подстилку, неожиданно вернулся в приемную.

— Найди своего… идиота… немедленно и предупреди, что я поехал добывать котел. Так что пусть он со своими телеграммами вой попридержит. Как бы не на почту помчал. Ступай туда. — Не увидев у Светланы никакого желания выполнить наказ, сказал примирительно: — Одевайся быстренько, подброшу.

В валенки Светлана влезть не успела, голову покрыть тоже, только накинула шубенку и со всех ног помчалась за Крохановым.

Дежурная уже выписывала последнюю квитанцию, когда, подбежав к Николаю, Светлана тихо передала слова директора и добавила от себя:

— А мне кажется, пусть идут. Отношения у тебя сложились острые, это из текста телеграмм ясно. Пусть там узнают о новых подробностях деятельности Кроханова — пригодится. А находчивость и требовательность тебе в актив запишут.

Несмотря на свою житейскую неопытность, Светлана довольно трезво оценила обстановку, и Николай на секунду замешкался, не зная, как поступить. Но жаловаться было не в его натуре, да и необходимость в этом, как ему показалось, отпала. Приблизил губы к холодному Светланиному уху.

— Пойми, мне не запись в актив нужна, мне до зарезу котел нужен. Вот если он не сделает — запущу.

Дежурная заупрямилась, когда Николай попросил вернуть телеграммы. Номера поставлены, квитанции выписаны, надо было раньше думать.

— А я денег не заплачу, — сказал Николай.

— А я милицию вызову, — пригрозила дежурная.

Пришлось обратиться к заведующему почтой. Благообразный, вежливый, с наружностью сельского попика мужчина сначала принял сторону дежурной, но, ознакомившись с текстом посланий, передумал, вернул телеграммы.

— Что это он вдруг перестроился? — задал самому себе вопрос Николай, когда вышли из здания.

— Кто? Кроханов или этот?.. — отозвалась Светлана.

— Этот…

Сняв с себя кашне, Николай набросил его на голову Светланы, завязал под подбородком.

— Наивненький ты мой! Крыша почты чьим железом крыта? Заводским. Кто крыл? Заводские кровельщики. Понял, что, не приняв такие телеграммы, окажет директору немалую услугу. — Упрекнула: — А все же напрасно ты не послушал меня. С противником надо вести превентивную войну, а ты занял оборонительную позицию.

На следующий день жители поселка увидели необычное зрелище. По улицам медленно двигались расписные сани, в которых важно восседал директор, а за ними запряженные цугом лошади тащили водруженный на мощные полозья, наспех вытесанные из бревен, котел локомобиля, освобожденного от всех движущихся частей — колес, маховика и прочей механики.

Заинтересовался этой процессией и Баских, увидевший ее из окна своего кабинета. Надев полушубок и шапку-ушанку, он выскочил из райкома и, чтобы не задерживать расспросами движение, подсел в сани к Кроханову.

Лицо у Кроханова одрябло от выпитого, глаза все еще были мутные.

— Откуда, куда и зачем? — Баских решил сразу выяснить все его интересовавшее.

Кроханов судорожно сглотнул, подавляя изжогу.

— Везу вот недоумка твоего из петли вытаскивать. Мазут будем паром разогревать. — Он не упускал случая попрекнуть секретаря райкома в пристрастии к Балатьеву и по возможности накапать на него.

— Где взял?

— В колхозе. В аренду до молотьбы дали.

— Дорого обошлось?

— Не больно. Три литра спирта, ну и железа подброшу.

— А если учесть, что полтора ты сам наверняка выглотал, то и вовсе пустяк. — Баских метнул на Кроханова открыто неприязненный взгляд и соскочил на дорогу.

Буквально через день Николай горько пожалел о том, что не внял совету Светланы — не отправил телеграммы. В цехе на доске объявлений был наклеен — не кнопками прикреплен, как обычно, а именно наклеен — новый приказ директора. Что отважился составить его Кроханов самолично, можно было установить по красотам стиля, но смысл был достаточно ясен и даже убедителен.

«Пункт 1. За обморожение мазута, что вызвало его недоставаемость из баржи и недоставляемость к печам, что вызвало у них слабый ход и уменьшенную выплавку, объявить начальнику цеха т. Балатьеву Н. С. строгий выговор.

Пункт 2. За исправление положения, что выразилось в подании предложения подать пар через колхозный локомобиль, заместителю начальника цеха т. Дранникову Р. К. объявить благодарность с премированием месячным окладом и отрезом из шевиота.

Пункт 3. Бюро рационализации срочно подсчитать премию от этой рационализации и предъявить к выплате т. Дранникову Р. К.».

Потуги на лапидарность, несмотря на крайне неприятное содержание приказа, вызвали у Николая неудержимый приступ веселости. И хотя стоять у доски и захлебываться от смеха было неприлично, он ничего не мог поделать с собой. Его буквально переламывало пополам.

Кто-то приблизился к нему сзади, дружески взял за локоть. Это был Вячеслав Чечулин.

— Я, Николай Сергеевич, откровенно скажу, и подойти к вам боялся, думал, сшибет вас с ног этот приказ. А вы… Правильно делаете. Наплюйте и разотрите. А Кроханова к едрене фене. Мы-то знаем: котел требовали вы, это ваша мысль. А где достать его — директора забота, тем более что он по всей округе шарит. Про локомобиль вы знать не могли, и вам не в упрек.

— Я и плюю, — вытирая слезы смеха, беспечно отозвался Николай, подумав, однако, что действия Кроханова — очередная подсечка, и довольно крепкая. За строгим выговором мог последовать выговор с предупреждением, а там недалеко и до увольнения. Кроме того, все приказы поступают в главк для ознакомления и подшиваются в личное дело.

Не преминул высказать свою точку зрения на приказ и Дранников. Он чувствовал себя неловко и, приняв смену, прежде чем осмотреть печи, что делал неукоснительно, предстал перед начальником цеха.

— Вы только не посчитайте, Николай Сергеевич, что это я директора науськал, — сказал он, открыто встретив недоверчивый взгляд Балатьева. — Слово свое я держу крепко, что вам каждый подтвердит. Но тут так вышло, что славу и деньги Кроханов вам отдавать не хочет. А кому-то нужно. Себе он премию выписать не имеет права — по должности думать полагается, на другого выпишет — не отдаст, а у меня он все до копеечки вытянет. Это ж не первый раз.

Беззастенчивая до цинизма откровенность сразила Николая. Ведь понимает Дранников, больше того — знает наверняка, что дни начальника сочтены и играть с ним в прятки резона нет.

Неохотно возвращался он домой, ожидая, что Светлана встретит его упреками: говорила, мол, тебе, не послушал — придется пожинать плоды своего либеральничания. Но на сей раз Светлана была милостива, встретила шуткой:

— Ну, Коленька, ожидай следующего приказа: «За непринятие законной жены в собственные объятия и оставление ее на чужое усмотрение…»

Николай рассмеялся и сразу почувствовал, что напряжение исчезло и на душе стало легко.

6

Начальник строительного цеха Иустин Ксенофонтович Чечулин решил, что испытание на надежность. Балатьев по всем параметрам выдержал, настало время повести его в заповедные места на охоту. У Иустина Ксенофонтовича не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Балатьев доживает в Чермызе последние дни, надо же чем-то порадовать этого достойного человека. И в памяти его не хотелось остаться вруном и обещалкиным. Пусть знает, что уральцы слово держать умеют.

Встретились они, как заговорщики, ровно в час ночи за поселком у пятого телеграфного столба — об этом договорились заранее — и ходко зашагали по укатанной санными полозьями дороге, по которой, как по льду, мягко и бесшумно неслась поземка.

С одной стороны дороги, отступив от нее, стеной стоял вековой хвойный лес, с другой тянулись бесконечные вырубки с пнями, прикрытыми высокими снежными шапками, и с островками молодой, еще не окрепшей поросли.

Небо провисло пустотой, а круглая, словно очерченная циркулем, луна светила так ярко, что было видно, как то здесь, то там струился в воздухе снег, обваливавшийся с потревоженных ветерком лапчатых ветвей.

Прошагали с полкилометра и, обсосав заводские события, принялись обмениваться впечатлениями о событиях фронтовых.

— Страшновато мне стало, — признался Иустин Ксенофонтович, — когда услышал, что Ростовское направление появилось. На Кавказ, сволочуги, рвутся.

— Не это страшно, — возразил Николай. — До Кавказа они еще покряхтят. Меня больше беспокоит, что Можайск взят. А если учесть, кто к Калининскому и Волоколамскому направлениям прибавилось Тульское, то картина создается грустная: рвутся фрицы к Москве, наверно, в кольцо взять задумали.

— Так что же… — Иустин Ксенофонтович не закончил фразу то ли потому, что поскользнулся, то ли не посмел высказать страшное предположение.

— Нельзя… нельзя ее сдавать, — с болью в голосе проговорил Николай. — Это вам не восемьсот двенадцатый год, когда впустили, заморозили и выгнали. Нынче и противник не тот, и Москва не та. Притом, дорогой Иустин Ксенофонтович, Москва — отнюдь не географическое понятие. Это — символ.

— Вот и насчет Донбасса говорили — не сдадим, — припомнил Иустин Ксенофонтович.

Балатьеву претило делать прогнозы и слушать их. Когда глубоко штатский человек пускается в рассуждения о стратегии войны, высказывает предположения и выносит приговоры, он уподобляется неучу, который с видом знатока ставит диагноз и дает советы больному. Нахлобучив поглубже шапку, выданную «напрокат» Вячеславом, сокрушенно покачал головой.

— Не будем, Иустин Ксенофонтович.

— А и правда. Зачем? Думальщики у вас повыше. А нам? Нам робить. Денно и нощно. Чтобы германца поганого поскорее с нашей земли к едреной матери чухнуть.

— Патронов достаточно захватили?

— Семь штук. А больше для чего? На обратном пути каждый грамм скажется.

— Тяжелее всего идти с охоты порожним, — заметил Николай. — Когда настроение хреновое, и ружье тяжелым кажется, и патронташ хоть бросай. А когда с добычей — ноги сами несут.

— Посмотрим, как они понесут нас обратно. Девять часов пути беспривального, а с привалом… Оттуда я сам меньше чем за двенадцать не доходил. Груз, да подобьешься… А я, поверьте уж, ходок из ходоков. — Иустин Ксенофонтович молодецки хохотнул. — По лесам, конечно, не по девчатам.

— А я и по лесам не ходок, — на всякий случай предупредил Николай.

Вспомнил, что этого опасалась и Светлана, пытаясь отговорить от охотничьей вылазки. «У нас места глухие, — говорила она, — поселки редкие, а к северу и вовсе километров за сто жилья не встретишь. К лесу привыкнуть надо, а ты где его видел? Заблудишься, не выберешься». — «Так мы же вдвоем». — «Все может случиться. Разойдетесь, потеряетесь — и ты один на один с лесом. А лес чужаков не любит. И люди в том краю чужаков не любят. Там знаешь кто поселился? В основном высланные».

— Неужели нельзя было лошадь добыть да подъехать? — спросил Николай Чечулина, когда прошли километра три.

На губах Иустина Ксенофонтовича появилась снисходительная усмешка.

— Рановато ты, охотничек, о лошадке возмечтал. Нельзя на лошадке. Во-первых, при ней человек нужен, а секрет, который знают трое, уже не секрет, во-вторых, проезжей дороги туда нету. Она только вначале. Дальше пойдут тропы да болота.

— Первого довода можно было бы не приводить, достаточно второго: нет дороги, — хмуро обмолвился Николай.

— Можно бы, — согласился Чечулин. — Это я нарочно напомнил, чтоб не сболтнули где.

От досады Николай сплюнул и ускорил шаги, точно хотел оторваться от своего недоверчивого спутника.

— Ну сколько можно об этом? Вы-то меня знаете.

— Вот потому и веду, что знаю, а то б в жизни не повел. Кроханова немилости как дурного глаза боюсь, а вот же не веду. Так и сяк подмащивается. И с просьбами, и грозил, а не веду — и все тут. Этот уголок для меня как вотчина, как собственное охотничье угодье. Захочется зайчатины — потопал. У иных заповедные грибные места есть, да нипочто не скажут, а у меня охотничье. И здорово как хорошо, что от проезжей дороги далеко, а то б давно зайца выбили.

Дорога и впрямь перешла в узкую тропу, которая внезапно оборвалась, и началось бездорожье. Пошли лесом, сплошным, дремучим, нагоняющим глухую тоску своей заупокойной тишью.

«Не приведи господь очутиться тут одному, — думал Николай, — тем более человеку, мест не знающему, да еще степняку, привыкшему к открытым взору просторам».

Как ориентировался в этой негляди Чечулин, Николай понять не мог, тем более что луна часто ныряла в гущу облаков и не спешила явить миру свой лик. Пошлет время от времени тусклое, льдистое свечение и вновь исчезнет. Но шел Иустин Ксенофонтович уверенно, словно по шоссе с дорожными указателями.

— Можно и с другой стороны подобраться к моим угодьям, там дорога полегче, безболотная, — сказал Чечулин, — но в таком разе километров двадцать лишних надо делать.

К замерзшему болоту подошли, когда луна снова забаррикадировалась облаками. Будь Иустин Ксенофонтович один, зашагал бы по нему не раздумывая, но напарник по кочкам не обхожен. Решил дождаться, когда ночное светило приступит к своим прямым обязанностям и кочки станут различимы.

— Прибился небось? — осведомился Чечулин, незаметно для самого себя перейдя на «ты». — Посидим, что ли?

Расчистив от нагрудившегося снега рукавицей поваленный ствол, он уселся. Сел и Николай.

— В валенках непривычно, — посетовал. — Как в колодках. А вы? Не умаялись? Одеты ведь…

На Чечулине было все фундаментальное. И шапка из собачины — волосье на ней торчало стрехой, — которую время от времени снимал, чтобы вытереть пот, — настолько была тепла, — и овчинный тулуп, и сшитые из овчины рукавицы, и толстенные пимы, к тому же подшитые войлоком.

Покопавшись в походной сумке, Иустин Ксенофонтович извлек из нее и протянул Николаю небольшую, с горошину, засушенную ягоду.

— Вот эту штуковину за щёку — и держи.

— А как ее зовут? — Николай недоверчиво повертел перед глазами ягоду.

— Ложи, ложи и держи. Почувствуешь что — скажу как.

Болото оказалось широким. Коротконогий, с виду неуклюжий, увальневатый, Иустин Ксенофонтович перемахивал с кочки на кочку с акробатической ловкостью и вызывал у Николая невольную зависть. Сам он то и дело срывался с кочек и, чертыхаясь, не без труда взбирался на них.

— Как же назад с добычей? — озаботился Иустин Ксенофонтович.

— Вот об этом я сейчас и подумываю.

— Придется тебе кругаком по лесу. Хоть дальше, но безопаснее и вернее. А то, не дай бог, ногу подвернешь или сломаешь, как мне тогда с тобой? Волоком, что ли? Этак и в отталину угодим. Есть такие ловушки: сверху корочки наледи, а ступишь — буль, буль… Кочка — она надежная, а эти… — Иустин Ксенофонтович поколотил намерзь носком валенка и заключил: — Рисково. Оступишься — бултыхнуться можно. — И опять легко, размашисто, точно играючи, прыг-скок, прыг-скок по подушечкам кочек.

Николая взяла оторопь от предостережений вожака. Пошел медленнее, но это не помогло — стал соскальзывать чуть ли не с каждой кочки. Искусство ходьбы по обледенелым кочкам как раз и состоит в быстроте передвижения: ступив на нее ногой, надо мгновенно, пока не потеряно равновесие, переступить на следующую. И так без задержки дальше.

Чечулин уже добрался до земной тверди — впереди неподвижно маячил огонек его цигарки, — а Николай все еще неловко, балансируя, перемахивал с кочки на кочку.

Отдышаться ему не пришлось. Иустин Ксенофонтович, чтобы не терять дорогое время, сразу наладился дальше, рыхля нетронутый снег.

Небо мало-помалу вызвездило, и теперь в полумраке полыхавший искорками залежалый снег казался даже красивым. Лес сосновый сменился лесом березовым, потом пошел смешанный лес, где березы с проволочно-тонкими веточками выглядели раздетыми рядом с пышными елями, распростершими свои широкие лапы над самым над снежным покровом, потом потянулся осинник, потом снова сосна — и так без конца и края.

К своему удивлению, Николай усталости больше не ощущал. Когда он сказал об этом спутнику, тот удовлетворенно крякнул.

— Это она, ягодка, что у тебя за щекой. Лимонником называется. Тело подкрепляет и дух бодрит. Слышал про такие?

— Где-то что-то… А, от мамы. Она у меня фельдшер.

— А отец?

— Отец с финской не вернулся. Юрисконсультом был на металлургическом.

— Финская война нам дороже обошлась, чем показалось спервоначала. Здорово она Гитлера ободрила, — сокрушенно произнес Иустин Ксенофонтович.

— Больше всего Гитлера европейские страны ободрили. Щелкал он их, как орехи, одну за другой. Особенно Франция, которую захватил, бросив лишь несколько дивизий, тогда как Франция могла бросить несколько десятков.

— Почему ж так? Растерялись? Или не поверили в свои силы?

— Может, растерялись, может, сочли свое поражение фатальной неизбежностью.

— Фа-тальной?.. — Иустин Ксенофонтович не уразумел этого слова.

— Фатум — судьба по-латыни, — пояснил Балатьев. — Стало быть, судьбой предопределенной.

— Ну уж… — фыркнул Иустин Ксенофонтович. — Скорее всего, решили, что лучше сдаться бескровно, мирно…

— …что Гитлер оценит это и отнесется ко всей нации милостиво, — добавил Николай. — Вопрос этот не из простых, Иустин Ксенофонтович. Поди отгадай. Много тут непонятного. Такая держава, с военными традициями, неприступная линия Мажино — для кого, собственно, она строилась, как не для Германии? — и… за несколько дней… Было с чего уверовать Гитлеру в свои исключительные возможности, возомнить себя Бонапартом двадцатого века.

— А я, старая задница, признаться, считал, что запасы оружия, да и всего протчего в неметчине пооскудели, куда ему, псу оголтелому, на нашу Россию-матушку лезть.

— Запасов у него было вдоволь — вся завоеванная Европа, и союзнички на него из страху да по понуждению хребты гнули.

— Поди ж ты! — Иустин Ксенофонтович, как оказалось, впервые открыл глаза на эту истину. — Мой сообразильник, выходит, мало чего стоит. Ну, а уроки истории нипочем? — все же не сдавался он.

— Уроки истории подчас заканчиваются тем, что из истории не извлекают уроков.

— Гады! Стервятники в человеческом обличье!

Иустин Ксенофонтович принялся в хвост и в гриву поносить Гитлера. Каких только словечек не повытаскивал он из закоулков памяти!

Уже рассветало, когда выбрались из леса. Пространство, охватываемое глазом, сразу раздвинулось, и новое болото предстало перед путниками угрожающе большим.

— Ну как, перемахнем с ходу? — Чечулин с некоторой пристыженностью скосил глаза на своего подопечного, хотя стыдиться было нечего — он ведь предупреждал, что путь будет далекий и трудный.

Николай изобразил на лице нечто вроде бодрой улыбки.

Пошли. Кочки попадались всякие. И плоские, пухлые, как подушечки, на которых можно было постоять, отдышаться, и узкие, да еще островерхие, где нога с трудом умещалась, — с такой надо было сразу перескакивать на следующую; одни располагались почти что рядом, другие — не дошагнешь, приходилось прыгать. Ох уж эти кочки, будь они неладны!

И когда Николаю показалось, что он не сможет сделать ни шага дальше — ступни одеревенели, плечо занемело и уже не ощущало свою ношу, — Иустин Ксенофонтович, ухнув, торжественно объявил:

— Держись, Николай Сергеевич! Подходим! Вот они где, зайчишки!

Место на первый взгляд было неказистое, ничем не примечательное. Узкую долину с замерзшим извилистым ручьем и редким лозняком окаймляли невысокие холмы, на которых черной гущиной стоял бор. Снега здесь оказалось до странности мало, и залег он неравномерно — кое-где наметами, а местами даже не покрывал землю, и она рыжела высохшей мертвой травой.

— Второй уговор помнишь? — строго спросил Иустин Ксенофонтович.

— Помню. Не больше пяти.

— Тогда разошлись. Ты налево, я направо. Сойдемся здесь.

Взяв ружье на изготовку, Николай двинулся к ближайшему кусту, но, как он, настроенный скептически, и ожидал, в кусте ничто не шевельнулось, никто из него не выскочил. Пошел дальше и остановился от яростного окрика спутника:

— Не так! Не так! Стой и всматривайся!

— Есть!

Николай двинулся к следующему кусту. И снова окрик:

— К тому, к тому вернись!

«Чудит старик, — решил Николай. — Да и какой, к черту, заяц после такого галдежа?» Однако же, чтобы не портить ни настроения своему напарнику, ни отношений с ним, вернулся на прежнее место, затаился у куста, вглядываясь в переплетение ветвей и бурьяна, и совершенно неожиданно заметил уставившийся на него из глубины зарослей немигающий светло-коричневый глаз. Руки мелко задрожали. Дрожь эта была отнюдь не охотничьим возбуждением. Она больше походила на дрожь от испуга. Не подняв ружья, чтобы не сделать резкого движения, а лишь чуть наклонив стволы, Николай нажал спуск.

Когда развеялся дым от выстрела, глаза уже не было. Николай подумал, что либо то была галлюцинация, либо он промахнулся, так как выстрелил не целясь. Но тут на сером пятне, которое принял за высохший мох, появилось пятно красное. Он! Забрался в куст, вытащил зайца.

— Ну, что я говорил? — услышал торжествующий возглас Иустина Ксенофонтовича, который так никуда и не двинулся, твердо зная, что в этом благословенном месте торопиться не след. И действительно, увидев пробегавшего шагах в двадцати зайца, он даже взглядом за ним не проследил — настолько был уверен в охотничьем своем фарте.

— Что же вы?! — досадливо крикнул Николай.

Заяц был уже шагах в сорока, когда Николай вскинул ружье и выстрелил. Ткнувшись носом в землю, зверек перекувырнулся через голову и застыл как пригвожденный.

Иустин Ксенофонтович укоризненно покачал головой.

— Негоже стрелять в убегающего. Ежели убегает — не такой уж он дурак и потому заслуживает снисхождения. А еще — при такой стрельбе подранки могут быть. Изволь бить только сидячих, как твой первый.

С трудом удержался Николай, чтобы не рассмеяться. Он уже понял, что лихая стрельба задевает самолюбие напарника, что стреляет тот лишь по неподвижным целям — так вернее. Но сказал не без укоризны:

— Это уже не охота, а убийство.

Не прошло и часа, как они отстрелялись. Выбрав сухой, устланный хоть и стылым, но все же солнышком пригорок, перекусили, отдохнули и стали собираться в обратный путь. Иустин Ксенофонтович отрезал зайцам головы и лапы, выпотрошил их, отчего они, естественно, сильно сдали в весе. Николай же, несмотря на уговоры, наотрез отказался последовать примеру бывалого охотника, увидев, как неприглядно выглядит добыча после такой обработки. Ему хотелось принести домой пятерку зайцев не изуродованных, не искромсанных.

Иустин Ксенофонтович обладал не только опытом, но и твердым характером, решения принимал быстро и назад не пятился.

— В таком случае ты тем более со мной старой дорогой не пойдешь, — непреклонно заявил он. — Смеешься — зряшных пять килограммов! А я кругаком не пойду. Шутка ли — лишних двадцать километров топать!

Уперся один, уперся другой — что тут поделать? Разошлись по разным дорогам.

— Держи солнце с правого боку! — наказал на прощанье Иустин Ксенофонтович.

Николаю предстояло отвалить километров семь нехожеными тропами до проселка, потом чуть поменьше до большака, а там, чем черт не шутит, случится — и подбросит кто хоть сколько-нибудь попутными санями.

Лес на пути однообразный, бесприметный. Единственный ориентир — солнце. Прикрытое легким застилом облаков, оно потеряло свои очертания и казалось размытым пятном охры, некстати брошенным неумелой рукой. Но вскоре облака сгустились, пропал и этот единственный ориентир. А тут еще замело, запуржило. Пришлось идти наугад.

На одной из полян Николаю попалась одинокая сосна. Ветви ее на всю высоту были срублены, и по голому, как телеграфный столб, стволу до самой вершины поднимались прибитые перекладины. «Никак, специально для заблудившихся». Сбросив на снег добычу и ружье, Николай стал взбираться наверх. Перекладины были прикреплены давно, крупные корабельные гвозди изоржавели, дерево кое-где прогнило, того и гляди какая перекладина расколется, сломается, оторвется, не успеешь опомниться, как шарахнешь вниз. И все же, напрягаясь, он поднимался все выше, чтобы определить, в каком направлении следует двигаться. Вот и последняя перекладина. Посмотрел окрест — всюду сплошняком лес и нигде ни дымка. Уж не в ту ли сторону подался он, где, как уверяла Светлана, на сто километров живой души не сыщешь?

Ругнул себя, что отстал от Чечулина. Лучше бы с кочки на кочку, да рядом. Вспомнил наставительное Светланино: «К лесу привыкнуть надо».

Осторожно спустился вниз и уже с неприязнью взглянул на распластанных на снегу зайцев. Выглядели они если не эффектно, то, во всяком случае, впечатляюще. Это вот желание сохранить внешний вид добычи и подвело его.

Куда идти? В направлении, какое подсказывало чутье? Но чутье как раз ничего определенного не подсказывало. Он знал, читал где-то, а может быть, слышал, что заблудившиеся часто кружат, причем главным образом в левую сторону. Шел бы по равнине, мог бы сверяться со своими следами, выдерживая их по прямой. А здесь, в лесу, следы мигом терялись за деревьями. И лес тут был какой-то мрачный, дремучий — ни полян, ни просек.

И вдруг после долгого бесполезного блуждания, когда силы, казалось, были на исходе и от потери ориентировки стала брать оторопь, выглянуло солнце. По выглянуло не справа, как ждал, а за спиной. Это означало, что он сбился с нужного направления и забрался в чащобу довольно далеко.

Пошел увереннее и быстрее, разгоняя накопившийся в теле холод, неуклонно держа солнце с правой стороны, как и наставлял его, благословляя в самостоятельный путь, Чечулин. Покуда пересекал сосняк, шагалось легко — сосны стояли поодаль друг от друга, как мачты на голой палубе, когда же его сменил березняк да пришлось продираться сквозь молодую поросль, и шаги, и груз становились все тяжелее. Пришлось пожалеть, что прихватил и лишние патроны, да целых двадцать штук, и складной туристский нож с ложкой, вилкой и многочисленными лезвиями на все случаи походной жизни.

Уже догорал скупой желтоватый зимний закат, когда Николай выбрался на проселочную дорогу. На душе сразу полегчало. Та это дорога, о которой говорил Чечулин, или не та — все равно она приведет к людям, к жилью, где можно будет отдохнуть, а главное, узнать, как кратчайшим путем добраться домой.

При мысли о доме к сердцу прилило тепло. Да, у него теперь был свой дом, захудаленький, но свой, — он снова вернулся в избушку, в которую нагрянула было Лариса.

С трудом передвигая ноги, обутые в тяжелые валенки, — все же тренировки в такого рода ходьбе не было, — долго шагал по плохо укатанной дороге, пока наконец не услышал звук колокольчика — навстречу ехал почтарь. Поравнявшись с одиноким путником, почтарь остановил лошадь, вывалился из розвальней. Маленький, тщедушный мужичонка с редкой, как выщипанной, бородкой клинышком, весь утонувший в огромном тулупе, с завистью оглядел добычу.

— Откуда и куда? — спросил с затаенным любопытством.

— В Чермыз.

Почтарь выразительно присвистнул, что, должно быть, означало: ничего себе расстояньице.

— А откуда?

Николай не мог выдать охотничьи угодья Чечулина и показал в сторону, противоположную той, где был.

— Это что ж, никак у Власьевой заимки?

— Да, неподалеку, почти рядом, — обрадовался подсказке Николай.

— Справа или слева?

Почтарь оказался не только дотошным расспросчиком, но и доброжелательным человеком. Подробнейшим образом, используя для наглядности жесты, он разъяснил, где свернуть на встречающихся развилках, и, ширя глаза, предупредил, чтоб в Петрушине ни в одну избу не заходил, оттого как люди там — звери. Из ссыльных. Их даже в армию не берут. На улице, может, и не тронет, но из избы не выпустит.

— Я и сам когда через енти выселки еду, вот за енту штуку держусь. — Распахнув тулуп, почтарь с гордостью похлопал рукой по огромному «ковбойскому» «смит-вессону», торчавшему из-за пояса.

Николай вошел в Петрушино, когда луна была высоко в небе и светила вовсю. На исходе почти сутки, как он на ногах, не было уже никакой мочи двигаться дальше. Вспыхнуло почти непреодолимое искушение зайти в первую же попавшуюся избу, посидеть, вытянув ноги, проглотить чего-нибудь и особенно попить горячего, но он подавил его. Слишком уж большой соблазн представляло для обитателей Петрушина охотничье ружье. Заложив за щеку одну из ягод лимонника, предусмотрительно навязанных Чечулиным, поковылял, уже не глядя по сторонам, дальше.

Поселок состоял из одной улицы, длинной-предлинной, — все тянулась и тянулась она ровной линией вдоль дороги, почти сплошь обстроенной новыми добротными домами. Электрического освещения не было, сквозь наглухо закрытые ставни кое-где просвечивал слабый желтый свет керосиновых ламп. Сторожевые псы выполняли свои обязанности прилежно, и от первого до последнего подворья Николая сопровождал разноголосый собачий лай. Потревоженный ими, где-то сдуру загорланил петух, его с сонной обессиленностью поддержали другие.

Сразу за поселком начинались открытые безлесные места. Равнина, на которой оказался Николай, походила на донецкую степь в зимнюю пору и навеяла грусть. И посейчас трудно было смириться с мыслью, что этот край отторгнут врагом и «курганы темные, солнцем опаленные», находятся за чертой, разделявшей два мира.

Вдали на дороге отчетливо обозначалось черное пятно — кто-то ехал на санях без колокольчика. Колокольчик был привилегией почты, по его звуку все беспрекословно уступали ей дорогу. Кстати, уступить дорогу в этих местах дело не такое уж простое. Укатана она всего на ширину колеи, свернет лошадь чуть в сторону — тотчас окажется по брюхо в снегу. А ежели сани с грузом, то требовались и сноровка, и время, а подчас и помощь, чтобы выбраться на дорогу.

От черного пятна отделилась черная же точка и помчалась навстречу Николаю. Не сразу понял он, что на него мчит огромный, с теленка ростом, волкодав, а когда понял, спохватился, сбросил с плеча ружье, взвел курок.

Захлебываясь от лая, волкодав стал кружить вокруг него, норовя зайти сзади, за спину, и заставляя Николая тоже крутиться. Мужик не отзывал пса, хотя он продолжал яростно атаковать.

В конце концов Николаю надоело играть роль затравленного. Он выстрелил в землю. Пес с перепугу кинулся прочь по нетронутому снегу и, лишь оказавшись от путника на почтительном расстоянии, снова залился лаем.

Только теперь мужик подал голос:

— Какого черта в собаку стреляешь, язви тебя!..

Остановив лошадь и черно матерясь, он вылез из саней и зашагал к Николаю. Бородатый, в меховой шапке, в огромном длинном тулупе, он смахивал на медведя, поднявшегося на задние лапы.

— А ты какого черта ее не отзываешь? — довольно спокойно ответил Николай промерзлым голосом, еще не определив степени опасности. И вдруг насторожился.

Левой рукой гигант остервенело размахивал, а правая была опущена и отведена назад. Не оставалось сомнения, что в ней он держал что-то грозное.

— Не подходи, стрелять буду! — Николай взвел курок второго ствола.

— Стреляй! — Левой рукой гигант распахнул полу тулупа, под которым оказался еще полушубок, и шел вперед, по-прежнему держа правую руку опущенной.

— Стой!

Никакого внимания. Одно натужное сопение в ответ.

«Пьяный, что ли?» От этой мысли легче не стало. Какая разница? Ни пьяного, ни трезвого распаленным подпускать нельзя. Петрушинец, наверно.

— Стой! — что было мочи крикнул Николай и поднял ружье к плечу.

Выпятив ошалелые глаза, гигант бесстрашно продолжал наступать. Расстояние сократилось до семи-восьми шагов.

Николай понял, что дальше медлить нельзя. Дать предупредительный выстрел в воздух? Но в ружье у него только один патрон, правый ствол он не перезарядил после выстрела — не выработался еще у него автоматизм, заставляющий охотника закладывать в ружье новый патрон по инерции.

— Стой, мать твою!.. — Николай выжал из голоса все оставшиеся силы и… сделал шаг назад.

Нападающий продвинулся на шаг вперед. Так и пошло: один — шаг назад, другой — шаг вперед. Неторопливо, испытывая обоюдную выдержку.

«Вот и найди выход из положения, улови то мгновение, когда придет время выстрелить, — метался мыслями Николай. — Сколько должно остаться шагов? Четыре, три?.. И как это — всадить заряд в человека? И куда всадить? В ноги? Но они закрыты тулупом и валенками…»

И тут он с ужасом вспомнил, что левый курок у него, случается, дает осечку.

Снова отступил назад и внезапно провалился по колено в снег. Сообразив, что сошел с дороги, что дальше пятиться некуда, держа стволы на уровне груди гиганта, затих в решимости отчаяния: еще один шаг — и он спустит курок.

И тут произошло неожиданное. Пока Николай кричал, предупреждал, угрожал, это не оказывало на верзилу никакого воздействия, а когда затих, тот понял, что наступил критический момент, и остановился. Подняв правую руку — в ней оказался топор, — погрозил им, громовито матюгнулся и заспешил к саням.

Погружаясь все глубже в снег, Николай на всякий случай отошел подальше от дороги — топор можно запустить и на расстоянии.

— Ну погоди, падло, сейчас соберу мужиков, догоним — будет ужо тебе похлебка! — разухабисто крикнул верзила и стегнул лошадь.

«Прохладится — остынет», — решил Николай, выбираясь на дорогу и на всякий случай закладывая в двустволку патроны, заряженные пулями. Пули, конечно, не спасут его, если нагонит ватага, однако же он почувствовал себя увереннее.

Вскоре дорога вывела его на большак, на тот самый большак, о котором говорили Чечулин и почтарь. Но не успел он сделать и полсотни шагов, как до его ушей донеслось улюлюканье. Оглянулся. Трое мужиков, стоя на трех санях, во весь опор гнали своих буцефалов, догоняя его. Кругом равнина, ни дерева, ни пенька, за которым можно было бы укрыться, из-за которых можно было бы отстреливаться.

— Поохотился… — вырвалось у Николая, и он не узнал своего голоса. Хриплый, чужой, посторонний.

А преследователи между тем приближались. «Эх, пощадил бандюгу, не выстрелил…» Бросив зайцев на обочину, собрался было залечь в снег, чтобы не торчать мишенью, как услышал рокот мотора. По большаку, светя фарами, мчалась легковая машина.

«Остановится или проскочит мимо?» Николай стал посреди дороги лицом к машине, опустил ружье на землю, чтобы не отпугнуть едущих, и широко раскрылил руки. «Могут и проскочить — большак достаточно широк. Тогда — амба. Глупо все, глупо… Люди гибнут на войне, а я…»

Машина вильнула в сторону, объезжая его, и в этот момент лошади выскочили на большак. «Проехала…» Николай поднял ружье и побежал к обочине, чтобы залечь там. Но вдруг скрипнули тормоза, машина пошла юзом и, скользнув, как на полозьях, остановилась поперек дороги. Остановили лошадей и возницы.

Из машины выпрыгнули Светлана и Баских. Подбежав к Николаю, Светлана обхватила его руками, прижалась. А он стоял безучастный, со взмокшим от нервного напряжения лицом и только следил глазами за своими преследователями. Передний возница начал уже было разворачивать, но вовремя подоспевший Баских взял лошадь под уздцы.

— Здорово, мужики! Куда это собрались среди ночи?

— На охоту, — пробасил вожак, стараясь придать голосу беспечность.

Николай сразу узнал этот голос. Он принадлежал бородачу.

— По какому зверю?

— Вестимо, по какому. По зайцу.

— Крупноватого зайца выбрал, сволочь, — прохрипел Николай.

Из задних саней вылетел какой-то небольшой темный предмет и провалился в снег.

— Гриша! — окликнул Баских шофера. — Видел?

— А как же!

Из машины выскочили еще двое: шофер и с ружьем наперевес Иустин Ксенофонтович.

Шофер полез в снег, долго топтался в нем, шарил и наконец довольно свистнул. В руках у него был обрез. Иустин же Ксенофонтович, покопавшись в соломе передних саней, извлек из нее двустволку. Подержав ее в руках и оценив по достоинству, сказал в похвальбу мужику:

— Хорош хозяин, ладно ружьишко содержишь. — Открыл патронник, достал патроны. — И стрелок, видать, отменный — на зайца с пулями идешь. Я вот дробью, и то не всегда попадаю.

Молчал бородатый детина, только глаза его люто поблескивали из-под нависших бровей, как у пойманного зверя.

Баских поискал оружие во вторых санях и не нашел. Но шворень обнаружил увесистый — быка можно оглоушить.

— Все плачетесь, идолово семя, что зря вас обидели, а как были волками, так и остались, — с неприкрытой враждебностью сказал он.

— Нечего нам страху нагонять, начальник. — Бородатый вызывающе потянулся к передку саней. — Не таковские мы, чтобы испужалися. Все видывали. Как скот какой гнали нас сюда… — пустился жалобить он. — Да вот выдюжили, отстояли жизню свою. На голом месте да при морозе лютом. Тебя бы сюда в те года — какую песню запел бы.

— Нечего горемычными притворяться! — пошел в атаку Баских. — Вы все тут как князья живете! Попробуй обратно вас — небось взвоете. — И добавил обманчиво миролюбивым тоном: — Что ж, мужики, поохотились, начудесили — и шабаш, поехали-ка в Чермыз. Впереди нас. И не вздумайте драпать. Давайте так уж, по-благородному. Чтоб без стрельбы обошлось. Все равно далеко не ускачете.

Когда стали усаживаться в машину, хозяйственный Иустин Ксенофонтович вдруг вспомнил:

— А зайцы где?

— Да вон на дороге, — повеселев, отозвался Николай и пошел подбирать забытую добычу.

Чечулин заговорщицки склонился к Светлане.

— Держи его в узде, Светка, не то не сносить ему головы. — И зачмокал цигаркой, которая никак не раскуривалась. — Табак, видать, отсырел.

Долго ехали молча. Впереди — шофер и Баских, на заднем сиденье — остальные. Светлану усадили посередине, чтобы было теплее. И все равно ее бил озноб. Перенервничала и никак не могла успокоиться.

— Ты меня прости, Коля, что одного отпустил, — виновато заговорил Иустин Ксенофонтович, длинно и глубоко вздохнув. — Беспартийность подвела.

— А это при чем? — сквозь усмешку спросил Баских, не повернувшись: он зорко следил за едущими впереди.

— Да не верил я, что такие они подлюги. Думал, люди все-таки. Даже жалел иногда. Попадали вроде и зазря некоторые, несправедливо. Фу-ух!.. — расслабился Иустин Ксенофонтович.

— Те, которые несправедливо, как ни странно, менее лютуют, — заметил Баских и обратился к Николаю: — Вы, Николай Сергеевич, скажите спасибо Светлане. Это она забила тревогу. Узнала, что вам идти через Петрушино, — сразу ко мне. А Григорий, как на грех, мотор разобрал. Пока из дома прибежал, пока собрали… Вот будет номер, если заглохнет.

Григорий в охотку рассмеялся.

— А мы тогда лошадок запряжем и этих бугаев в пристяжку.

— М-да! — Баских потрепал шофера по плечу. — Представляю себе такой въезд в поселок.

Только нареченные супруги за всю дорогу не проронили ни слова. Светлана продела свою руку под руку Николая. Почувствовав прерывистое дыхание возле своего уха и мелкую дрожь, которая занялась в нем от пережитого, крепко прижалась. И Николай вдруг ощутил в душе блаженный покой, сладость которого способны понять только те, кто благополучно выскочил из серьезной передряги.

Очередной приказ Светлана писала с внутренним удовлетворением. За самовольную отлучку с завода Кроханов объявил начальникам мартеновского и строительного цехов выговора. Это вполне соответствовало намерению Светланы отбить у Николая желание предпринимать охотничьи вылазки. Позволил себе два раза — и оба с такими злоключениями.

7

Снова пошла в цехе хоть и напряженная, но ритмичная работа. Локомобиль, рассчитанный на солому, прекрасно работал на дровах, и мазут в обогреваемом змеевиком пространстве постоянно был жидким. Балатьеву удалось раздобыть и установить насос для выкачки мазута, больше его не черпали ведрами. Об этом участке можно было и забыть, но перестраховки ради Балатьев проверял его ежедневно.

Спокойствие, однако, продолжалось недолго. Как-то среди ночи его разбудил телефонный звонок.

— Не доставили известняк с Камской базы, можем стать, — без лишних слов доложил Аким Иванович. — Паровоз застрял на полдороге.

Известняк Кроханов держал на складе Камской базы, и сколько ни воевал Балатьев, ему никак не удавалось создать необходимый запас на шихтовом дворе.

Попросил телефонистку вызвать директора. Та сначала отнекивалась — очень уж не любил Кроханов, когда его будили, бранился, — но Николай настоял на своем.

Не то со сна, не то от раздражения директор спросил хрипло:

— Чего еще тебе?

Николай доложил о создавшемся положении, попросил воздействовать на транспортников. Ничего не ответив, Кроханов положил трубку — думай что хочешь, поступай как знаешь.

Проснулась Светлана, повернулась с боку на бок, обеспокоенно оторвала голову от подушки.

— Что? Что там такое?

— Спи, спи, детка. Досматривай сон.

Светлана послушно сомкнула веки, и вскоре послышалось ее ровное дыхание.

Николай примостился на краю постели — для него стало привычным сторожить ее сон, беречь покой, — закинул руки за голову и задумался. Не о цехе. О Светлане. Что, если необходимость вынудит его на какое-то время расстаться с ней? Пока Кроханов терпит ее, но стоит ей лишиться защиты — подберет секретаршу из эвакуированных. Число эвакуированных в поселке неуклонно растет. Вот даже группа недавно прибившихся здесь художников и скульпторов нашла себе применение — расписывают стены бывшей церкви фресками, превращая ее в современный клуб, лепят бюсты знатных людей завода. Не идти же Светлане на физическую работу — с наступлением холодов ее стали донимать боли в ноге. Нет, если уж ему суждено перевестись на другой завод, то сразу же заберет ее с собой. И семейное жилье куда проще получить по приезде, чем добиваться потом.

Прошло не больше часа, как Аким Иванович сообщил: вагоны с известняком не подошли, первая печь остановлена.

Дальнейшие попытки связаться с Крохановым успехом не увенчались.

— Директор звонил кому-нибудь после разговора со мной? — спросил Николай телефонистку.

— Никому.

— Как ваша фамилия?

— А что я могу сделать, если он не поднимает трубку? — грубо ответила телефонистка.

Снова проснулась Светлана, стала прислушиваться к разговору.

— Назовите вашу фамилию, — потребовал Николай.

— Ну, Чечулина.

— А сколько вас, Чечулиных?

— У нас две.

— Как вас зовут?

— Да что вы навязались на мою голову! Ну, Антонина.

— Так вот что, Антонина, прошу запомнить: директор после моего звонка никого не вызывал, никаких распоряжений не отдал.

— Что тут запоминать? Оно так и есть.

Светлана похвалила Николая за предусмотрительность и, уткнувшись лицом в его плечо, снова заснула.

За окном разыгрывалась вьюга, ее завывания еще больше взвинчивали и без того напряженные нервы Николая. Когда же Кроханов сподобится вызвать рабочих на расчистку путей? Хорошо все-таки, что мартеновскому цеху не всучили Камскую базу. Не знать бы ему ни минуты покоя.

Уже под утро Аким Иванович сообщил, что паровоз все-таки пробился, хоть и с одним вагоном, и что печь простояла два часа пятнадцать минут.

В полдень Кроханов собрал всех начальников цехов и отделов на рапорт. Очные рапорты он проводил редко, обычно в особо важных случаях, и на них обязательно присутствовал один из секретарей райкома. Вот почему появление в кабинете Баских никого не удивило.

Рапорты теперь проходили быстрее, чем в недавнем прошлом. Излюбленная тема — обращение с лошадьми отпала сама собой, поскольку в мартеновском цехе мотовозы работали исправно, а в остальных цехах лошади неприятностей не доставляли — не тот темп, не тот ритм.

Чего угодно мог ожидать сегодня Балатьев, но только не того, что произошло.

Когда подошла его очередь отчитываться — а он почему-то был оставлен напоследок, — директор без всякого стеснения потребовал объяснить, почему ночью простояла печь.

От неожиданности, от чудовищного бесстыдства у Балатьева язык прилип к гортани.

— Ты что, оглох, что ли?! — набросился на него Кроханов.

— Вот это здорово! — Балатьев еле-еле овладел собой. — Вы-то отлично знаете, почему.

— Знал бы — не спрашивал.

— Ах так! Не знаете! — Голос Балатьева накалялся. — Что ж, объясню. Простой произошел по вашей вине, товарищ директор! Во-первых, потому, что вы не создали запаса известняка на шихтовом дворе и кормите печи с колес, во-вторых, потому, что не приняли никаких мер ночью, когда я сообщил, что состав застрял. Продолжали себе преспокойно спать. Вот и доспались! И к чему этот разговор у нас — не понимаю!

Недостаток ума у некоторых людей компенсируется хитростью и умением актерствовать. Это в полной мере относилось к Кроханову. Он закатил истерику, да с таким мастерством, какому могли бы позавидовать прославленные лицедеи.

Выжимая из глаз слезы, он кричал, что Балатьев нагло лжет, что на дом к нему он не звонил и ничего не просил, ссылался на жену, которая тоже мирно спала всю ночь, твердил, что ему надоели происки Балатьева — «во всем виноватит директора». Лошади обедают — директор виноват, грузы с Камы не везут — тоже, телефон не работает — он же. А между тем он, Кроханов, пластом стелется, чтобы цеху помочь, бесконечно дыры латает, которые по причине балатьевской нерадивости «размножаются все больше».

Вспомнил Кроханов и про историю с застывшим мазутом, при этом не преминув изобразить себя и Дранникова этакими спасителями чести завода.

На лице у Балатьева появилась насмешливо-снисходительная мина.

— У вас свидетель жена, а у меня…

— …полюбовница! — задыхаясь, выкрикнул Кроханов.

И на этот раз Балатьев не потерял самообладания. Он словно задался целью быть тем спокойнее, чем больше расходился директор.

— Родственники в счет не идут, — парировал он. Взглянул на Баских. — Есть объективный свидетель — телефонистка Антонина Чечулина, дежурившая ночью. Так что установить, кто лжет, несложно.

Баских возмущенно взглянул на Кроханова, не менее возмущенно на Балатьева, поднялся и, не сказав ни слова, пошел к двери. Уже открыв ее, бросил:

— Время сейчас не то, чтобы счеты сводить! Делом заниматься нужно!

Кроханов закрыл очный рапорт, так и не доведя его до конца. Когда все разошлись, вызвал начальника отдела кадров.

Разговаривали они так тихо, что Светлана не могла расслышать ни единого слова. А ведь затевалось что-то недоброе, это было ясно как дважды два.

Конспиративная беседа продолжалась недолго. Кадровик вышел из директорского кабинета необычно сосредоточенный, торопливо прошагал мимо Светланы. Он явно спешил выполнить задание.

8

Баских неприязненно относился к Кроханову. С первого взгляда, как только познакомились. Сначала понять не мог почему. Внешность у директора вполне благопристойная, никакими пороками не отвеченная, синие глаза даже кажутся умными, пока он что-либо не изречет. Скорее всего подсказывало чутье на людей, развившееся за годы комсомольской и партийной работы. Мнение о человеке у него складывалось сразу и редко когда было ошибочным.

Только впоследствии он разобрался, за что невзлюбил Кроханова. Безынициативен, тяжел на подъем, больше всего печется о собственном покое, а если точнее — о собственном благополучии, мстителен, даже нечистоплотен. Все это Баских мог доказать на множестве примеров. Все, кроме нечистоплотности. Делишки свои Кроханов обделывал настолько тонко, настолько хитро, что не подберешься, не подкопаешься. Слышал Баских, что директору возят из колхозов продукты за полцены, а то и бесплатно, но за руку пока никто его не поймал. Слышал и про амурные похождения, но и тут все было шито-крыто. И хотя Баских давно хотелось выпереть Кроханова с завода ради того, чтоб восстановить у людей веру в справедливость, зацепиться, по существу, ему было не за что. К тому же в главке, да и в наркомате на Чермызский завод смотрели сквозь пальцы: на пять тонн больше, на пять тонн меньше — что это значило в масштабах страны? Первый кандидат на остановку, и кто им руководит — никого особенно не заботило. Открытых скандалов нет, хищений нет, пусть себе работает человек. Завод не закрывали из гуманных соображений, из тех же соображений не трогали и директора. Да и вообще нарком с великим трудом менял руководителей. Многое терпел, многое прощал, давал возможность одуматься, обуздать себя, и очень нужно было проштрафиться, чтобы слететь с поста. А уж если снимал, то с треском, широковещательно, чтоб другим не повадно было, и бдительно следил за тем, чтобы обманувший его надежды больше на руководящую должность не попал.

У самого Баских жизнь складывалась не совсем удачно. Поначалу все шло вроде хорошо. На «Дальзаводе» во Владивостоке, куда прибыл из Соликамска по комсомольскому призыву, его избрали комсоргом механического цеха, потом завода, потом поставили редактором заводской многотиражки. Ту пору своей деятельности он вспоминал с удовольствием — прошел школу конкретной работы. Напечатав заметку о каких-либо недостатках в цехах, упорно добивался, чтоб их устраняли. На заводе он был фигурой более популярной, чем директор. Тот мог не проследить за выполнением своего приказа, но чтоб Баских не проследил за действенностью заметки — такого не было. И по телефону напомнит, и в личном разговоре, не помогало — вторично пробирал кого следовало в газете, да так, что люди животы надрывали от смеха. А смех — оружие острое, беспощадное. Баских на себе испытал это.

Послали его как-то в район на хлебозаготовки, и случился с ним грех: влюбился в учительницу. Женщина была — что стать, что лицо. Как родная сестра Светланы Давыдычевой. Может, потому и к Светлане у него повышенная симпатия, что будила она в нем лирические воспоминания о молодости. И что обиднее всего — была у него с учительницей чистая, бережная любовь, даже нацеловаться всласть не успели. Между тем пошли по селу разговорчики, будто они сожительствуют, и вернувшийся из командировки муж учинил такой дебош, что пришлось учительнице бежать, а его, голубчика, вытащили на бюро райкома. Ну что тут ответишь, когда вполне серьезно спрашивают: «Не находишь ли ты, что проявление полового чувства на селе в условиях классовой борьбы хуже правого уклона?» Признал, что хуже, но с определением своего чувства как полового не согласился. А райкомовцы требовали полного признания вины, покаяния. Не добившись своего, осерчали и вынесли решение: просить окружком ВКП(б) исключить его из партии «за проявление полового чувства в условиях классовой борьбы и срыв народного образования в районе». Отделался он выговором только потому, что в окружком послали протокол в том виде, как он был написан, сохранив все несуразности. Ходил этот документ по отделам с не меньшим успехом, чем «Крокодил», и вызывал взрывы смеха. Где бы ни появился потом Федос — в окружкоме ли партии, в окружкоме ли комсомола, — тотчас его поддевали язвительными вопросиками: «Ну как, хуже правого уклона?», а то еще: «Что, явился срывать народное образование?»

Следовало бы, конечно, перетерпеть с полгода и добиться снятия выговора, а он не выдержал насмешек и махнул домой, на Урал. Так и плавает за ним в личном деле выговор за аморальное поведение. Соберутся куда повыше выдвинуть, заглянут в него — надо попридержать, аморальная личность. Вот так дальше партийного руководителя небольшого района и не пошел.

По-разному действуют на людей несправедливые взыскания. Большинство озлобляют, а у Баских оно воспитало повышенное чувство справедливости. И когда на кого-либо возводили обвинения, он дотошно проверял, соответствуют ли они фактам.

Вот и сегодня он решил разобраться, по какой причине простояла печь, и не только для того, чтобы узнать, кто врет, а кто говорит правду, но и для того, чтобы наказать виновного.

Анализируя положение, он задал себе вопрос: кому было выгоднее лгать? И ответил: Балатьеву, потому что наказание за простой печи грозило ему, а не директору. С другой стороны, и опаснее всего было лгать Балатьеву, так как его ссылку на телефонистку ничего не стоило проверить. Таким образом, одно соображение исключало другое, и это не позволяло прийти к определенному выводу. Чутье подсказывало Баских, что Балатьев ничего не придумал. Как ни искусно разыграл Кроханов роль несправедливо обиженного, все же в истерическом пафосе его Баских уловил фальшь.

По чутьем можно лишь руководствоваться, его к делу не подошьешь. Нужны доказательства. И Баских решил добыть их, поговорив с телефонисткой, причем не откладывая, по горячим следам: вызовов во время дежурства много, пройдет какое-то время — может и запамятовать.

Узнав в узле связи адрес Антонины Чечулиной, Баских отправился к ней пешком.

С трудом пробалансировав по обледенелому и вдобавок ветхому тротуару — давненько не заглядывали сюда, на окраину, коммунальщики поселкового Совета, — открыл калитку бедненького двухоконного домика и нос к носу столкнулся с начальником отдела кадров завода.

— А вы что тут делаете? Или она… ваш личный кадр?

— Забота о семьях военнослужащих, — нашелся кадровик. — Насчет дровишек выяснял и разных прочих нужд.

Баских понял, что опоздал, однако от своего намерения не отказался.

Дом Чечулиной достатком не отличался. Плохонькая меблишка, кровати застланы самоткаными ряднами. На табуретке у двери одно на другое ношеные-переношеные ребячьи пальтишки, возле печи — валенки. Мокрые — хоть выкручивай.

Антонина заприметила направленный взгляд Баских.

— Я их в печь, как выгорит. До завтрава просохнут. Попеременке носят. Пятеро как-никак. Да и тяжелая… — показала на свой живот, пока еще едва округлившийся.

Ребята, гревшиеся на широкой, жарко натопленной печи, одичало, во все глаза рассматривали пришельца.

Антонина тоскливо уставилась на догоравшие в печи дровишки, разгребла угли, достала ухватом казан, вылила в черепяную миску какую-то пахнущую кислым невкусицу.

— А ну-ко!

Команда оказалась запоздалой. Возбужденная ребятня с шумом и колготней ринулась на штурм еды. Застучали самодельные деревянные ложки с обгрызенными ободками, вокруг миски поднялась переполошная азартная возня — кто быстрее зачерпнет, кому большая картофелина или что там другое достанется.

Баских омертвело смотрел на эту картину, и сердце его печально ныло. Да и сама Антонина Чечулина вызывала у него жгучую жалость. Сорок, не больше, но землистый цвет лица, гармошки морщин вокруг глаз и у рта делали ее чуть ли не старухой.

— Вы же мало́го не забижайте, несыти окаянные! Рази ж он поспеет за вами? — наставляла она детворню.

Поощренный матерью малец, не долго думая, взметнул ложку и, с всхлипом потянув носом, запустил ею в самого сноровистого брата.

— Вот тебе!

Антонина подняла ложку и принялась кормить своего последыша.

— Хоть какое хлебово — и то слава богу.

Слова эти были обращены к Баских.

— Ну а вы-то сами? Не одна ведь… С грузом.

— Да хоть бы их как-нибудь…

— Но силы ведь нужны. Для них же и для того… — Баских кивнул на живот.

— Ох нужны! Нисколечки силов не осталось. Уробилась без мужика, иззаботилась.

По щекам Антонины от жалости к себе покатились бессильные частые слезы.

Когда Баских изложил причину своего появления, Чечулина, глядя в сторону, ответила, что директору начальник мартена не звонил и ни о чем его не просил. Лукавить она явно не умела, слова ее звучали заученно и потому неправдоподобно.

— А ну-ка посмотрите мне в глаза, — потребовал Баских, невольно поддавшись раздражению.

Взглянув на него, Чечулина сказала с надрывом, с трудом разлепляя бескровные губы:

— А что вы в них увидите, товарищ секретарь? Ни одной весточки от своего с начала войны.

Сочувствуя женщине, Баских принялся утешать ее. Говорил, что убиваться ей незачем, ибо письма с фронта идут подолгу, а бывает, и вовсе не доходят, примеров тому множество. Постепенно Чечулина успокоилась, и, хотя Баских было крайне неловко продолжать допрос, все же он спросил:

— Так за сколько кубов дров вас ублажили, Антонина Власьевна?

Чечулина с достоинством подняла голову, выпрямилась и сразу будто сбросила с себя добрый десяток лет.

— Ублажают не дровами, а заботой. И ежели уж напрямик у нас разговор пошел, так вам, товарищ секретарь, эту самую заботу о нашей сестре вдовой, нынешней и завтрашней, не мешало б проявить. Поди в каждом доме кручина, бабы затопили себя слезами, у кого сын, у кого муж на том свете — похоронки так и сыплются.

Антонина фактически призналась во лжи, но сделала это в такой форме, что на нее не сошлешься. А переход от обороны к наступлению означал, что дальнейший разговор бесполезен.

Вышел Баских от Чечулиной в тягостном настроении. «Вот тебе наказал, — распекал он себя. — И на этот раз выскочил Кроханов сухим из воды. Предусмотрительная он штучка. Более предусмотрительная, чем думалось. Удивительно все же он устроен. На что-что, а на подлости у него хватает ума с избытком. Трудновато единоборствовать с таким Балатьеву. Надо вызвать его да подбодрить».

Но вызывать Балатьева не пришлось. Когда Баских вернулся в райком, тот уже расхаживал по коридору.

— Ну как, убедились? — Балатьев был уверен, что телефонистка не станет отпираться: и резона для этого у нее не было, и разобраться во всех хитросплетениях не сможет.

Баских завел Балатьева в кабинет и, ничего не тая, поведал о том, как неожиданно все обернулось.

— Ты хоть сам не подставляй под удар свои бока, вот как с мазутом, — посоветовал в пылу искренности.

— Был такой грех. — Балатьев молитвенно сложил руки.

— Был… Тебе тут каждое лыко в строку. Впредь в подобных ситуациях не забывай про райком. Здесь всегда кто-нибудь дежурит. Позвонил бы — не получился бы такой конфуз.

— По каждой задержке беспокоить…

— Дорогой мой, каждая задержка — недочет тысяч пуль. А они — во как нужны сейчас! — Баских резанул ребром ладони по горлу. — Не то что можешь — должен звонить мне или Немовляеву. Вот третьего лучше не тревожить.

— Почему? Спать мастак?

Не хотелось Баских отвечать на этот вопрос, но, подумав, все же позволил себе довериться.

— С Крохановым на дружеской ноге, из его рук подачки получает, так что снисхождения от него не жди. — И тут же поправился: — Кстати, и от нас не жди, хотя в объективности можешь не сомневаться.

Открылась дверь, вошел Немовляев, по-военному, даже несколько утрированно выпятив грудь.

— О, Аркадий! — обрадовался Баских. — Легок на помине. Хочу предупредить вот о чем…

Немовляев непонимающе вздернул брови.

— Ты разве ничего не знаешь? Завтра с ложкой, чашкой, кружкой ша-а-гом марш!

— Что-о?

— А чему ты удивлен?

— Так ты ж рядовой необученный.

— А разве в армии политсостав не нужен? Кому прикажешь сдать дела?

— Как кому? Пятипалову, конечно. А впрочем, тащи лучше мне.

Немовляев удовлетворенно подмигнул Баских и покинул кабинет.

— Посиди-посиди, — придержал Баских Балатьева, когда тот поднялся, полагая, что беседа закончена. — В порядке взаимной откровенности: как у тебя со Светланой?

Николай помедлил с ответом. В этой официальной обстановке лирические слова, которые наворачивались на язык, казались ему неподходящими, а обычные, стертые говорить не хотелось.

Расценив молчание как увиливание от прямого ответа, Баских упрекнул:

— А я рассчитывал на полную откровенность.

И Николай ответил, как мог ответить только себе:

— Я люблю эту девочку. Как никого до сих пор.

— Это всякий раз кажется, что на этот раз… — Умудренно улыбнувшись, Баских принялся старательно заклеивать лопнувшую гильзу единственной оставшейся в пачке папиросы. — Тогда чтоб тебе яснее было, что меня беспокоит: ты думаешь оформлять ваши отношения?

— Мы еще не говорили об этом.

— Мы не говорили… Мы! — сердито повторил Баских, сразу сменившись с лица. — Об этом должен говорить ты, мужчина! Для нашего брата регистрация — факт третьестепенный, а для женщины… Положа руку на сердце: ты внутренне решил для себя?

— Решил, и давно.

— Тогда на кой ляд тянешь?! Это во всех отношениях неблагоразумно. Светлана молчит из такта, а ты… Знаешь, как ей будет радостно? Кроме того, если тебя заберут в армию, что вполне возможно… Давай начистоту. Если б не райком, Кроханов с тебя давно бы бронь снял. Так вот если тебя заберут, у нее будут льготы жены военнослужащего. И третье… — Баских уставился на Балатьева требовательным взглядом. — Впрочем… Достаточно и этого.

— Я сегодня же оформлю развод, — заверил Николай.

— И вот еще что. Под тебя подведена мина — конфликт с женой. Спасет тебя или нет факт регистрации — не знаю, но взрыв, несомненно, ослабит. Нарком и разводящихся не жалует, а с разгулявшимися поступает беспощадно, будь хоть самый незаменимый из незаменимых. Снимет даже в ущерб делу.

— Спасибо, — проникновенно сказал Николай.

— За что?

— Что сначала все выпытали, а уж потом подсказали. А то, чего доброго, решили бы, что мною руководили соображения безопасности.

Устал Баских сидеть за столом. Поднялся, зашагал по кабинету, уважительно поглядывая на Балатьева. Как важно, когда у человека здоровое нутро. С женой хлебнул вдосталь, тут попал как в камнедробилку, а вот же сохранил в себе и душевную чистоту, и доброжелательность, и силу сопротивления. Таким было и его поколение. Проходили через всяческие горнила, горели и не сгорали. Не иссякал запас бодрости, который называли революционным оптимизмом.

— Плохо я о тебе не думаю, — вернулся он к разговору, — хотя ошибок, правда не таких уж больших, наделал ты достаточно. Но все это искупается твоим истинным патриотизмом. А суть его не в пышных фразах и восхвалении всех и вся, но в непримиримой враждебности ко всем отрицательным явлениям нашей жизни и борьбе с ними. Только смотри у меня, не моргай. На то и щука в море, чтоб карась не дремал. — Протянул руку. — На, держи. А я, как смогу, выручать буду.

Хорошая рука у Баских. Сильная, настоящая мужская рука. Да и у Балатьева не хуже. Рукопожатие получилось крепкое.

Как важно бывает, когда дружеские советы расположенного к тебе человека попадают на подготовленную почву, отвечают твоим намерениям, совпадают с твоими желаниями. Ты как бы получаешь толчок к свершению тех действий, которые со дня на день откладывал, исходя из ошибочного представления, что спешить незачем, ибо впереди у тебя долгая жизнь, и забывая непреложную истину, что отложенное на завтра часто откладывается навсегда. Об этой истине думал Николай, когда из райкома прямым ходом направился в загс.

Изнывающая от безделья молодая девушка, чистолицая, быстроглазая, с перманентом-завитушками и выщипанными в ниточку бровями, оживилась, когда Николай сказал, что пришел оформить развод.

Процедура эта оказалась простой и непродолжительной. Заявление, штамп о расторжении брака — и дело с концом.

Вручая паспорт владельцу, девушка многозначительно произнесла:

— Давно пора бы, Николай Сергеевич. А когда вас со Светланой ждать? Мы в одной школе учились. — Неуклюже протянула руку. — Лиля.

— Если вы так жаждете, Лиля, то хоть сегодня, — ответил Николай приветливо.

Лиля с самым серьезным видом взглянула на часы.

— Сегодня уже не успеете. К тому же в один день как-то… несолидно.

Пожелав Лиле хорошего мужа, Николай направился к выходу.

— Где уж тут хорошего. — В словах девушки, брошенных вдогонку, прозвучала неспрятанная грусть. — И нехороших в армию забрали.

Николай вышел из этого учреждения, испытывая облегчение оттого, что порвал последнюю нить, связывавшую его с Ларисой, и пожурил себя за то, что не удосужился оформить развод раньше. Это предохранило бы его от многих неприятностей.

Против обыкновения, Николай не застал Светлану дома. На столе лежала записка: «Коленька, пообедай и приходи. Мое отчуждение от отчего дома обижает родителей. И по тебе здесь соскучились. Светлана».

Поев, Николай посидел за столом, обдумывая, как преподнести сюрприз, сменил спецовку на костюм и пошел к Давыдычевым.

Семья оказалась в кухне — здесь было теплее. Женщины вязали варежки для солдат, Константин Егорович что-то доказывал, не отрывая взгляда от газеты.

Николай поздоровался и, опасаясь, как бы решимость не покинула его — момент, по-видимому, был не очень подходящий, — произнес с торжественностью, подобающей для такого случая:

— Дорогие Клементина Павловна и Константин Егорович, я прошу руки вашей дочери.

Все сразу заулыбались, но заулыбались по-разному. Радостно — Клементина Павловна, озадаченно, даже, пожалуй, оторопело — Константин Егорович и удивленно, непонимающе — Светлана. На несколько мгновений воцарилось общее молчание. Николай сник. «Сказал не так или архаичная форма предложения прозвучала несерьезно? — отозвалось в нем. — И о разводе умолчал. Но деваться некуда, слова вылетели, остается ждать, как к ним отнесутся».

— А как же с тем… что вы женаты? — спросил Константин Егорович, не сразу набрав голос.

— Уже свободен.

— Давно?

Только теперь к Николаю вернулась уверенность. Деловые вопросы, заданные Константином Егоровичем, свидетельствовали о том, что к предложению он отнесся серьезно.

— Очень давно. — Николай взглянул на часы. — Уже почти час.

Шутку не оценили. Поскольку Николай все еще стоял, поднялся и глава семейства.

— Уважаемый Николай Сергеевич! — торжественно заговорил он и не удержался на этой ноте. — Простите за резкость, но вы мне напоминаете человека, который, похитив алмазное ожерелье, просит подарить его.

Николай застыл в оторопелом молчании. Такого выпада он не ожидал и не знал, что ответить.

— Откровенно говоря, — продолжал Константин Егорович, — если бы хоть что-то зависело от нас с женой, мы бы еще подумали. Какая жизнь ожидает нашу дочь с вами? У вас все… как-то неудачно складывается. Ну вот хоть бы заводские дела. Цех идет в гору, а вы… вы катитесь вниз, притом неуклонно. Это же так.

Высказался и сел, ни на кого не взглянув.

— Что верно, то верно, — подхватила эстафету Клементина Павловна. — Изо дня в день вот уже сколько времени как на пороховой бочке…

Пока говорили родители, Светлана казалась безучастной, и можно было подумать, что она полностью разделяет их мнение. Как ни был уверен Николай в силе ее привязанности и силе чувств, все же ему стало не по себе. Волею судьбы он попал в неудачники — у него и впрямь все не ладится. Буквально все. Как началось с предательства Ларисы, так и тянется за ним сплошная цепь неудач. Теперь он ждет очередного предательства с ее стороны и почти с уверенностью может сказать, что гром грянет. А как сложится его жизнь впоследствии — что тут скажешь наверняка? Он даже не знает, где будет в ближайшее время — здесь ли, на другом заводе или в армии. Это решат за него и, вероятно, уже решают. Так какое право имеет он связывать свою незадавшуюся жизнь с жизнью этого милого юного существа? Какое у него основание злоупотреблять ее чувствами, ее преданностью? И не его ли долг, долг мужчины, уже познавшего превратности жизни, прежде всего подумать о том, что принесет он любимой женщине: счастье или несчастье? И не будет ли правильнее, благороднее перед собой, и особенно перед Светланой, подняться, извиниться за необдуманный шаг и тихо ретироваться?

Когда он уже почувствовал себя в силах сделать это, заговорила Светлана:

— Дорогие мои родители, вы меня с малых лет учили и, должна с радостью признаться, научили считать основной чертой человеческого характера честность. Правда, ни вы, ни учителя не говорили, что быть честным невероятно сложно, что честность — а понятие это емкое — подчас является причиной неустроенности и всяческих невзгод. В быту, на работе и вообще в жизни. Так вот у Коли все неудачи от честности и только от нее. Но я предпочитаю быть женой честного неудачника, чем нечистоплотного счастливчика. — Светлана подошла к Николаю, поцеловала его и, став рядом, будто и впрямь ожидая родительского благословения, продолжила: — Кстати, я нисколько не огорчусь, если мы не оформим наш брак. — Перевела взгляд с отца на мать. — Вот вы, например, за четверть века не нашли нужным сделать это. В церкви не венчались, загс игнорировали. И ничего, живете — позавидовать можно. Бумажка, выходит, не укрепляет отношения.

— Светлана, тебя занесло, — пожурила дочь Клементина Павловна. — Переход отношений из де-факто в де-юре ничему помешать не может.

— А в нашем случае тем более, — ухватился Николай за неожиданную поддержку. — Уйду в армию — права жены военнослужащего будут нелишними.

Реакция Светланы на этот довод оказалась неожиданной и категоричной:

— Я никогда не буду женой военнослужащего! — На безмолвный вопрос уставившихся на нее трех пар глаз ответила: — Если Колю заберут в армию, я тоже стану военнослужащей.

Клементина Павловна оторопело всплеснула руками. Кому-кому, а ей известен характер дочери. Спокойная и покладистая, она проявляла недюжинное упорство, когда считала нужным настоять на своем. Так получилось и с выбором профессии, и с выбором института, в котором решила учиться. Желая поставить Светлану на место, не удержалась от резкости:

— Из тебя воин — как из Николая Сергеевича… охотник. Что ты можешь?

— Пойду в кавалерист-девицы, как Надежда Дурова в восемьсот двенадцатом, — пошутила Светлана. — Я хорошая наездница, знаю повадки лошадей. — И уже серьезно: — А что могут те девушки, которые ушли добровольно? Санитарки, аэростатчицы, снайперы. Из одной Пермской области больше шести тысяч. Ты, мамочка, эту газету от меня спрятала, но не так уж далеко. И если признаться откровенно, то… знаете, кто удержал меня от этого шага? Коля. Духу не хватило оставить одного… в осаде. — О больной ноге она предпочла умолчать.

9

В воскресенье трое эвакуированных, прибывших с военными машинами, безуспешно искали директора. Он еще со вчерашнего вечера засел в подшефном колхозе, где можно было безопасно пображничать, — дорогу к охотничьей избушке в лесу замело, а традиция гульнуть по воскресеньям соблюдалась свято.

Несмотря на сопротивление Ульяны, требовавшей ордер за подписью «самого», эвакуированные нахрапом вселились в Дом заезжих и теперь блаженствовали. Двое пили ничем не заправленный кипяток, третий, сняв кирзовые сапоги, отогревал ступни ног, прижав их к кирпичам печи.

Вот в таком виде застал их Балатьев, узнав от Светланы о прибытии новеньких. Мало ли откуда могут быть люди! Может, из Макеевки, а если и нет, все равно надо повидаться, услышать из первых уст, что делается на белом свете.

— Здравствуйте, хлопцы! — радостно сказал он с порога и смутился, рассмотрев «хлопцев»: все куда старше его. — Балатьев, начальник мартена.

Первым откликнулся благодушный, в добром теле мужчина, смуглый, кучерявый, весьма смахивающий на цыгана.

— Шеремет, Запорожье. У вас буду начальником техотдела.

Второй, со светлыми холодными глазами, составленный из одних костей, представиться не торопился — изучающе рассматривал Балатьева, словно сверяя создавшийся по чьим-то словам в его воображении облик с представшим перед ним оригиналом.

— Славянинов Бронислав Северьянович, — наконец снизошел он. — Из Днепропетровска. Назначен главным инженером.

У сидевшего на табурете возле печи рука на перевязи, лицо изможденное, взор потухший. Его представил Шеремет:

— Подгаенок, Кривой Рог. Прислан начальником транспортного цеха.

— Ну вот и хорошо. — Балатьев снова обвел каждого любопытствующим взглядом. — Нашего полку прибыло…

— О-очень хо-ро-шо! — со стоном вырвалось у Подгаенка. — Пол-России отхватили, а ему — хорошо! — Он так ожесточился, что отдернул ноги от печи и босиком заметался по холодному полу.

Десятки вопросов собирался задать Николай, но ответ Подгаенка обескуражил его. Взяв у Ульяны чашку, налил в нее кипятку и, хотя чувствовал себя лишним, все же подсел к столу.

Бодряще подмигнув, Шеремет подвинул ему два кусочка сахару, спросил по-свойски:

— Когда прибыли, Балатьев?

— Еще до войны черт сюда занес.

— И слава богу, — не без зависти обронил Шеремет. — Умный черт попался. Спасибо скажите, что спас…

— От бомбежек?

— Бомбежки пережить можно. А вот крушить своими руками, что годами строили… — Шеремет осекся под укоряющим, полным боли взглядом Подгаенка. — Прости, Артем Денисович.

Но Подгаенок не простил. С трудом натянув сапоги, он ушел на половину комендантши.

Шеремет поднялся было, чтобы выйти следом, но Славянинов повелительным жестом остановил его.

— Оставьте в покое. А вообще слова взвешивать надо. — И выразительно взглянул на Балатьева, дав понять, что замечание относится и к нему.

«Сразу входит в свою роль главный, — подумалось Николаю. — С характером. Этот Кроханову не поддастся».

— Жену и дочь потерял в дороге, — шепнул ему Шеремет. — Эшелон бомбили. Его осколком задело, а их наповал. Там и похоронили в посадке.

— А ваши семьи где?

— В Чусовой. Устроимся — заберем.

Голубые угарные огоньки над россыпью углей в печке погасли, Шеремет разворошил их кочергой и прикрыл заслонку.

Отсутствие Подгаенка развязало ему язык, он стал рассказывать, что пришлось претерпеть самому и что знал от других.

По-разному складывалась обстановка на разных заводах. На одних успели демонтировать и вывезти оборудование без особых жертв, потому что бомбежки были сравнительно редки, на других события развертывались более драматично. Жарче, чем кому-либо, пришлось запорожцам. Гитлеровцы установили орудия на правом берегу Днепра и обстреливали завод прямой наводкой, не давая передышки ни днем, ни ночью. И в этом аду рабочие демонтировали и вывезли семьдесят семь эшелонов. Очень помогли «Запорожстали» рабочие Донбасса. Только благодаря им удалось вывезти все подчистую. Даже железный каркас цеха, только что законченный — строили ведь до последнего дня, — разобрали и погрузили в вагоны. Где-то на Урале его уже смонтировали, еще не покрыв крышей, начинили станками и точат снаряды. И уж совершенно невероятная обстановка создалась в Мариуполе. «Азовсталь» работала на полную мощность, в кабинете у директора шло совещание, которое вел замнаркома, а в город неожиданно ворвались гитлеровские танки. О демонтаже нечего было и думать, но люди выполнили свой долг. Мартеновские печи залили жидким чугуном, да так, тонн по пятьсот в каждую, доменные тоже закозлили и только после этого разбрелись кто куда.

Вошел Подгаенок, занял свое прежнее место у печи, за ним появилась присмиревшая Ульяна. Чем растрогал Подгаенок ее сердце, было неведомо, но она уже с сочувствием смотрела на приезжих, особенно на рассказчика.

— Геройский у нас народ, — продолжал Шеремет после длительного сосредоточенного молчания. — Первый раз когда бомбанул, обстрелял — струхнули, по углам попрятались, а потом привыкли. Летает, из пулемета лупит трассирующими, фугаски кидает полтонные — и хоть бы хны. А, собственно, как иначе? Оставишь мартен на полчаса — потом с ним сутки не разберешься. Плавили ведь снарядную да бронетанковую, такие заказы не сорвешь. И демонтаж, и погрузку оборудования вели под бомбежками, и эшелоны с оборудованием под бомбежками сопровождали. Железнодорожников гибнет тьма-тьмущая, а эшелоны как шли, так и идут. Четыреста тысяч тонн бомб сбросили гитлеровцы на станции и узлы.

Подгаенок резко повернулся, сдвинув под собой табурет, — раздражение все еще бушевало в нем.

— Могу дать справку: за это время вывезено на Восток тридцать шесть тысяч поездов, или полтора миллиона вагонов. — И, не отеплив тона, обратился к Балатьеву: — Какими транспортными средствами располагает завод?

Балатьев понял, что Подгаенка, да, вероятно, и остальных, направили сюда так же втемную, как в свое время его: расписали красоты природы, а о том, что представляет собой завод, — ни слова.

— Для чего вам страсти на ночь рассказывать? — замялся он. — Завтра узнаете.

— А все-таки? — настаивал Подгаенок.

— Один узкоколейный паровоз, три мотовоза для сверхузкой колеи, одна грузовая машина и сто шестьдесят пять четырехкопытных двигателей мощностью в одну лошадиную силу, работающих на твердом топливе, без глушителей на выхлопных трубах.

Все дружно расхохотались, а Подгаенок сник.

— Так что мне тут делать?! — в отчаянии воскликнул он. — Глушители ставить?!

— Не беспокойтесь, забот хватит. Вздохнуть будет некогда.

— Товарищ Балатьев, а что у вас произошло здесь с женой? — неожиданно спросил Славянинов.

И сам вопрос, и бесцеремонность, с какой он был задан, насторожили Николая. Какая необходимость заставляет этого человека домогаться объяснений вот так, сразу, при посторонних, и какое ему дело до чужих семейных неурядиц? Не с того начинает свою деятельность. Что-то в этом его любопытствовании мелкотравчатое, низменное.

— Что произошло, вы, по всей видимости, знаете, — ответил Николай, — а почему — по-моему, знать вам необязательно.

Славянинов задержал на Балатьеве тяжелый исподлобный взгляд, чем-то смахивавший на взгляд Кроханова.

— По-вашему. Но именно мне, как ни огорчительно будет вам услышать, нарком поручил выяснить обстоятельства этой неприглядной истории.

«Ах, вот оно что! Затевается очередная катавасия, только теперь уже на высшем уровне», — решил Николай, но, вместо того чтобы ответить дипломатично, сказал как отрезал:

— Не терплю публичных исповедей, тем более ежели не грешен. Да и товарищам, думаю, неинтересно присутствовать, когда копаются в грязном белье.

Сухие губы Славянинова тронула ядовитая ухмылка. И слова его прозвучали ядовито:

— Это уж как водится. Праведники обычно считают себя грешниками, а грешники… Грешники всегда изображают из себя святых.

Домой Балатьев ушел с тяжелым сердцем. Славянинов произвел на него неприятное впечатление. Груб, бестактен, властен. Такими бывают люди, которые долго ожидали выдвижения, считая, что используют их не по возможностям, и, добившись руководящего поста уже в перезрелом возрасте, всеми способами начинают вымещать на других злость, накопившуюся за годы бесплодных мечтаний о карьере.

Светлане об этой встрече он решил ничего не рассказывать.

10

Между тем Славянинов рьяно взялся за дело. В первую же неделю он составил график работы цехов и организовал круглосуточную диспетчерскую службу. Теперь завод ни на минуту не оставался без оперативного руководства. Чуть где замешкались — тотчас следовал звонок диспетчера: почему? кто виноват? чем помочь? И руководители завода отныне имели перед глазами полную картину положения дел в цехах, и начальникам цехов стало неизмеримо легче — они точно знали, куда обратиться за оперативной помощью. Именно диспетчеры помогли Балатьеву создать запас известняка на шихтовом дворе и оградить работу цеха от капризов погоды.

Щепетильную личную тему Славянинов в разговорах с Балатьевым больше не затрагивал, а заходя в цех, общался главным образом с Дранниковым или, на худой конец, с Акимом Ивановичем. Однако это не помешало Балатьеву оценить главного инженера как опытного, решительного и делового человека.

А вот Славянинов не оценил Балатьева. Мешало тому и предвзятое к нему отношение, возникшее с самых первых минут знакомства, а то и до знакомства, и крохановское науськивание, и независимый характер начальника цеха. Притом Славянинов, огнеупорщик по специальности, в тонкостях сталеварения не разбирался и роли Балатьева в улучшении работы цеха установить не мог. Главный инженер воспринимал мартеновский цех таким, каким застал, а каким он был — знать не знал и узнавать не собирался. И вообще Славянинов игнорировал Балатьева как человека, обреченного на снятие. Это стало ясно ему еще в Свердловске.

Подгаенок постигал круг своих обязанностей с трудом. В транспортном цехе «Криворожстали» было около ста паровозов, специальные службы тяги и движения, десятки километров заводских путей, он привык к напряженной, но хорошо организованной работе, работе, которая требует полной отдачи и дает полное удовлетворение. А здесь он чувствовал себя ненужным, и ему все казалось, что зря ест хлеб.

Иногда он заходил к Балатьеву, в котором почуял родственную душу. Они толковали о фронтовых делах, об успехах и неуспехах наших войск — неуспехов, к сожалению, было больше, — а вот личного, сокровенного не касались. Подгаенок старался не бередить себя тяжелыми воспоминаниями, а Балатьеву нечем было похвалиться и не на что пожаловаться: жизнь его последнее время протекала относительно спокойно — никаких неполадок в цехе, никаких осложнений с Крохановым.

Но вот однажды утренний сон его нарушил телефонный звонок.

— Николай Сергеевич, — услышал непривычно вежливый басок Кроханова, — есть небольшая просьба. По главку не хватает к месячному плану каких-то пустяков, нас просят дописать пятьсот тонн. Они там скроят план, а мы потом отрегулируем.

Хитрый жук Кроханов. Знает, что грубостью, нажимом Балатьева не возьмешь, а дипломатично, с этакой елейной интонацией в голосе подкатиться можно. И не ошибся.

— Ладно, — ответил Балатьев, спросонок даже не помешкав.

— Тебе сейчас занесут на подпись технический отчет. Задержись дома.

Такая поспешность сразу отрезвила Николая. Что значит дописать? Да попросту приписать. Такими делами он никогда не занимался и заниматься не собирается. Его начальник в Донбассе Стругальцев, когда заваливался план, совершенно спокойно выполнял его на бумаге — приписывал, а в том месяце, когда план перевыполнялся, показывал соответственно меньше и гасил долг. Но за спиной Стругальцева стоял директор, который не только смотрел на эти грешки сквозь пальцы, не только прикрывал их, но и навязывал. На Кроханова же положиться нельзя. В случае чего он спихнет сей грех на начальника цеха, не колеблясь предаст.

Когда пришла рассыльная, Николай отправил ее обратно, не заглянув в отчет даже из любопытства.

Однако на этом дело не кончилось. Как только Балатьев появился у проходной и по привычке показал свой пропуск вахтеру, исправный служака загородил ему дорогу и передал требование главного инженера немедленно, не заходя в цех, явиться в заводоуправление.

Не подняв глаз от каких-то бумаг, Славянинов молча кивнул в ответ на приветствие и молча, еле приметным движением руки предложил сесть.

Балатьеву не приходилось бывать в этом всегда пустовавшем кабинете, и он сразу обратил внимание, что и размеры его меньше директорского, и обставлен он беднее. Даже вместо традиционных кресел перед столом стояли обычные ширпотребские стулья. Невольно возникла мысль, что сделал это Кроханов преднамеренно, ради того, чтобы все, кто заходил сюда, чувствовали разницу в рангах заводских руководителей.

Только покончив с бумагами и сняв очки, которыми пользовался при чтении, Славянинов сказал, тускло взглянув на Балатьева:

— Если помните, Николай Сергеевич, вы отказались от публичной исповеди. Предоставляю вам возможность сделать это с глазу на глаз. Слушаю вас.

Балатьев ожидал разговора о цеховых делах, об отчете, а тут вдруг такая неожиданность. Обдумывая наиболее приемлемую форму ответа, разыграл недоумение:

— Вы, собственно, о чем?

— Ах, не помните! — Славянинов язвительно сощурился. — Почему вы так бесчеловечно поступили с женой?

— Уличил в неверности, порвал отношения, уехал, — в телеграфном стиле доложил Балатьев.

— У наркома информация другая. К тому же, увы, в неверности жен зачастую бывают виноваты мужья.

Скользнув взглядом по незавидной стати Славянинова, по бесцветному, прорезанному преждевременными складками лицу, Балатьев подумал, что если от такого сухаря уйдет жена, то обвинить ее будет трудно. Как ни мимолетен был этот взгляд, Славянинов уловил его и, по-видимому, понял. Иначе не сказал бы:

— Я не о внешних данных… Я о поведении.

Такая проницательность удивила Балатьева, и он заговорил, уже взвешивая слова:

— О том, Бронислав Северьянович, как тяжел был для меня этот удар, можно судить хотя бы по тому, что я забился в дыру, куда ни один здравомыслящий человек в мирное время не поехал бы.

— Ваш поступок допускает и другое толкование, — возразил Славянинов, — улепетнуть подальше во избежание скандала.

— Все можно толковать по-разному, в зависимости от желания и вынужденной необходимости.

— Вы ничего больше добавить не можете? — Тон Славянинова был таким, будто перед ним находился подследственный.

— Ничего, кроме того, что я разведен.

Ледяные глаза Славянинова вдруг изменили выражение — потеплели, отразили какие-то душевные колебания, и Николаю показалось, что в нем что-то стронулось. Ан нет. Закончил он словами:

— Ладно, отложим пока это разбирательство.

И все же психологический сдвиг в сознании Славянинова произошел. Он уже совсем в ином, доверительном тоне стал рассказывать Балатьеву, что в Главуралмете сидят очень компетентные люди, что нужно не только требовать помощи от них, но и помогать им, и вот сейчас представляется такой случай. Ему, Балатьеву, надлежит сделать совсем немного: добавить к отчету всего-навсего пятьсот тонн, сущая ерунда. В ближайшие месяцы этот долг покроется, и доброе дело будет сделано — в главке сведут концы с концами. Упираться, осложнять отношения с главком, вступать с ним в конфликт нерезонно — пригодится еще воды напиться.

Касался бы разговор крупного правонарушения или ущемления интересов цеха, Балатьев дал бы Славянинову отпор. Но лезть на рожон, ссориться и с главным инженером, и с главком по такому не столь уж существенному поводу, да еще учитывая, что впереди разбирательство семейных дел, никак не хотелось. И он уступил, согласился подписать отчет при условии, что премия мартеновцам будет начислена только за фактическую выплавку и что никаких незаконных переплат не будет.

Славянинов признательно заулыбался, отчего складки на его лице обозначились еще резче.

Так полюбовно они расстались.

11

Лиля встретила жениха и невесту словно дорогих гостей. Как расцвела в радостной улыбке при их появлении, так и не погасила ее до конца короткой и весьма прозаической церемонии. И всячески старалась угодить. Паспорт заполнила каллиграфическим почерком, на штамп подышала, чтоб получился более четким, и даже патефон запустила с шумановским «Порывом». Свадебного марша это произведение, конечно, заменить не могло, к тому же стертая пластинка звучала хрипло, однако музыка придала знаменательному моменту некую торжественность.

Чтобы еще как-то скрасить сухую официальность обстановки, Лиля соединила руки супругов, сжала их своими руками.

— А теперь поцелуйтесь.

Когда новобрачные с превеликим удовольствием выполнили скромное, но необычное для этой церемонии требование, Лиля от избытка чувств тоже поцеловала их: Светлану — в губы, Николая — в щеку.

На улицу молодожены вышли растроганные серьезностью события и умиленные душевной теплотой Лили.

— Хороший она человек, — сказал Николай, когда, держась за руки, зашагали по скользкому дощатому тротуару.

— Очень! — с жаром подхватила Светлана. — Все хорошие люди радуются чужим радостям.

Шли оскальзываясь, сталкиваясь. Николай всякий раз подхватывал Светлану, чтобы не упала.

Перешучивались:

— Брякнемся — смеху будет…

— Смеяться-то некому — на улице пусто.

— Сами посмеемся. Летуны, на ногах не держимся. С чего бы?

— Оттого что нам радостно, оттого что не контролируем себя.

Николай помог Светлане сойти с довольно высокого дощатого настила, обхватил обеими руками, сильно прижал к себе и, чуть отстранив, взглянул вопрошающе.

— Скажи откровенно: не жалеешь, что кончилась твоя беззаботная девичья жизнь?

— Беззаботной жизни у меня не было, — ответила Светлана после секундной заминки. — А девичья… У нас с тобой есть подпольный стаж, который, к сожалению, даже при наличии знакомства в загсе не засчитывается. — И вдруг проникновенно, лирически: — Знаешь, Коля, стыдно признаться, но я изменила точку зрения на эту бумажку. Ты мне еще роднее стал.

Пошел снежок, вялый, тихий, неохотный, и все же дорогу сразу убелило. Светлана принялась ловить снежинки губами, но они не давались, тут же таяли, оставляя мокрый след.

Прилюдно поцеловавшись у заводоуправления, расстались. Светлана пошла в приемную, Николай направился в цех.

Скромно отметили супруги этот знаменательный день. Посидели с родителями за неприхотливым ужином, распили бутылку кроваво-красного цимлянского шипучего, дожидавшегося своего времени бог знает с каких времен, послушали безрадостное своей неопределенностью вечернее сообщение Совинформбюро, и на том празднество завершилось.

Дома они долго сидели обнявшись и мечтали о том времени, когда кончится война и они уедут из Чермыза, и куда-то далеко, возможно в те края, откуда приехал Николай. Светлане хотелось, чтоб город, где придется жить, был расположен у воды — очень уж привыкла она к пруду.

— Тогда поедем в Мариуполь. Город хороший, завод большой и море.

— Море… — Светлана, как ребенок, с перехватом вздохнула. — Я еще никогда не видела моря… Только родители рассказывают, когда вспоминают Одессу. Все собирались съездить туда, пройтись по садику у оперного театра, где встретились, «Пале-рояль» называется. Правда, красиво? А на Земской улице, где жила мама, был кинотеатр «Бомонд». И еще была неподалеку гимназия Баленде-Болю, потом она стала школой № 39, мама в ней год проучилась. Десятый класс закончила.

Мало-помалу перешли к воспоминаниям и признаниям.

— Ты сразу мне понравился, — говорила Светлана. — Вошел — как из книги вычитанный. Такой вымечтанный…

— Приукрашиваешь, дитя, — пресек Николай это стремление Светланы романтизировать его. — Сухой, колючий, невоздержанный. А вот мне бросились в глаза… твои глаза. Вода незамутненная. В них без конца хотелось смотреть. И большие-большие. Вообще больших глаз я не люблю. Они часто выразительны, но редко бывают умными. В твоих же я увидел ум и такую осязаемую теплоту… А в том состоянии, в каком я находился…

— А помнишь, как мы прощались, когда ты собрался на фронт?

— Еще как! Поцеловал, а губы мертвые. И охлаждающая фраза: «Мы слишком далеко зашли…»

— Зато потом у дома… Вот когда меня обожгло… Первый-первый раз. И как! Задохнулась!

— А когда ты поняла, что полюбила?

— Когда… утонул… А ты полюбить меня не спешил.

— Ты же не тонула…

— А сколько я пережила, пока мчались тебе на выручку. Успеем — не успеем, найдем — не найдем… Да еще при моем воображении…

— Ты тогда спасла мне жизнь.

— А ты даже спасибо не сказал.

— За жизнь платят не словами благодарности, хорошая моя, а всей жизнью.

У них уже было прошлое, короткое, но бурное, было радостное и тревожное настоящее, и верилось, что впереди ожидает пусть и трудное, беспокойное, но счастливое будущее.

Однако до счастливого будущего было еще далеко. Николая не оставляло ощущение, будто он попал в топкое болото. Вытащил одну ногу — увязла другая, а теперь увязли обе ноги, и его неудержимо тянет на дно. Висела над ним и вероятная кара за приписку, и реально назревающая за семейный разлад. А тут еще новая напасть, и опять с неожиданной стороны.

…Николай стоял у печи с Суровым, помогая ему расколдовать заколдованную плавку — снизить содержание в ней фосфора. Для этого нужно было скачать как можно больше шлака. Густой и вязкий, он сходил неохотно, плохо отделялся от металла, иногда увлекая его с собой, о чем свидетельствовали вылетавшие из струи шлака искры, похожие на бенгальский огонь, только еще более яркие и звездчатые. Потом принялись заводить новый шлак. Плавка затянулась, и Николаю уже надоело подходить к телефону и отвечать на назойливые вопросы диспетчера. То — почему печь вышла из графика, то — кто виноват? И раза три подряд — когда выпустите? В мирное время без особой возни и угрызений совести выпустили бы марку «ноль» и не мучили б печь столько времени. А сейчас хочешь не хочешь, можешь не можешь, а доведи плавку до ума, свари оборонный металл.

Наконец-таки откованная лепешка изогнулась, не дав трещины, — это свидетельствовало о том, что фосфор удалось снизить до нормы, — металл стал пластичным, и плавку выпустили. Самое как раз под конец смены.

Появился Дранников. Не осмотрев печей, что уже само по себе являлось дурным предзнаменованием, прямехонько направился к начальнику.

— Дело дрянь, — сказал он доверительно, отводя Балатьева в сторону. — Вам известно, что Клавдия Заворыкина уже восемнадцать дней как не выходит на работу?

— Нет.

— А полагалось бы. Плохо, Николай Сергеевич. Начальник обязан знать, работает человек или болтается где-то. Если вы не проявили заботы — это еще куда ни шло, а если прогульщицу прошляпили, тут уж, знаете, по головке не погладят.

— Полагаете, прогуливает?

— В отпуск вы ее отпустили? Нет. Бюллетень приносила? Нет. Что же остается? Ясное дело, прогуливает.

Дранников дал Балатьеву время поразмыслить и, не услышав ничего в ответ, заговорил снова:

— Положение у вас, Николай Сергеевич… Направо пойдешь, налево пойдешь… Вскроется, что она прогульщица, а вы внимания не обращали столько дней, взыскание вам обеспечено, и, может статься, будет оно последним. Покроете — еще хуже: суд. По законам военного времени это как минимум штрафной батальон, а оттуда мало кто возвращается. Но если покроете, может, и проскочит. Охотников доносить на вас, мне кажется, не найдется. Попытайтесь…

Взглянув Дранникову прямо в глаза, Николай рубанул сплеча:

— А вы, Роман Капитонович?

Лицо Дранникова передернулось от возмущения, но тут же на нем появилась скорбная мина.

— Эх, Николай Сергеевич, — молвил он с укором, — сколько работаем вместе — и никак вы во мне не разберетесь. Я ведь палец о палец не ударил, чтоб столкнуть вас, хоть и мог. Ни к чему мне уважение к себе терять. Вы и так вроде подрубленного дерева — вот-вот рухнете. Только на один замах и осталось.

Резко повернувшись, Дранников пошел осматривать печи.

Николай постоял в оторопелом молчании и решительно направился к выходу из цеха — прежде чем предпринять какие-то меры, надо было самолично убедиться, что Заворыкина прогуливает.

Путь его шел мимо базарной площади, где привык видеть пустующие прилавки. Сегодня базар развернулся вовсю. Странное это было зрелище. Товар, разложенный на полках, предлагали в основном женщины из эвакуированных. Печальные, приниженные, посиневшие от холода, все они, независимо от возраста, были как на одно лицо. Только одежда разнила их, порой до того нелепая, что Николаю вспомнилась картина Верещагина «Отступление французов под Москвой». Осенние и зимние пальто, вполне современные и допотопные, две-три меховых дохи и жалкое подобие их, — по всей видимости, оплешивевшие от времени подкладки бывших шуб разного вида и достоинства, рабочие стеганки, фуфайки, поддевки, плюшевые кацавейки, даже салопы, извлеченные из сундуков запасливых хозяек, и платки, платки — на плечах, в руках, на головах, белые, серые, бурые, цветные, а если меховые шапки, то состряпанные неумелыми руками либо по прибытии на место, либо еще в дороге, когда одолели холода. Этот пестрый набор необременительных вещей свидетельствовал о крайней поспешности, с какой люди покидали насиженные гнезда. Всем им, очевидно, никогда не приходилось сбывать свое добро, и, столкнувшись с такой печальной необходимостью, они чувствовали себя не в своей тарелке, словно занимались чем-то унизительным, постыдным, жались, робели, виновато сбавляли цену, когда наклевывался покупатель. Вещи в закоченелых руках они держали подчас настолько хорошие, что в здешних краях, за модой не тянувшихся, таких и не видывали.

Покупатели заметно отличались от продающих. Одетые по-уральски основательно, в полушубках и валенках, в меховых шапках, они неторопливо рассматривали товар, прикидывали на глаз размер одежды, щупали отрезы, разворачивали их, проверяли на свет — не трачены ли молью. Какой-то мальчонка, скинув валенок, пытался засунуть ногу в толстом шерстяном носке в новенький, хромовой кожи ботинок, а нога, к великому огорчению матери, не лезла. Продававшая ботинки женщина, в годах, замерзшая, еле стоявшая от слабости, уверяла, что летом, в тонких носках будет самое как раз, а мать говорила, что к лету сын вырастет и ботинки будут ни к чему, однако придерживала их, давая ничтожно малую цену. «Удивительное дело, — рассуждал про себя Николай, наблюдая за этой тягостной картиной. — Те самые люди, которые бесплатно кормят и одевают своих „домашних“ эвакуированных и их детей, здесь, на рынке, подчиняясь его неумолимым законам, беспощадно выторговывают у таких же эвакуированных каждый грош».

Со смешанным чувством горечи и неловкости от всей этой человеческой маеты пошел вдоль одного из прилавков, стараясь не встречаться глазами с женщинами, и в самом конце его увидел стопу книг в роскошных, тисненных золотом переплетах, перевязанную бечевкой. Продавала их согбенная старушка с умным, строгим лицом учительницы и с безнадежностью во взгляде, и было похоже, что это единственное сокровище, которое она прихватила с собой. Но кому сейчас нужно было полное собрание сочинений Гёте, даже уникальное?

И движимый скорее желанием помочь несчастной, нежели преподнести подарок Светлане, Николай осведомился о цене.

— Мне масло нужно, хоть немного, — ответила старушка, умоляюще глядя на того, кто наконец заинтересовался ее товаром.

Николай беспомощно развел руки и повернул к следующему прилавку. Он впитывал в себя человеческое горе, и накипавшая ненависть к фашистам, обрекшим миллионы людей на скитания и нищету, унижение и голод, страдания и смерть, придавала ему душевные силы, усиливала ощущение собственной значимости. Пусть он не защищает их с оружием в руках, но в эту тяжкую для Родины годину он делает очень важное, очень нужное дело — дает металл для оружия и будет давать его, не щадя себя, ни тех, кто мешает ему трудиться спокойно, с полной отдачей. Прошел вдоль прилавка, уже открыто глядя в лица жалких, изможденных женщин, и вдруг его пронзила мысль, что он ищет оправдания самому себе, что, по сути, на заводе он уже не нужен. Он сделал свое дело, освоил пульную сталь, научил других варить ее, задал иной, быстрый и ровный темп, который теперь поддерживают все без исключения — от газогенераторщиц до сталеваров, и уйди он — ничего уже не изменится. Цех будет работать слаженно, как работает хорошо отрегулированный механизм. И еще подумал, что, пожалуй, раньше, чем он, понял это Кроханов.

Снова стало мутновато на душе, и, когда взгляд упал на бутылку водки, одиноко торчавшую на прилавке перед молодой женщиной, он испытал желание выпить, да сразу бы хорошую порцию, чтобы смыть тяжелый осадок.

В глазах у женщины, на которой было светлое, франтовато сшитое пальто и закутанной в ветхий шерстяной платок, засветилась надежда, когда Николай осведомился о цене.

— Отдам за пятьсот.

Сумма ошарашила. Это почти половина месячного оклада начальника цеха. Но деньги у него водились, потому что тратить их было не на что: продукты питания, получаемые в закрытом магазине, по сравнению с рыночными ценами стоили гроши. Достав из кармана бумажник, отсчитал пять сотенок, протянул женщине.

Та замахала руками, как бы отгоняя его.

— Нет, нет, мне в пересчете на молоко.

— Как это в пересчете?

— Очень просто. — Женщина явно была удивлена вопросу. — Я вам водку, а у вас молоком выберу.

Николаю стало стыдно, что в заводской суете совершенно оторвался от реального быта военного времени и только сейчас уразумел, что деньги в этом заброшенном поселке потеряли свое значение. Цены лишь называются, на деле же идет самый настоящий натуральный обмен.

Отойдя в сторону, стал наблюдать за людьми, чтобы проверить свой вывод. Да, мало кто давал деньги и мало кто их брал. Торговались, и, если сговаривались, хозяин вещи шел на дом к приобретателю. Потому термины «продавец» и «покупатель» тут как-то не подходили.

Вот рядом мужчина выторговывает пачку махорки, которая стоит на полке, накрытая перевернутым стаканом, чтобы не падали на нее редкие снежинки. Старичок просит в обмен ведро картошки, мужчина предлагает полведра.

— Махорка налицо, — хвалится старичок, — а картошка еще неизвестно какая.

Сторговались на трех четвертях ведра и пошли. Мужчина — мрачный: передал лишку, старик — осчастливленный: будет чем подкормиться.

Чуть дальше — тоже оживленный торг. Называется крупная сумма — десять тысяч рублей. Женщина из эвакуированных в зимнем, черного тисненого плюша пальто, в красноармейском шлеме и в стоптанных валенках хочет разрешить молочную проблему кардинально — покупает козу. Обменный фонд налицо — припорошенный снежком отрез великолепного синего шевиота, а козы нет, она мирно жует сено где-то в хлеву, и пока лишь известно, что дает она молока пол-литра с четвертинкой в сутки, если этому верить.

— Нет, нет, ента мануфактура мне ни к чему. Набрались уже, — говорит вислогубая, длинноносая тетка в отменном, до пят, тулупе и в расписном полушалке. — Вот коверикота бы…

Коверкот считался у здешних жителей наимоднейшей и самой качественной тканью, но каков он с виду, мало кто знал, а приобрести норовили многие, тем более задешево.

И эвакуированная не растерялась — на что только не пойдешь с голодухи!

— Вам коверкот? Извольте, есть коверкот. — Оживившись, она достала из кошелки, стоявшей у ног, отрез грубошерстного коричневатого сукна.

Николай не без злорадства наблюдал, как покупательница, расплывшись в блаженной улыбке, ощупывала прочный, плотный материал, как гладила его, точно котенка, рукой.

— Во сколько ценишь?

— Семь тысяч — и ни копейки меньше, — решительно заявила хозяйка «коверикота», увидев, что товар приглянулся.

— А остальные три?

— Деньгами.

Что ж, деньги тоже пригодятся. Съездит в Пермь — там на толкучке все идет за деньги.

— А колечко не отдашь? — Длинноносая бросает въедливый глаз на толстое обручальное кольцо.

Горожанка отрицательно водит головой.

— Что муж скажет, когда вернется?

— Ге-ге, милая, что он тебе скажет, коль ребятенка заморишь? — с садистской беспощадностью жалит длинноносая и добавляет: — Да и сколько их оттудова вернется?

Взгляд горожанки заслезился, длинноносая видит это, но понимает по-своему: ребятенка жалеет, а посему можно и поднажать.

— Или хоть пальтецо, — вымогает она. — У меня дочка на выданье, тощенькая, вроде как ты.

Снова получив отказ, длинноносая протягивает ладонь, чтобы закрепить сделку — ударить по рукам, но горожанка этого жеста не понимает.

— Так — дак так, — снисходительно цедит длинноносая. — Сворачивай свою лавочку.

Горожанка аккуратно кладет сукно в кошелку, прикрывает его шевиотом, как бы давая понять, что шевиот ничто по сравнению с «коверикотом».

— Пойдемте посмотрю козу, — говорит она, беря в руки кошелку.

— Не пойдем, а поедем, у меня розвальни. — Длинноносая показывает туда, где у церковной ограды стоят несколько упряжек с санями. — Недалече отселева. Верстов десять, можа.

— А оттуда как?

— Осподи, хворостинку дам — пригонишь.

Глухая тревога проснулась в сердце Николая раньше, чем понял почему. Длинный, до земли, тулуп, розвальни, «десять верстов»… В памяти вдруг ярко встала та ночь, когда, одетые вот в такие же тулупы, в таких же розвальнях, гнались за ним мужики. И он последовал за женщинами, еще не зная, что сделает, но убежденный в том, что какие-то меры предпринять необходимо.

Длинноносая быстро шла впереди, женщина в растоптанных валенках старалась не отстать.

— Товарищ! Гражданка! — догоняя, окликнул ее Николай.

Оглянулась. На лице недовольство. Ей сейчас ни до чего решительно не было дела, кроме козы, которую так выгодно сторговала.

— За поселок не ездите ни в коем случае! — скороговоркой выпалил Николай. Когда женщина остановилась, объяснил: — Там бандитское гнездо, высланные живут. Сам недавно чуть не погиб, еле выскочил.

Женщина растерялась. Соблазн был велик, но опасность стать жертвой негодяев всполошила ее.

— Что же делать, что делать?.. — пробормотала она потерянно. — Сынишке очень нужно молоко. Именно козье. Легкие у него…

— Потребуйте, чтоб привезла козу к вам на дом. — Увидев, что женщина все еще колеблется, Николай процедил сквозь зубы: — Я вас не пущу! Там за одно кольцо задавят, а при вас отрезы и деньги.

Горожанка все еще следовала за длинноносой, но уже нерешительно. Шел и Николай, полный готовности предотвратить опасность, а то беду, вплоть до того, что поедет с ней, если не удастся отговорить.

Умостившись в санях и приготовив место для горожанки, длинноносая небрежно поманила ее рукой — а ну-ка порасторопнее.

Николай остановился неподалеку. Слов он не слышал, но по выражению лиц и жестикуляции понял, что разговор был крутой.

— Эй ты, в тулупе! — не удержался, гаркнул он. — А ну-ка отстань! Нашабашничалась — и отваливай подобру-поздорову.

Брызнув слюняво «Сукин ты сын!» — длинноносая яростно хлестнула кнутом лошадь, и та с места взяла рысью.

Горожанка нагнала Николая уже за пределами базара.

— Как мне вас благодарить? Чем? Этой злодейке действительно нужен не отрез, а вот такая дурочка, как я… Вы бы видели ее глазищи, когда я предложила ваш вариант…

…Заворушка встретила начальника без всякого удивления, словно ждала его, но и радости не выказала. Ежели до женитьбы не клюнул на приманку, то теперь и вовсе не жди, что удастся обворожить.

Повесив полушубок в сенях на вешалку и не сняв валенок — слишком много чести, — Николай прошел в горницу, оставляя влажные следы на чистом крашеном полу, и, усевшись на стул, принял нарочито вольную позу.

Все же инстинкт самосохранения у Заворушки сработал. Пока Николай осматривал горницу, две стены которой украшали самодельные, расписанные по ткани «ковры» — на одном из них, над огромной кроватью о пяти, пирамидой, подушках с розовыми бантами, плавали лебедь с лебедушкой, на другом нежились на солнышке большерогий олень с оленихой, — а третью почти полностью закрывал объемистый буфет, больше заполненный гипсовыми кошками, мопсами, кроликами, коробочками, оклеенными ракушками, чем посудой, Заворушка успела сменить кофточку на белоснежный, тонкой шерсти свитер, плотно облегавший полноватую, но ладную стать, и появилась со снедью. Разложив на столе тарелки с холодным картофелем, солеными огурцами и хлебушком, достала из буфета графин с какой-то настойкой, поставила две стопки.

Все это делалось с безмятежно спокойным видом, и Николай решил, что конечно же его газогенераторщица на бюллетене, только по беспечности своей поленилась сообщить об этом табельщице.

— Ежевичная, — наполняя до краев стопки, объяснила Заворушка природу иссиня-черного цвета снадобья. Подняв свою стопку, молвила, блеснув очами: — Со свиданьицем, Николай Сергеевич. — Одним глотком выпив стопку, утерла ладонью как подмалеванные румяно-вишневые губы.

Николай намеревался прежде всего выяснить у Заворыкиной, почему не ходит на работу, но желание выпить чего-то крепкого, возникшее на базаре, не только не пропало, а усилилось. Он взял стопку, подчеркнуто произнес: «За здравьице!» — и, только когда проглотил, понял, что ежевика настояна на чистом спирте. Схватил огурец, быстро-быстро, по-заячьи захрустел им.

— А зачем человеку желать то, чего у него в достатке? — светясь белью зубов, с игривой интонацией проворковала Заворушка, ответив тем самым на вопрос, который тот намеревался задать.

Кусок огурца застрял у Николая в горле, он едва проглотил его.

— Так какого же черта ты на работу не являешься?!

— Ой, матка-свет! — воркующе произнесла Заворушка. Послюнявив пальцы, поправила мысики прямых волос на пухлых, яблочками, щеках. — И откуда, дорогой гостьюшка, столько злости с собой принесли?

— С базара!

Такой ответ мог обескуражить кого угодно, только не Клаву Заворыкину. Вместо того чтобы удивиться, спросить что, да как, да почему — а это сделал бы любой другой на ее месте, — она воспользовалась возможностью обратить внимание на свои прелести.

— С базара? Я тоже там была, видите, какую обновку купила. — Поднялась во весь рост, натянула на бедра свитер. — Ну как? Правда подходяще? Форсисто?

Нахальство, искусно подделанное под непосредственность, ввело Николая в заблуждение. «Ясное дело — на бюллетене, только разыгрывает», — решил он, но сказал строго:

— Тебе больше пойдет брезентовая спецовка — мазут в печи лить.

Работа эта была самой грязной в цехе, и посылали на нее обычно в наказание за какие-нибудь провинности. Заворушка приняла намек невозмутимо, даже ухом не повела, будто никакой вины за собой не чувствовала, и снова наполнила стопки.

Николай к зелью больше не притронулся.

— Ладно, давай по-серьезному, — сказал примирительно, не сводя между тем с Заворушки придирчивого взгляда. — Почему бюллетень не сдаешь?

— Какой бюллетень? Да не больная я! Замаялась просто, отдохнуть надобно.

Ошарашенный этим заявлением, Николай не сдержался, рявкнул:

— Ну и стерва ты!

Безмятежное выражение как сдуло с лица Заворушки. Полоснула по пришельцу своими бесстыжими глазами.

— А нельзя ли полегче на поворотах, Николай Сергеич? Я ведь могу послать вас… на то, чего у меня самой нету…

Николаю стало ясно, что Заворушку ни крепким словом не прошибешь, ни угрозами не испугаешь. Из крутого теста слеплена и жарко запечена. Решил изменить подход, заняться воспитанием.

— Слушай, Клава, ты одета, обута, сидишь в тепле и достатке, здоровьем не обижена, и вместо того чтобы честно трудиться, шатаешься по базару, обновы почти что задарма приобретаешь. Ты хоть подумала, каково тем матерям, которые последнее с себя продают, чтобы чем-то набить животы голодным детям? Дай им твою работу — руками ухватятся. А они ведь лучше тебя.

Заворушка поднялась, вальяжно подошла к зеркалу, висевшему в простенке между окнами, снова поправила мысики волос на щеках, повернулась одним боком, другим, молвила горделиво:

— Я там всех переглядела, а лучше, как я, что-то не приметила.

— Да не о том я, не о потрохах твоих! — снова сорвался Николай с проповеднического тона. — Я про совесть твою!

— Ах, совесть… — Ирония в устах Заворушки прозвучала поистине артистически. — Была совесть, да всю мужики по кусочкам растаскали, ни хрена не осталось.

— А может, сама раздала? А еще набожная. — Николай кивком указал на божницу в углу, с которой безучастно смотрел на мир почерневший от времени лик не то Христа, не то кого-то из апостолов.

Резко отвернувшись, чтоб спрятать выражение лица, Заворушка спросила:

— Вы зачем пришли?

— Выяснить, что с тобой.

— И выяснили?

— Да. Дурью маешься, лодыря гоняешь.

— Ну и закончим балачку. Больше не трожьте.

— Ох, Клавдия, Клавдия, — подавленно вздохнул Николай, — какая же ты насквозь бесстыжая! Старухи лядящие пришли работать, дети просятся, а ты, Геркулес среди баб, на печке задницу греешь, за себя кого-то работать заставляешь! Тьфу, глядеть на тебя муторно, тварь!

Поднявшись, вытащил из бумажника сотенную, бросил на стол:

— За угощение.

— Маловато, любезный Николай Сергеич. Пол-литра спирта тыщу стоит, а вы сто грамм выпили.

Николай бросил вторую сотенную, добавил трешку, сказав: «За пол-огурца», надел полушубок и кепку — шапку он до сих пор так и не приобрел — и уже из сеней пригрозил:

— Не выйдешь завтра — к суду привлечем!

Заворушка самоуверенно хихикнула.

— Не привлечете, товарищ начальничек, мы с вами одной веревочкой связаны. Я прогуляла, вы проморгали…

По ступеням с крыльца Николай спускался нетвердыми шагами — спирт, выпитый натощак, основательно пронял его, по двору зашагал увереннее.

А Заворушка ему вслед:

Мой начальник спирту выпил

И как черт остервенел.

Рассычался вроде выпи…

Последнюю строчку Николай не расслышал. То ли был уже далеко, то ли не сложился у Заворушки конец разухабистой складухи.

12

Утром следующего дня, обойдя, как обычно, все участки цеха, Балатьев не обнаружил никаких сбоев. Взвизгивала круглая пила, на шихтовом дворе мерно попыхивали мотовозы, подававшие к печам шихту, почти без перерыва грохотала завалочная машина, вводя в печь и опрокидывая там мульды, груженные чугуном, ритмично постукивали крышки газогенераторов. Все шло по заведенному порядку, как это было последнее время.

После вчерашних размышлений на базаре к чувству удовлетворения примешалось чувство горечи. Если он еще нужен людям как человек, поддерживающий в цехе атмосферу доверия, взаимовыручки и доброжелательности, то как инженеру ему здесь делать уже нечего. Но уйти с завода самому не дадут, а быть выгнанным — этого он допустить не мог. Вот почему, предвидя, что на сегодняшней очной оперативке, которую неизвестно почему решил собрать Кроханов, встанет вопрос о прогульщице и ее укрывателе, решил принять контрмеры — записал в цеховой журнал распоряжение о передаче дела на Заворыкину в суд. Наученный горьким опытом, тут же снял с распоряжения копию, заставил табельщицу расписаться на ней — получила такая-то, число и даже час — и, положив этот документ в карман, успокоенный отправился в заводоуправление. Какие бы сети ни расставил Кроханов, пришить уголовное дело ему не удастся.

На оперативку пришли все, кто приходил обычно, в том числе и Баских. Не было только Славянинова. Отсутствие главного инженера на совещании, которое первый раз после вступления его в должность собрал директор, выглядело более чем странно, и, предупреждая возможные вопросы, Кроханов сообщил, что Славянинов болен.

— Сердечный приступ, — прикрыв ладонью рот, шепнул Балатьеву Шеремет, оказавшийся рядом. — Телеграмму получил от жены: сын умер от дифтерита. В эшелоне подхватил.

Сегодня Кроханов вел оперативку как никогда вежливо. В самом дружелюбном тоне пожурил Подгаенка за то, что тот медленно входит в курс дел, стерпел, когда новый начальник технического отдела Шеремет на вопрос, какие «промблемы» тот решает, промямлил что-то невнятное, слегка пробрал начальника охраны завода, который никак не сладит со стадом овец и коз, что ни утро прорывавшихся на дроворазделку, и не сделал решительно никаких замечаний Балатьеву, когда тот коротко отрапортовал: «Печи в графике, металл строго по заказу, претензий нет».

Потом, то и дело поглядывая на Баских, словно говорил для него, Кроханов порассуждал о том, что положение на фронтах требует от всех «не успокаиваться на результатах», работать сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня, и, когда уже все сочли было, что оперативка благополучно подошла к концу, уставил полные неподдельной грусти глаза на Балатьева.

— А теперь, товарищи, должен сообщить вам печальную новость, касаемую начальника мартена.

«Вот и началась заварушка вокруг Заворушки», — решил Николай. Приложил руку к карману, чтобы удостовериться, на месте ли бумажка с распиской табельщицы.

В этот момент открылась дверь, и в кабинет вошел запыхавшийся Дранников.

— Что случилось? — встревоженный его внезапным появлением, спросил Кроханов, раньше чем Балатьев успел открыть рот.

— Ничего. У меня дельце маленькое к Николаю Сергеевичу. — Пройдя между стульями, Дранников протянул Балатьеву записку.

Узнав из нее, что Заворушка принесла бюллетень, Николай благодарно кивнул своему заму и сунул бумажку в боковой карман спецовки, где хранилась ставшая ненужной копия его распоряжения.

И непрошеное вторжение Дранникова, и загадочное послание, явно обрадовавшее Балатьева, вызвали у Кроханова взрыв негодования.

— Безобразие! — завопил он. — Вваливаетесь без спросу, шпаргалочки какие-то подсовываете, людей на себя переключаете!

Неплохие оба они актеры, директор и его дружок. Если Кроханов утрировал сверх меры свое раздражение, чтобы подчеркнуть, что и своим клевретам не делает снисхождения, то Дранников подыграл ему, изобразив и на лице, и позой полную покорность.

Цепляясь за стулья и наступая на ноги сидящих, он попятился к двери, но Кроханов внезапно сменил гнев на милость и разрешил Дранникову остаться.

— Так вот, должен вам сообщить неказистую новость, — снова заговорил Кроханов с интонацией отца, скорбящего о недостойном поступке сына. — Балатьев льет сталь не из печи, а из… рота… из рта. — Шпильки, которые нет-нет и бросал Балатьев Кроханову по поводу его безграмотности и словесных вычур, вынуждали того следить за своей речью, что, впрочем, не делало ее лучше.

Обведя взглядом присутствующих и удовлетворившись произведенным эффектом, Кроханов громогласно разъяснил:

— Сей гражданин в прошлом месяце выплавил пять тысяч тонн, а пятьсот приписал! Да, да, при-пи-сал!

Такой подлости, такой чудовищной провокации Балатьев не ожидал даже от Кроханова. Он мог бы еще понять Кроханова, если б тот продавал его, спасая собственную шкуру. Но продавать из мстительности, в силу злокозненности своей натуры, да еще разыгрывать роль благородного разоблачителя, — это не укладывалось в мозгу.

— Как такое могло получиться? — спросил Баских, переведя взгляд с налившегося кровью лица Кроханова на побледневшего Балатьева.

«Что ответить? Как ответить? — терялся в мыслях Николай. — Сказать, как было? Бесполезно. Кто теперь поверит, что уговорили? Да и негоже приводить эти аргументы, оправдываться. Не малолетка, сам должен понимать, что можно делать, а что нельзя. Остается одно: ответить так, чтобы не выглядеть уничтоженным».

И он проговорил со спокойной решимостью:

— Очень просто. Четыре тысячи девятьсот тонн в слитках в твердом состоянии, сто тонн литейному в жидком состоянии и пятьсот тонн… газообразных.

Понимая, что ни здесь, ни на заводе делать ему больше нечего и что теперь Кроханов властен расправиться с ним как вздумает, Балатьев с чувством постыдного поражения покинул поле боя.

В приемной он даже не посмотрел в сторону Светланы, которая сидела одеревенев, — она все слышала через неплотно прикрытую дверь.

«Вот и отвоевался, Николай Сергеевич, — мысленно сказал сам себе Балатьев, остановившись в коридоре и не зная, куда идти. — Впрочем, теперь только и повоюю. В штрафном батальоне». Отошел подальше от двери приемной, из которой с минуты на минуту могла выскочить Светлана. Больше всего боялся он попасться на глаза именно ей. Чем оправдает он свой поступок? Даже Светлана, тонкая, любящая, не простит ему этой глупости с припиской, этого несусветного просчета.

Завернул за угол коридора, добрел по нему до упора и остановился, уставив взгляд в пол. Куда деваться? Направить стопы в цех? Так он уже не начальник. Домой? А там что? Забиться в угол и выть от беспомощности, как загнанный зверь?

Услышав голоса за дверью, возле которой стоял, поднял глаза и увидел дощечку с надписью «Плановый отдел».

— Плановый отдел, — произнес машинально и вдруг вспомнил, что, подписывая роковой отчет, сделал уточняющую надпись.

Вряд ли отчет сохранился, как не сохранилась, само собой разумеется, и злополучная сводка о суточной работе цеха, где он вписал: «Лошадь обедала», а если вдруг сохранился, то хитрюга начотдела разве отдаст ее? Этот спектакль наверняка разыгран не без его ведома. Но стоп. Сейчас начальник отдела сидит на оперативке, и если обратиться к его сотрудникам…

С бьющимся от проснувшейся надежды сердцем вошел в комнату, где мог найти спасение. Здесь были одни женщины. Подойдя к той, что показалась приветливой и доброй, попросил дать на полчаса папку с месячными отчетами мартеновского цеха за текущий год. Не подозревая, что оказывает медвежью услугу начальнику отдела, женщина вручила папку.

Перелистав в коридоре дрожащими пальцами отчет и убедившись, что он в целости и сохранности, Николай сразу воспрянул духом и совершенно другим человеком, другой походкой и даже с другой выправкой отправился отбивать оставленные позиции.

Уже по тому, как вошел он в приемную, как решительно рванул дверь в кабинет, Светлана поняла, что события сейчас развернутся жаркие.

Кроханов, видимо, философствовал о честности, потому что Николай успел услышать: «…вранье — конь ненадежный, на нем далеко…» Это незаконченное изречение оказалось последним — возвращение Балатьева ввергло директора в состояние столбняка.

Громко, чтобы слышали не только сидевшие в кабинете, но и Светлана в приемной, Балатьев сказал, положив отчет перед секретарем райкома:

— Видите эту цифру? Пять тысяч пятьсот одиннадцать тонн. Поставлена плановым отделом. А вот это написано мною. Читаю: «Фактически выплавлено пять тысяч одиннадцать тонн. Пятьсот добавлено по распоряжению директора завода. Нач. цеха Балатьев».

Баских вскочил со своего места с такой стремительностью, словно у его уха прозвучал выстрел.

— Так кто льет сталь из рота?! Он или ты?! — с перекошенным от гнева лицом накинулся он на Кроханова.

В кабинете все замерло. Даже стулья потрескивать перестали, даже дыхания слышно не было. В этой тиши особенно гулко прозвучали шаги Баских и его слова:

— Завтра в семнадцать ноль-ноль на внеочередное бюро, товарищ директор!

Вслед за Баских из кабинета устремился Балатьев — хотелось как можно скорее попасть на воздух, под холодный ветер, чтобы немного освежить разгоряченное лицо. Очень уж подействовала на него эта смена высот — из пропасти поражения до вершины победы. Заторопились так же Шеремет и Подгаенок, жаждавшие обменяться с Балатьевым впечатлениями в связи с неожиданным поворотом событий. Но этому помешал Дранников. Догнав Балатьева, он заботливо взял его под руку и увел.

А вот уральцы из кабинета не вышли — их придержал Иустин Ксенофонтович Чечулин. Прикрыв поплотнее дверь, чтоб ни одно слово не проникло в приемную, он подсел к столу Кроханова, положил на него скрещенные руки и заговорил приглушенным от сдерживаемого гнева голосом, впервые позволив себе в обращении с директором пренебрежительное «ты»:

— Расскажу я тебе, какой у нас на Урале в артелях неписаный закон был. Вожаку, покудова толково дело вел, все прощалось — и пьянство, и бабство, и разгул. Но ежели он карты передернул, сшулерничал — его власти конец. Кто по-совестливее был — сами уходили, у кого духу не хватало — грязной метлой гнали. Так вот постарайся умотать отсюдова подобру-поздорову. Иначе на бюро все придем… — Иустин Ксенофонтович обернулся, чтобы удостовериться, согласны ли с ним остальные.

— Придем! — ответили сразу несколько человек.

— Званые и незваные! — подхватил начальник листобойки.

И уж совсем удивительно было услышать от заведующего конным двором Аникеева:

— И все на белый свет выволочем!

— Тогда не обессудь, потому как прощать тебе не за что, — закончил свою отповедь Иустин Ксенофонтович.

…Значительный участок пути Балатьев и Дранников прошли молча — каждый по-своему переживал перипетии разразившегося скандала. Но вот Балатьев услышал рядом странные гортанные звуки и, посмотрев на спутника, увидел, что тот давится от смеха.

— Что это вы так развеселились?

— Ну и спектакль! Высокого класса, ей-богу! — Дранников с трудом произносил слова — сдерживаемый смех сводил скулы. — Всякое в жизни видывал, но такого… Такого не приходилось. Ну, кажется, убит человек наповал, стерт в порошок и по ветру развеян, панихиду уже отслужили, а он… Мало того, что воскрес из мертвых, так еще и лягается! — На всякий случай оглянувшись, Дранников разразился хохотом.

— А я вот не верю, что вы рады, — холодно бросил Балатьев. — Знаю ведь, чем дышите.

— Я и вправду не рад, — откровенно признался Дранников. — Мне лучше с Крохановым оставаться, чем с вами. Но посмеяться… Посмеяться, когда смех одолевает, вовсе не грешно.

Балатьев ценил прямоту в людях, пусть даже она была вот такая циничная, как у Дранникова. По крайней мере знаешь, с кем имеешь дело, понимаешь, чего можно ожидать от человека. Элементарных принципов порядочности Дранников все же не лишен. Во всяком случае, удара в спину он не нанесет. Последнее время даже протягивает руку помощи. Вот хотя бы в истории с Заворыкиной, так и не выплывшей наружу.

— Спасибо вам за записку. — Балатьев наградил своего зама теплым взглядом. — Она уверенности мне прибавила.

— Не мог я иначе, Николай Сергеевич. Слышу — Кроханов собирает очную оперативку, стало быть, кому-то выволочку устраивать приготовился. Еще подумал: что, если дознался о Заворыкиной? А тут как раз она идет, во всю свою сковородку сияет, этак занозисто бюллетенчиком помахивает. Ну и помчал, чтоб упредить события. Оказывается, Кроха с другой стороны на вас нацелился, да из пушки калибром покрупнее. Только пушка не туда сработала. Обратный выстрел получился, в него же.

— Интересно, как эта выжига бюллетень раздобыла?

— О, она все может! — В голосе Дранникова прозвучало нескрытое восхищение. — Все, если захочет. А захотела она после того, как я к ней зашел да растолковал, что подличать можно с подлыми, а подводить под монастырь хорошего человека — это последней мразью надо быть.

…Вдоволь посмеялись в этот вечер и у Давыдычевых. Светлана так образно, с такой точностью рассказывала о перипетиях оперативки, смешав трагическое с комическим, что хохот почти не стихал.

— Нет, вы представьте себе эту картину! — Голос Светланы звенел, как у ребенка. — Бесстыдно расправившись с Колей, Кроханов впадает в тон проповедника и начинает витийствовать о морали. И в каком диапазоне! От точности в отчетах до верности в любви. Ежели, говорит, человек в семейной жизни беспардонный, то и на производстве пардонов он не придерживается, и наоборот. И вот в самый разгар этой вдохновенной речи влетает Николай. Стремительно, как тигр, нацелившийся на добычу, и глаза раскаленные. Обо мне он, конечно, забыл. И когда туда мчал, и когда обратно вымчал. — Светлана бросила лукаво-укоризненный взгляд на мужа. — Слышу…

— У Коли не может быть таких глаз, — сотрясаясь от смеха, вступилась за зятя Клементина Павловна.

— Слышу — смолк Кроханов на полуфразе, — продолжала Светлана, — почуял опасность. И вся проповедь — вверх тормашками, а точнее — ему в рожу!

Константин Егорович погрозил дочери пальцем.

— Притормози себя.

Но Светлану уже было не остановить.

— А потом… Все разбрелись, я одна осталась, ну и Кроханов в кабинете. Оттуда ни звука, и я притаилась как мышь. Даже заглянуть побоялась. Но потом все-таки зашла — секретарь ведь. Вижу — Андрианчик в столбняке. Сидит обмякший, и, верьте не верьте, в глазах вот такие, — Светлана приложила большой палец к указательному, выставив его кончик, — да, да, вот такие крокодиловы слезы. Я ему воды — не пьет, я ему «аверьяновки» — головой вертит, насилу в рот влила, «хворточку» открыла — даже носом не потянул. Ну, думаю, хана пришла. Что делать? Схватила за плечи да как затрясу! Еле-еле в чувство привела.

Эта сцена вызвала новый взрыв смеха. Не засмеялась только Клементина Павловна.

— Ох, несдобровать теперь тебе, дочка, — умудренно сказала она.

— Почему?

— Что таким его видела. Люди не терпят свидетелей своего позора.

Светлана посмотрела откровенно восхищенным взглядом на мужа.

— Меня Коля защитит.

И подумал Николай, что самой большой наградой за выигранное сражение является не торжество победы, а вот такой взгляд любимой женщины.

13

Внеочередное бюро райкома партии Баских пришлось отменить. Кроханов заболел, из дому не выходил, а разбирать проступок заочно не полагалось по уставу. Хотя Баских был уверен, что болезнь у директора дипломатическая, ничего поделать не мог. Врача не переспоришь, не переубедишь, тем более если он покрывает Кроханова. По телефону Кроханов разговаривал приглохшим голосом, будто находился при смерти, хотя таким же тихим голосом он отдал распоряжение, которое вскоре наделало много шума.

Что побудило директора провести это мероприятие — избыток ли досуга, когда рождаются светлые «идеи», излишек ли спиртного, придававшего смелость для их осуществления, или надежда заработать авторитет у областных организаций, осталось неизвестно, но в один далеко не прекрасный день на заводе была проведена операция «шерсть». Кроханов продумал ее во всех деталях.

— Голодное животное всеми силами прет к корму, и тогда с ним не сладить, а сытое становится ленивым и послушным, — наставлял он начальника охраны. — Пусть они нажрутся последний раз коры до отвала — и приступайте.

Начальник охраны так и сделал. Когда бараны и овцы честно проторчали от гудка до гудка на дроворазделке, обгладывая кору, их без особого труда согнали в специально сделанную ограду у заводских ворот и начали стричь. Вот такие голыши, выпускаемые по одному, ощутив всю силу уральского мороза, мчались на рысях по улицам поселка с прижатыми ушами и выпученными глазами, поражая прохожих стремительностью бега и легкомысленным летним видом.

Собрав изрядное количество мешков с шерстью, стригали сдали ее на пункт, где принимались теплые вещи для армии.

Кроханов торжествовал. До наступления весны нашествия баранов и овец можно было не ждать, но самое главное — стала реальной вожделенная мечта занять в области почетное место хотя бы по сдаче шерсти.

На следующий день многие хозяева оголенных животных потребовали компенсацию за нанесенный ущерб — нет, не за шерсть (ее все согласились отдать безвозмездно, даже самые прижимистые), а за прокорм — голых животных на улицу не выпустишь, предстояло кормить их дома.

Требование это было столь же мало юридически обосновано, как и произвол, допущенный со стрижкой, но Кроханов пошел на мировую и погасил назревающий скандал, отдав распоряжение «выдать потерпевшим хозяевам для прокорма сено с конного двора». Благо, сена было в избытке, поскольку лошадей с введением мотовозов в мартеновском цехе значительно поубавилось.

Но разъяренного директорским самоуправством Баских утихомирить не удалось. Он устроил Кроханову такой нагоняй по телефону, что, будь тот действительно болен, не исключено — отдал бы богу душу. Из этого нагоняя можно было сделать непреложный вывод: на очередном бюро райкома встанет вопрос о снятии Кроханова с занимаемого поста.

Однако ни внеочередного бюро райкома, ни даже очередного Баских провести не удалось. Его призвали в армию. Единственно, что он успел сделать, — это написать письмо наркому с объективным изложением сложившейся на заводе обстановки. Вопрос он ставил ребром: Балатьев и Кроханов на одном предприятии работать не могут, и если нет возможности снять сейчас недостойного директора, то нужно перевести в другое место Балатьева и тем самым оградить его от интриг и козней.

Дважды прочитав письмо, короткое, но убедительное — так, во всяком случае, показалось Баских, — он запечатал конверт сургучной печатью и отправил секретной почтой.

Попрощавшись с сотрудниками аппарата райкома — на все прочее времени не хватило, — Баских сел в одну из грузовых машин колонны, вывозившей металл, и отбыл в Пермь.

В тот же день Кроханов выздоровел. Так же срочно, как заболел.

Всю неделю, покуда его не было, очные оперативки проводил Бронислав Северьянович Славянинов. Толково проводил, без лишних разглагольствований, не отвлекаясь на ненужное, конкретно и коротко: вопрос — ответ, замечание, если оно вызывалось необходимостью. Не забывал отметить хорошую работу, упрекнуть за посредственную, именно упрекнуть, а не разнести.

Приступив к своим обязанностям, Кроханов, дабы не выглядеть в глазах людей хуже главного инженера, тоже стал проводить оперативки в деловом стиле. Но, желая отличиться от него, поразить чем-то своим, неожиданным, объявил соревнование между цехами на сдачу теплых вещей для Красной Армии и ежедневно проверял результаты.

О Балатьеве он словно забыл, да и повода для придирок к нему не было. Печи шли как нельзя лучше, люди работали отменно, что называется — не щадя живота своего, график соблюдался неукоснительно.

А вот Дранников стал проявлять к Балатьеву прямо-таки дружеское расположение. Балатьева и радовало это, и настораживало. С чего бы, да еще так открыто? Неужели потому, что предугадал исход борьбы между директором и начальником цеха и счел полезным для себя наладить отношения с потенциальным победителем? Но думать так почему-то не хотелось, решил, что скорее всего Дранников бескорыстно пошел на сближение с ним — потянулся, как тянулись многие другие подчиненные, из уважения, из симпатии.

Впрочем, тянулись к Балатьеву не только подчиненные. Стоило ему усесться за столик в столовой, как тотчас вокруг него собирались люди. Тут и Иустин Ксенофонтович Чечулин, и эвакуированные инженеры. Наиболее теплые отношения установились у Балатьева с Подгаенком и Шереметом. Были они примерно одинакового делового темперамента, одинакового размаха и одинаково страдали оттого, что работали не в полную силу. Сближала их и принадлежность к одним местам. До войны они вряд ли посчитали бы себя земляками — все из разных городов, — а сейчас именно отторженность этих мест роднила их. И какую острую радость испытали они, когда после тусклых сводок Информбюро обрадовало вестью о двух победах подряд: гитлеровцы выбиты из Тихвина и Ельца.

До сих пор Балатьеву никак не удавалось вытащить Шеремета на шихтовый двор, где нужен был квалифицированный технический совет. Полуголодные обеды и свирепые морозы удерживали того от прогулок под открытым небом. Но когда на душе посветлело, тут уж и голод не в голод и холод не в холод.

Загодя, еще в помещении растерев уши и руки, чтобы не обморозить, Шеремет смело зашагал рядом с Балатьевым, на ходу выслушивая его.

Проблема, которую предстояло решить, была не из простых. Последнее время пермский завод все чаще вместо тяжеловесного лома стал направлять на завод тонкую путаную стружку. Весила она мало, а места занимала пропасть. Взвесят машину с таким стогом, а в ней от силы полтонны. Разгружать стружку труда не составляло — откидывали борта машины, набрасывали трос и тянули его другой машиной. А вот растаскивать эти тонкие длинные спирали и грузить в мульды было сущим мучением.

Понаблюдав, с каким трудом, и послушав, с какими проклятиями делали это грузчики, Шеремет сказал Балатьеву растерянно:

— Мы ведь с вами в девятнадцатый век перекочевали. Когда в двадцатом жили — пакетировали, брикетировали. Не знаю, право, что тут подсказать.

К ним присоединился Суров, обходивший перед сменой цех. Вообще контактов с начальником, кроме деловых, Суров не поддерживал, вел себя с ним отчужденно и замкнуто. Может, оттого, что стеснялся своего неудачного сватовства, а скорее из неприязни к удачливому сопернику. Но когда Шеремет ушел, оставив Балатьева у вороха стружки, Суров завел с ним разговор и, узнав, какую решает задачу, со спокойной уверенностью посоветовал:

— Жечь ее надо, Николай Сергеевич, и нечего тут канитель разводить.

Балатьев задумался.

— Жечь, говорите? Но как эту повитель в печь подавать?

— На месте жечь.

— Лаконизм приемлем в сочетании с ясностью, — с легким раздражением сказал Балатьев, не поняв, что имеет в виду мастер.

— Видел я, как это делали в синячихинском доменном, — без лишних слов принялся объяснять Суров. — Стружка масляная, есть чему гореть. Мазута подольют, разожгут — она раскаляется, размякает, под своим весом садится. В результате — плотный ком.

— Сильно окисленный, — добавил Балатьев.

— Да. Но лучше окисленный ком, чем неокисленная солома.

Привыкший к разного рода подвохам со стороны Кроханова, Балатьев прежде всего подумал, не решил ли Суров высмеять его. Интересно будет выглядеть попытка инженера зажечь металл и сплавить его на открытом воздухе. Однако до сих пор никто из коренных уральцев не позволил себе посоветовать ему что-либо дурное или зло подшутить, да и вообще всякого рода измывательства над человеком здешним людям чужды. Кроме того, не придумал же такое Суров, собственными глазами видел, как это делается. Так почему бы не испытать, тем более что риска тут особого нет, а эффект может быть большой.

Не сходя с места, Балатьев подозвал двух грузчиков, объяснил задачу. Носить мазут в обязанность грузчиков не входило, но на что не пойдешь ради того, чтобы избавиться от муки мученической…

Быстро притащив несколько ведер мазута, грузчики вылили его под стружку. Загорался мазут на холоде долго и неохотно, но все же запылал, ввинчивая в воздух столб густого черного дыма.

Лица грузчиков засветились надеждой в удачном исходе опыта. Начальник еще ни разу не подвел их, ни разу ни в чем не ошибся. Даже диск из мягкого железа пилит у него твердую рельсовую сталь.

Ждать конца необычного эксперимента было долго, а мороз стоял лютый, за сорок. Николай пошел домой.

Поздно вечером, прослушав сообщение Информбюро о продвижении наших войск на ряде участков Западного и Юго-Западного фронтов без указания конкретных населенных пунктов, Николай поцеловал приготавливавшуюся ко сну Светлану и решил отправиться на завод главным образом для того, чтобы посмотреть, как ведет себя подожженная стружка, а заодно принять вечерний рапорт, что делал теперь редко. Уже с пригорка, откуда территория завода просматривалась целиком, увидел он вместо одной огненной точки целых шесть и обрадовался несказанно. Грузчики подожгли и остальные кучи, решив полностью разделаться с опостылевшей стружкой.

Однако лицезреть плоды их деятельности Николаю так и не пришлось. Едва он появился в проходной, как дежурный вахтер передал наказ директора немедленно связаться с ним. Николай зашел в прокуренную до черноты и натопленную до одури дежурку, вызвал Кроханова.

— Дуй ко мне, да побыстрее! — распорядился тот. — Одна нога там, другая здесь!

Николай пошел в заводоуправление, пытаясь понять, чем прогневил директора. Стружку сжег? Вряд ли это могло так обеспокоить его. Стукнул кто-то, что часть железа при этом окисляется? Не исключено. А в общем, размышлять на эту тему было бесполезно. Фантазия директора насчет козней неистощима, предугадать, под каким предлогом и с какой стороны нанесет он удар, было почти невозможно.

Подумал только, что, вероятно, Кроханов звонил ему домой, и теперь Светлана волнуется, теряясь в догадках, чем вызвана такая поспешность.

Не дождавшись приглашения, Балатьев — как был в полушубке, только кепку снял — умостился на стуле перед столом.

— Про что наркому писал? — подержав его под своим увесистым взглядом, спросил Кроханов. Не дав опомниться, поторопил: — Давай-давай, не жмись, чеши напрямки.

Однако Балатьев с ответом не спешил. Он уже набрался ума-разума и теперь прикидывал, как бы спервоначала прощупать противника.

— Выложу, — согласился с обманчивой легкостью. — Только откровенность за откровенность. Расскажите, о чем вы писали наркому.

Кроханов заерзал на своем кресле-троне. Такого он не ожидал и как вывернуться — сразу не сообразил. Сказал бездумно:

— Что было, то и написал.

— Во-обра-жаю! — протянул Балатьев. — О том, что мазут на печах ввел я, вы наверняка не написали, а о том, что я задержал его подачу на несколько дней, «обморозил», как вы изволили выразиться в приказе, — это ему стало известно. Так или не так?

Кроханов неохотно угукнул.

— А еще? — Балатьев почувствовал, что из Кроханова можно кое-что выжать, поддерживая надежду на взаимную откровенность.

— Про твои семейные дела пришлось написать.

— Что ушел от неверной жены и здесь сочетался законным браком?

Неприятно было Кроханову чувствовать себя допрашиваемым, но ничего поделать он не мог — цель оправдывала средства. Отвечая, все же замялся:

— Н-не совсем. Не мое это дело — разбираться, кто от кого и зачем ушел. И до развода твоего это было, приятель. — На том терпение его истощилось. — Ну, а ты о чем писал?

Николай пристально посмотрел на Кроханова и невольно посетовал на природу. Как несправедливо поступила она, дав такие синие, на удивление красивые глаза и благовидную внешность прожженному интригану и закопченному прохвосту! Скольких людей ввела в заблуждение эта внешность! Вызовут, познакомятся — вид представительный, пока молчит — вроде не бестолочь, анкета чистая, у отца заслуги в гражданскую войну, чем не кадр пусть для небольшой, но руководящей работы? Проштрафился — снизят на ступеньку, но опять-таки обеспечат руководящий пост. Задержавшись на этих мыслях, Николай задержался и с ответом.

— А я вообще никому ничего не писал.

— Х-хитер ты, братец! — обалдело выдавил из себя Кроханов, сраженный такой неожиданностью.

— Вам ли мне завидовать, Андриан Прокофьевич! Вы по этой части академик, а я только в приготовительном классе.

Кроханов провел рукой по лицу, да с такой силой, что странно было, как не свернул себе нос.

— Ну вот что, Балатьев, — сказал официально, — учти, мы с тобой видимся последний раз.

Это заявление нисколько не обескуражило Николая — он давно был готов к такому исходу.

— Хорошо, если так. Ко взаимному удовольствию.

— Хорошо или нет — увидишь позднее. Вернешься без рук, без ног, а то и еще без чего-нибудь, ты об этом заводе не раз вспомнишь и за мной ох как пожалкуешь. Так вот тебе мой совет на прощанье: наркому на меня капать не моги. Он сам директоров назначает, а жаловаться на них — все одно что на него — зачем человеку себя в невыгодном свете выставлять? Это непокобелимо. Понял? Командировку и деньги получишь завтра, и нечего тебе тут небо коптить.

Николай встал, выпрямился во весь рост и, глядя ненавидящими глазами в ненавидящие глаза, отчеканил:

— А теперь вам на прощанье: Светлану не трогайте, а снимете или на другую работу переведете, я до вас хоть откуда дотянусь, и тогда уж не взыщите.

— Брось баланду травить! Тоже мне длиннорукий нашелся!

Тупое самодовольство, с каким были сказаны эти слова, и опасение за любимого человека вынудили Николая пойти на крайнюю меру.

— Ваш липовый отчет, Андриан Прокофьевич, с припиской пятисот тонн — он у меня. Если что — вашим методом действовать буду. Во все инстанции запущу.

Пригрозил — и вышел удовлетворенный: что-то вроде испуга отразило лицо Кроханова.

Целиком ушедший в свои думы, Николай не сразу ощутил ледяное дыхание зимней ночи, не сразу обратил внимание, что все идущие с завода после смены не растекались, как обычно, кто куда, а торопливо сворачивали на базарную площадь, к тому единственному в поселке уличному репродуктору, у которого впервые собрались толпой в лихое июньское воскресенье.

— Сейчас повторять будут! — донеслось до его слуха.

Николай схватил за руку паренька в распахнутом полушубке, мчавшегося как на пожар.

— Что повторять?

— Фрицев под Москвой долбанули! — вырываясь, ответил паренек и со всех ног понесся дальше.

На площадь, несмотря на сильнющий мороз, отовсюду бежал народ. Вокруг счастливцев, оказавшихся здесь во время передачи сводки Совинформбюро, группами стояли припоздавшие и с жадностью слушали вольный пересказ о разгроме немецких войск под Москвой. Цифры перевирались почем зря, и в этом не было ничего удивительного: слишком много их называлось. Одни говорили о семистах подбитых танках, другие утверждали, что их полторы тысячи, а число убитых гитлеровцев колебалось от пятисот до пятидесяти тысяч. Но основной факт оставался непреложным: немцы под Москвой разбиты и отброшены, и это радовало несказанно.

Пытаясь отыскать наиболее толкового пересказчика, Николай протискивался от группы к группе, жадно ловя осколки разговоров.

— Главное сделано: хребет у немцев хрястнул!

— К весне, пожалуй, прикончим.

— Ишь разохотился — к весне! Хоть бы к осени.

— Иван — он как воюет? Поначалу вразвалочку, вприкидочку, а разозлят вконец — тут ему удержу нет!

— Что-то долгонько Иван прикидывал…

— Лиха беда начало. А понесло — теперь не остановишь!

Народ все подваливал и подваливал, на ходу возбужденно перебрасываясь фразами, строя прогнозы. От множества голосов стоял невообразимый гул.

Давно не испытанное чувство невыразимого торжества охватило все существо Николая. Наконец-таки! Дождались! И это не просто выигранное сражение, это несомненно переломный этап. И в военных действиях, и в психологии людей. Ишь как звонки голоса, каким светом озарены лица! Разве личная радость, радость за себя, бывает такой сильной, восторженной, бьющей через край, как эта общечеловеческая радость первой крупной победы? А когда она подогрета еще чувством сопричастности, сознанием того, что и тобой в это событие внесена лепта, пусть небольшая, но собственная, личная, ей и вовсе нет предела.

Вдруг чей-то густой, сильный голос затянул:

— «Пусть ярость благородная…»

Песню подхватили другие голоса, и над ликующим поселком понеслось: «…Идет война народная, священная война!»

14

После утомительной дороги сначала до Перми в кузове грузовика, который безбожно подбрасывало на ухабах, а затем в переполненном эвакуированными вагоне, где пришлось простоять в проходе весь путь от Перми, скромный номер в свердловской гостинице «Большой Урал» показался Николаю раем. Он зажег люстру, настольную лампу и сразу повеселел. По сравнению с тусклым, вполнакала поселковым освещением этот свет был непривычно ярким и действовал бодряще. Впрочем, кроме как свету и уюту, радоваться пока было нечему. В Главуралмете, где он побывал час назад, только и удалось узнать, что ему заказан номер.

Тщательно осмотрев свою одежду — не набрался ли насекомых — и не найдя ничего подозрительного, стал под душ и стоял, ощущая приятную упругость водяных струй, до тех пор, пока не занемела кожа на плечах. Потом пожевал хлеба с вяленой рыбой, которую Светлана сунула в чемодан, запил еду водой из крана и с наслаждением вытянулся на кровати. Но даже крайняя усталость не сморила его — верх взяла привычка военного времени не засыпать, прежде чем не прослушает вечернюю сводку с фронтов. И вот наконец: «…наши войска, ведя ожесточенные бои с противником, продолжали продвигаться вперед и заняли Клин, Ясную Поляну южнее Тулы, Дедилово и Богородицк юго-восточнее Тулы». Это значило, что славному городу оружейников Туле уже не угрожает опасность. Тула, Ясная Поляна… Эти места он знал. В пригороде Тулы, на Косогорском металлургическом заводе, работал его друг детства Алексей Житков. Навещая его, непременно заглядывал в Ясную Поляну — там рукой подать. За полтора часа прогулочным шагом доходили. Так вот, оказывается, как близко подобрался враг к Туле! А что осталось от Ясной Поляны, этой святыни человечества? Наверное, одни кирпичи да пепел. Мир до сих пор не знал вандализма, подобного гитлеровскому. Выкалывать глаза военнопленным, сжигать дома вместе с людьми, на глазах у матери скопом насиловать девочку-подростка — не массовое ли это безумие?

Проснувшись по привычке ровно в шесть, стремительно вскочил с постели, чтобы идти на завод, но, вспомнив, где находится, снова с удовольствием забрался под одеяло и заснул без обычной в предсонье путаницы мыслей.

Стрелки часов показывали уже половину десятого, когда он поднялся. Наспех побрившись и не успев даже перекусить, заторопился в главк, который размещался рядом с гостиницей в четырехэтажном, красного кирпича здании.

Коридор первого этажа, где находился отдел кадров наркомата, был запружен эвакуированными, получавшими назначения на заводы. Когда Николай попал в эту гущу и услышал, как, обсуждая возможности назначения, люди называли одни и те же заводы — Магнитка, Кузнецкий, Нижнетагильский, Челябинский, «Амурсталь», Петровск-Забайкальский, он, как никогда раньше, ощутил масштабы потерь, понесенных отечественной металлургией, тем более что основную тяжесть снабжения оборонной промышленности металлом несли на себе Магнитогорский и Кузнецкий комбинаты. Остальные были небольшие и маломощные.

Никто здесь не говорил громко, не было видно улыбок, не было слышно смеха. Люди вели себя, как после похорон. Прислушался к разговору, который завели вполголоса двое.

— Тебя что в Комсомольск тянет?

— Жизнь там пока не тронута войной. В продуктах недостатка нет, можно и запасы сделать.

— Чудак ты, право. Япошки-то зашевелились. Попадешь из кулька в рогожку, с одного фронта на другой.

— А ты куда надумал?

— В Магнитку.

— Вот ты настоящий чудак. Там нашего брата столько напихано, что начальники цехов оказались на побегушках. Сменными диспетчерами работают.

Николай протиснулся дальше и, к своему удивлению, увидел одиноко привалившегося к стене Стругальцева, у которого был помощником в Макеевке. Этот уже далеко не молодой человек с крупным лбом и упрямым подбородком, сочетавший в себе задор юности и выдержку зрелости, в любых ситуациях умевший сохранить бодрость духа, сегодня выглядел больным. Даже стекла очков не придавали блеска тусклым глазам.

— Корней Никифорович!

Медленно, словно каждое движение давалось с трудом, Стругальцев повернулся на оклик. Увидев своего бывшего подчиненного, особой радости не выказал.

— A-а, беглец, здравствуй. — И вяло пожал руку.

— Ну вот, Корней Никифорович, и сбудется ваша мечта. Попроситесь на небольшой заводик, будете рыбку ловить…

— Издеваться вздумал. — Голос Стругальцева дрогнул.

— Ничуть. Предупредить хочу, — поторопился загладить свою бестактность Николай, поняв, какую боль причинил этому выжатому до предела человеку, и принялся рассказывать, как, наслышавшись о спокойной жизни на уральских заводах, забился в глухомань и до сих пор пожинает плоды своей доверчивости. На старом маленьком заводе работать, как оказалось, неизмеримо тяжелее, чем на большом. Трудно с запросами века нынешнего хлебать прелести века минувшего.

Стругальцев воспринял эти слова как упрек в свой адрес, но принять его не захотел.

— Ну, знаешь, я-то ни при чем, что ты в такую дыру угодил, — агрессивно пробурчал он.

Не научился Николай сглаживать острые углы, даже когда следовало бы. Сказал что думал:

— В том, что сбежал, Лариса виновата, а в том, что туда сбежал, — вы. Тишь, да гладь, да божья благодать, рыбка, грибы-ягоды…

Можно было обидеться на такой ответ, но у Стругальцева не нашлось сил и на это. Только кивнул с выражением скорби. Решив, что состояние его вызвано не столько усталостью, сколько личными обстоятельствами, Николай осторожно осведомился о семье.

— Семья со мной, доехали благополучно, если можно назвать ездой истязание в сорок суток. — Стругальцев достал из кармана кожаный портсигар, раскрыл его, и едва успел сунуть в рот папиросу, как протянувшиеся со всех сторон руки расхватали весь запас.

Николай не стал больше ни о чем расспрашивать Стругальцева, но тот, сделав подряд несколько жадных затяжек, заговорил сам:

— Признаться тебе, Николай, что меня еще подсекло? Всегда был уверен, что понимаю людей, чувствую, кто чего стоит, а оказалось — ничего подобного. Вот в тебе не ошибся. А в других… Как, например, ты расценивал Феофанова?

— Парень — первый сорт. Только пробивной, пожалуй, сверх меры.

— А Родичева?

— Всегда был себе на уме, а как отца посадили — и вовсе чужеватым стал.

— Вот-вот, я тоже так считал и потому на демонтаж четырехсоттонных кранов первосортного поставил, а на завалочные машины чужеватого. И просчитался. Родичев из цеха сутками не выходил, машины догола раздел, черта с два ими фрицы воспользуются, а Феофанов лынял, лынял, моторы оставил и сам остался. Да еще других подговаривал.

— Сказал бы кто другой — не поверил бы, — признался Николай.

Замолчали, потому что заинтересовались вспыхнувшим рядом спором.

— Мы рванули так, что немцам его не восстановить!

— А нам, когда вернемся? Ты что, на веки вечные сюда собрался?

— Новый построим.

— Ну и идиоты! Вы против кого сработали? Против немцев или против себя? Вернемся — и что? Все сначала? С нулевой отметки?

Стругальцев притянул к себе Николая за лацкан пиджака.

— Слышал? Вот уж действительно: нет в душе у русского человека того уголка, где бы умещалось чувство меры. — Не найдя глазами урны, смял окурок, бросил в угол и по-свойски обнял Николая одной рукой. — Слушай, попросись в Чусовую. Цех небольшой, но весьма важный. План имеет. Не по стали — по шлаку. Да, да, мартеновский шлак у них основной продукт, гораздо дороже стали стоит — ванадия много содержит. Воткнись кем-нибудь, а там я тебя вытащу.

Николай был не прочь работать с человеком, который пестовал его и выдвинул своим помощником, но как ему, провинившемуся, просить об этом наркома? Пришлось рассказать Стругальцеву, в какую историю влип, и тот согласился, что в таком положении высказывать свои желания бесполезно.

Из приемной наркома Николай вышел совсем расстроенный. Оказалось, что ночью нарком срочно выехал в Магнитогорск и когда вернется — неизвестно.

— Ваше личное дело у него в сейфе, и никто другой вами заниматься не будет, — сказал референт. — Сидите и ждите. Переведите дыхание, остыньте немного.

По официальному тону, по строгому, холодному взгляду Николай понял, что референт осведомлен о его делах и открыто выражает свою неприязнь, оттого что знает, как настроен нарком.

Сидеть и ждать.

Человеку организованному, активному, знающему цену времени, день без дела прожить трудно, а томиться к тому же неизвестностью — и подавно. Свое состояние Николай сравнивал с состоянием узника, ждущего суда и не ведающего, когда он состоится и какой приговор будет вынесен. Даже если нарком не снимет с него бронь, то вряд ли предоставит равнозначную работу. Сколько специалистов с куда большим стажем и опытом толпится в коридорах и ожидании назначения, и любой из них скорее поедет начальником цеха в Чермыз, чем сменным диспетчером на крупный завод. Он нисколько не счел бы зазорным работать сталеваром на большой печи, но отбывать наказание, сталеваря на дровяных печах, подобных чермызским, — одна мысль об этом приводила его в содрогание.

Постепенно горячее желание уйти с завода сменилось не менее горячим желанием остаться на нем.

Не так уж плох Чермыз для военного времени. В цехе отношение к нему — грешно желать лучшего. И Светлану тащить неизвестно куда и в какие условия не придется. А Кроханов? Кроханов теперь подожмет хвост. Если даже взыграет в нем ретиво́е, какие еще палки в колеса может он вставить? Все способы выжить его, Николая Балатьева, использовал, volens nolens смирится с возвращением и притихнет.

Первые дни Николай от нечего делать часами бродил по улицам, останавливался у витрин магазинов, заходил в них. Но не в продовольственные. Заглянул разок — и закаялся. На полках в изобилии одни пряности — корица, гвоздика да имбирь, а съестное… Хоть шаром покати. За себя он не беспокоился — все, кто проживал в гостинице, кормились в ресторане, — но сердце его ныло от жалости к жителям города, особенно к эвакуированным. Как те устраиваются с питанием?

Чтобы занять себя, стал ходить в городскую библиотеку и просиживал там часами, заполняя пробелы в своих литературных познаниях, образовавшиеся во время учебы в вузе. С упоением прочитал гомеровскую «Илиаду» и «Витязя в тигровой шкуре» в переводе Бальмонта.

На четвертый день пребывания в Свердловске наведался в производственный отдел Главуралмета, чтобы узнать, как работает его цех, и обнаружил, что процент выполнения плана неуклонно растет. Это не столько удивило, сколько озаботило: не пошло бы количество в ущерб качеству — с пульной шутки плохи.

Теперь Николай стал появляться в главке ежедневно и не без удивления отмечал, что кривая выплавки стали в цехе неуклонно двигалась вверх. На десятый день процент выполнения плана поднялся до ста двенадцати, и это совсем сбило его с толку. Как, каким образом смогли обеспечить там такой крутой подъем, достичь столь высоких показателей?

Сначала Николай решил, что Кроханов попросту занялся приписками, но затем отверг это предположение. Не позволил бы себе Кроханов явное очковтирательство, зная, что документ о приписке пятисот тонн находится у противника. Стало быть, цифры соответствуют фактическому производству, а если так, то он, Балатьев, недооценил Кроханова, посчитав, что изобретательность его по части подвохов истощилась. Теперь директор из кожи лезет вон, дабы доказать, что без Балатьева цех работает лучше, а следовательно, заводу он не только не нужен, но даже вреден.

Связаться по телефону со Светланой, выяснить, что происходит, ему, сколько ни пытался, не удавалось. Каждый вечер битый час дозванивался он до междугородной, телефонистка принимала заказ, и на этом все заканчивалось. Не оставалось ничего другого, как зайти ночью к дежурному диспетчеру главка и упросить, чтобы заказал разговор под видом служебного.

Заводов в ведении Главуралмета множество, разговоров с ними — еще больше. Сюда передают подробнейшие сведения о работе за сутки, объяснения всяких чепе — простоев и аварий, сюда сообщают о нехватке материалов и предъявляют свои требования. Попади Балатьев в этот диспетчерский пункт прямо из Макеевки, производство чугуна и стали, литья и проката по отдельным заводам вызвало б у него снисходительную усмешку — до такой степени было оно ничтожно по сравнению с заводом имени Кирова. Но теперь, когда у него появился опыт работы на маленьком заводе, когда он изведал, во сколько бочек пота обходится каждая тонна стали, эти цифры вызывали невольное уважение. Металлурги Урала вносили значительную лепту в снабжение военных заводов оборонным металлом отличного качества. Из крох получался большой каравай.

Ночь уже была на исходе, и диспетчер начал нервничать. Скоро появится начальник отдела, а в святая святых, куда могли входить только самые ответственные сотрудники главка, находится посторонний.

И когда уже надежды связаться с Чермызом не осталось, телефонистка вдруг соединила диспетчера с квартирой Давыдычевых.

— Коля, сюда не возвращайся ни в коем случае! — кричала в трубку Светлана. — За вчерашний день сто пятнадцать процентов! Кроханов во всеуслышание заявил, что ты мешал цеху работать, что ты саботажник! Где поселился? Голодный небось ходишь?.. Ты слышишь меня?..

Светлана торопилась не зря. Разговор прервали — на проводе была Москва.

Утром в главк Балатьев не пошел. Суточное производство он знал, а толкаться в коридоре среди незнакомых людей, выслушивать их грустные разговоры и прогнозы не было сил.

Весь день он провалялся в гостинице, надеясь отоспаться после бессонной ночи, но глаза не смыкались. Он не мог смириться со своим позорным поражением. Теперь ничего никому не докажешь. Прими его нарком в первые дни приезда в Свердловск, речь пошла бы только о разрыве с женой. Но при нынешних показателях работы цеха дополнительно встанет вопрос о его, Балатьева, профессиональной непригодности. Стало быть, о переводе на большой завод нечего и помышлять. Погонит его нарком в какой-нибудь Уфалей. Было же такое, что, рассердившись на нерадивого руководителя высокого ранга, нарком распорядился: «Сослать в Салду-балду!» И балдеет тот в Салде до сих пор.

Поняв, что ни заснуть, ни порвать эту бесконечную цепочку вязких, назойливых мыслей не удастся, Николай оделся и вышел из гостиницы. Морозище был такой, что дыхание спирало, да еще ветер кидался колючей снежной крупой. Подняв воротник полушубка, чтобы защитить быстро замерзшие уши, свернул на проспект Ленина, и тут ему пришла в голову трезвая мысль: поехать на толкучку. Авось в конце концов удастся купить шапку.

Трамвай он взял приступом, ехал, сдавленный со всех сторон с такой силой, что можно было поджать ноги и зависнуть, не опустившись на пол. На каждой остановке поднимался невероятный галдеж, потому что выбираться из вагона удавалось лишь тем, кто находился близко от выхода, и то с огромными усилиями.

На остановке у толкучки — еще больший галдеж: людей вывалилось такое полчище, что они увлекли с собой многих из тех, кому надо было ехать дальше.

На довольно обширном торжище тоже теснота и гам, только теснота подвижная, а гам мирный — без воплей и перебранки. То здесь, то там его прорезали призывные возгласы: «Продаю часы золотые Павла Буре!», «Продаю несессер из восьми предметов, не бывший в употреблении!», «Какой это кролик! Это палантин из настоящего котика, мадам!», «Продаю бритву крупповскую — близнецы!», «Кому махорку за две буханки хлеба? Кому?» Большинство людей сбывали вещи от нужды, но находились и такие, кто решил погреть на чужом несчастье руки. Продавали наспех сделанные соломенные матрацы, ватные одеяла из обрезков цветного ситца на манер цыганских, варежки и носки из подозрительной шерсти, кое-как простеганные фуфайки, причем все втридорога, поскольку без этих вещей никак не обойтись, а спрос намного превышал предложение.

Николай протиснулся из конца в конец через всю толкучку, но шапки пятьдесят девятого размера так и не нашел. Нужда в них была огромная. Стоило появиться над головами даже старой, облезлой шапчонке, как на нее находился десяток покупателей.

Когда он стал пробиваться обратно, взгляд его упал на добротное кожаное пальто, которое носил мужчина, накинув на плечи. Приценился — три тысячи, цена подходящая. Решил примерить. Но пока он расстегивал ледяные пуговицы своего полушубка, пока застегивал такие же ледяные пуговицы пальто, кончики пальцев у него побелели. Сбросив пальто, хотя соблазн приобрести вожделенную обнову был велик, помчался в аптеку, которая оказалась поблизости. Здесь он был не единственным обмороженным. Пожилой аптекарь, рассыпая указания, как растирать нос, щеки и руки, протянул ему спиртовую настойку красного перца.

Препарат оказался чудодейственным: в пальцы вступило тепло, а с ним вернулось и желание осуществить покупку. Снова воткнулся в толпу, стал искать место, где примерял пальто. Место нашел, но продавца и след простыл.

Все же уйти с базара с пустыми руками не хотелось, и когда взгляд наткнулся на шерстяной лыжный костюм василькового цвета с белой гагачьей оторочкой, взял его не торгуясь. Вот будет довольна Светлана, тем более что это первый его подарок. Правда, в нынешнем году костюм не пригодится, надо еще поберечь ногу, но можно ли упустить вещь, которая будет впору и к лицу Светлане.

Хорошо с мороза выспавшись, Николай вторично вышел из гостиницы в шесть вечера в надежде попасть в оперный. Но у театра надежда погасла: касса была закрыта, а желающих приобрести билеты оказалось сверхдостаточно — охота за ними начиналась уже за квартал до театра.

Однако постигшая неудача лишь разожгла желание вкусить давно забытую радость красочного зрелища и красивых звуков. Николай чуть спустился по проспекту, перешел его против театра оперетты. Здесь жаждущих развлечься оказалось целое полчище, и все же один парень с билетом отыскался. Трехрублевый билет шел с аукциона, цена на него быстро росла. Набавляли сразу по пятерке, стоимость билета мгновенно поднялась до тридцати пяти рублей, а парень все вопрошал: «Кто больше?»

— Шестьдесят, — предложил Николай, чтобы сразу отбиться от конкурентов.

Завладев билетом, стал доставать деньги, но тут откуда ни возьмись к парню подскочил милиционер.

— Спекулируешь?!

Парень поднял на представителя власти младенчески наивные глаза.

— Что вы! Отдаю по своей цене. Три рубля.

— Верно? — потребовал подтверждения у Николая милиционер.

— Верно.

Вручив пятерку и получив под внимательным взглядом милиционера два рубля сдачи, Николай отошел.

До начала спектакля оставалось еще полчаса, и он упорно высматривал в толпе парня, чтобы додать остальные деньги, но тщетно.

В зрительном зале среди нарядно одетых людей Николай почувствовал себя не в своей тарелке. Где-то идет война, гибнут люди, а здесь — музыка, пение, полуобнаженные тела балерин, каламбуры, смех. Что-то кощунственное почудилось в этом желании повеселиться, но вскоре он, как и другие, невольно стал улыбаться и даже смеяться над выходками Бонифаса, над ужимками одряхлевшей, но все же хорохорящейся графини и понял, что людям, уставшим от бесконечных забот и измученным постоянными тревогами, отключение и особенно смех нужны куда больше, чем в мирные дни.

15

Нарком был усталым и злым. Измотали его полные напряжения дни и бессонные ночи. Шел шестой месяц войны, а ему порой казалось, что продолжается она вечность. Всю металлургию Юга, Центра и Востока пришлось перевести на выпуск сталей военного назначения, которые до сих пор производили специальные заводы в весьма малых количествах. Технология этих сталей, сложная и тонкая, кроме знаний требует высокого мастерства, люди осваивали ее годами. А теперь все премудрости необходимо было постичь в какие-то считанные дни, и в считанные дни наладить в крупных масштабах производство оборонного металла в обычных печах, причем выпало это как раз на долю тех, кто раньше выплавлял рядовую сталь мирного назначения. Едва металлурги Юга свершили этот технический подвиг, как вдруг стоп — началась трагедия остановки заводов, демонтаж оборудования, эвакуация на Восток. Сколько сил пришлось затратить, чтобы вывезти, доставить, правильно разгрузить и использовать оборудование в намеченных пунктах, устроить людей!

Всем этим грандиозным перемещением материальных ценностей и людских резервов нарком руководил лично. Поездка по заводам тоже требовала огромной затраты физических и душевных сил. Магнитка его порадовала. Там сделали чудо. В мощных мартеновских печах освоили выплавку танковой брони отменной прочности. Такой технологии еще не знал мир — всюду ее варили в малых печах тихоходным процессом. И второе чудо: на обыкновенном блюминге стали катать броневой лист. До этого тоже никто еще в мире не додумался. Но додуматься — отнюдь не означало решить проблему. Надо было рискнуть на невероятную перегрузку самой клети стана и механизмов. Не побоялись, рискнули. Так с количеством и качеством броневого листа вопрос был решен.

И с положением эвакуированных в Магнитогорске все определилось. Их расселили и устроили на работу. А ведь туда прибыли эшелоны с людьми и оборудованием нескольких крупных заводов. Только с «Запорожстали» семьдесят семь!

Вложили свою сподвижническую лепту в общее дело и кузнечане. Они быстро освоили все марки оборонных сталей и давали отличный металл.

Вот на два этих гиганта советской индустрии пала сейчас основная тяжесть снабжения металлом оборонной промышленности.

Нарком не раз вспоминал, какие горячие дискуссии развернулись, когда было задумано строить в суровом климате, в безлюдных местах эти заводы, как высмеивали зарубежные специалисты советских мечтателей, какие предрекали беды. А сейчас? Что делала бы сейчас страна без этих форпостов обороны, возведенных в недосягаемой для вражеских самолетов дали?

Множество проблем и самых необычных задач решалось нынче, но суровые условия войны выдвигали все новые проблемы, новые задачи. Как ни быстро строились заводы — Нижнетагильский и Челябинский на Урале, «Амурсталь» на Дальнем Востоке, — сложившаяся обстановка требовала еще большего ускорения темпов строительства. Вот почему в Челябинске, например, наркому пришлось пойти на крайнюю меру: он разрешил смонтировать перекрытие над горячим цехом — сталеплавильным — из деревянных конструкций. Огонь и дерево рядом. Несовместимо, рискованно, но пришлось пойти на этот риск. Не давала покоя и возможность крупнейшей аварии на магнитогорском блюминге, работавшем на пределе мощности. В любой момент он мог выйти из строя на неизвестно какой срок, а это повлекло бы за собой остановку половины цехов комбината. Что ни день, все сильнее разъедала душу тревога за снабжение заводов марганцевой рудой, без которой ни чугуна не выплавить, ни стали не сварить. Основные марганцевые рудники Никополя были захвачены врагом, пути доставки чиатурской руды находились под угрозой, и Гитлер уже, захлебываясь от восторга, возвестил на весь мир, что дни Советской России сочтены, так как она остается без марганца. Неисчислимые хлопоты доставляли маленькие старые уральские заводы. До войны некоторые из них наметили снести, другие реконструировать, но, поскольку все эти планы рухнули, надо было обеспечить им условия для максимальной производительности. Неотступно, денно и нощно, давила на психику и мысль, что в дальнейшем положение на фронтах, исход отдельных сражений, а может быть, даже исход войны во многом будет зависеть от того, насколько ему, наркому, удастся восполнить урон, понесенный потерей металлургии Юга. Производство чугуна сокращено в четыре раза, стали и проката — в три. А откуда брать кадры, когда придется восстанавливать металлургические заводы? Многие металлурги мобилизованы, сколько их вернется и когда — не предугадаешь. Страшно выматывало и переключение с глобальных проблем на проблемы мелкие, житейские, частные. Люди оставались людьми с их характерами, заботами, бедами, и, когда они обращались за чем-либо, приходилось выслушивать, помогать, принимать меры. Вот и сегодня после тяжелого и крайне острого разговора с Государственным Комитетом Обороны надо было во что бы то ни стало принять Балатьева, этого резвого жеребчика, прогнавшего жену и спутавшегося с какой-то бабенкой, принять и встряхнуть так, чтоб впредь ему шкодить было неповадно.

Взглянул на часы. До намеченного разговора с отделом тяжелой промышленности ЦК партии оставалось пятнадцать минут. Достаточно. С Балатьевым он справится быстро. Позвонил референту.

— Личное дело Балатьева и его самого ко мне.

Положив папку на стол наркому, референт удалился, Балатьев остался.

Нарком неторопливо рассмотрел его жестким взглядом угольно-черных глаз и был удивлен, что проштрафившийся не выказывает ни малейшего признака смущения. Внешность Балатьева понравилась наркому. Высокий, широкоплечий, с почти военной выправкой и лицом, на котором мужественность и скромность сплелись воедино. Великолепный представитель породы металлургов, можно сказать — даже красивый. Плохо только, что эти красивые крутят бабам головы.

— Сколько времени ждете? — спросил нарком вместо ответного приветствия.

— Шестнадцатый день.

— Небось и здесь успели кралю завести?

Начало было малообещающее, однако Балатьев не утратил спокойствия. В минуты опасности, в решающие моменты жизни оно как раз усиливалось в нем, крепчало.

— Я нигде никого не заводил. В Макеевке от меня ушла жена, здесь я женился.

— У меня другие сведения.

Нарком открыл папку, и лицо его тотчас выразило неподдельное удивление. Отчего — Балатьев, естественно, понять не мог, но причина была вполне объяснимая. До отъезда в папке лежали две бумажки — письмо жены Балатьева и письмо директора, а сейчас бумажек прибавилось, появился еще и конверт с сургучной печатью со штампом Чермызского райкома партии, личное.

Бросил взгляд на часы. В распоряжении у него еще двенадцать минут, если не вклинится какой-либо срочный телефонный разговор. Перебрав бумажки, принялся бегло, с неохотой читать их.

В письме, написанном корявым почерком, длинном, немного бестолковом, сплошные дифирамбы в адрес Балатьева. Хороший начальник («Что, добренький?»), знающий («Ну, это не им судить»), голоса не повысит напрасно («Иногда это крайне нужно»), такого у нас еще не было («Явное преувеличение»), научил варить пульную («Ага, вот это интересно, в Синячихе она никак не получается»), применил мазут в добавку к дровяному газу («Не открытие, карбюрация всегда полезна»), просим вернуть обратно («С такими просьбами обращаются не часто»). Чечулин Илья, Чечулин Вячеслав, Чечулин Иустин, Суров Эдуард, Чечулина Антонина («Все понятно. Семейное. Ничего себе поддержку организовал!»).

На остальные подписи нарком не взглянул, заинтересовался конвертом. На нем не стоял штамп отправляющей почты, был только свердловский. «Ясно. Сам привез письмо и здесь опустил. Не с нарочным же оно отправлено».

Положил конверт на стол в сторонке.

— Что это за семейка Чечулиных? И не прикидывайтесь, пожалуйста, будто для вас это письмо неожиданность.

Балатьев посмотрел на наркома с сочувствием. Лицо землисто-желтое от усталости, под глазами черные обводья, сидит ссутулившись, словно давит на него непосильная тяжесть. Такому резко не ответишь, даже если нагрубит.

— В моем цехе половина однофамильцев. И о письмо этом…

— «В моем!» — передразнил нарком. — Как Людовик Четырнадцатый: «Королевство — это я!»

Ни один мускул не дрогнул на лице Балатьева, будто заряд иронии был направлен не в него.

— О письме я узнал только вот сейчас, — невозмутимо продолжал он. — Что в нем, если не секрет?

Нарком сделал вид, что не понял намека. Он просматривал письмо Славянинова, про себя рассуждая: «Вихлястое, дипломатичное». А вот последняя строка: «Все обвинения Кроханова несостоятельны и основаны на личной неприязни» — вполне определенная. Но Кроханов обвинял Балатьева только в аморальном поведении. При чем же тут «все обвинения»? Что за манера давать индульгенцию не только за грехи настоящие, но и неизвестно какие будущие? Повертел в руке пакет с печатями и тоже отложил в сторону, увидев в скоросшивателе еще корреспонденцию Кроханова с приколотой к ней сводкой Главуралмета. Письмо было короткое, в нем директор просил не присылать Балатьева обратно, ибо без него цех работает лучше, выплавка стали с каждым днем увеличивается. Сводка подтверждала это ежесуточными цифровыми показателями.

Резкая разница в выплавке стали при Балатьеве и после него вызвала у наркома сомнение в достоверности цифр: такого бурного роста производительности — каждые сутки на один процент — ему до сих пор наблюдать не приходилось даже в первоклассных цехах, не говоря уж о старых уральских. Взглянул на Балатьева испытующе.

— Знаете, как сейчас работает цех?

— Знаю. Резкий подъем.

— А у вас нет ощущения, что тут что-то не так? Двадцать процентов на старых печах — прирост небывалый.

— Вообще Кроханов приписками… не пренебрегает, но…

— Что вам об этом известно? — прокурорским тоном, но заинтересованно спросил нарком. Заметив на лице Балатьева замешательство, потребовал: — Мне нужны факты. Вы можете привести их?

Злополучный месячный отчет лежал у Балатьева в кармане, подмывало вытащить его и показать наркому, но что-то удержало от этого шага, пожалуй, нежелание уподобляться Кроханову — играть роль доносчика.

— Юридических доказательств у меня нет, — ответил он, понимая, что этот акт великодушия может дорого ему обойтись.

Пытливость, появившаяся было в глазах наркома, исчезла и не возвращалась.

— А обвинение без доказательств знаете как называется? Клевета! — припечатал в конце концов он. Показал сводку. — Это — приписки?

— Не думаю, по всей видимости, действительное производство.

«Странный малый. Ему подбрасываешь удобное объяснение, а он отвергает», — с внутренней усмешкой подумал нарком.

— Если так, то и вы смогли бы сработать на этом уровне.

Ответ Балатьева вновь обескуражил наркома мужественной прямотой:

— Нет, не смог бы.

— Почему?

Балатьев замялся, и нарком стал неровно постукивать карандашом по столу. Время идет, скоро раздастся звонок из ЦК, а он все разбирается с этим инженером.

— Я вел печи на пределе технической мощности, обеспечивавшей длительную эксплуатацию, — наконец вытянул из себя Балатьев, заметив нетерпение наркома. — А сейчас они работают на износ. Ситуация достигла крещендо.

Нарком благосклонно кивнул. Он был сторонником нормальной эксплуатации печей и осуждал искусственные рекорды, поскольку они наносили ущерб оборудованию и опошляли сам принцип соревнования — равенство условий.

— А может, без вас они нашли оптимальный режим? — Нарком силился понять, что же в действительности происходит на заводе.

— Очень сомневаюсь. Я вел печи на пределе возможного.

На улице густо повалил снег, отчего в кабинет сразу заползли сумерки. Нарком включил настольную лампу и, взяв в руки пакет с сургучными печатями, вскрыл его. Письмо секретаря горкома подтверждало правильность сложившегося мнения о молодом инженере. Тот писал, что Балатьев, в отличив от директора, работник инициативный, прогрессивный, технически грамотный, но, поскольку друг с другом они на ножах, кого-то нужно убрать, лучше бы директора. В совете нарком видел некоторый резон, но не внял ему. Освободить директора — значило признать назначение ошибочным, непродуманным, а его и так недавно журили за двух директоров, которые плохо проявили себя при эвакуации. А убрать стоящего работника только потому, что не нравится директору, нелепо. Мало ли кто кому не нравится. Это не аргумент, тем более в военное время.

Нарком бросил письмо в папку, захлопнул ее и заявил тоном, не допускавшим несогласия:

— Поезжайте-ка вы обратно.

— О нет, туда я больше не ездок. — Возражение прозвучало у Балатьева с такой спокойной категоричностью, как будто был вправе распоряжаться собой.

Сквозь желтизну щек у наркома проступила розовинка — грозный предвестник возможной вспышки. Но спросил сдержанно:

— Почему?

— Кроханов и так обвиняет меня в саботаже. А если, вернувшись, я поведу печи на нормальном режиме и производство снизится, это лишь подтвердит его обвинения. Кроме того, мы друг другу противопоказаны.

— Мало ли что кому противопоказано! — взорвался нарком. — При моем балансе времени мне противопоказано тратить время на эту!.. — Не подобрав слова, он ожесточенно ткнул пальцем в папку.

Балатьев знал, каким крутым бывает нарком в гневе, и все же повторил упрямо:

— Не вернусь.

— Тогда — на фронт!

Нарком, случалось, угрожал фронтом, чтобы обуздать строптивых, приструнить зарвавшихся, и это действовало безотказно. Во всяком случае, такая угроза ни у кого не вызывала улыбки. А Балатьев улыбнулся. И не только улыбнулся, но и огорошил фразой:

— Для меня это лучший вариант.

Ответ вывел наркома из себя, и тут он уж дал волю накопившемуся раздражению.

— Скажите пожалуйста — лучший вариант! А для меня?! Я ставлю вопрос перед Главным Командованием отозвать из армии, даже с передовой, всех металлургов, а он тут… а он тут сияет! Сколько лет делали из вас…

Раздался телефонный звонок, резкий, продолжительный. Это был тот самый звонок, которого нарком ждал. Сняв трубку и прикрыв микрофон рукой, сказал Балатьеву:

— Явитесь завтра.

— К вам?

— В отдел кадров.

Балатьев вышел из кабинета, не зная, какое решение вынесет нарком, но довольный тем, что период мучительного бездельничанья теперь так или иначе кончится. Хорошо — если армией, худо — если опять окажется в какой-нибудь глуши.

16

Скорый поезд Свердловск — Москва отошел с опозданием на четыре часа сорок минут и на ближайшей станции застрял. Людей было немного, причем все без исключения военные. В этом Николай убедился, когда, насидевшись в полном одиночестве в купе мягкого вагона, неторопливо прошел по остальным вагонам до самого хвоста поезда. Пассажирами были в основном солдаты, подлечившиеся в госпиталях и возвращавшиеся в свои воинские части. Это он установил по обрывкам фраз, которые слышал, проходя: «А у нас в госпитале…», «А наш хирург был — золотые руки», «Сестрички — как на подбор», «С голодухи и старуха — молодуха…»

Топили слабо — угля не хватало. Более сносно было в тех вагонах, где пассажиров набралось много и где непрестанно курили. Махорочный дым, густой пеленой висевший в воздухе, создавал иллюзию обжитости и теплоты.

В одном из вагонов шел жаркий спор с проводницей — солдаты требовали открыть туалет, проводница упорствовала, тыкала пальцем в эмалированную дощечку, оповещавшую о том, что на стоянках пользоваться сим заведением воспрещается. Солдаты доказывали, что это правило не для военного времени и не для того случая, когда поезд стоит и черт-те сколько еще простоит, что выходить из вагона им не положено, можно отстать. И действительно, в самый разгар перепалки за окном на перроне поплыли люди, и вагон стал подрагивать на стыках рельсов.

Вернувшись в свой вагон, Николай попросил проводницу отпереть запертое по его просьбе купе.

— У вас открыто, — сказала проводница. — А чтоб не скучно было, я подсадила попутчицу. Красоточка такая, блондинка, волосы до плеч, лицо белое, холеное, глаза… глаза точно не помню.

Привыкший к превратностям судьбы и ко всякого рода неожиданностям, большей частью неприятным, Николай похолодел. А вдруг Лариса? Мало ли где носит ее нелегкая. Только этого не хватало! О чем говорить им, особенно после ее письма наркому?

— У вас же есть свободное купе, — упрекнул он проводницу.

Та отделалась бесцеремонным ответом:

— Мне легче одно купе убирать, чем два.

Николай неохотно подошел к купе, постоял, прислушиваясь, и рывком открыл дверь.

Проводница подшутила над ним. Красоточка блондинка оказалась красавцем грузином средних лет в форме военного летчика. Увидев попутчика, тот радостно заулыбался и сразу стал допытываться, кто он, откуда и куда едет. Убедившись, что имеет дело с человеком компанейским, достал из чемодана флягу со спиртом, твердую копченую колбасу и даже кетовый балык.

Чокнулись за победу, выпили, закусили, и летчик сразу захватил инициативу в разговоре. Возвращался он из Владивостока и был насыщен впечатлениями о городе. Все ему казалось там прекрасным. И вид с сопки на врезавшуюся в город бухту Золотой Рос с бесчисленными судами, выстраивающимися строго по ветру, и вид с бухты на поднимающиеся амфитеатром здания, и пестрая по архитектуре главная улица с одним рядом домов в центре, открытым всем ветрам и солнцу, любопытная смесь европейского и азиатского быта, что особенно бросается в глаза в китайских кварталах с бесчисленными красочными лавчонками и ресторанчиками, где подается горячее пиво по одному фунту в кружке.

После третьей рюмки — ею служил колпачок фляжки — Гиви (так звали военного) потянуло на откровенный разговор, и он принялся рассказывать о последнем казусе рыболовецкого промысла. Именно сейчас, когда рыба нужна как никогда, суда вдруг стали возвращаться во Владивосток с пустыми трюмами. Местные органы чуть было не пересажали рыбаков за саботаж, но вовремя разобрались в причине бедствия. Основная промысловая рыба — иваси — покинула дальневосточные воды, потому что из них вдруг ушел планктон, служащий пищей для этой рыбы.

Когда фляга наполовину опустела, летчик совсем разоткровенничался и сообщил весьма тревожную весть. Японский военный флот оставил свои стоянки и «запер на замок» Японское море. Выжидает, как развернутся события под Москвой, чтобы ударить, когда положение ухудшится. Вот он, летчик, сейчас перегоняет военные самолеты на Восток, хотя и на Западе их не хватает. Обратно приходится поездом. До Новосибирска езда более или менее нормальная, а дальше — одна мука. По двум путям мчат сибирские дивизии на подмогу Москве.

Снова вокзал Пермь-II, запруженный людьми, вконец измученными долгой дорогой и ожидающими возможности продолжить путь. Сидят, лежат, спят не только на скамьях, но и прямо на полу, так что ногу поставить негде. Кое-кто обжился основательно. Готовят на примусах еду, устраивают постирушки, сушат на батареях белье. Вольготно чувствует себя только малышня. Этим все нипочем. Снуют туда-сюда, бесцеремонно расталкивая взрослых, вопят, затевают игры.

Трамваем Николай добрался до ворот знакомого завода и долго стоял на лютом морозе в ожидании колонны автомашин, которая должна была отправиться в Чермыз.

Его изрядно протрясло, когда ехал сюда, еще больше досталось на обратном пути. Везли металлическую стружку, на ухабах машину так подбрасывало, что и шофер, и пассажир то и дело стукались головами о крышу кабины. Но шофер — тому ничего, он в шлеме танкиста, а вот кепочка ударов не смягчала. К концу пути у Николая разболелась не только голова, но и ноги — в ожидании толчка он все время напрягал их. Даже зубы пришлось стиснуть, чтобы не прикусить язык. Только и перемолвились — Николай: «Трудно две ходки в день делать», шофер: «На фронте тяжелее».

У ворот завода распрощались. Машина пошла на шихтовый двор, Николай направился к Давыдычевым. Шел пошатываясь, как после качки на корабле, и думал о том, как бы встречные не сочли его за пьяного.

Вот наконец милый его сердцу дом, калитка, крылечко, прихожая. Семейство в сборе. Его обнимают, целуют, рассматривают. Похудел, осунулся на бедных командировочных харчах, но оживлен и с какими вестями явился — не понять. Понятен только взгляд, прикованный к Светлане, — нежный, любящий.

— Ну как, со щитом или на щите? — нетерпеливо спросил Константин Егорович.

— Смотря как расценивать.

— Неужели снова в это осиное гнездо?

— Нет уж, хватит! — Николай подошел к Светлане, прижал ее к себе. — Приехал за женулей.

Константин Егорович прошелся от двери к окну, отдернул занавеску, сорвал несколько засохших листочков на розе, смял их. Как ни рад был он, что Николай благополучно выпутался из опасного положения, все же перспектива расстаться в эту трудную пору с дочерью огорчила и озаботила. Взглянул на жену, пытаясь определить, как восприняла она это сообщение. Та ответила беспомощно грустным взглядом.

Чтобы поднять им настроение, Николай сказал, что направлен не куда-нибудь на край света, а в Свердловскую область на синячихинский завод, так что видеться время от времени будет несложно.

— Умывайся — и за стол, — скомандовала Клементина Павловна, но не сдержалась, чтобы не поинтересоваться, на какую должность назначен зять. Узнав, что начальником цеха, спросила: — Это что, повышение или понижение?

— Ни то, ни другое, — ответил Николай. — Это доверие. Худший цех в главке и даже в наркомате. Пятьдесят семь процентов плана и ни одной пульной плавки, как ни бьются.

Клементина Павловна шумно вздохнула.

— О господи, из огня да в полымя…

Вздохнула и Светлана. Опять у мужа не будет ни дня, ни ночи, ни выходных, опять начнется беспокойнейший период налаживания производства, да еще в цехе, находящемся в глубоком прорыве, неорганизованном и аварийном.

Проголодавшийся за дорогу Николай уписывал за обе щеки, но это не мешало ему слушать рассказ Светланы о заводских делах. Сразу после его отъезда печи повели на самом форсированном режиме, жгут только сухие дрова, которые при нем расходовали умеренно, чтобы хватило на всю зиму. Шихту тоже подают самую лучшую, тяжеловесную, стружку — как обычную, так и сплавленную — совсем исключили, а мазута жгут столько, что пламя даже из трубы выбивается. Сегодня сам Кроханов ставит в цехе рекорд, чтобы окончательно дискредитировать Балатьева.

— Знаете, какую фразу он бросил в райкоме? — подключился к разговору Константин Егорович. — Немцев разгромили под Москвой, а Балатьева — в Чермызе.

— Ну-ну, пусть старается, — снисходительно молвил Николай. — Как бы не получилось, что сети расставил мне, а угодит в них сам. — Услышав позывные Москвы, подскочил к репродуктору, усилил громкость.

Совинформбюро сообщало, что группа войск Кавказского фронта заняла город и крепость Керчь и город Феодосию.

Угомонились поздно, и все равно ровно в шесть как по команде Николай проснулся, проснулся в приподнятом настроении, которое создалось накануне, после неожиданного сообщения об успешных военных действиях в Крыму. Вставать было незачем, и, затаившись, чтобы не разбудить Светлану даже дыханием, принялся раздумывать над теми вопросами, которых не успели коснуться. Когда им уезжать? На дорогу из Свердловска у него ушло двое суток. Синячиха отсюда ближе, и все равно, надо полагать, уйдет столько же. Ну, еще пару дней на всякие устройства. Вручая приказ, начальник отдела кадров наркомата дал ему на переезд десять дней. Значит, три дня можно побыть дома. Обязательно надо попрощаться с рабочими всех смен. Придется, конечно, ловить на себе взгляды как сочувствующие, так и злорадствующие. А кто, собственно, будет доволен, кроме Дранникова? Заворыкина? Возможно, Эдуард Суров? Навряд ли. Ведет он себя весьма благородно. Светлану предупредил о готовящихся кознях, идейку комкования стружки подбросил в минуту жизни трудную. Через бриз бы ее провести, чтоб получил какую-то премию. Это не поздно сделать и сейчас. Суров напишет задним числом, он подпишет и отдаст в бриз — недосуг было раньше. И с Крохановым придется попрощаться, как ни противно. А почему, собственно, придется? Вежливость требует? Но вежливостью платят за вежливость. У Кроханова же подлость следовала за подлостью. Даже форсирование хода печей — подлость, причем тонкая, рассчитанная на любой финал: вернется в цех Балатьев или не вернется.

Осталось решить несущественный вопрос: когда наведаться в цех — сегодня, завтра или в день отъезда? Прикинув так и эдак, решил, что лучше сегодня.

Дождавшись пробуждения Светланы, Николай сказал, что исчезает на часок, и отправился на завод.

Дорогой с пригорка по уже образовавшейся привычке посмотрел на трубы мартеновского цеха, теперь не его цеха, и подивился тому, что из трубы второй печи не шел дым. Только чуть-чуть миражил над ней воздух, как над нагретой степью в знойный день. «Видимо, остановили на профилактический ремонт. Вели печь сверх меры горячо, могли прогореть простенки», — решил Николай.

В действительности все оказалось куда серьезнее: ночью свод рухнул в плавку, пятьдесят тонн металла застыло в печи сплошной глыбой. Даже в печах большой тепловой мощности ликвидация подобной аварии представляла изрядные трудности. А тут? Как расплавить такой монолит слабым дровяным газом?

Кроме печной бригады утренней смены на рабочей площадке находились Дранников, Суров, Аким Иванович, чуть поодаль от них что-то горячо обсуждали Славянинов и Пятипалов. Не было только Кроханова. Не подняв глаз, Дранников последним протянул Балатьеву руку. Вид у него был как у побитой собаки.

— Вот в какую лужу сели…

Николай не испытал ни малейшего удовлетворения. Побывав в главке, он больше, чем когда-либо, ощутил значимость каждой тонны металла и сейчас разделял общую озабоченность.

— Что решили делать?

— Если б я знал, что делать, то делал бы… — без всякой амбиции ответил Дранников словами Балатьева, сказанными, когда обнаружили, что в барже застыл мазут.

— Но и теряться нечего, — подбодрил его Балатьев. Посмотрел на печь. Разогретая огнеупорная кладка кое-где еще розовела. — Мне кажется, надо сложить новый свод и попытаться выплавить козла.

Дранников отнесся к этому совету как к невыполнимому и, махнув рукой, завернул за печь.

— Не выплавить нам этого козла, Николай Сергеевич, — грустно сказал Аким Иванович. — Замяк металл, переокислился. Тепла нашего не хватит. Без вас тут Эдуардов приятель из Синячихи приезжал отца хоронить. — Подтолкнул Сурова. — Доложи, что там получилось, чтоб я не со вторых слов.

— Тоже на днях сильно плавка замякла, — взялся рассказывать Суров. — А стали доливать чугун, чтоб металл науглеродить, — перегрузили печь, да так, что сталь в ковшах не поместилась, хлынула через верх, спаяла все. Изложницы, поддоны, бортовые плиты. Получился монолит тонн на сто, если не больше. А краны у них хоть и мостовые, но только чуть помощнее наших — пятитонные. Сейчас работают одним ковшом на половинной садке и не знают, как выходить из бедственного положения.

У Николая пробежал по коже озноб. Так вот на какое испытание посылает его нарком! А решил — доверие. Не доверие это, а наказание, причем, жестокое. И тут же мысли о себе были вытеснены мыслями о печи, у которой стоял.

— И к чему вы пришли? — обратился он к Акиму Ивановичу как к старшему по должности и по возрасту.

— Сейчас Кроханов звонит в Пермь, выклянчивает у номерного завода кислород и трубки — козла резать.

— Это что ж, и верх печи ломать, и подину?

— Все ломать, все делать заново, и подину заново наваривать.

— А огнеупоры где взять?

— Надеемся, подвезут. Иначе прикипим намертво.

Распрощавшись с секретарем горкома, к ним неохотно, со сконфуженным видом подошел Славянинов.

— Вот, Николай Сергеевич, какую закусочку приготовили вам к приезду, да еще под Новый год. Я, признаться, не дока в мартеновских делах, и то пробовал ублагоразумить, когда печь стали насиловать. Да куда там! Этих господ как понесло…

— Закусочку, Бронислав Северьянович, они не мне приготовили, а себе. Я уже четвертый день числюсь на другом заводе, — огорошил всех Балатьев и, ничего больше не добавив, отправился к выходу.

За новогодний стол у Давыдычевых сели, решив не ожидать двенадцати. Клементина Павловна сильно простудилась и едва двигалась. Еды было вдоволь, но она резко отличалась от той, которой потчевала хозяйка прежде. Парила в супнице картошка, сваренная к соленой рыбе, шкворчали на сковородке поданные прямо с раскаленной плиты грибы с луком, сдобренные раздобытым с немалым трудом сливочным маслом, а вместо традиционного пирога дразнили пахучим духом ржаные коржики.

Светлана открыто торжествовала, когда Николай поведал, в какой безвыходный тупик загнала Кроханова авария.

— Ох и правильно говорят: не рой яму другому…

— Не смейся чужой беде, своя нагряде, — вспомнилась Николаю пословица, как нельзя лучше подходившая к его нынешнему положению. Он понял уже, какую кашу придется расхлебывать в Синячихе. Впрочем, кашу, заваренную другими, легче расхлебывать, чем свою. Во всяком случае, морально.

— Один — ноль в пользу Коли, — поддержал зятя Константин Егорович. Проверив, у всех ли наполнены бокалы, поднялся, чтобы произнести праздничный тост. — Вот, дорогие мои, как устроена жизнь, — начал он. — Горе зачастую встречается в чистом виде, без вкраплений радости, а то и надежды, а к радости непременно примешивается что-либо ее омрачающее. Все мы безмерно радуемся разгрому гитлеровцев под Москвой и в Крыму, а сегодня порадовались еще взятию Калуги, разгрому немецкой армии фельдмаршала Клюге и второй танковой армии Гудериана. Однако невольно думаешь: какой же дорогой ценой дались эти победы, сколько жизней они унесли! Радуемся мы и тому, что Николай Сергеевич, — по имени и отчеству Константин Егорович назвал зятя ради торжественности момента, — с честью вышел из отчаянного положения. Но каких нервов и ему, и даже нам это стоило! Мы с Тиночкой очень радуемся, что вы, Коля и Светлана, нашли друг друга. То, что вы немного разные, не помешает вашему счастью, ибо оно скреплено обоюдной любовью. Радуемся, но и грустим, оттого что предстоит расстаться с вами. Так выпьем же за радости без всяких примесей.

Близко к одиннадцати сводку повторили. Голос Левитана был преисполнен ликования. Неторопливо отчеканивая каждое слово, он назвал номера шести немецких разбитых армейских корпусов, пятнадцати пехотных дивизий и одной танковой, перечислил освобожденные от противника города. Их оказалось четырнадцать. Сообщение прослушали затаив дыхание, как музыкальное произведение, и, как музыкальное произведение, оно взбудоражило мысли и чувства.

— Я, как историк, смею утверждать, что в основе истории человечества лежат войны, — говорил Константин Егорович. — Большие и малые, справедливые и несправедливые, короткие и затяжные. Но такой войны, как эта, изощренной, варварской, губительной, опустошающей, история еще не знала. Гитлеризм — это гибель человечества, его надо уничтожить с корнем. Но не буду по этому поводу распространяться. Sturm und drang period[2] в конце концов кончится — был такой в литературе, а у нас — в жизни. Мне хотелось бы выпить за победу, и не только за победу, — приподнято произнес он. — Победа придет, мир вздохнет облегченно, в этом никто не сомневается. Выпьем за то, чтобы в будущем войны ушли в небытие и самое слово «война» осталось в памяти людей только как укор тем, кто в ней был повинен, как архаизм, как поучительное напоминание о безумии человечества, как явление, навсегда изжитое и забытое!

Остаток вечера Николай был неразговорчив, часто уходил в себя, отвечая невпопад, и это не укрылось от тещи и тестя. Они нет-нет и переглядывались между собой, но спросить, что омрачило ему настроение, не решались. Светлана тоже почувствовала, что муж чем-то озабочен. Грешным делом, она решила, что он раздумал брать ее с собой, чтоб не подвергать тяготам неустроенного быта, и мучается оттого, что не знает, как сообщить ей об этом. Вчера он был совершенно другим.

Когда шли к себе, Светлана не выдержала, обронила:

— Коля, я же вижу… Убери с лица мировую скорбь. Если ты считаешь, что мне надо на какое-то время остаться, я согласна.

— Родная ты моя… Просто я не могу отделаться от мысли, как помочь цеху.

— Тому или этому?

— Этому.

— После всего того, что здешняя братия тебе устраивала…

— А совесть? — попрекнул Николай. — Это же не абстрактное понятие.

— А если конкретное, то какого оно цвета, какого объема, как выглядит?

— Не задирайся, глупышка.

Светлана с шаловливым вызовом посмотрела мужу в глаза.

— Почему? Чем же глупышке заниматься? «Я советую совесть гнать прочь, будет время еще сосчитаться…»

— Никогда не советуй другим того, что не способна сделать сама. Совесть — это лучшее, что есть в человеке. Не зря веками искали ей точное определение. Называли и зеркалом души, и сердечным караульщиком, и обвинителем, и свидетелем, и судьей…

— …и когтистым зверем, скребущим сердце, — добавила Светлана.

— А вот у Лермонтова — «совесть вернее памяти».

— Это мне непонятно.

— Что же тут непонятного? Память всегда пытается остеречь печальными аналогиями из собственного или чужого опыта, не позволяет сделать решительного шага, пугает последствиями. А совесть пересиливает страхи памяти, делает робкого храбрецом, а того, кто пытается прикрыться завесой рассуждений, голеньким ставит перед самим собой и призывает: полюбуйся каков!

— Твоя совесть чиста, — артачилась Светлана. — И почему, собственно, ты должен помогать Кроханову? Если он выскочит сухим из воды и укрепится на своем посту, от этого и заводу и людям будет только хуже.

Николай посмотрел на жену искоса.

— А станки на номерном заводе пусть простаивают, а бойцы где-то пусть недополучают патронов…

— Коленька, ты сгущаешь краски.

— Что тут сгущать. Они и так сгущены до предела. Иначе не вывозили бы отсюда металл чуть ли не горячим. Помнишь, что выдал мне Дранников, когда я попал в беду с обмороженным мазутом?

— Н-не очень.

— Примерно следующее: «Не в моих интересах вам помогать, но только последняя стерва может сейчас, когда идет война, давать металла меньше, чем его можно дать». И посоветовал, где взять котел.

— Нетрудно давать советы, которые нельзя выполнить, — буркнула Светлана, упорно защищая свою позицию.

Вернулись в свою обитель, недовольные друг другом, а Светлана к тому же была недовольна и собой. Она чувствовала себя неправой и теперь соображала, как задобрить Николая, чтобы скверное настроение не перешло на завтра, ибо верила в примету, что каков первый день нового года, таким окажется весь год.

В избушке было прохладно, и Николай сразу же занялся растопкой печи. Положил на колосники бересту, на нее щепу, потом дрова потоньше, прикрыл их крупными поленьями, поджег и уселся на скамеечке, глядя на язычки бойко разгоравшегося пламени.

— О, как славно теплом повеяло! — больше предвкушая, чем испытывая блаженство, произнесла Светлана, рассматривая себя в зеркале. — Правда, Коля?

Николай не отозвался. Мысли его были далеко. В цехе. У печи. У проклятого монолита.

«Не услышал или сделал вид, что не услышал?» — встревожилась Светлана. Приблизилась к мужу, но в этот момент прозвучали позывные Москвы, и оба застыли, вслушиваясь в знакомый голос. Заражая своим волнением, Левитан подробно перечислил, какие виды вооружения и в каком количестве захвачены или уничтожены войсками Юго-Западного фронта за последнее время, и заключил сообщением, что оккупанты выбиты из сотен населенных пунктов.

— Вот это подарок! — возликовала Светлана.

Подложив в печь еще несколько поленьев, Николай закрыл чугунную дверцу и подошел к жене.

— А ты не обратила внимания, что в числе трофеев всякий раз называется количество патронов?

— Я все понимаю, Коля, но мне боязно за тебя… Доброхотно лезть в расставленную западню…

Этой фразой Светлана вольно или невольно выдала мотив своего упрямства и совершенно обезоружила Николая. Он поцеловал ее в щеку, сказал примирительно:

— Дипломатик ты мой дорогой… Прозрачненький…

17

Пока у Кроханова теплилась надежда раздобыть кислород для резки монолита в печи, он еще хорохорился, но когда отовсюду получил категорические отказы — пал духом. Его воображению рисовались картины ужасающие. Суд, тюрьма, штрафной батальон… Шутка ли, остановить печь! В мирные дни за это погнали б — и только. А сейчас? Если он Балатьеву приклеивал ярлык саботажника, то какой же ярлык могут приклеить ему? Вредитель, не иначе, а раз так…

Порядка ради собрал узкое совещание, вызвав только Славянинова, Дранникова, Шеремета и Акима Ивановича Чечулина. Судили-рядили, но так ни к какому решению и не пришли. Разберут, допустим, верх печи, а что с монолитом делать? Без кислорода с ним не справиться. Кроханов заикнулся было о том, чтоб расплавить его, но Дранников и Аким Иванович заартачились, мотивировав свой отказ тем, что сейчас козел в печи, а расплавят — будет в канаве, откуда его ничем не выдерешь. Истинное же их соображение было таково: за этого козла отвечает персонально директор — он гарцевал вокруг печи, подгоняя всех: «Давай, давай!» — а за того, что образуется в канаве, ответит смельчак, который рискнет выпустить перегруженную плавку.

Посидели в полном унынии, помолчали. От табачного дыма было не продохнуть, и даже заядлый курильщик Шеремет зашелся кашлем. При каждом телефонном звонке Кроханов пугливо вздрагивал, как от неожиданного выстрела, но трубку не поднимал — отвечать было нечего. Аким Иванович уже стал сонно ронять голову, как вошла Светлана и доложила, что Балатьев просит принять его.

— А ты не знаешь, что у нас совещание? — напустился на нее Кроханов. — И нечего мне с ним… Я его в глазах видеть не хочу!

— Но он как раз по этому вопросу.

Кроханов растерянно покосил туда-сюда, как бы испрашивая совета. Ему никак не хотелось встречаться с Балатьевым в этом дурацком положении, но и злить его, отказав в приеме, счел неразумным. Балатьев, безусловно, доложит обо всем, что случилось, либо наркому, либо начальнику главка, так лучше, если он сделает это не обозленный.

— Пусти, — снизошел он.

Светлана открыла дверь в приемную и со смешинкой в голосе объявила:

— Вас просят, Николай Сергеевич.

Отвесив общий поклон, Балатьев непринужденно сел и без лишних слов сказал:

— Я берусь выплавить вашего козла.

— Побойтесь бога! — вырвалось у самого доброжелательного из всех, кто здесь находился, — у Акима Ивановича.

— Эка невидаль — выплавить! — не теряя достоинства, молвил Кроханов. — Мы сами с усами. Выплавим как-нибудь. Вот разлить плавку с таким перегрузом, что будет…

Балатьев поднял руку, словно давал клятвенное обещание.

— Перегруза не будет.

— Это как же так — не будет? — Кроханов усиленно заморгал. Он все еще пыжился, и перед Балатьевым, и перед остальными, доказывая, что диплом ему дали не зря. — Ты откуда углерода наберешь? Из воздуха?

— Учтите, Николай Сергеевич, плавку мы зарудили, так что там углерода — ноль целых хрен десятых, — честно предупредил Дранников.

— Ничего, я методом диффузионного раскисления ее возьму.

— Ах, диффузионного! — Кроханов сделал вид, будто знает, что это такое, остальные тоже подхватили игру в понятливость, и только Чечулин попросил разъяснить, в чем состоит сущность метода.

Балатьев отказался сделать это под предлогом, что показать проще, чем растолковать. Пока Кроханов глубокомысленно тер висок, Славянинов, человек с практической хваткой, решил, что терять им нечего, и по-деловому осведомился:

— Что вам для этого нужно, Николай Сергеевич?

— Побыстрее сделайте свод и завезите тонн десять кокса. На заводском складе его в избытке.

— И только?

— Только.

Все взгляды сосредоточились на Балатьеве, но ни один не осветился догадкой.

Предложение Балатьева показалось Кроханову подозрительным. Он усмотрел в нем желание утереть всем нос, и ничего больше. Вот бы дознаться, что это за штуковина — диффузионное раскисление. Но куда там! Голыми руками Балатьева не взять, теперь он вольный казак. Ишь как изловчился, когда Чечулин закинул удочку насчет разъяснения!

Мало-помалу уверенность Балатьева все же передалась Кроханову, и он решил сдаться. Лучше ходить посрамленным, чем сидеть в тюряге. Но как подступиться к нему и с чего начать, чтобы не очень унизить себя?

Его опередил Славянинов:

— Надо как-то узаконить на это время, Николай Сергеевич, ваше положение на заводе. Не даром же вы будете работать.

— Выпишите премию за экономию по бризу, — подсказал Балатьев.

Такой выход из положения не пришелся по вкусу начальству. Никаких обязательств Балатьев не брал, никакой ответственности не нес. Наступила тягостная пауза. Только слышно было, как натужно посапывал Аким Иванович, недовольный тем, что чудом выбравшийся из петли Балатьев опять сует в нее свою башку, да еще доброхотно.

— Я вас понял, — как будто со стороны врезался в молчание глухой голос Балатьева. — Вы хотите, чтобы я нес юридическую ответственность за ликвидацию вами содеянной аварии. Не так ли?

Ни слова в ответ. Только откровенно хмыкнул Аким Иванович, вознадеявшийся, что Балатьев должным образом оценил происходящее и дает задний ход.

А тот:

— Ладно, согласен. Только отправьте телеграмму наркому: «Прошу… просим задержать товарища Балатьева для ликвидации аварии, происшедшей в его отсутствие». И две подписи: директора и главного инженера.

— Достаточно одной моей, — пробасил Кроханов, бодро закинув голову: он несказанно обрадовался тому, что теперь, похоже, директорское кресло не подломится под ним.

— Недостаточно, Андриан Прокофьевич. Она мало чего стоит.

…Вечером за совместным ужином разразилась первая семейная ссора. Единым фронтом на Николая напали тесть и теща. Каждый в отдельности и вместе они убеждали его, что нелепо, глупо, выбравшись из трясины, лезть в нее снова, что его желание спасти тех, кто столько напакостил ему, свидетельствует об отсутствии самолюбия и гордости, качеств, за которые его особенно ценили, что недостаточно думать только об удовлетворении собственного тщеславия, что теперь он женат и обязан думать еще и о Светлане.

Светлана ожидала, что Николай станет возражать, защищаться, возможно, даже наговорит резкостей, но, когда нападавшая сторона выдохлась, он не проронил ни звука и только грустно смотрел куда-то в сторону, как человек непонятый, оскорбленный в лучших своих чувствах.

Ей стало жаль мужа и досадно за родителей. Как могло случиться, что эти беззаветно служившие своему делу люди проявили чисто обывательский практицизм, когда гражданский поступок зятя стал угрожать благополучию дочери? Что может подумать Николай о них, да и о ней? Рубанет сплеча что-нибудь о мещанском мировоззрении — и умоешься.

Не часто приходилось ей спорить с родителями по той простой причине, что до сих пор почти не расходилась с ним во взглядах, а сейчас все ее существо восстало против них. Человек идет на риск, чтобы выручить коллектив и этого завода, и оборонного, и никто не имеет права удерживать его, а тем более укорять и высмеивать. Она подошла к Николаю, стала за его спиной, оперлась о плечо, давая понять, что солидарна с ним, и по-домашнему тихо проговорила:

— Вы, дорогие мои, почему-то забыли о самом существенном: о фронте, о его нужде в боеприпасах. Если Коля не пустит печь, она, быть может, простоит полгода. Вот этого надо опасаться больше всего.

18

Хотя формальных прав распоряжаться у Балатьева не было никаких — были только обязанности да ответственность, без всякого понуждения взятые на себя, — в цехе все охотно подчинялись ему: безотказно действовал его авторитет, особенно после того как рискнул приняться за дело, к которому никто не знал, с какой стороны подступиться. Даже Дранников без возражений принял прежний распорядок — дежурить по сменам наряду с Акимом Ивановичем и Суровым. Пока делали новый свод и разогревали печь, Балатьев работой себя не обременял, в цехе безвыходно не торчал, только наведывался туда несколько раз на дню. Это давало возможность нормально спать ночью и лишний часок прихватывать утром.

Используя свое влияние среди аппарата заводоуправления, Балатьев заставил бриз выплатить Сурову пятнадцать тысяч рублей за предложение обжигать стружку. Это подняло цену мастера в глазах окружающих и окрылило его самого. Он стал держаться свободно, независимо. Принимая смену у Дранникова, не стеснялся предъявлять ему справедливые претензии и даже заносил их в цеховой журнал, о чем раньше и помыслить не мог.

Подал в бриз Балатьев и свое предложение расплавить козла под слоем кокса. Это нужно было ему, чтобы лишить Кроханова возможности выдать впоследствии идею за свою или дранниковскую, что тот беззазорно сделал, приписав своему собутыльнику инициативу разогрева мазута паром. Кроме того, им со Светланой потребуются деньги на устройство дома в Синячихе. Чтобы предложение не повисло в воздухе, сразу же взял у Шеремета, по совместительству ведавшего бризом, справку о том, что предложение принято и уже реализуется.

11 января 1942 года мартеновцы радовались двум событиям: после недельного застоя на фронтах Красная Армия освободила Можайск и Торопец, а в печи расплавился шлак. Пока только шлак, но это означало, что преодолен рубеж, за которым начинался ответственнейший период плавления многотонного монолита. Ровная, спокойная, почти зеркальная поверхность шлака активно отражала тепловые лучи и создавала угрозу для свода. Кирпичи его, еще не обработанные пламенем, были недостаточно стойкими для высоких температур, которые пришлось развить в печи.

Теперь сталевар как часовой вышагивал вдоль печи, непрестанно поглядывая в гляделки на свод, чтобы не перегреть его, не поджечь. Балатьев тоже почти не отходил от печи и только изредка позволял себе подремать в конторке, положив руки на стол, а голову на руки.

Опыта выплавки таких тугоплавких, обезуглероженных монолитов у него не было, а в технической литературе описания подобных случаев не попадались. Приходилось руководствоваться только интуицией. И хотя интуиция не могла гарантировать несомненного успеха, людям он внушал уверенность в благополучном исходе эксперимента. Привыкшие ему верить, они поверили и на сей раз.

Но, понимая всю серьезность взятой на себя задачи, всю ответственность, Балатьев на всякий случай решил подстраховаться. Позвонив в Пермь, он попросил Селиванова прислать хотя бы остатки угольных электродов от электросталеплавильных печей. Зачем? Погруженные в металл, они быстрее насытят его углеродом, чем плавающий сверху кокс.

На третий день с утренней колонной машин тяжелые цилиндры в четверть метра толщиной прибыли.

Только теперь Николай почувствовал себя вправе проведать и порадовать Светлану, которая все эти дни находилась у родителей.

Вернувшись в цех, он удивился оживлению у печи.

— Тронулся лед, Николай Сергеевич! — закричал устремившийся к нему Суров.

Слили пробу. Все еще холодный, густой металл не весь слился с ложки, но звездчато искрил.

— Вот что делает кокс! — как чуду подивился Суров. — Науглероживает и плавить помогает. Глядишь — и без добавок чугуна обойдемся.

— Даже наверняка обойдемся, — заверил его Балатьев. — Но за сводом смотрите, и не в оба, а в четыре глаза.

Вечером, когда слой расплавленного металла значительно увеличился, в печь, чтобы ускорить науглероживание плавки, забросили электроды.

В ночную смену вышел Аким Иванович, но Суров, не имевший со дня возвращения в Чермыз ни одного выходного дня, наотрез отказался уйти домой. Его удерживала не только атмосфера охватившего всех возбуждения, но и желание не упустить момента полного расплавления монолита.

— Идите, Эдуард, идите, — чуть ли не силком выталкивал его Балатьев. — До выпуска времени еще много, а до конца войны — и подавно. Силы потребуются немалые.

— Не пойду, Николай Сергеевич, — уперся Суров. — Вы сутками торчите, а я что? Перебьюсь, не маленький. Я, можно сказать, академию тут прохожу.

Когда втроем они уселись на скамье потеоретизировать насчет процессов, происходивших в металле, Аким Иванович неожиданно спросил:

— Николай Сергеевич, требования рабочих что-то значат для наркома или нет?

Балатьев знал, что для наркома даже требования инженеров подчас ничего не значили, но ответил дипломатично:

— Значат, когда совпадают с его точкой зрения.

— А ваше желание — где быть, где робить — имеет вес? — допытывался Аким Иванович.

— В военное время — никакого. Нынче действует закон необходимости. А к чему, собственно, вы клоните?

— Да остались бы у нас, Николай Сергеевич. Дело в цехе налажено, народ вами не надовольствуется. И что касаемо семейного устройства — тоже все благополучно. А в Синячихе придется все сызнова. И вкалывать на всю катушку — в цехе-то полный кавардак, похуже того, что в нашем сейчас. Опять ставь все с головы на ноги. Оставались бы, — повторил Аким Иванович, — тем более… Слышал, Дран уходить собирается.

— Дран-ни-ков? Уходить? — поразился Балатьев.

— А чему вы удивляетесь? Ему и впрямь нельзя оставаться. В глаза смеются. Люди все видят, Николай Сергеевич, все понимают. Вот когда Кроханова еще попрут отсюдова, совсем легко дышать станет — появится вера, что справедливость и наш медвежий угол не обминает. А попрут, ей-ей, попрут. — Дальше Аким Иванович почему-то перешел на шепот. — Я знаете что еще слыхивал? Парторг ЦК будто на завод назначен. Вот бы здорово! Этот от директора зависеть не будет. Сказывают, даже райкому не подчиняется. Будет вроде как комиссар в гражданскую. Так что остались бы, Николай Сергеевич.

Последняя неделя так вымотала Николая, что ему страшно было даже подумать, что вот-вот придется ломать привычный образ жизни, пусть и не совсем благополучный, брать штурмом поезда, осваивать новый цех, да еще такой тяжелый, как синячихинский, привыкать к новому коллективу. Дружеский совет Акима Ивановича настолько соответствовал его настроению и состоянию, что едва было не согласился.

Все эти дни Кроханов в цех не являлся, не явился и на такое знаменательное событие, как освобождение печи от металла, пролежавшего там двадцать суток, хотя знал, что все идет как нельзя лучше и никаких казусов не предвидится. Вряд ли им руководил принцип — моя хата с краю, ничего не знаю. Скорее просто стыдно было показываться на люди, тем более что народу собралось множество. Даже рабочие других цехов, прямого отношения к мартену не имеющие, и те пришли посмотреть, как вырвавшаяся на свободу сталь залила феерическим светом разливочный пролет, и убедиться, что все напасти остались позади.

Кто из двоих был инициатором разговора, состоявшегося в кабинете директора, — сам ли Кроханов или Славянинов, — Балатьева не интересовало. Для него важен был сам факт: Кроханов сдался.

Усадив Балатьева перед собой, он заговорил покаянно, без обычного витийствования, нервически попыхивая папиросой:

— Николай Сергеевич, предоставьте мне возможность оставить вас на заводе. Забудем, что было, поработаем на благо Родины. Развели мы с вами мышиную возню, когда нужно…

— Извините, должен внести поправку, — перебил его Балатьев. — Не мы развели, а вы развели.

— Не стоит торговаться, Николай Сергеевич. Не время, — урезонивающе заметил Кроханов. — Будь по-вашему.

— Так-то. А насчет поработать…

Предложение остаться настолько ошарашило Балатьева, что он не сразу сообразил, как ответить. Подумав, сказал:

— Прежде всего я хотел бы видеть приказ по заводу, подобный тому, который вы издали по Дранникову, — благодарность, премия и подсчет экономии по бризу.

Кроханов тоже ответил не сразу — тертый калач.

— Будет такой приказ. А еще что?

— Отправьте наркому телеграмму с просьбой оставить меня на заводе как… ну вы сами подыщите формулировку.

— С двумя подписями? — покорно спросил Кроханов, прикурив папиросу от папиросы.

— Лучше за двумя.

— Когда приступите к работе?

— После телеграммы наркома.

На сей раз директор проявил небывалую оперативность. В середине дня приказ был вывешен во всех цехах завода, а уже в семь вечера он собственноручно вручил Балатьеву копию его и правительственную телеграмму, подписанную наркомом. Тактичность ее удивила и согрела Балатьева. Нарком разрешил оставить его на заводе, но лишь в том случае, если даст согласие.

Удовлетворенный Балатьев положил приказ в карман.

— Теперь я с чистой совестью и очищенный от всякой скверны могу…

— Вот и прекрасно! — не дал ему договорить Кроханов. — Сейчас мы это отметим! Бутылочкой! Довоенной!

Достав из ящика стола ключи, он двинулся было к сейфу, но Балатьев остановил его:

— Это вы уж без меня.

— Ну почему? — искренне огорчился Кроханов. — По такому случаю…

— По такому случаю мне бы посошок. — Отвечая на полный недоумения взгляд Кроханова, выдал напрямик: — Неужели вы решили, Андриан Прокофьевич, что после всех ваших вывертов я могу… Мне даже физиономию вашу лицезреть непереносимо.

Кроханова передернуло от такой дерзости.

— Это нечестно, Балатьев! — взревел он.

— Вам ли говорить о честности! — все с той же брезгливой интонацией промолвил Балатьев. — Вы мне подкладывали свинью за свиньей, а я… я с вами… ну, чуть поиграл. Между прочим, отдаю вам должное — вы научили. И скажите спасибо, что чуть.

Лишь теперь, соблюдая полнейшее спокойствие, в разговор вступил Славянинов:

— Позвольте, уважаемый Николай Сергеевич, кто в таком случае будет начальником цеха? Дранникову подписан расчет, он, как вы понимаете, начальником оставаться не может.

— Я тоже не могу, как вы понимаете, — ответил Балатьев.

Не усидев на своем месте, Славянинов встал, нервно прошелся по кабинету, остановился перед Балатьевым.

— Вы нас ставите в дурацкое положение, Николай Сергеевич. Цех остается без начальника и без помощника. И это сейчас, в военное время. Кто, как не вы, воспитывали у сталеваров чувство долга перед Родиной, и вы же…

Балатьев с сочувствием посмотрел на Славянинова.

— Давайте произведем расстановку кадров, — дружески заговорил он. — Начальником цеха поставите Сурова. Дело знает, техник. И честен, как ни прививали ему здесь бациллы подлости. Заместителем — Чечулина Акима Ивановича, достойнейший человек. А на его место — сталевара Чечулина. Очень башковитый. Вместе они потянут.

На этом Балатьев счел свою тяжелую миссию на заводе законченной и, отделавшись поклоном, вышел, ощущая острую радость от сознания, что в этом кабинете никогда больше ноги его не будет.

После прокуренного помещения морозный воздух, даже сдобренный запахами заводских дымов, показался Николаю целительным бальзамом. Преодолев искушение сесть на крылечке и застыть, ни о чем не думая, сошел на тротуар и медленно побрел по улице.

— Что так неохотно идете? Может, решили вернуться? — услышал за спиной голос Славянинова.

— Все еще не могу прийти в себя. Не верится, что вырвался благополучно.

Славянинов вздохнул с откровенной грустью.

— Завидую. А я вот сомневаюсь, что мне удастся.

— Почему?

— Теперь Кроханов меня возненавидит. Я заставил его пойти на примирение с вами, подписать приказ по заводу, я настоял на телеграмме наркому. Утверждая в ней вашу незаменимость, он расписался в своей несостоятельности. И вдруг все зря. А он мстителен.

— Значит, вы его раскусили.

— Увы, только после спектакля с припиской. Поверьте, в тот день я действительно заболел. Услышал уже от людей. Очень сожалею, что уступил требованию Кроханова и втянул вас в такую авантюру. Но кто знал, чем все это кончится?

— Все хорошо, что хорошо кончается, — благодушно обронил Балатьев.

На углу, где Славянинову нужно было свернуть, остановились.

— Жену с собой забираете?

— А как же. Завтра работает последний день. — Балатьев протянул руку. — На счастье. Говорят, она у меня удачливая — чужую беду руками разведу…

Наклоном головы Славянинов выразил признательность, взглядом — сочувствие.

— Сердечно желаю раскусить крепкий орешек в Синячихе. Там давно ждут смелого витязя.

— Ладно, не пугайте и не сглазьте. Загад не бывает богат.

19

Всей душой рвался Николай из Чермыза, а когда пришло время расстаться с ним, взгрустнул. Проработал он здесь недолго, но очень привык к людям, которые помогли превозмочь труднейшие испытания, подружился с ними и даже полюбил. Обходя на прощание цех, пожимая шершавые натруженные руки, он выслушивал от обычно сдержанных на проявление чувств уральцев теплые, искренние слова, и предательский спазм нет-нет да сжимал ему горло. А из материнских объятий Игнатьевны, пустившейся в рев, как при разлуке с родным сыном, он еле вырвался. Только Заворушка постаралась не увидеться с начальником, но все женщины, точно сговорившись, утверждали, что это «со стыда».

Особенно тяжело было расставаться Николаю с Акимом Ивановичем Чечулиным, человеком, который был для него не только надежным помощником, но и верным другом. Несколько раз они обнялись до хруста в костях, расцеловались, и если у Николая хватило выдержки, чтобы не проронить слезу, то у Акима Ивановича, как он ни крепился, глаза застлала влага. Отпустить начальника, не сказав ничего напоследок, Акиму Ивановичу не хотелось, пошел проводить.

— Заметил ты или нет, — заговорил он по-свойски, когда зашагали по заводскому двору, — что принял ты один народ, а оставляешь другой? Были примятые, а сейчас головы подняли. — Аким Иванович бросил в снег обжигающий губы недокурок, по привычке для порядка притоптал его валенком и продолжил: — Сколько рабочих нашлось письмо наркому подписать, чтоб тебя оставили у нас! А сколько еще хотело! Даже такой боягуз, как твой напарник по охоте Иустин Чечулин, и тот отлынуть не смог. Или вот хоть бы сегодня. Окружил тебя народ у печи, и откудова ни возьмись — Кроха. Раньше все расползались по углам, а тут стоят как стояли. И с улыбкой такой насмешиической: а ну попробуй, мол, сказать что напротив! Видал, как он бочком, бочком — и на выход? Так что вот тебе моя лапа, давай и дальше так.

В ремонтно-строительном цехе Николая с распростертыми объятиями встретил Иустин Ксенофонтович.

— А я уж, грешным делом… Неужто, думаю, уедет, не попрощавшись?

— Ну как можно! — Николай крепко пожал грубую короткопалую руку. — Первый мой знакомый здесь. Сразу ввели меня, неискушенного, в курс дел и вообще…

— …чуть не погубил урожденного степняка, когда оставил одного в глухом лесу, — тоном кающегося грешника добавил Иустин Ксенофонтович.

— Пора бы и забыть.

— Э, нет, такие промашки не забываются. А за великодушие в ноги вам кланяюсь. Нынче оно не в моде.

Усадив Николая на самолично сделанную скамью, Иустин Ксенофонтович молвил со скорбью в голосе:

— Зря уезжаете. Теперь бы только и поработать спокойно, когда столько сделали. От добра добра не ищут. Потом сразу на большой завод, когда война кончится. Поднимать что разбито.

— Нет уж, обратный ход мне заказан.

Возвращался Николай с завода в том подавленном состоянии, какое возникает, когда прощаешься с людьми, близкими твоему сердцу, и знаешь, что навсегда.

Не заглянув в свой чертог, направился прямо к Давыдычевым, где Светлана занималась сборами в дорогу.

Она сразу уловила, что муж пришел расстроенный, и объяснила это тем, что исполнение желания не всегда радует. Вот и она, еще недавно рвавшаяся отсюда, теперь терзается навязчивой мыслью, что лучше всего, спокойнее всего после передряг, из которых Николай вышел с честью, жилось бы им именно в Чермызе. Но говорить об этом было уже поздно.

Обедать не стали — решили подождать родителей, — принялись укладывать вещи, ломая голову над тем, как уместить в четыре чемодана и охотничью сумку все добро, включая громоздкую посуду, которую Клементина Павловна выделила на обзаведение.

И вот наступили тягостные минуты расставания. Уже все слезы выплаканы, напутствия высказаны, оставалось ждать, когда подъедут розвальни, чтобы перевезти багаж к воротам завода, откуда должна была двинуться на Пермь колонна автомашин. Услышав, что на улице проскрипели полозья и остановилась лошадь, по старинному русскому обычаю присели помолчать.

В дверь постучались, и вместо ожидаемого возницы в комнате появился незнакомый человек в военной форме.

— Здравия желаю! — Бросив острый взгляд на поставленные в ряд чемоданы, он подозрительно уставился на мужчин. — Кто тут собирается уезжать?

— Я, — ответил Николай.

— Вам повестка.

— Вот это да… — протянул Константин Егорович, испугавшись за Светлану, которая от неожиданности попятилась к стене и замерла, прислонившись к ней.

Николай взял в руки бланк, заполненный корявым почерком, и обомлел: на нем были проставлены фамилия и инициалы тестя. Растерявшись, расписался в разносной книге и, только когда военный ушел, набрался мужества передать повестку Константину Егоровичу.

Тот не без удивления прочитал текст.

— На переосвидетельствование? — с робкой надеждой в голосе спросила Клементина Павловна.

— На отправку. Завтра в семь ноль-ноль с вещичками в военкомат.

Клементина Павловна бросилась к мужу и зарыдала.

— Как же так! Ты ведь…

Не сдержалась, всплакнула и Светлана — ее, и без того взвинченную, сразил удар, который рушил все планы. По ее обреченному виду Николай понял, что мать в одиночестве она не оставит, с ним не поедет.

Николай вышел из дома со своим неизменным чемоданом и рюкзаком за плечами, из которого торчало ружье в чехле. Бросив груз в сани, вернулся к калитке, где неподвижно стояла опустошенная Светлана.

Долго и мучительно прощались, не в силах оторваться друг от друга, пока Светлана не вскрикнула истерически:

— Езжай! Я не могу больше… Езжай!

Когда розвальни тронулись, Николай обернулся.

Смаргивая слезы с ресниц, Светлана смотрела на него неподвижными глазами, всеми силами сдерживая рвавшийся наружу крик, потом схватилась за голову и зарыдала.

Не участвовал в проводах только Жулик. Несколько дней назад он задрался с собаками, и его нашли мертвым с прокушенным горлом.

ЭПИЛОГ

В солнечный июньский день по высокой набережной Камы, откуда хорошо просматривалась излучина могучей реки в песчаном окаймлении, два гигантских моста и пестрые лесные дали, медленно прогуливалась пара. Немного грузноватый, но не потерявший спортивной выправки мужчина с седеющими висками и темноволосая, ясноглазая женщина, сохранившая стройность молодости.

— Деловой город, — заметил мужчина. — Даже здесь, на смотровой площадке, праздношатающихся мало.

— Как он похорошел! — восторженно откликнулась женщина. — Как разросся!

— К сожалению, я не могу сравнивать. В ту пору, кроме вокзала, ничего не видел. Приезжал и тут же уезжал. — Склонился к своей спутнице. — А на вас смотрят и даже оборачиваются.

— Пытаются понять, кто мы. Муж и жена или запоздалые влюбленные. Рука в руке…

— Понять и впрямь трудно, — с некоторой грустью в голосе заметил мужчина. — Я выгляжу старше своих лет, а ты…

— Ох, ох… — сокрушенно произнесла женщина. — Это мое счастье, что ты не пользуешься очками.

Подошли к монументальному собору — первому каменному сооружению города, — поднялись по ступенькам к массивной двери. Здесь разместилась художественная галерея.

Не спеша стали обходить залы, останавливаясь почти у каждой картины.

— Тут не только прославленные имена, тут и прекрасные полотна. — В голосе мужчины проскользнуло восхищение. — У них, очевидно, богатый запасник, есть из чего выбирать.

Спросили об этом дежурную.

— Очень богатый, — ответила та не без гордости. — После революции много картин было свезено из частных коллекций, в том числе из вотчин Строгановых, много поступило из Третьяковской галереи, Эрмитажа и Русского музея.

Когда, закончив осмотр, повернули назад, к выходу, та же дежурная остановила их.

— Поднимитесь вон по той лестнице в последний зал. Там наша культовая деревянная скульптура.

— Деревянная? — без особого интереса переспросил мужчина. — Мы столько видели ее.

— Где? — прищурилась дежурная.

— В ФРГ, Бельгии. За рубежом, в общем.

— Так вот и немцы, и бельгийцы к нам специально приезжают. У нас уникальные произведения. Они как бы смыкают две религиозные культуры — языческую и христианскую.

Мужчина взглянул на часы. Времени до назначенной им встречи оставалось в обрез, но глаза дежурной смотрели так просительно, что отказать ей не смог.

В большом двухсветном зале внимание сразу приковала белая фигура распятого Христа, помещенная на черном бархате. Тонкое и хрупкое тело, безвольно повисшая голова поражали глубочайшим трагизмом.

Женщина подошла ближе, прочитала надпись на дощечке, вскинула на спутника удивленные глаза.

— Семнадцатый век, — сказала еле слышно, чтобы не нарушить благоговейную тишину зала, в котором немногочисленные посетители невольно двигались бесшумно, как тени, и разговаривали шепотом, как в церкви во время богослужения. — Удивительное дело. Изображение явно условное, но как впечатляет!

Бог Саваоф был сделан совсем в иной манере. Он восседал в ореоле расходящихся лучей, грозный и неприступный, как языческий Зевс, и олицетворял не благочестие и мудрость, а являл собой неколебимую деспотическую власть.

И вдруг мужчина схватил свою спутницу за руку, да так сильно, что та испугалась.

— Он! — Указав глазами на сидячую раскрашенную фигуру в синем армяке, подпоясанном красным узорчатым кушаком, повторил: — Он!

Женщина снисходительно улыбнулась и все же пошла в другой конец зала.

— Ну почему ты решил? Смотри, сколько здесь сидящих Христов.

— Нет-нет, это, безусловно, он, — настаивал на своем мужчина. — Я очень хорошо запомнил его. Та же поза, то же одеяние, поднятая рука, как бы прикрывающая от света лицо, и само лицо, его выражение… Между прочим, полихромная раскрашенная скульптура, как я узнал много позже, зародилась в средневековье в Испании. Большую коллекцию ее я видел в музее города Вальядо. Умерла, значит, бабка, если отдали…

И снова женщина сказала с той милой снисходительностью, с какой говорят детям:

— Ты забываешь, что прошло уже двадцать восемь лет.

— Забываю, — согласился мужчина. — С тобой у меня время летит невозможно стремительно.

— Оно вообще летит стремительно, — приземляюще ответила женщина. — И война, кажется, совсем недавно была… Бабка… Жив ли сам Вячеслав?..

Мужчина снова взглянул на часы.

— А мы опаздываем.

Заторопились. Выйдя из музея, пошли аллеей Комсомольского проспекта, затененной разросшимися деревьями, свернули к гостинице «Прикамье».

У входа их ждал с машиной инструктор обкома партии Горячев.

Не часто случается, чтоб фамилия столь точно выражала суть человека, который ее носит. Горячеву она очень подходила, и можно было даже заподозрить, что выбрал он ее сам. И показывал он, и рассказывал с такой горячностью, что невольно заражал других. Его темпераменту можно было подивиться. Коренной потомственный пермяк, он истово любил свой город, великолепно знал его историю и с удовольствием знакомил с ним.

Прежде всего отправились на Выставку достижений народного хозяйства. Учитывая, что времени у гостей на осмотр города не так уж много, Горячев показывал лишь самое главное, самое примечательное. На стендах кабельного завода обратил внимание гостей на изолированную проволоку, что в четыре раза тоньше человеческого волоса, маслонаполненные кабели напряжением в полтора миллиона вольт и толщиной в орудийный ствол, среди экспонатов телефонного завода, монополиста в этой сфере производства, выделил новейшие модели, где вместо диска вмонтированы кнопки, связанные с миниатюрной ЭВМ. Набери номер — и, если абонент занят, аппарат будет ждать, пока он освободится, и в то же мгновение вызовет его. Потом показал авиационные двигатели для турбовинтовых лайнеров, двигатели для вертолетов, электрические двигатели большой мощности, турбобуры, краны-трубоукладчики, бензомоторные пилы для лесорубов, макеты нефтерудовозов типа «река — море», впервые в мире выпущенные судозаводом «Кама», фарфоровые изоляторы на три тысячи вольт, богатую продукцию химической промышленности.

Когда гости прониклись уважением к индустриальной мощи Перми, Горячев решил поводить их по памятным местам города. Осмотрели оперный театр, где в декабре семнадцатого года проходил Первый съезд рабочих и солдатских депутатов, провозгласивший советскую власть в Пермской губернии, постояли у памятника Владимиру Ильичу Ленину, окруженного живыми цветами, побывали у мемориального комплекса бойцам, павшим в Великую Отечественную, у памятника балтийскому матросу Павлу Хохрякову, погибшему за идеалы революции на уральской земле.

Свозил Горячев гостей и к длинноствольной пушке, вознесенной на пьедестал при въезде в Мотовилихинский район, и к знаменитому танку Т-34 у стелы, на которой схематически изображен путь Уральского танкового добровольческого корпуса от Орла до Берлина и Праги, к мемориалу у клуба завода имени Свердлова, где высечены имена всех погибших в Великую Отечественную войну рабочих завода. Никого и ничего не забыл город из своей революционной, военной и трудовой истории.

— А теперь посетим наши святые места, — провозгласил Горячев.

У перекрестка ничем не примечательных улиц старой Мотовилихи вышли из машины и в глаза тотчас бросился двухэтажный кирпичный дом, резко выделявшийся среди приземистых бревенчатых срубов.

— Здесь одиннадцатого декабря девятьсот пятого года шли баррикадные бои восставших рабочих с казаками.

Горячев показал, как и где были расположены баррикады, откуда примчались каратели, назвал тех, кто был убит, и, чтобы не утратилось ощущение связи времен, перечислил фамилии потомков восставших, до сих пор работающих на том же Мотовилихинском заводе. У некоторых рабочих династий общий трудовой стаж превысил тысячу лет.

— Обязательно приезжайте, когда откроем мемориал, — вроде бы посоветовал, а на самом деле выразил свое затаенное желание Горячев. — На диораме длиной в двадцать пять метров со скрупулезнейшей точностью будут отображены события, которые здесь происходили. А все эти улицы мы сохраним нетронутыми, как реликвию, навсегда.

Натужно урча мотором, «Волга» поднялась на высокий увал, который с давних давен называли Вышкой. Здесь 10 июля 1905 года собрались бастующие рабочие на сходку, здесь их настигла казачья сотня, здесь пролилась кровь. На это кровавое воскресенье рабочие почти всех цехов Мотовилихи ответили новой забастовкой.

Вышли из машины. Перед глазами предстал памятник, подобного которому не встретишь. На высоком постаменте сложной конфигурации серп, золотые колосья и алое знамя. Женщина подняла на Горячева непонимающие глаза.

— Серп и молот, — объяснил он. — Только молот паровой и потому такой огромный.

Довольный произведенным эффектом, Горячев горделиво улыбнулся. Этот уникальный памятник удивлял всех, кто видел его впервые, но далеко не все могли разгадать замысел создателя проекта.

— Посвящен павшим борцам революции, — продолжал Горячев. — Воздвигнут еще в двадцатом году. Представляете? В голодном двадцатом на средства рабочих. Автор проекта…

— …известный архитектор? — высказала догадку женщина.

— …безвестный чертежник Мотовилихинского завода Гомзиков.

Вечером, когда изрядно уставший Горячев прощался со своими неутомимыми гостями, он не удержался от вопроса, который неизбежно задают патриоты родных мест:

— Позвольте узнать, Светлана Константиновна и Николай Сергеевич, что вам особенно понравилось в нашем городе?

Привыкший выражать свои мысли ясно и точно, Балатьев сказал, чуть подумав:

— У него собственное лицо. Неповторимое. Ну, а главное — хорошая память на прошлое. «Это нужно не мертвым, это нужно живым…»

В Чермыз вылетели с местного аэродрома маленьким самолетом, способным взлетать с любой площадки и на любую садиться. Балатьевы не отрываясь смотрели в окно на редкие пашни, на бескрайние леса, прорезанные кое-где узкими просеками, связывавшими между собой небольшие деревеньки и выглядевшие с высоты как макеты, на путаные рукава Камы и многочисленные заливы Камского моря. От морских они отличались разве что цветом воды, слегка желтоватой. А вот большая деревня на мысу, омываемом с одной стороны морем, с другой — огромным прудом. Почти на самом конце мыса белела высокая квадратная церковь, и только по ней Балатьевы догадались, что это Чермыз. Светлана Константиновна вцепилась рукой в плечо мужа. Ее пальцы вздрагивали в такт участившимся ударам сердца.

Самолет мягко коснулся сырой после недавних дождей земли, попрыгал на неровностях и замер.

Вышли, зашагали по липкой грязи. Николай Сергеевич взглянул на жену и не смог погасить улыбки. Трогательно и комично выглядела она в белых босоножках, в белом брючном костюме и с букетом алых роз, которые не захотела оставить в гостинице.

— Да-а, — самокритично проговорила Светлана Константиновна, смущенная своей непредусмотрительностью. — Оделась так, будто никогда здесь не жила и не знаю этих мест.

С собой они захватили только портфель с самыми необходимыми мелочами, а сейчас оказалось, что нужны и дорожные туфли, и обычное затрапезное платье.

Не без ущерба для одежды добрались до небольшого непрезентабельного домика с яркой вывеской «Чермыз». Никакого транспорта не было и в помине, предстояло идти пешком. Но от «аэровокзала» до поселка рукой подать, и, главное, дорога от него была усыпана мартеновским шлаком. Внезапно Николай Сергеевич поднял из-под ног ржавую железную плюшку, согнутую вчетверо.

— Тех времен, когда варили пульную. Так сгибали для гарантии. Полюбуйся. Ни рванинки, ни трещинки.

Завернув плюшку в газету, положил ее в портфель.

Первые дома поселка не походили на типично уральские. Они были не бревенчатые, а стандартные дощатые, и окрасили их строители в самые разные веселые цвета.

— Это что-то новое в местной классической архитектуре, — заметила Светлана Константиновна.

Уже позже они узнали, что живут в этих домах работники сплавного рейда, ныне главного предприятия Чермыза.

Когда потянулись улицы с обычными бревенчатыми срубами, Светлана Константиновна не только не смогла обнаружить что-либо знакомое, но даже сориентироваться. Верхний поселок сильно расширился — сюда с нижнего перевезли по бревнышку целые подворья и бережно собрали заново. С обеих сторон улицы разметала ветви сирень, прикрывавшая убожество стародавних бревен, и пышно цвела сейчас, наполняя разогретый солнцем воздух пряным ароматом.

Только выйдя на главную улицу, поняли, куда нужно идти, чтобы попасть в «центр».

И вот уже здание почты, откуда Балатьев намеревался разослать телеграммы с требованием воздействовать на Кроханова, загс, где оформили брак.

— Пошлем депешу мамам, — предложила Светлана Константиновна. — Живы-здоровы, решили перезимовать в Чермызе.

— Что ты, не поймут шутки, испугаются, — ответил Николай Сергеевич. — Сообщим, где находимся. Клементине Павловне будет очень приятно, хотя и всплакнет, конечно.

Однако послать телеграмму не удалось. У стойки, за которой сидела приемщица в прозрачной кофточке на манер украинских национальных, только куда с большим присборенным вырезом, толпилась довольно-таки солидная очередь, в основном из людей, съехавшихся сюда на летнее время. Пестрые платья, беззастенчиво открытые сарафаны и даже шорты красноречиво говорили о том, что целомудренный Чермыз не только смирился с веянием моды, но и усвоил ее. И вот тут Светлана Константиновна убедилась, что одета она не так уж экзотично. Разве что розы. Это был самый красивый букет, преподнесенный накануне мужу после выступления.

Постояли возле здания бывшего райкома, в котором райкома уже не было. Хотя Чермыз переименовали в город, районным центром стал другой поселок, более удобный по географическому расположению.

— Пойдем к нашему дому, — предложила Светлана Константиновна.

— Сначала к заводу. Лирико-драматику оставим на потом.

В двухэтажном здании заводоуправления теперь размещалась школа. Сколько претерпел в свое время в этих стенах Балатьев, начиная с того злосчастного момента, когда начальник отдела кадров неожиданно поставил штамп «принят», и до того дня, когда он же, выдавая трудовую книжку, никак не хотел вписать в нее приказ о вынесении благодарности, объяснив это тем, что Балатьев уже не в штате. Только благодаря Славянинову приказ был вписан.

Вспомнила и Светлана Константиновна, каких трудов стоило ей устроиться на прежнюю работу секретарем-машинисткой. Кроханов упорно вымещал на ней свою ненависть к Балатьеву и посылал то на дроворазделку, то на генераторы, да еще в бригаду Заворыкиной. И опять же благодаря вмешательству Славянинова, грозной телеграмме мужа из Синячихи и настоянию парторга ЦК ее восстановили на работе, освободив новую машинистку, печатавшую по однопальцевой системе и с несметным количеством ошибок.

Внезапно воспоминания оборвал мелодичный звон. Обернулись. Это церковные часы отбивали три четверти. Прежде они стояли, и Николаю Сергеевичу стало стыдно, что не оценил тогда их уникальности и редкой красоты. Сделанные крепостными умельцами в начале XIX века, часы эти были единственными в своем роде, так как состояли из двух циферблатов, расположенных по разным сторонам фасада, один из которых показывал время, другой — фазы Луны и числа месяца.

Медленно двинулись дальше мимо крохотного кирпичного домика с вывеской «Госбанк», мимо бывшего дома управляющего с деревянными полуколоннами по фасаду и вышли на пригорок, откуда когда-то хорошо просматривались и завод, и нижний поселок, и плотина.

Ни завода, ни поселка не было и в помине, а от плотины остался только короткий узкий островок. Зато воды оказалось много. Слева от плотины расстилалось необъятное Камское море, справа — разлившийся пруд. Только где-то далеко-далеко за ним смутно высматривалась в дымке кромка леса.

Николаю Сергеевичу стало грустно, как на могиле близкого человека. Как ни утешай себя, что был он стар, дряхл и умер, потому что подошло время, все равно горло сжимается от жалости.

Хотя Светлана Константиновна и разделяла грусть мужа, родные места будили у нее пока радостные воспоминания. В школе — первая ученица и первая красавица. И первая настоящая зрелая любовь пришла здесь и не погасла до сих пор. Ее избранник и друг рядом с нею и будет рядом до конца дней. В порыве нежности потянулась к мужу и, не дотянувшись до сосредоточенного лица, потерлась щекой о плечо.

Николай Сергеевич взял ее за руку, повел обратно.

У Дома заезжих, который теперь уже не был Домом заезжих, завернули налево, миновали длинный квартал и вышли на их улицу. Вот он, подслеповатый домишко Афанасии Кузьминичны, а вот и дом № 12. Выглядел он неряшливо, но был еще кремнево-крепким — кедровым бревнам и век нипочем, — а вот хозяевами его стали люди, видать, нерадивые. С наличников облупилась краска, калитка перекосилась, только по-прежнему оставался неизменным овал с выпуклым обозначением страхового общества «Саламандра».

— Семнадцатого августа сорок второго года… — тихо проговорила Светлана Константиновна.

В этот день, согласно похоронной, пал смертью храбрых политрук пехотного батальона Константин Егорович Давыдычев. С трудом оправившись от потрясения, Клементина Павловна сдала часть книг в библиотеку, пианино — в клуб, рассовала обстановку по соседям и знакомым и уехала со Светланой в Синячиху, расставшись с Чермызом навсегда.

— Зайдем, — предложил Николай Сергеевич.

Жена согласилась было и даже сделала несколько шагов к калитке, но, когда представила себе, что увидит в родном доме чужих людей, чужую мебель, услышит чужие запахи, резко повернулась и пошла прочь.

Но бывший их «особняк» минуть не смогли. Во дворе какая-то женщина развешивала белье. Сразу узнав пару, радостно бросилась навстречу. Это была Надька, Наденька, в ту пору десятилетняя девочка. Кратко обменялись новостями. У Нади, теперь Надежды Сысоевны, они были пестрые. Три дяди — Евсей, Филимон и Лазарь — с войны не вернулись, кучу детей оставили, в прошлом году мать похоронила, братья на Дальнем Востоке «промышляют рыбой», замужем, но бездетная — «нету на это таланту». Балатьевы тоже рассказали о себе. Живут в Москве, есть дети, сын и приемная дочь, оба уже институты окончили. Клементина Павловна здорова, давно на пенсии. Светлана Константиновна работает в научном журнале, Николай Сергеевич…

— Я надомник, — отшутился Балатьев. — Сам себе хозяин. Хочу — работаю, хочу…

— Вы все шуткуете, Николай Сергеевич. Знаем ведь…

Надя охотно разрешила зайти в избушку и проявила такт, не увязавшись следом.

В домике оставалось все как было. Тот же некрашеный стол, та же скамья-диван, та же высокая «семейная» кровать. Даже умывальник был тот же. Николай Сергеевич не удержался, поиграл медным стерженьком рукомойника, он отозвался звоном, более сильным, чем когда-то, потому что был пустой. Кроме счастливых воспоминаний, эта обитель ничего не будила, но когда Светлана Константиновна подошла к окну и увидела свой дом, слезы неудержимо потекли из ее глаз. Это была запоздалая реакция на опустевшее и ставшее чужим родное гнездо, порог которого побоялась переступить, чтобы не расчувствоваться и не расплакаться при посторонних.

Николай Сергеевич усадил жену рядом на диванчике, пристроил ее голову на своем плече и, вытирая носовым платком слезы, стал нашептывать какие-то отвлекающие слова.

Успокоилась. Принялись вспоминать: «А помнишь?..» — «А ты помнишь?..» Многие давно позабытые эпизоды их житья-бытья, смешные и трогательные, вдруг предстали с такой ощутимой реальностью, будто прошлое вошло в настоящее, будто между настоящим и прошлым исчезла грань.

Потом долго бродили по старой, столетней давности роще неподалеку от церкви, где Светлане Константиновне было знакомо каждое дерево и где, к ее удивлению, скамьи стояли на прежних местах. Общих воспоминаний у них с этой рощей связано не было, зато Светлана Константиновна вспомнила свидание с одноклассником, закончившееся сорванным поцелуем и пощечиной.

Захотелось есть, и они зашли в столовую, небольшую, но чистенькую, заказали обед. Людей было мало — обеденное время прошло.

— Рюмку подкрепляющего хочешь? — спросил Николай Сергеевич, показывая глазами на буфетную стойку, где красовались бутылки марочного коньяка.

Светлана Константиновна не отказалась. Надо было как-то встряхнуться — слишком уж много эмоций, грустных и радостных, прошло через сердце.

Не чокнувшись, как на поминках, а только обменявшись взглядами, выпили, на удивление вкусно пообедали — здесь, в глубинке, повара оказались совестливыми — и отправились искать знакомых.

Дом, где теперь жил Аким Иванович Чечулин, им показал первый же встречный. Находился он на главной улице, когда-то его занимал Кроханов. Приостановились, пытаясь определить, в какое же из семи окон постучать, чтобы не потревожить чужих людей, и почти тотчас в среднем окне к стеклу прильнуло маленькое, с тыковку, личико старой женщины, а следом появилось тяжелое, сохранившее резкость черт лицо мужчины. Несколько мгновений он стоял недвижимо, потом схватился за голову и растаял за окном.

Из калитки Аким Иванович вылетел пулей и с воплем радости кинулся к Балатьеву. Обнялись, расцеловались, веря и не веря тому, что довелось повидаться через столько лет, и, с трудом разъяв объятия, стали рассматривать друг друга.

— Ничего, ничего… — одобрительно повторял Аким Иванович. — Еще можно на вас воду возить.

Балатьев поводил плечами, разминая грудную клетку после ухватистых рук Акима Ивановича.

— Да и у вас силенка осталась. Пробую вот, целы ли ребра.

Аким Иванович знакомо цокнул языком.

— Только в руках. Ноги ни к черту. Вот только растиркой из одуванчиков на водке и спасаюсь. Старое боком выходит. Стоптал в мартене. — Поздоровался со Светланой Константиновной. — Вот кого годы поберегли. Ну, айда в дом.

Жена Чечулина встретила гостей как самых близких родственников. Потянулась целоваться и была счастлива, когда Балатьев, согнувшись, коснулся губами ее щеки.

Две комнаты, которые занимали Чечулины, казались очень просторными, так как были обставлены самой необходимой мебелью, а нарядный вид им придавали полы, сплошь устланные цветастой клеенкой. Поймав одобряющий взгляд Светланы Константиновны, хозяйка похвалилась:

— Это мы сами. Голь на выдумки хитра…

— Чо мелешь-то — голь! — не то шутя, не то серьезно приструнил жену Аким Иванович. — Оба пенсию получаем, внукам иногда даже подбрасываем. И телевизор вот какой заимели. — Он любовно погладил полированный корпус.

На столе быстро появился объемистый кувшин с бражкой, бутылка водки и запеченная в сметане рыба. Водку отвергли, бражку попробовали, а от рыбы не отказались — озерная нынче редкость.

Хлебнул Балатьев бражки и мгновенно вспомнил, где пробовал такую впервые. У сталевара Вячеслава Чечулина.

— Жив, жив еще! — обрадовался Аким Иванович тому, что Балатьев помнит соратников. — Обером после вас был. Работал здорово, да взрыв у него получился. Перед самым закрытием завода. Ногу ему сильно повредило. До сих пор мается, бедный. Живет все там же, в своем тереме расписном. Только вот на лето к сыну подался в Аскания-Нову. Антон у него в ученых ходит. Охотовед.

Выпив в честь гостя стопку, Аким Иванович с лихостью поцеловал донышко — все, стало быть.

С Вячеслава начались воспоминания. Кто куда уехал, когда завод остановили, кто жив, кто помер. Добрались и до Кроханова.

— Нарком наказал его по совокупности за все грехи, — рассказывал Балатьев, — назначил на самую низшую техническую должность — сменным диспетчером старого мартеновского цеха в Макеевке, да еще мальчишке в подчинение. Вот там мы с ним и повстречались. Таким горемыкой выглядел. Подошел сам, поздоровался, молвил: «Разумно поступил, что из Чермыза уехал. А я видишь до чего доработался…» А потом… Эх, даже говорить неохота. Наркома не стало — снова выплыл. Да на высокую должность. Начальник какого-то крупного объединения, персональная машина. Так что жив курилка. А вот Баских… Перед самым концом войны… Под Берлином…

Вспомнил и Славянинова. Когда Кроханова через полгода убрали, Славянинов стал директором и хорошо вел завод до самой его кончины.

Аким Иванович принялся рассказывать, как останавливали кормильца. Камское море не сразу подошло, наполнялось медленно, в течение нескольких лет. По весне в половодье заливало завод до самой плотины. По мартену, да и по другим цехам можно было на лодках ездить, в прокатном станы в воде стояли. Их загодя тавотом обмазывали. Сойдет вода, а на валках ни ржавинки, будто только что из-под токарного станка. Ну, а в мартене из дымовых боровов да из разливочной канавы насосами воду выкачивали. Прослышат рабочие, что не сегодня завтра в главке окончательно решат завод остановить, — сразу же делегации снаряжают. В обком, в главк в Свердловск и в Москву. Отложили на год, потом еще на полгода…

— И до какого года так? — спросила Светлана Константиновна, что-то записывая в блокнот.

— В пятьдесят шестом погребли. Подмели цеха чистенько, печи побелили, цветами украсили, как покойников…

Балатьев невольно вспомнил пароход, на котором прибыл в Чермыз, и старика капитана, заставившего Управление флота заново выкрасить пароход перед последним рейсом.

— А потом открыли настежь все ворота, нижние и верхние… — Налив себе и гостям еще бражки, Аким Иванович, не отрываясь, выпил для подкрепления. — Помните, те, что на склады вели, ну, через которые машины нашу пульную вывозили? Объявили по радио, чтоб все, кто хочет, шел посмотреть завод, где еще прапрадеды работали, и попрощаться. Целых три дня прощались с утра до ночи…

— Три? — переспросил Балатьев, решив, что ослышался.

— А что вы хотите? Четыре тысячи на нем работало, а почти шестнадцать кормилось. Это сейчас девять с половиной осталось в городе. Шли все, от мала до велика. Стариков под руки тащили, инвалидов на колясках везли. Ну а потом… Эх!..

Бражка для этих воспоминаний оказалась для Акима Ивановича слабободрящим напитком. Разлил по рюмкам водку и, хотя гостей не уговорил, в сердцах выпил, лихо запрокинув голову.

— А потом дали прощальный гудок, да такой длинный, что всю душу вымотал. Гудели, пока весь пар с котла не вышел. Гудок гудит, сердце болит… Сроду оно у меня не болело, не знал, с какой стороны находится, а тут будто гвоздь воткнули. Люди ревут в голос. Не только бабы. И у мужиков рожи мокрые. Вот так отгудели, как отпели, и начали разбирать. Я не пошел. Моченьки не хватило…

Аким Иванович надолго замолк, и, чтобы отвлечь его от горьких воспоминаний, Балатьев спросил:

— А с ногами что у вас?

— Суставы болят — силов нет, и в бедре немеет. Спондилез какой-то прицепился… и соли, сказывают врачи, а от него в мои-то года… С тем и жить до скончания века. Эх!..

— А мы с Николаем Сергеевичем только что из Магнитки, — отвела неприятный для Чечулина разговор Светлана Константиновна. — У Сурова дома побывали.

— Да, да, — подхватил Балатьев. — Славный, культурный человек. И жена у него милая особа, нам почти родственница: регистрировала в загсе.

Аким Иванович грустно заключил:

— Было ему сто девяносто четыре года…

— Вот и сравни масштабы, — обратился Балатьев к жене. — Весь завод — сто пятьдесят тонн железа в сутки…

— Сто шестьдесят одна, — уточнил Аким Иванович.

— …а в Магнитке одна двухванная печь дает в сутки более четырех тысяч тонн, полтора миллиона в год.

— Магнитка, Магнитка… — досадливо проворчал Аким Иванович. — Знаете, Николай Сергеевич, какую обиду я на вас держу?

Балатьев принялся копаться в памяти: когда, где и чем обидел он обер-мастера? Жили как будто душа в душу. Может, не так что сказал, не так повернулся, а может…

— Уехал, оставив вас на расправу неприкрытыми? — высказал предположение.

— Нет, мы к тому времени сами прочно на ногах стояли, а что ушли — в вину не возвели. И раньше понимали, что птица вы залетная, а когда за этой птицей еще беспрерывно охотятся… Вы вот о Донбассе написали, о Магнитке написали… О ней ведь, правильно я понял?

— Видите ли, заводы у меня собирательные… — уклончиво ответил Балатьев.

— Какие ни есть, но о больших написали. А вот бы о нашем… Разве не работали мы до седьмого пота, до кровяных мозолей?

— Взыскательно работали, самозабвенно, — подтвердил Балатьев.

Аким Иванович положил на стол ладонями кверху большие, тяжелые, сплошь в синих венах руки.

— Вот посмотрите. Когда работать перестал, а до сих пор кожа задубелая, как подошва. А дела какие делали! Что с вами, что без вас потом. А пульная сколько сил вымотала! Шутка ли — на сырье нашем, с бору да с сосенки собранном, такую чистую сталь выплавлять: Каждую плавку помню, потому как каждая своего подхода требовала. Хоть бы тоненькую книжечку про нас…

Балатьев поймал на себе требовательный взгляд жены — успокой, расскажи. Но он и без этого взгляда успокоил бы — больно уж разволновался Аким Иванович. Даже в минуты тяжелых испытаний не видел его таким.

— Книжечку я уже пишу, дорогой мой соратник, — сказал он. — И не очень тоненькую.

— Ей-богу? — просиял Аким Иванович. — Молодец, широко шагаете.

— И заехал я сюда, чтоб восстановить в памяти и события, и людей, и обстановку. Только учтите, это будет роман; следовательно, события — обобщенные, образы — трансформированные, видоизмененные.

— Ну спасибо, обрадовали старика, — растрогался Аким Иванович, настолько растрогался, что все рюмки перелил. Кстати, и бодростью духа, и крепостью тела, и голосом, который все еще был зычным, не походил он на старика. Даже седина пощадила его. Пробивалась неровно, местами.

Снова пустились в воспоминания. Многих перипетий борьбы с Крохановым Аким Иванович не знал, о многих кознях Балатьев услышал от него впервые. Было, забегал Чечулин вперед, в область не столь интересную, и тогда Николай Сергеевич направлял беседу в нужное русло — к заводским событиям сорок первого года. Он по опыту знал, что, если беседа завязалась, самое важное надо извлечь сразу, пока рассказчик разогрет воспоминаниями и жаждет поделиться ими. Потом, когда он выложится и остынет, трудно бывает вернуть его в прошлое.

В конце концов Аким Иванович прорвался с интересовавшим его вопросом: как удалось Балатьеву справиться со стотонным козлом, который поджидал его в Синячихе?

— Довольно просто и довольно быстро, — ответил Николай Сергеевич. — Два пятитонных крана, конечно, поднять его не могли, а перевернуть — перевернули.

— Оскудел, наверное, умом на старости лет, — смущенно признался Аким Иванович. — Не усек.

Балатьев не заставил его разгадывать задачу, которую в свое время решал сложнее и дольше, чем представлялось теперь. Объяснил:

— Выкопали яму рядом на всю его длину и высоту, зацепили канатами за кран, и сыграл он туда как миленький вверх тормашками.

Такой выход из безвыходного положения привел Акима Ивановича в неописуемый восторг. Он и смеялся, и хлопал себя по коленям, и головой крутил неистово. На сей раз пришлось гостям по его настоянию выпить по рюмочке.

— И еще вопрос, давно на языке у меня торчит, — вкрадчиво заговорил Аким Иванович и примолк на мгновение, собираясь с духом. — Что это вы специальность вдруг переменили, в писатели подались? Спервоначала даже не поверил. Читаю в газете — Николай Балатьев. Ну, думаю, однофамилец, да и тезка к тому же. Гляжу дальше — ба, в Чермызе работал! Стало быть, наш Николай Сергеевич! Так чего это стекло синее на синие чернила поменяли?

— Я как раз черными пишу, — пошутил Балатьев, соображая при этом, как ответить, чтоб и вразумительно было, и в дебри не углубляться. — Наблюдений изрядно накопилось, Аким Иванович, мыслей разных. Счел полезным поделиться… А еще — советского человека показать в полный рост, жизнь заводскую. И если вашему покорному слуге удастся заставить читателя призадуматься о себе, о своем месте в жизни, значит, такая переквалификация себя оправдала.

— А как насчет денег? Говорят…

Балатьев от души рассмеялся.

— Говорят… Мало ли что говорят? Окладов у нас нет. Сдельщина. От выработки, без оплаты простоев и брака. Так что по-всякому бывает — разом густо, разом пусто.

— Ах вот оно как… — сочувственно протянул Аким Иванович. — Рисковое, значит, дело. Выходит, спокойнее два раза в месяц зарплату получать. Хоть меньше, да вернее.

Беседа затянулась. Когда церковные часы напомнили о себе, сначала деликатно пробив четыре четверти, а потом настойчиво и сильно одиннадцать, Балатьевы распрощались с гостеприимными хозяевами и отправились в гостиницу, которая находилась на крутояре и была перестроена из бани.

Приуныли, увидев, что ни в одном окне нет света; обрадовались, когда на стук кто-то откликнулся, и оторопели, когда открылась дверь. Дежурной по гостинице оказалась — тесен мир! — Заворыкина. Время обошлось с ней милостиво, она по-прежнему была в теле и цветуща, только чертики в глазах не бегали, — может, тоже от неожиданности…

Пригласив гостей в крохотную комнатенку дежурной, забрала у них паспорта и растерянно забормотала:

— Что же мне делать с вами, что делать?.. Отдельной комнаты у меня нету. Это, значица, про вас из Перми звонили, но я не уразумела, слышно плохо было. — И вдруг надумала: — Погуляйте немного, а я тут кой-кого переселю, кой-кого уплотню.

Оставив у Заворыкиной портфель, Балатьевы вышли.

Неподалеку от гостиницы, у самого обрыва, прилепилась однооконная избушка — не то склад, не то лавчонка: у входа в нее лежало толстое бревно с тесаным верхом — сделанная на десятилетия скамья. Сели и залюбовались бесхитростным ночным пейзажем. Огромная огненно-красная луна, то ли вышедшая из-за моря, то ли опускавшаяся к нему, выбросила перед собой дрожащую дорожку, и только острие ее обнаруживало ту грань, где водная стихия сливалась с воздушной.

Было тихо, и лишь внизу, у самого берега, еле слышно шлепала мелкая волнишка да издалека доносился рокот бодрствующего буксира.

На черневшем справа огрызке плотины загорелся огонек, и Николай Сергеевич вдруг мысленно представил себе погруженный в воду завод, но представил не таким, каким отдали его морю, разрушенным до фундамента, а каким оставил — живым, гремящим, дымящим.

От плотины, тихо урча мотором, отчалила лодка какого-то запоздалого рыбака и, пересекая переливчатую, вызолоченную луной полосу, заскользила к берегу. Николай Сергеевич следил за ней, про себя отмечая: «…над дроворазделкой… над прокатным цехом… над мартеном… а теперь к листобойке приближается…»

Ушла в воспоминания и Светлана Константиновна. Вот она, девочка, залихватски катается на коньках по замерзшему пруду, падает, ушибается и опять летит дальше; вот рыбаки, замершие над прорубями, и она, склонившаяся над серебристой добычей; вот сам пруд, казавшийся таким необъятным, каким сейчас кажется Камское море…

Бой часов прозвучал в этой патриархальной тиши неожиданно громко. Били они медленно, словно ожидали, когда окончательно растает в заснувшем воздухе мелодичный звон предыдущего удара. Насчитав двенадцать, Балатьевы поднялись.

— Видишь, как бывает в жизни, — сказал Николай Сергеевич. — Уезжала отсюда с мечтой поселиться у моря, а море пришло сюда.

— Главная моя мечта сбылась, — отозвалась Светлана Константиновна. — Я уезжала, чтобы всегда быть с тобой.

За окнами «ракеты» скользит берег Камского моря. Скользит стремительно, не позволяя налюбоваться пышным его убранством — расцвеченными в самые разные зеленые тона лесами. Берега эти и знакомы Балатьевым, и незнакомы. Там, где они были высоки и круты, мало что изменилось — уцелели здесь и деревеньки, и отдельные избушки, — а вот низинки и распадки залиты водой.

Направо, куда ни глянь, совсем незнакомая для тех, кто ездил по реке, картина: море, самое настоящее море, которому не видно ни конца, ни края. Сонно ползут по нему караваны плотов, тихо движутся баржи, груженые и порожние, самоходные и буксирные, то тут, то там торчат ажурные нефтяные вышки. Величественная, но довольно однообразная картина, и потому Балатьевы не сводят глаз с берега, где пейзажи меняются как в калейдоскопе. То мрачные ельники и хмурые осинники, то веселые березовые рощи и сосновые боры. Мимо без напряжения пронеслась моторка и ходко пошла за «ракетой», провально погружаясь носом в расщелины волнишек, рассыпая крошево брызг.

Николай Сергеевич вдруг сжал руку жены.

— Смотри! Видишь избушку вон там у ската в лощину? Тронул-таки тлен времени. А была…

— Избушка как избушка, — непонимающе обронила Светлана Константиновна, едва успевшая рассмотреть ничем не приметное строение.

— Тогда, в сорок первом, так захотелось забиться в этот когдатошний теремок, никого не видеть, ничего не слышать…

— Да и сейчас неплохо бы уйти от суеты сует в первозданную природу.

— О нет! Даже с тобой нет! — порывисто ответил Николай Сергеевич. — Высшее счастье — жить среди людей, жить жизнью людей, быть им нужным.

Москва — Переделкино

1976–1977

Примечания

1

Хочешь не хочешь (лат.).

2

Период бури и натиска (нем.).

Content

Владимир Попов
ТИХАЯ ЗАВОДЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЭПИЛОГ

Примечания