Виноградов Борис Павлович

Башни Ангкора

БОРИС ВИНОГРАДОВ

БАШНИ АНГКОРА

МОСКВА «ИЗВЕСТИЯ» 1985

ББК 66.3 (5к)

В49

Борис Виноградов пришел в «Известия» в 1972 году, имея уже опыт корреспондентской работы в других изданиях. По образованию и, теперь уже смело можно сказать, по призванию журналист-международник. Многие его газетные репортажи и очерки, привозимые из зарубежных командировок, нашли широкий отклик читающей публики.

Жажда нового, увлеченность поиском, стремление проникнуть в глубь явления позволяют ему наполнять свои материалы любопытными фактами из жизни стран и народов, о которых он берется рассказать. Эти качества помогали ему и в годы работы собственным корреспондентом «Известий» в таких интересных странах, как Вьетнам, Кампучия и Лаос.

Ему пришлось стать свидетелем и очевидцем трудного процесса возрождения кампучийского народа, пережившего ужасы полпотовского геноцида.

Данная книга написана на основе личных наблюдений и зарисовок, сделанных за время поездок по Народной Республике Кампучии. «Башни Ангкора» — это серия очерков, в которых автор стремится осмыслить исторические причины и корни кампучийской трагедии и дать картину возрождения нации, обреченной было на уничтожение.

© Издательство «Известия», 1985.

Вместо предисловия

ДА, начало мая — не самое лучшее время для путешествий по Кампучии. Где они, долгожданные, как великий дар природы, как спасительное знамение, робкие и удивительно короткие, как предрассветные зарницы, ломающие удушливое межсезонье манговые дожди? Куда их занесли влажные летние муссоны, пробивающие себе пути с Индийского океана на материк? Где бросили они первые живительные капли, которые приняла иссохшая земля и вернула лубяному миру питательными соками.

В машине душно и пыльно. Укутав голову кромой — тонким клетчатым платком, Чеа Ленг — мой попутчик из отдела печати МИДа, трясется на заднем сиденье «уазика», стоически перенося все тяготы бесконечной дороги, связанные с одуревающей жарой, однообразием ландшафта и вытряхивающими из нас душу ухабами. Он только изредка бросает тихие фразы, мученически произнося названия деревень и кхумов[1], потирает ладонью лоб, отмеченный пятаками багрово-синих кровоподтеков — следами поставленных накануне банок, и его смуглое с фиолетовым оттенком лицо хранит тень страданий от головной боли. Перепады атмосферного давления, высокая температура воздуха не лучшим образом сказываются на самочувствии.

Вот уже почти три часа, как мы отправились из Пномпеня в поездку по провинции Такео. Свернув с шоссе № 3 влево, движемся по грунтовым дорогам, иногда останавливаемся в деревнях, на окраинах полей, чтобы завести новые знакомства и, что называется, набраться новых впечатлений. Такие поездки «наобум» по незнакомым местам без определенной цели и пункта назначения, когда ты не связан ни временем, ни жесткими рамками заранее составленной программы, порой бывают плодотворнее и интереснее, чем организованные по отработанной схеме «выезды на место события» всем журналистским скопом с положенной в таких случаях охраной, заготовленными речами, интервью, искренним, но порой утомляющим гостеприимством, обедами и посильным комфортом. Пока отдел печати в Пномпене готовил для меня встречи и интервью в министерствах, общественных организациях и на предприятиях, Чеа Ленг предложил проехаться по его родной провинции Такео, которую он хорошо знал и где живут его родственники.

День, не занятый другими делами, так или иначе выпадал из командировки, и я с радостью ухватился за предложение моего «чичероне».

— Заодно сделаем и доброе дело,— сказал он.— Захватим с собой попутчика: просили из комиссии по розыску родственников, там у меня работают друзья. Говорят, парню нужно добраться до деревни Конгданг. Он недавно вернулся из Таиланда, где жил в полпотовском лагере, и ждет попутной машины, но пока в ту сторону никто не собирается. Ну как, согласны?

Такие возможности корреспонденты, работающие в Индокитае, принимают как подарки судьбы. Бензину в «уазе» полные баки, сумка с запасом провианта и бритвой с собой. Чего же мы ждем?!

Чеа Ленг на первых порах бойко рассказывал о себе и своей провинции, уверенно командовал шоферу, куда поворачивать на очередной развилке, но потом постепенно сник, радостное возбуждение в его вишневых глазах сменилось усталостью и безразличием, и он лишь вежливо улыбался, когда я поворачивался к нему.

И то сказать, сельские пейзажи Кампучии довольно быстро утомляют своей монотонностью. В любую сторону, куда ни кинь взгляд, тянутся бесконечные равнины, расчерченные, словно ученическая тетрадь, на квадраты. Рисовые поля уходят за горизонт, и только короткие челки сахарных пальм репейником вцепились в полотно синего неба. От восхода до заката солнце, кажется, неподвижно сидит в зените и густо заливает равнину звенящим зноем. Шара достигает высшей точки к полудню, и вокруг все пустеет. Крестьяне покидают поля, чтобы укрыться от палящих лучей в тени пайоттов[2], а потом дотемна пахарь снова будет ходить за плугом.

Узкая, изрезанная колесами двуколок дорога перемахивает по деревянному мосту через пересохшую протоку и, налетев на невесть откуда взявшийся огромный валун, раздваивается на две ленты. Гид выкинул вперед левую руку: значит, ехать нам в том направлении. Впереди на краю банановой рощи показались какие-то строения.

Ленг рассказывает, что в июне 1977 года полпотовцы создали здесь образцовый кооператив, куда даже возили зарубежных корреспондентов. Сохранившийся в том виде, в каком он предстал перед нами, фасад «потемкинской деревни» составляли небольшие порядки дощатых домов под желтой черепицей, снятой с пагод и гостиниц Пномпеня. Дальше тянулись бараки с пологими навесами из тростника. В них располагались бригадные столовые, где по звонку собирались с полей крестьяне получить свою порцию рисовой похлебки. Тут же после вечерней трапезы при свете зажженных факелов проводился критический разбор минувшего дня.

ПОБЫВАЛИ в этой деревне и американские корреспонденты — Элизабет Бэйкер из «Вашингтон пост», Ричард Дадмэн из «Сент-Луис пост-диспэтч», а также английский профессор Малколм Колдуэлл, известный своими симпатиями к «красным кхмерам» в период их партизанской борьбы с лонноловским режимом. Они потом писали, как местное начальство демонстрировало им «революционный быт» крестьян, комнаты-закутки шириной с лежак, отгороженные друг от друга циновками, где не полагалось иметь ни очага, ни посуды, ни личных вещей, кроме пары черной одежды, выдаваемой на год. Военный начальник деревни, он же главный «воспитатель» масс, стоя в конце длинного стола, от которого теперь остались только врытые в землю столбы, доносил, что крестьяне «на собственном опыте поняли преимущества кооперативной системы нового типа и приветствуют ее».

Иенг Сари, встретив затем журналистов во дворце «Чамкармон» и угощая дорогими коньяками, просил их быть «объективными» в изображении «кампучийской революции» и намекал на хорошее вознаграждение за сдержанность тона в будущих статьях. Но даже того минимума увиденного и описанного было достаточно, чтобы составить представление о том, что происходит в Кампучии. Полпотовская служба информации, убедившись, что их попытка приукрасить режим не удалась, не простила Колдуэллу такого «отступничества». В следующий его приезд в Пномпень в декабре 1978 года он был убит в отеле «Руаяль» тремя выстрелами из пистолета. Стрелявший спустился по центральной лестнице из палисандрового дерева, сел во дворе на мотоцикл и скрылся в пустых улицах города. Помощи и правосудия ждать было неоткуда.

ПОГОВОРИВ с крестьянами, среди которых нашлось несколько человек, работавших в том кооперативе, мы двинулись дальше. Не успели проехать несколько дворов, как на дорогу выскочил худой, коричневый от загара человек с коромыслом через плечо. На концах его коромысла висели связки бамбуковых гильз, наполненных мутноватой жидкостью.

— Придется пить камбоджийское пиво,— сказал Ленг, велев шоферу глушить мотор.

Кисло-сладкий напиток, приготовленный из пальмового сока, прекрасно утолял жажду. Пивовар от души радовался возможности продать свой продукт, разливая его в чаши из кокосовой скорлупы. Расплатившись с ним и поблагодарив за угощенье, снова забрались под тент машины, и шофер дал газ.

Из знойного марева, словно призрачные видения, в стороне от проселка выплывают силуэты монументальных арок и тетраэдров, увенчанные каменными изваяниями многоголовых змей-нагов[3] — символа монаршей власти в старой Камбодже.

Подобные монументы, возникшие на заросших пустырях где-то в шестидесятые годы, своей грандиозностью должны были подчеркивать претензии правящих особ на величие и несокрушимость. Символика явно натянутая, претензии явно необоснованные. Время лишь оттенило их несостоятельность. Странное впечатление оставляют сейчас эти нагромождения из железобетона, латерита и песчаника, исполненные в ультрасовременном стиле, попадаясь путнику на унылом большаке в жаркий полдень среди малонаселенных или вообще безжизненных равнин. Невольно сравниваешь их с золочеными пуговицами, пришитыми к старому потертому кафтану, хотя по-своему они оживляют и украшают монотонный окружающий мир. Трудно сейчас сказать, чьи подвиги и память о каких событиях они увековечили, только ясно как божий день, что им далеко до былого, но истинного величия Ангкорвата и Байона, Ангкортхома и Преавихие — архитектурных памятников средневековой Кампучии.

Теперь эти арки и тетраэдры из железобетона, латерита и песчаника выглядят скорее как памятники историческому несоответствию монаршьих амбиций жизненной реальности. Ушедшие времена, утраченные иллюзии.

Полпотовцы приспосабливали такого рода сооружения под виселицы.

Мы подъехали к основанию одной арки, стоящей обочь дороги, ведущей в уезд Бати. Выйдя из машины, Чеа Ленг указал на табличку, привязанную к боковой колонне, и перевел с кхмерского надпись: «Здесь в ноябре 1978 года полпотовские солдаты убили 108 человек, среди которых находились 46 женщин и 27 детей».

Стояла та звенящая раскаленная тишина, когда, кажется, замер или притаился весь мир, и даже придорожный кустарник будто насторожился еще больше, ощетинившись желтыми колючками. Ленг сказал, что по решению народного комитета здесь в память жертв геноцида будет установлен обелиск. А пока вот так, по бедности просто отмечена эта скорбная памятная веха об одном акте большой трагедии, разыгравшейся в провинции Таксо, у дороги, ведущей в уезд Бати. Сюда в дни торжеств и поминовений отовсюду приходят люди, оставляют у подножья цветы и все, что положено в таких случаях.

Деревянная дощечка, неотесанный камень или скромный обелиск... Сколько таких надгробий появилось в Кампучии после освобождения! Но, несмотря на свою скромность и простоту, они хранят в себе заряд гораздо большей эмоциональной силы и исполнены гораздо большего смысла и человечности, чем массивные монументы, славящие сомнительные подвиги венценосцев и не вызывающие иных чувств, кроме недоумения.

На боковой тропе в этот момент показалась одинокая фигура буддийского монаха-бикху, окутанная оранжевым хитоном. С сумой через плечо, прикрывая остриженную голову черным зонтом, он медленно шел в нашем направлении, и из-под его резиновых сандалий выпыхивали горячие колечки дорожной пыли. Поравнявшись с нами, бикху вежливо остановился, будто уловил наше желание познакомиться с ним и поговорить.

Видно, для него такие встречи у братских могил, не предусмотренные «Патимокхой» — кодексом строгих правил поведения и образа жизни буддийского послушника, не впервой. Во всяком случае, как сказал задрапированный в оранжевую ткань путник, подобные встречи с людьми иной веры он не относит к 227 грехам, перечисленным в своде. Наоборот, считает своим долгом говорить людям о 108 причинах страданий в соответствии со священными книгами, наставлять и утешать. Сейчас он идет в свою пагоду из соседней деревни, где собирал подаяние и беседовал с крестьянами о жизни, о погоде, об урожае, вселял в них надежду на избавление от страданий.

— Как же,— говорил монах,— сердца людей и поныне полны печали и скорби. Я не знаю ни одной семьи, в которой бы не было погибших от рук полпотовских душегубов.

Мне уже как-то не хотелось задавать ему вопросы атеистического порядка, заставлять его распутывать клубки извечных противоречий между религиозными догмами и действительностью. Я не стал спрашивать его о том, как он, проповедуя буддийскую покорность и смирение, смотрит на насилие; как объясняет этот уродливый феномен человеческой истории, когда меньшая часть одной нации чуть было не уничтожила ее большую часть; как могло такое случиться вообще и почему никто вовремя не видел страшной опасности? Мой собеседник мыслил более простыми категориями, а потому, наверное, и был ближе к существу происходящего.

Да и речь его не отдавала заумной схоластикой, говорил он просто, глядел открыто и ясно, и даже вид погребального рва там, за чахлым кустарником, не влиял на выражение его спокойного лица и безмятежность духа. Судя по всему, он воспринимал несчастье своего народа как стихийное бедствие, как удар не очень милосердной судьбы и совсем был не склонен делать политические обобщения.

— Люди должны забыть тяжелое и горькое прошлое. Надо смотреть вперед,— рассуждал буддийский схимник,— надо жить дальше, любить, уважать и доверять друг другу.

Он подошел к столбу, на котором висели полуистлевшие куски линялой материи, высохшие венки, кружева из проволоки, поправил морщинистыми руками символическое убранство и прошептал беззвучную сутру. Затем достал из сумки горсть риса и положил ее в жертвенную урну, под которую была приспособлена снарядная гильза, прочел еще раз свою молитву с поясными поклонами и, не прощаясь, пошагал своим путем.

Что ж, каждый волен выбирать свой путь к совершенству, находить свои способы достижения общей гармонии. Этот монах стремится к нирване, высшему спокойствию и блаженному состоянию души. Как говорится, богу — богово. Но что-то я не почувствовал в его поведении и голосе отрешенности от прошлого. Ведь оно здесь повсюду, на каждом шагу напоминает о себе, представая в виде новых могильных рвов, в виде взорванных мостов и плотин, в виде рвущихся под крестьянским плугом полпотовских мин.

ВОТ и еще одна запись легла в блокнот, испещренный фамилиями, цифрами, цитатами, названиями улиц и деревень, набросками тем, восклицательными знаками — обратить внимание, вопросительными — выяснить, уточнить...

Уже написаны сотни газетных репортажей, журнальных статей, выпущены брошюры, книги, выплеснуты первые негодующие эмоции, выражено презрение, заклеймлены злодеи, вынесен справедливый приговор трибунала, время уводит нас все дальше от тех страшных дней, пишутся новые строки — и ты сам посильно участвуешь в этом — о новой жизни страны, даже слово «возрождение» кажется словом вчерашнего дня, не помню и когда поймал себя на мысли, что мне уже неудобно задавать людям один и тот же вопрос: «Где и как вы жили во время полпотовского режима?» — неловко стало возвращать их память туда, куда, может быть, ей и не хочется возвращаться.

Другие проблемы волнуют умы людей, кочуют из края в край планеты сенсации, увлекая за собой интерес и внимание читающей публики. А нашему брату все нет покоя, все выискиваем и выискиваем новые «проливающие свет доказательства», собираем обрывки высказываний, мнений, документов, как крупицы истины, с которыми приходят неминуемо новые вопросы, появляются новые белые пятна в истории, которые только затемняют уже будто бы открытое, сформулированное, положенное на свою полку или, если хотите, вставленное недостающим звеном в логическую цепь заключений.

Да, это так, чужого горя не бывает, и порой мне чудится, что это меня гнали на убой в стонущих колоннах, волокли за волосы к могильному рву, это в моих висках стучала раскаленная безжалостным солнцем кровь, это мою плоть терзала тропическая лихорадка и на порезанных сухими стеблями руках саднили незаживающие раны, а мне в лицо плевал звероподобный хам, кричал оскорбительные слова, глумился над младенцами, бил по головам железной палкой...

Считается, что самый надежный друг истины — время. С этим трудно не согласиться. Особенно, если учесть, что мы привыкли говорить о времени преимущественно в почтительном тоне. Но иногда время может и скрывать от нас истину за непроницаемой завесой давности лет. Газетные репортажи — это краткое, ограниченное законами жанра и местом на полосе описание того или иного события. Их можно сравнить с листьями на древе познания, дающими лишь внешний фон явления. Но чтобы дойти до корней, нужно обращаться к истории, вскрывать факты, которые когда-то остались за пределами нашего внимания. В данном случае подобные экскурсы в историю могут нарушать классическое триединство — места, времени и действия. Разумеется, они накладывают свой отпечаток на все повествование, может быть, нарушают общий сюжет. Но автор, да простит его читатель, сознательно идет на это, надеясь приблизиться к сути тех явлений, внешний фон которых давался им десятки раз в корреспондентских зарисовках и репортажах, посылавшихся в редакцию из Пномпеня.

Журналисты, работавшие в Кампучии сразу же после освобождения и рассказывавшие широкому миру о несчастье этой страны, не испытывали недостатка в информации. Персональная судьба любого встреченного ими человека без сомнения была достойна описания и, спроецированная на экран времени, отражала судьбу всего кхмерского народа. Многие мои зарубежные коллеги, с которыми я встречался тогда в странах Юго-Восточной Азии, предпочитали иным «горячим точкам» планеты Кампучию, исходя при этом из соображений профессионального долга.

Писать о возрождении Кампучии было легко и трудно. Скупые строки сообщений телеграфного агентства СПК могли служить лишь подтверждением к нашим собственным зарисовкам и выводам. Но зато никто не мог пожаловаться на недостаток интервью и личных встреч, на ограниченность в передвижении и выборе тем. Это, на мой взгляд, объяснимо.

В ту пору, когда в стране только формировались органы народной власти, открывались новые министерства и комитеты, общение руководителей с прессой было такой же необходимостью, как и выполнение основных функций. Присутствовать при рождении очередной государственной организации, видеть процесс становления самого государства — это ли не важно! И наверное, не менее важно заявить о себе тем, кто только что учредился, а значит, стал учреждением. Отсюда обоюдное стремление к контактам, отсюда взаимная заинтересованность интервьюеров и интервьюируемых. И эти возможности мы, журналисты, старались использовать до конца. В течение одного дня в Пномпене можно было обойти почти все министерства и ведомства, без долгих формальностей встретиться с руководством.

Память сердца

ДО ВЕЧЕРА было еще далеко, жара и не думала спадать, наш стоицизм был на исходе, пора позаботиться о хлебе насущном. Ленг равнодушно взглянул на мои консервы, шмат сала в промасленном пергаменте, засохший, покрытый легкой плесенью черный хлеб, подаренный на днях летчиками Аэрофлота, предмет моей гордости перед соотечественниками, скучающими в Пномпене по такому деликатесу. Мой гид не оценил столь широкого гурманского жеста с моей стороны и предложил отобедать, как он сказал, «по-кхмерски» в соседней деревушке Пхерун. И как можно скорее, иначе у нашего шофера Крона начнет портиться настроение. В самом деле, какая радость гнать в такую пору по бездорожью, зною да еще на пустой желудок.

Тысячи километров мне пришлось проехать по дорогам Индокитая за годы работы там, и этот непреложный закон я усвоил твердо: шофер должен вовремя поесть и отдохнуть. Позаботиться об этом должен ты, арендатор машины. Водитель гарантирует тебе доставку, ты ему — хорошее настроение.

Пока мы сидели с думой да разговорами о хлебе, неожиданно где-то рядом я услышал тонкий смех и нежные, почти детские голоса. Я оглянулся и замер. На нас надвигалось видение. По пустынной дороге, залитой ярким, режущим светом, будто не касаясь земли, выплывали сказочной красоты фигуры. Казалось, это были фигуры апсар — небесных танцовщиц, только что сошедших с барельефов Ангкорвата. Что за наваждение, откуда тут, вдали от больших городов и человеческого жилья, среди выжженных серых полей, это чудо природы? Они подошли к нам, и я успел разглядеть под широкими полями синих шляп молодые лица. Из-под тонких, чуть изогнутых бровей смотрели черные, как тропическая ночь, и глубокие, как небо тропической ночью, глаза. Припухлые, изящно очерченные губы улыбались. Я онемело продолжал разглядывать то одну, то другую. Не пряча лиц и все так же чему-то смеясь, юные кхмерки, одетые в легкие платья, свернули на тропу, уводящую в сторону. Я словно очнулся, кинулся за фотоаппаратом в машину, доставая из-под сиденья застрявшую сумку, расстегивая как назло заевший замок. Но время было упущено, видение исчезло. Девушки скрылись за придорожными кустами, а вокруг, как и минуту назад, расстилался такой же монотонный, унылый ландшафт, и не на чем было остановить глаз. Какая досада! Теперь я буду долго корить себя за неповоротливость. Я спросил Ленга, заметил ли он что-нибудь.

— Ничего особенного,— равнодушно сказал он.— Кто-то тут проходил, а что?

И другие ничего не заметили. Крон бил пяткой по баллонам, наш попутчик сосредоточенно думал о своем. Так что же это было? Может, действительно померещилось? Немудрено в такую жару. Говорят, миражи возникают как следствие скрытого солнечного удара, когда воображению может явиться самый неожиданный образ.

— Ленг, вы на самом деле ничего не видели?

— Давайте двигаться дальше,— произнес в ответ мой «чичероне».

Мы снова забрались под брезентовый тент «уаза», и Ленг жестом полководца, бросающего гвардию в последний штурм на осажденную крепость, показал Крону деревню, которая виднелась впереди, спрятанная в зелени банановой рощи.

По «обезьяньему» мосту, играя колесами по гладким, отполированным бревнам, как на ксилофоне, перемахнули высыхающий ручей и въехали на деревенскую улицу. По обочинам стояли приземистые свайные хижины, удивительно похожие одна на другую, будто сработаны были по бесхитростному типовому проекту одного сельского зодчего. Чуть приподнятые над земной поверхностью, крытые сухим тростником жилища напоминали чем-то шалаши. Судя по улыбающимся лицам, выглядывавшим изнутри, лишний раз убеждаешься в правоте известной поговорки насчет рая и шалаша.

Дверей не было, их заменяли отставленные в сторону деревянные щиты, которыми закрывают входное отверстие на ночь. Поэтому снаружи взору открывалось все, что творится внутри. Картина не менее типична, чем внешний вид вытянувшихся в линию, словно домики садового товарищества, хибар. На тонкой циновке, придавленная неослабной жарой к решетчатому полу, дремлет тучная хозяйка. Вокруг нее и по ней ползают голоштанные дети. Хозяин, перепоясанный цветастым сампотом, или тоже спит, или курит пеньковую трубку.

Посредине деревни свободное пространство имело назначение ярмарочной площади. Старый рекламный щит с надписью «Sony» и нарисованным на нем транзистором был приколочен над крышей прокопченной харчевни, из которой валил дым и несло жареным мясом. Темнокожий кхмер с шевелюрой седых волос вытер тряпкой засаленный стол и подал меню, написанное мелом на картонке. Себе я попросил подать суп с курицей, мои друзья взяли вареный рис, жареную рыбу, набор овощей и трав, свиные шкварки с бататом, по миске вермишелевой похлебки. Все это, сдобренное обильно перцем и рыбным соусом «прахоком», елось с большим аппетитом и смачным причмокиванием в знак одобрения. Повар был счастлив. Он стоял рядом с нами и широким бамбуковым опахалом гонял со стола мух.

После хлеба — зрелища. Первым закончив трапезу, я поднялся из-за стола и пошел через дорогу напротив к обозу двуколок, вокруг которых хлопотали возницы, собиравшиеся в путь. На повозки были погружены клетки с гусями, утками, поросятами, бойцовскими петухами. Один крестьянин в фетровой черной шляпе, стянутой шнурком под подбородком, старательно и любовно украшал свою арбу: привязывал красные ленты, цветы к загнутому вверх дышлу, цеплял золотистую бахрому к матерчатому навесу.

Мне сказали, что в соседней деревне устраивается праздник первой борозды. Там, в центральной усадьбе уезда Бати, организуется выставка местного животноводства и продуктов крестьянского труда. Заодно можно будет обменять что-то из своих товаров на нужные вещи. В общем, праздник намечался и как ярмарка, и как общественно-политическое мероприятие.

Со всего уезда собираются группы трудовой солидарности обменяться опытом, решить некоторые хозяйственные вопросы.

В СТАРОЙ Кампучии обычай торжественно отмечать начало сельскохозяйственного года почитался свято. Праздник наступает спустя несколько дней после встречи Нового года по буддийскому календарю. Так, 14 апреля 1984 года кхмеры встретили 2527 год. Три дня, пока идет новогоднее веселье, можно обливать друг друга с головы до ног из шлангов и ведер. Вода — символ жизни и плодородия — унесет с собой все горести и печали. Пусть скорей пойдут дожди и наполнится влагой земля.

Надо сказать, что почти все праздники кампучийцев, как, впрочем, и их жизненный уклад, связаны с периодической сменой сезонов, характерной для муссонного климата. В зависимости от этого год делится на два основных периода: сухой, который приходит с северо-восточными ветрами и длится с декабря по апрель. Период межсезонья, длящийся до майского новолуния,— самый неприятный для человека. Потом наступает сезон тропических дождей. Он приходит с юго-западными муссонами и продолжается до ноября. В эту пору и выращивается основной урожай года. Там, где создаются запасы воды, после уборки высаживают рис второго урожая.

Так вот, в прежние времена праздник первой борозды считался одним из главных и, обставленный ритуальными церемониями, отмечался не менее пышно, чем праздник Возвращения вод. Известный французский путешественник и ориенталист Андре Миго в своей книге «Кхмеры» довольно подробно описывает его.

Весь ритуал совершался на королевском «рисовом поле» в Пномпене, и никому в стране не разрешалось начинать полевые работы, пока не отдано должное божествам земли, дабы не прогневались они за то, что в их сферу вонзается лемех плуга. Символическое поле находилось напротив королевского дворца, неподалеку от набережной Тонлесана, любимого места прогулок и свиданий пномпеньцев в наши дни. В начале еще нынешнего века на этой площади совершался траурный обряд кремации умерших членов монаршьего семейства.

За неделю до начала главных торжеств на поле сооружали пять небольших пайоттов в честь мифических покровителей земледелия, и бонзы из центральных пагод дни напролет читали в них сутры. Хотя монархи сами присутствовали на празднике, их роль исполняли ряженные в красивые одеяния актеры. Головы венчали золоченые остроконечные тиары, заменявшие корону, над головами простирался балдахин в виде зонта. Держась за роголя плуга, который тянула пара породистых быков, «король» проводил символическую первую борозду. Но главными участниками этого театрализованного представления являлись не коронованные особы, а быки. После «пахоты» их выпрягали и подпускали к бадьям, наполненным рисом, кукурузой, бобами, сезамом, травой, водой и вином.

Какое из предложенных угощений предпочтут животные? От этого во многом зависит прогноз на предстоящий сельскохозяйственный год. Если рис и кукурузу, тогда все в порядке: урожай будет обильным, если примутся за траву, жди падеж скота, если поначалу кинутся к воде — готовься к наводнению. Ну, а если вдруг быки потянутся к вину, быть беде: государство подвергнется нападению чужеземцев. Такое случалось, правда, крайне редко: быков специально натаскивали на рис, ну а в государстве уже давно и безраздельно хозяйничали французские колонизаторы. Много воды утекло с тех пор, нет больше в Кампучии ни колонизаторов, ни королевских семейств, но традиция отмечать начало полевых работ осталась. Видоизмененная, откорректированная рациональным временем и жизнью.

Если начать описывать все празднества, отмечавшиеся кхмерами на протяжении многих веков с регулярностью смены лет и сезонов, можно составить огромный свод торжественных церемониалов, неповторимых экзотических обрядов, связанных с этим обычаем. Но вот надо же, за три с лишним года правления полпотовцев все эти праздники оказались почти забыты. Можете судить, какой страшный удар был нанесен кхмерской национальной культуре.

Режим по сути своей оказался полным антиподом всего, что может приносить какую-нибудь радость человеку, вызвать улыбку или веселье. До какой же степени нужно было извратить самые элементарные законы природы и человеческого бытия, чтобы запретить человеку улыбаться, низвести его до положения рабочего скота.

Праздники в Кампучии воскрешались постепенно. Сначала это были семейные торжества, потом в масштабах деревни, общины. И прошло определенное время, прежде чем традиционные праздники снова стали всенародными. Мне приходилось наблюдать этот процесс. По мере того как продолжало восстанавливаться сельское хозяйство, люди все чаще вспоминали о национальных обычаях. Возрождение старых церемоний воспринималось как символ уверенности в счастливом будущем.

НАРЯЖЕННЫЙ обоз с песнями, звоном бубенцов, утиным кряканьем и поросячьим визгом тронулся с места, выполз, огибая разбитую пагоду, за околицу и потянулся через унылую равнину к темнеющему на горизонте лесу. За ним поднималась завеса рыжей пыли, и плотная взвесь долго стояла в недвижном горячем воздухе.

Владелец харчевни явно не хотел с нами расставаться, все подливал в стаканы зеленый чай да без умолку говорил. Он и раньше имел небольшой ресторан в городе Такео рядом с железнодорожным вокзалом, пока полпотовцы не выгнали его вместе с семьей, как и всех жителей, в трудовые лагеря. Родных раскидали по разным провинциям. В 1979 году вернулся в город, узнал, что нет в живых многих из его семейства. Потом нашлась сестра и двое дочерей. Переехали в деревню, взяли на воспитание двух сирот и вот теперь живут здесь.

Спрашиваю, большой ли доход приносит кухня. Да разве в этом дело, отвечает. Это его профессия. Кто-то должен готовить еду для землепашцев, строителей или вот для таких, как мы. Продовольствия в стране производится достаточно, чтобы кормиться всем. Мясо и овощи покупает у местных крестьян. Каждое утро кто-нибудь приносит то поросенка, то домашнюю птицу, то выловленную в Бассаке рыбу. Прахок, соль и специи поступают из города, распределяются по сбытовой системе через министерство торговли.

Мы расплатились с ласковым и добродушным хозяином, поблагодарили за угощение и поехали дальше по той дороге, по которой ушел только что шумный и пестрый караван. Деревенские собаки проводили нас до окраины ленивым приглушенным лаем.

...Деревянный помост под разлапистой кокосовой пальмой изображал сцену. На ней стоял высокий черноголовый парень с электрогитарой в руках и пел. Усиленная репродукторами песня неслась над домами и уходила вдаль за зеленый холм, увенчанный католическим собором с пустыми глазницами окон и покосившимся крестом на колокольне, туда, за пепельные рисовые поля к низине болотистых джунглей. Юноша пел о своих родных краях, о свободе и счастье, обретенных кампучийским народом.

Неподалеку от импровизированной эстрады на длинных сколоченных столах, похожих на рыночные ряды, были выставлены лукошки с различными сортами рисовых семян, овощи, связки бананов, плоды хлебного дерева, корни маниоки, клубни батата, коричневые головки пальмового сахара, изделия местных кустарей, предметы домашней утвари, орудия земледельца.

Рядом в клетках сидели два здоровых борова, прыгали по решеткам обезьяны, дремали крокодилы, шипели змеи. Мальчишки с любопытством разглядывали зверушек, названия которых трудно сыскать в русском языке. На стоянке я увидел своих знакомых из деревни Пхерун. Они распрягли быков и отдались целиком во власть захватывающего азарта частной торговли, безраздельно царствующего на всяком восточном базаре.

Украшением зоопарка был огромный удав, или, как его называют кхмеры, «потлан». Установленная на самом видном месте тесная клетка не нравилась ему. Поворачиваясь в ней, потлан терся о проволоку, облезлые бока кровоточили. Животное явно страдало от жгучей боли. Холодные глаза смотрели затравленно, зло. Казалось, выползи он наружу, от этого зверинца не останется и щепок. Но на него никто не обращал внимания, все были заняты своими делами. То, в чем я видел экзотику, представляло лишь одну область хозяйственной деятельности человека.

Так выглядел сельский праздник в центре уезда Бати. К нам подошел руководитель группы активистов из провинциального комитета Единого фронта спасения Кампучии Муй Буднар и рассказал, что его группа совершает агитпоход по различным районам Такео, выступает с концертами и лекциями перед населением, пропагандируя решения правительства НРК по нормализации жизни и восстановлению народного хозяйства.

— Нас повсюду принимают очень тепло и радушно,— сказал он,— приятно, что у людей хорошее настроение. Сегодня руководство уезда подвело итоги подготовительных работ перед севом. И, как видно, результаты неплохие. Но главное в том, что жизнь народа стала несравненно лучше, люди почувствовали добрые плоды свободного труда.

Говорят: что посеешь, то и пожнешь. При всей справедливости этого изречения, надо признать, что результаты крестьянского труда определяются не только количеством посеянного.

А в прошлом сезоне, писали газеты, погодные условия для крестьян провинции Такео были не самые благоприятные. Дождей выпадало мало. В некоторых местах рис погорел, не дав колоса. Но здесь, в уезде Бати, труженикам полей удалось отстоять урожай и собрать по полторы-две тонны с гектара. А как все было? С чего вообще начиналась работа здесь, на окрестных полях после освобождения? Об этом поведал мне бригадир одной из групп трудовой солидарности, действующих в уезде, Кхан Прасит.

— Если учесть то, что при отступлении полпотовцы частично разрушили ирригационные системы, привели в негодность насосные станции, разбросали по полям мины,— говорил он,— можно представить, с какими трудностями нам приходилось иметь дело. Тяжелое было время, по дорогам шли беженцы, возвращавшиеся к родным очагам, опустевшие деревни медленно заполнялись жителями. Ни орудий труда, ни семян, ни буйволов...

Сам рассказчик — ветеран борьбы сопротивления, участник памятного восстания в марте 1978 года в провинции Мондулькири против режима Пол Пота — Иенг Сари. Был ранен и долгое время скрывался в джунглях, а затем ему удалось бежать во Вьетнам. Оттуда снова вернулся и воевал против диктатуры, как и многие его товарищи — патриоты, которые предпочли безропотному существованию самоотверженную борьбу. После освобождения по решению народного комитета был направлен сюда для мобилизации населения и налаживания сельского хозяйства.

Мы вышли с ним за окраину и направились к полям, покрытым спаленной стерней. Навстречу попадались повозки с мешками семенного риса, возвращались пахари. Праздник первой борозды, пояснял Кхан Прасит, в календарном плане понятие довольно условное. Во многих местах работы уже идут. Где вручную, где с помощью насосов откачивают воду на чеки, возделывают их и сеют.

В низинах вблизи каналов можно было видеть квадраты, покрытые коврами изумрудной зелени. Здесь готовится рисовая рассада. А то, что отмечается сегодня по уезду,— это и дань древней традиции, и организационная необходимость.

Мой собеседник рассказал и о том, как в первые годы они получали семена из Советского Союза, Вьетнама, как создавались крестьянские бригады, получившие название «группы трудовой солидарности». Как восстанавливали каналы и дамбы, возвращали к жизни брошенные поля. Всего в первом сезоне удалось возделать 2100 гектаров и снять с них урожай. В каждой группе объединено в среднем по 150—200 человек. Налажен централизованный учет трудовых и материальных ресурсов в масштабе всей провинции, что позволяет легче и быстрее маневрировать имеющейся техникой, энергией, финансами. Большое внимание уделяется разведению рыбы, птицы, домашнего скота, развитию традиционных ремесел.

Кстати сказать, уезд всегда славился искусными чеканщиками, литейщиками и кузнецами. В годы полпотовщины многие промыслы, ранее процветавшие, были запрещены, поскольку украшения объявлялись «порождением буржуазии», но при народной власти их изготовление наладили снова.

На выставке в центральной усадьбе я уже видел изделия из металла. Это были изящные бронзовые статуэтки апсар, изображения нагов, четырехликих байонов, птиц, зверей, причудливой формы пепельницы, пресс-папье, дверные ручки...

И вот через канал по висячему мосту, вибрирующему с каждым шагом, мы попадаем на другую сторону, в кузнечную слободу, скрытую от остального мира широкими листьями банановых деревьев. Из ремесленнических лавок доносится частый перестук молотков, звон податливого металла. Это чеканщики выстукивают замысловатые рисунки своих произведений, сюжеты которых подсказывают им богатый фольклор, мифы «Рамаяны» или собственная фантазия.

На краю слободы стоит небольшая литейка. Она же — кузница и слесарная мастерская. Работающий на бензине компрессор, надрываясь, дует в вагранку, где плавится металл. Мастер на глазок определяет время плавки и безошибочно командует подручному, когда брать ковш и разливать по формам. Кроме изделий прикладного искусства, здесь же выплавляются лемехи плугов, делаются лопаты, мотыги и весь необходимый инвентарь для работ.

— Вот так, понемногу восстановили литейное производство, собрали мастеров, и дело пошло,— показывал мне хозяйство Кхан Прасит.— Наступающий сезон должны встретить во всеоружии. Из Пномпеня получили новые насосы и два трактора советского производства. Предполагаем значительно расширить посевные площади.

В горниле печи полыхал белый пламень, из щелей летели во все стороны искры, внутри натужно гудело, потрескивало. Подручный засыпал свежую порцию шихты, подкинул руками в огонь лепешек из угольной пыли и добавил оборотов в воздуходуве. Под крышей стало труднее дышать, углекислый газ щипал глаза. Подумалось, что подолгу работать в таких условиях не очень-то легко. Но литейщики, не реагируя на едкий чад, сами прокопченные и вымазанные сажей, действовали четко и слаженно, без лишних движений, будто составляли единое целое с этим плавильным агрегатом допотопных времен — индустриальным символом самобытной кампучийской деревни, образчиком выдумки, на которую хитер бедный, но предприимчивый, желающий работать и творить человек.

Отойдя от печи, сутуловатый мастер зачерпнул в бачке воды, напился и приблизился к нам. Короткую беседу он кончил словами: «Будут гореть наши печи. Во что бы то ни стало. Мы зажгли огонь новой жизни и не дадим погасить его никому».

На прощанье он достал из тумбочки бронзовую статуэтку небесной танцовщицы, очищенную от шлака и отполированную до лунного сияния, и протянул мне с просьбой принять на память. «Сам делал,— скромно произнес он.— Покажите вашим советским друзьям, пусть полюбуются. Скажите, от мастера Ная». Я, в свою очередь, попросил его принять мой складной нож, с которым обычно отправлялся в дальние поездки.

Эта фигурка улыбающейся ансары, застывшей в изящном, грациозном танце, и сейчас стоит на моем письменном столе, напоминая тот день и ту встречу с ремесленниками из Бати, возродившими старинное и прекрасное искусство художественного литья и чеканки.

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ хочется рассказать об одной встрече, которая произошла на моих глазах под конец дня.

К Пхун Сарону, старому крестьянину, жившему бобылем в пальмовой хижине на окраине деревни Конгданг, вернулся сын. Почти пять лет они не знали ничего друг о друге, и каждый считал себя единственным оставшимся от большой семьи, которая жила в этих краях до апреля 1975 года.

Память Сарона хранит много событий минувших, точнее, промелькнувших лет. Вот и последнюю ночь, пока сын спал на циновке, старик то садился на корточки у его изголовья, то выходил на улицу под звездное небо, то молился у керосиновой коптилки в углу перед обломком каменного Будды. Ему все хотелось вернуться к своей молодости, отыскать в ней те счастливые мгновения, воспоминания о которых согревают душу, но, кроме мутных видений детства — купания в реке и катания на наряженных быках, ничего не являлось Сарону.

Яснее и отчетливее вставали другие картины — жатва на хозяйских полях, американские самолеты, закрывшие небо, вздыбленная бомбами земля и грохот взрывов, беженцы на дорогах...

Старшего, 17-летнего, сына забрали в лонноловскую армию. Через три месяца сообщили, что он погиб во время атаки партизан на солдатский гарнизон в Кампонгчаме. Потом объявили, что закончилась война, Пномпень занят «красными кхмерами». Семейство Сарона ликовало со всей деревней. Это теперь люди знают, что произошло в апреле 1975 года. А тогда, через два дня после победных торжеств, началось нечто страшное. В деревню и окрестные села прибывали колонны людей из городов. Их конвоировали солдаты в черной форме. На окраине поставили длинные бараки, куда пряталась людская масса после работы.

Деревня Конгданг, как заявил человек с пистолетом в руке на сходке крестьян, вошла в новую трудовую коммуну номер четыре. Все должны подчиняться единому распорядку дня и приказам начальства. Детей отобрали у родителей и увели в пагоду для «раздельного воспитания». Монахи стали членами коммуны. Женщин поместили в отдельные бараки. Сарон, оставшись с двумя сыновьями, мог видеть жену и дочь теперь только в поле. Свидания давались с особого разрешения.

Начальник лагеря — капитан Лун Кхок сам наблюдал за работой. Однажды за кем-то из жнецов подобрал несколько несрезанных колосьев. Виновного увели в лес, и больше он не появлялся. Все уже знали, что если кого-то уводят в сторону леса, значит, тот уже не вернется. Говорили, что там, в джунглях, появляются все новые могильные рвы.

По вечерам при свете горящего факела устраивались собрания. Измученные на работе люди сидели с безучастными лицами, ожидая «критического разбора». Бригадиры, назначавшиеся из солдат, твердили заученные фразы о «политике моментальной ликвидации классов», о «социальной фильтрации через сито трудовых лагерей»... Критике подвергался каждый. Поощрения как таковые считались проявлением «буржуазного либерализма». Обессилевших от голода, непосильного труда и болезней называли «разложенцами, ленивой сволочью и дармоедами». Полное признание критики давало порой отсрочку, любое возражение или жалоба влекли за собой расправу.

Старик снова вышел из хижины и присел под сонной пальмой, вслушивался в ночь. Ему хотелось меньше тревожить память тяжкими думами, они не покидали его ни на один день. Жизнь продолжается, говорили ему.

— Мужайся, отец, найди в себе силы жить дальше. Весь народ пострадал, и ты можешь быть полезен своему народу.

Были у него, конечно, и радостные дни. Их немало после освобождения. Это произошло в июле 1979 года, когда он вернулся в Конгданг. Беда сплотила людей. Ведь потерпевшими были все. Находились постепенно у кого-то родственники, создавались новые семьи. В отремонтированном здании открыли детский дом для сирот. Игрались свадьбы. Отмечались семейные и общие торжества. Люди, обретя покой и уверенность, жили, работали. Сарона уважали односельчане. И должность ему выбрали по силам — счетовод в группе солидарности. Председатель уездного народного комитета выделил ему стол, дал ключи от склада с зерном.

— Будешь вести учет и следить за распределением продовольствия,— сказал он коротко и вывел на амбарной книге: «Деревня Конгданг. 132 жителя. 48 семей».

В каждой из этих семей Сарона ждали как своего. Он понимал, что люди жалеют его, многие предлагали жить вместе. Но он все-таки остался в своей хибаре. Поднимался чуть свет, первым приходил в правление. Дел прибавилось: записывал в разлинованные листы размеры земельных участков, пахотные, засеянные, убранные площади, рассчитывал налоги, отмечал их сбор. В помощниках у него теперь ходили двое, да и деревня выросла почти в три раза.

В работе Сарон забывался. Живое дело, общение с людьми занимали его целиком. На выборах в народный комитет за него проголосовали единогласно. Но вечерами, оставаясь один, он снова оказывался в кругу горестных воспоминаний, теребивших душу.

Да, это было в 1977 году. Сначала умерла жена — она надорвалась на рытье каналов, поднимая тяжелую корзину с илом. А когда взяли среднего сына в солдаты — Симу было 17 лет. Сарон пожалел о том, что дожил до такого дня. Он уже видел этих подростков «в деле». Муштра и воспитание в полпотовских казармах делали из них тупых и безжалостных убийц. Были случаи, когда они убивали на глазах у народа своих родственников — матерей и отцов. Но из Сима не успели сделать подонка. Случилось, что он вступился за свою сестру, над которой хотели надругаться охранники. Брата и сестру казнили вместе.

Через несколько месяцев его разлучили и с последним сыном — Ронгом. Их отправили в разные провинции — одного в Пурсат, другого в Баттамбанг. Полпотовцы как можно чаще перемешивали население по всей стране, чтобы разбить семьи, нарушить родственные связи. Так было легче сохранять контроль над людьми, держать их в страхе и повиновении. Никто не должен был лелеять надежду на избавление, рассчитывать на помощь.

Полное смирение и подавление всякой воли к сопротивлению достигались путем беспощадных репрессий. Лишенные простой человеческой поддержки и участия, некоторые люди отчаивались, замыкались, превращаясь в безропотных рабов. Но даже рабское послушание не гарантировало жизнь. Об этом говорят найденные массовые могилы детей, женщин и стариков.

Сарон однажды стал случайно свидетелем кровавой оргии, разыгравшейся во дворе одной пагоды неподалеку от Пурсата. И по сей день слышит он предсмертные крики и вопли жертв полпотовских солдат. Эти крики ужаса будят его по ночам, сдавливают сердце. Среди мягкой тишины тропической ночи ему порой слышатся голоса погибших, будто доносящиеся из-под земли.

И все-таки он надеялся отыскать сына. В уездном комитете составлялись списки пропавших, через специальный отдел при министерстве внутренних дел в Пномпене велся розыск по всем провинциям. Прошло больше трех лет — о Ронге не было никаких вестей.

Однажды утром, как обычно, Сарон сидел в комитете, придя туда первым. Вошел председатель, широко улыбаясь и раскинув руки. Вчера из Такео приехал человек и сообщил ему последние новости. «С радостью тебя, отец,— сказал он с порога.— Сын-то нашелся».

К вечеру в деревню пришла наша машина. Старик прижал сына к груди и долго рыдал. Они стояли так неподвижно посреди дороги. А вокруг них собиралось все больше и больше народу. Плакали и окружающие. Только дети, не замечая трогательного момента, галдели и носились вокруг машины, поднимая пыль.

Так мне довелось стать свидетелем описанной встречи. Еще по дороге Ронг мне рассказывал, что в январе 1979 года, когда полпотовцы с боями уходили в Таиланд, его вместе с другими крестьянами угнали из-под Баттамбанга за границу. Сначала стояли под Араньапратетом. В поисках продовольствия многие стали разбредаться. Тем, кто хотел вернуться в Кампучию, полпотовцы грозили расстрелом. Ронг попал в лагерь «Ансила», принадлежавший реакционной эмигрантской организации «Серейка». Там ему вручили оружие и записали во взвод охраны. Выбрав момент, Ронг бежал из лагеря и ночью ушел в Кампучию. Через некоторое время ему позволили поехать к отцу.

МЯГКАЯ, как тайский шелк, черная, как египетская сурьма, ночь навалилась на деревню, властно смазав многоцветную «карту будней», приглушив голоса. Затих сельский оркестр, не бьют гонги и барабаны в руках музыкантов. Только где-то за околицей под жутковатый вой хищников сиротливо и равнодушно подает голос ящерица-геккон, да в ветвях миртовой пальмы, что склонилась над нашим крыльцом, тревожно шумит ветер. У кхмеров есть поверье, что это не ветер гуляет по ночам в селениях и будит людей, а мятежный дух далеких гор, не знающий ни любви, ни пристанища. Согласно легенде, боги наказали его за дерзость и упрямое желание принять человеческий облик. Ему говорили: люди смертны, слабы, и дело духов — править ими, а не стремиться к их обществу. Но упрямец стоял на своем. Тогда боги запретили ему выходить из пещер при свете солнца, чтобы он не мог больше видеть людей. С тех пор несчастный дух днем прячется в глубоких горных пещерах, а с наступлением темноты ходит по верхушкам деревьев, садится на соломенные крыши, стонет и просится пустить его в дом.

Я вышел на крыльцо, присел на широкую гладкую ступеньку и закурил. Мои друзья уже спали. Ленг лежал на жесткой кровати, подмяв под себя круглый мягкий валик, который кхмеры предпочитают пуховой подушке. Лишь двое охранников из местного ополчения с автоматическими винтовками М-16 американского производства патрулировали улицу. В бездонном небе тихо мигали яркие звезды, ковш Большой Медведицы, как и положено в тропиках, опрокинулся вверх дном. На бамбуковой жерди у самого крыльца сохли пучки крашеных конопляных нитей, распространявших резкий запах. Подошел охранник, взял сигарету и ласковым жестом показал: пора спать. Все спокойно!

Утром я снова зашел в хижину Пхун Сарона. Мы сидели втроем, долго разговаривали о прошлом и будущем. Смахнув крючковатым пальцем слезу, старик сказал:

— Я снова обрел сына, сын обрел родину.

После обеда, когда настало время уезжать, мы завернули к Сарону попрощаться. Счастливый отец готовил пир. Он хлопотал у очага, ворчал на кухарок, отдавал команды мальчишкам, украшавших гирляндами живых цветов строения во дворе. Вечером все жители Конгданга соберутся здесь, чтобы еще раз поздравить старика и разделить его радость.

...Долгое прощание — лишние слезы. Сарон не скрывал их и, обнимая нас, все повторял: «Вы теперь тоже мои сыновья. Приезжайте, как сможете. Я буду ждать».

Наш автомобиль выехал на окраину Конгданга. Вслед нам бежали дети, что-то крича и бросая на дорогу цветы. В толпе односельчан я в последний раз увидел Сарона. Он стоял рядом с сыном и махал рукой. Водитель Крон дал полный газ, машина понеслась по проселку на запад в сторону дороги № 4, в пределы провинции Кампонгспы.

А вот и сам город Кампонгспы — центр одноименной провинции. Он мелькнул, словно мираж, сонным базаром, деревянными лотками с прохладительными напитками, грудами кокосов и арбузов. Запряженные парами быки тянули по обочине телеги с рисом, возницы, обмотав платками головы, прятались под матерчатым навесом. Чеа Ленг, на которого сегодня жара, по-видимому, действовала только ободряюще, оживленно рассказывал о провинции, об успехах местных жителей в земледелии, образовании, здравоохранении. При этом старался не упустить ни одной детали, представлявшей, по его мнению, несомненный интерес.

Мне припомнилась моя поездка по дорогам Кампонгспы в первый год после освобождения.

— О, тогда, как вы, наверное, знаете,— говорил Ленг,— под первый урожай риса было возделано лишь 30 тысяч гектаров. Теперь обрабатывается около 150 тысяч. Почти в два раза выросло население. А как изменилась жизнь! Продовольствия хватает, люди обстроились, обзавелись домашним хозяйством. В каждом селении школа, медпункт. Запишите, в провинции самая высокая по стране рождаемость.

Да, Ленг был прав. Жизнь менялась к лучшему.

От Почентонга до «Чамкармона»

КОГДА передвигаешься по дорогам Кампучии, на все смотришь сквозь призму трагедии, пережитой этой страной. Очевидно, это горькая неизбежность. И дело тут не в стереотипности мышления, не в неспособности подняться над событиями. «Копия Освенцима и Бухенвальда», «современный вариант Лидице, Орадура и Хатыни», «города-призраки и вымершие кварталы», «мрачнейший режим XX века», «чудовищный эксперимент», «опытное поле уродливой модели политического устройства»...

Кто из нас, встречая эти выражения в газетах и журнальных статьях после января 1979 года, не понимал: речь идет о Кампучии, о народе, который прошел все круги полпотовского ада! Чье сердце не содрогалось, когда мы узнавали все новые и новые подробности злодеяний политических авантюристов на кампучийской земле, называемой теперь не иначе, как многострадальной! Больно сознавать, но эти слова стали устойчивыми оборотами, они пополнили и без того обширную фразеологию, характеризующую преступления против человечности и морали, против идеалов свободы и справедливости, против самой истории. Мир тогда получил еще один страшный урок общественного и социального зла, после которого мы обычно говорим: «Это не должно повториться!» И по сей день эти фразы звучат как призыв к человеческой совести, к бдительности.

Мой первый приезд в Кампучию состоялся вскоре после освобождения. Для меня, человека, ранее никогда не бывавшего в этой стране, названные газетные формулировки и сообщения информационных агентств определяли основные представления о ее недавнем прошлом и настоящем. Готовые представления правят нами. Все это так. Но, как часто бывает, они быстро тускнеют и отступают на задний план перед яркостью впечатлений первой же встречи. Нечто подобное случилось и со мной, когда я прилетел на пномпеньский аэродром Почентонг.

Если следовать традиции называть столичные аэропорты «воздушными воротами» страны, то в тот день ворота Кампучии были распахнуты перед нами настежь. Наш АН-12, заложив крутой вираж, заходил на посадку, нацелившись в самый центр водного перекрестка, образованного слиянием Меконга и двух его рукавов — Тонлесапа и Бассака. Еще несколько минут назад четкий «икс» предстал перед моими глазами на экране локатора, когда я сидел в ногах у штурмана в самом носу самолета и, втиснув лицо в резиновую маску, смотрел на бегающий по кругу световой луч.

В кабине тонко пропищал сигнал снижения, машину слегка тряхнуло при выпускании шасси, и вот уже Пномпень, удивительно красивый с воздуха, надвигается на нас золочеными шпилями бывшего королевского дворца, оплавленными на солнце коньками остроконечных крыш буддийских пагод, белыми объемами зданий, темной зеленью развесистых пальм. Мелькнули у берегов эстакады взорванного моста, похожего на выбитую челюсть, сведенную в немом истошном крике. Остались позади заросли мелких озер и болот, подпирающих город с юга.

Никогда раньше я не оказывался в иностранном аэропорту, где бы пассажиров никто не встречал и не к кому было обращаться за выполнением обычных формальностей. Впрочем, наш рейс не был регулярным. Регулярных рейсов тогда вообще не было. Мы привезли из Хошимина продовольствие и медикаменты, и аэродромная служба могла не знать о времени прилета, так как связь с Таншоннятом[4] практически отсутствовала.

Через несколько минут стоянки к нам подошел охранник и сказал, что успел позвонить в город и скоро будут машины с грузчиками.

Померанцевое солнце, впаянное в зенит, грело бетон посадочной полосы, над которой колыхались эфирные струйки испарений. Удивляли окружающая пустота и безлюдье. В помещении аэровокзала, на степах и витражах которого были видны следы пуль, мы — пассажиры единственного самолета в Почентонге — чувствовали себя не совсем уютно, присев на располосованном штыками липком дерматине низких диванов. Я обошел все здание. Двери комнат были сорваны с петель, стекла выбиты, полы завалены грязью и мусором.

ПОЧЕНТОНГ помнит много событий на своем веку: и радостных и драматических. Бывали времена, когда его ворота широко распахивались перед туристской публикой, приезжавшей в Кампучию насладиться экзотикой и зрелищем неповторимых памятников древней архитектуры. Бывало, на нем не затихал рев военных самолетов, летавших бомбить города и села страны. В одну из январских ночей 1971 года Почентонг превратился в ад. Во время атаки патриотических сил на аэродром мина угодила в склад боеприпасов, в котором хранилось 1600 напалмовых бомб. Небо над Пномпенем окрасилось в огненный цвет, на бетоне взлетной полосы полыхали самолеты и обломки строений. Со здания аэровокзала сорвало крышу. Тогда было уничтожено и повреждено более 90 самолетов и вертолетов, практически выведена из строя вся авиация пномпеньского марионеточного правительства. До сих пор на краю поля лежат остовы сожженных машин.

Через автостоянку, мимо сторожевой будки, где сидел солдат в мятой вылинявшей гимнастерке, перепоясанной широким ремнем, который оттягивал тяжелый подсумок, мы прошли к дороге, ведущей в город. Один из спутников, летевший со мной из Хошимина, уже бывал в Пномпене после освобождения немногим раньше. И как он живо обрадовался, увидев на шоссе людей, двуколки, запряженные быками, движущиеся автомобили.

— Первый раз я здесь не встретил ни души, а сейчас...— он задумчиво смотрел на прохожих, кивая им вслед.

Мне, кажется, не забыть их опаленные лица, глаза, выражавшие боль и утрату. Я старался вспомнить, где раньше мог видеть эти глаза. Я вспомнил. Передо мной промелькнули кадры кинохроники военных лет, запечатлевшие узников фашистских концлагерей в Европе. Да, да, я не ошибался. Именно такое выражение. Так могли смотреть только люди, в которых долго пытались убить человеческое достоинство, отучить мыслить и чувствовать. Передо мной проходили свидетели невиданных кошмаров и ужасов. Я полагал, что в возрождающемся Пномпене уже не встретить на улицах следов кровавых зверств, да и свою задачу видел в другом, собираясь рассказать читателям «Известий» о восстановлении. Но первая же встреча с кхмерами стала для меня встречей со свежими следами фашизма.

Около нас останавливались люди и, узнав, кто мы такие, спешили рассказать о себе и о былом, с ненавистью произнося имена своих мучителей. Слезы мешали говорить, но человеку необходимо было поделиться пережитым, излить наболевшее. Конечно, время и работа рубцуют душевные раны, но кто знает, когда они обретут полное моральное равновесие,— слишком много горя выпало на их долю.

— Куда путь держите? — спросил я молодого парня лет семнадцати по имени Ченг Санг.

— Хочу еще раз попытаться найти своих. Отца и мать убили в прошлом году. Осталось два старших брата и три сестры. Всех раскидали по разным трудовым лагерям. Может быть, в районе Пномпеня встречу кого-нибудь. Меня и моих попутчиков полпотовцы держали как заложников. Только недавно нас освободила народная армия. Это было в провинции Пурсат недалеко от деревни Лиеть. Все уже хорошо знали, что режим Пол Пота — Иенг Сари рухнул. Но соансроки (агенты безопасности) и солдаты держали нас, перегоняя с места на место. Многих, кто хотел тайно уйти, расстреляли. Таких, как я, было несколько тысяч.

Парень был крепкого сложения, и даже при его худобе, болезненном лице, тронутом голодом и хроническим недосыпанием, он не производил впечатления дистрофика. Лишь глаза лихорадочно блестели, голос подрагивал, длинными пальцами он смахивал набегавшие слезы.

Не знаю, нашел ли он свою семью, остался ли в Пномпене или уехал в другую провинцию, так и не найдя никого из родных. Больше я его ни разу не встретил за время работы в Кампучии. Но лицо его до сих пор стоит передо мной, когда я вспоминаю тот день на шоссе № 4 у Почентонга, пустынного аэродрома — распахнутых настежь «воздушных ворот» израненной, жалкой, но начинающей подниматься из пепла страны. Много лиц прошло передо мной с тех пор.

Мне довелось близко наблюдать этот сложный, мучительный и вместе с тем радостный процесс постепенного выздоровления народа, который, преодолев кризисное или, скорее, шоковое состояние, по крохам собирал силы для новой жизни. В пору своего возрождения он демонстрировал поразительную жизнестойкость и терпение, волю и трудолюбие. Народ с вековыми богатейшими культурными и хозяйственными традициями, создавший уникальные ценности человеческой цивилизации, но за три года дремучего мракобесия доведенный до первобытного состояния, не мог, конечно, утратить полностью свои созидательные способности, талант творца и чувство национальной гордости.

— То, что произошло в Кампучии,— говорил мне Кео Чанда, председатель Народно-революционного трибунала, судившего преступный режим Пол Пота — Иенг Сари,— ни в коем случае нельзя считать явлением только внутренним. Его природа не имеет ничего общего с национальным характером кхмеров, с некими особыми кампучийскими условиями, как об этом говорит кое-кто из «теоретиков» на Западе. Корни кампучийской трагедии кроются в историческом развитии страны, оказавшейся объектом колониальных, империалистических и великодержавных устремлений. Вы спрашиваете, почему именно на нашей земле мог проявиться подобный чудовищный феномен. Во-первых, надо учесть, что почва для него готовилась десятилетиями господства чужеземцев и их марионеток. Во-вторых, плодами народной победы в освободительной борьбе воспользовались политические авантюристы, получавшие поддержку извне и уничтожившие патриотическое руководство партии и кампучийской революции. Абсолютное невежество этих политиков в вопросах классовой борьбы, полное извращение ими социальных идей в сочетании с патологической жестокостью обернулись столь страшной катастрофой.

Кео Чанда отсылал нас к тем страницам кампучийской истории, которые он назвал «опаленными». Он обращал наше внимание и на роковую роль Соединенных Штатов Америки в судьбе кхмерского народа.

«БЕЛАЯ книга» об американо-сайгонской агрессии против Камбоджи в 1962—1969 годах, распространенная камбоджийским посольством в соседнем Лаосе, считается редким дипломатическим казусом. Она появилась на свет буквально через несколько часов после того, как в Пномпене произошел государственный переворот и к власти пришел проамериканский режим генерала Лон Нола и принца Сирик Матака, отстранивший от управления страной Сианука. О книге, подготовленной к печати во Вьентьяне, видимо, забыли в суматохе дворцовых заговоров. Новый правитель после этого долго не мог спокойно смотреть в глаза американскому послу, читая в них укор и гнев, который, впрочем, был затем сменен на милость. Случай с книгой засчитали как «упущение» Лон Нола, а спустя один месяц в ответ на его просьбу о предоставлении «военной помощи» в Кампучию из Южного Вьетнама стали прибывать американские транспортные самолеты с оружием и снаряжением.

Так вот, «Белая книга» свидетельствовала, что за указанные восемь лет агрессоры совершили более 8000 разного рода нарушений территориальной целостности страны. За один только 1969 год, по признанию представителя госдепартамента по вопросам печати, вооруженные силы США 310 раз вторгались в пределы суверенной Кампучии. Это по официальному признанию Вашингтона. А вот что сообщал корреспондент гонконгского журнала «Фар истерн экономик ревью» Т. Оллмэн, американец по происхождению, посетивший незадолго до этого кампучийскую провинцию Свайриенг: «Я могу засвидетельствовать, что самолеты США нарушают воздушные границы этой страны, бомбят и обстреливают ее территорию без всякой на то причины гораздо чаще, чем это знают американцы».

Корреспондент имел в виду, так сказать, массового читателя. В Белом доме и Пентагоне, конечно, хорошо были осведомлены о масштабах варварских бомбардировок кампучийских городов и сел, о том, что в этой стране от американских бомб и напалма гибнут мирные жители, уничтожаются рисовые поля; леса и каучуковые плантации чахнут от ядохимикатов, распыляемых с воздуха, гибнет домашний скот.

Со времен Даллеса, который называл нейтралитет Кампучии «аморальным», Вашингтон преследовал цель превратить Кампучию в свой военно-стратегический плацдарм в Индокитае. И пламя войны, зажженное Соединенными Штатами во Вьетнаме, давно уже задевало Кампучию.

В конце апреля 1970 года президент Никсон принимает решение ввести сухопутные части войск США в Кампучию. В Пномпене узнали об этом только через сутки, когда 1-я американская аэромобильная дивизия и 11-й танковый полк вместе с 15 000 сайгонских солдат уже перешли границу Кампучии и вели боевые действия в провинции Кампонгчам, а 100 тяжелых бомбардировщиков забрасывали бомбами указанные в их полетных картах районы.

От Хошимина, бывшего Сайгона, по дороге № 1, ведущей на Пномпень через провинцию Тэйнинь, до границы с Кампучией езды — часа два. Но если, не доезжая города Тэйнинь, свернуть с дороги влево и по узкому шоссе через протоки и многочисленные рукава Меконга направиться на юг, то через несколько минут окажешься у самой оконечности «Клюва попугая», острого выступа кампучийской границы в глубь западных вьетнамских провинций. По прямой отсюда до Хошимина около 50 километров. Уютные деревеньки, кажущиеся игрушечными кирпичные домики с черепичными крышами словно грибы прилепились у дорог на живописной окраине долины Тростников.

Именно с этого места 29 апреля 1970 года двинулись колонны американских и сайгонских войск на землю Кампучии. Острие «клюва» стало направлением первой атаки агрессоров. Вот как рассказывал мне об этом ветеран освободительной войны капитан Кео Пали, находившийся тогда со своим отрядом на подпольной базе в Свайриенге:

— Вертолеты и бронетанковые части быстро продвигались в глубь страны, стремясь взять под контроль дорогу № 1 и дорогу № 7, соединяющие города Краек, Мимот и Снул. Наши отряды с боями уходили в леса. Через два дня мы узнали, что широкие наступательные операции развернулись почти по всей протяженности восточной границы Кампучии. Постепенно фронт растянулся на 480 километров. Корабли США блокировали порт Кампонгсаом и 100-мильную полосу морского побережья. Горели деревни, в руинах лежали Мимот и Снул, ракеты и бомбы перепахивали плантации гевеи. Это было только начало.

Еще через несколько дней численность американских войск в Кампучии достигла 31 тысячи, а сайгонских — 48 тысяч человек. В операциях по «умиротворению» участвовало более 700 танков, свыше 100 бомбардировщиков Б-52, сотни боевых вертолетов. Из Сайгона вверх по Меконгу к Пномпеню поднималась флотилия из ста американских канонерок, десантных судов и катеров. В то время, когда янки уже готовились к высадке в Пномпене, Никсон заявлял, что экспедиция американских войск в Кампучии носит ограниченный характер и что войска не будут углубляться на территорию страны более, чем на 30—35 километров.

СОВРЕМЕННИКАМ, находящимся на удалении минувших лет от тех неспокойных дней, лучше видны и понятны скрытые и явные пружины, случайности и закономерности событий, определявших место Кампучии в бурном водовороте международной политики и повлиявших на ее будущее. Период геноцида, последовавший вскоре после агрессивной войны, которую вели американцы против кампучийского народа, как бы заслонил собой их преступления. Новая более страшная катастрофа, постигшая страну, на какое-то время оставила в тени прежнюю.

С приходом проамериканского режима Лон Нола Кампучия превращается в район широких военных действий. Ее слабая экономика не выдерживает ударов войны и начинает разваливаться. Плодородная цветущая земля во многих рисоводческих провинциях превращалась постепенно в изрытые воронками болотные топи или пустыни. Война изгоняла крестьян из деревни, уничтожая их жилища, оставляя земледельцев без работы, без средств к существованию. Люди искали спасения в городах, где не падали бомбы, бежали за пределы страны.

Кео Пали мне рассказывал, когда мы с ним на старом «джипе» проезжали по проселочным дорогам Свайриенга, как агрессор, придерживаясь тактики «выжженной земли», пытался уничтожить базы патриотов.

Мы остановились в деревне Килет и зашли в дом одного крестьянина напиться. У порога старого покосившегося пайотта, носившего печать то ли временного жилища, то ли постоялого двора, лежали для продажи груды кокосов, арбузы, стоял станок для выжимания сока из обрубков сахарного тростника. Деревня была вновь заселена после освобождения, и почти все ее обитатели — это уроженцы других сел и провинций. Как могли, восстановили старые дома и хижины и осели здесь обзаводиться хозяйством, семьями. К нам подсаживались другие селяне, и, слушая Кео Пали, многие сами включались в разговор, комментируя и дополняя сказанное. Люди были из разных мест, но разговор велся вокруг общей темы. Вспоминали лихолетье.

Бомбежки велись чуть не каждый день. Смерть постоянно грозила с воздуха. Американские вертолеты обстреливали из ракет и крупнокалиберных пулеметов всех, кто при их появлении бежал прятаться в укрытия или вызывал подозрение своим внешним видом. Для крестьян, выходящих на работу в поле, существовал нелепый приказ лонноловского командования стоять во весь рост и не двигаться, когда над их головами кружили вертолеты или проносились истребители. Часто колонны беженцев принимались военными летчиками за партизанские отряды и подвергались уничтожению. Агрессоры не отличались особой разборчивостью, и любая фигура могла вызывать у них подозрение.

В страну ринулись разного рода авантюристы и «искатели удачи», предлагавшие свои услуги в качестве военных спецов или экономических консультантов. На американские деньги в армию принимались наемники. Из Западной Европы и Америки они пробирались в Гонконг, где была открыта контора по вербовке. Головорезы из банд Майка Хора по прозвищу «Бешеный Майк» и бельгийца Шрамма по кличке «Черный Джек», прославившиеся своими преступлениями в Конго, спешили на запах наживы. В неделю им выплачивалось по 2500 долларов.

— Больше, чем в Африке, — хвастали они корреспонденту гонконгского журнала.

Пномпень все больше превращался в город-паразит. Поток беженцев увеличил его население почти вдвое, доведя почти до трех миллионов. Сорванные войной со своих мест люди вереницами тянулись по четырем основным дорогам, ведущим в столицу, надеясь там найти спасение, работу и кров. Окружившие город лагеря представляли удручающее зрелище.

Вот как описывал корреспондент Франс Пресс такой лагерь на берегу Бассака: «Застоявшийся запах гнили и разложившихся отбросов давал знать о приближении к нему еще на мосту. Невообразимые нагромождения фавелл из кусков фанеры и разрезанных бензиновых бочек составляли запутанный лабиринт ходов, по которому бродили грязные, голодные люди, из лачуг доносились детский плач и ругань. Тут же попадались дешевые притоны, откуда не вылезали солдаты пномпеньской армии. Сотни тысяч не занятых ничем людей каждый на свой лад добывали себе пропитание. Муниципалитет давно уже закрыл глаза на то, что эти лагеря стали рассадниками проституции, преступности и наркомании».

Тлетворный дух стяжательства царил и в армии, «переваривавшей» большую часть американской помощи. К 1971 году она выросла с 35 до 200 тысяч путем насильной вербовки. Нередко в отдельных кварталах Пномпеня и в его пригороде устраивались облавы, откуда молодые кхмеры отправлялись прямо в казармы и, получив оружие, приводились к присяге.

В октябре 1971 года в Пномпене состоялась крупная демонстрация военных и буддийского духовенства. Длинная процессия тянулась от стен Онолоума — главного храма секты Маханикай до площади с монументом Независимости. В голове колонны обряженные в парадную форму офицеры и в оранжевые накидки монахи-бикху несли два гроба. В одном под государственным флагом лежал убитый на поле боя солдат, в другом — подорвавшийся на мине монах. В речах генералов и бонз звучал призыв защищать буддизм с оружием в руках. «Убивая врага, кхмер приносит его в дар буддизму», — говорил со ступенек монумента генеральный комиссар по мобилизации.

Было ясно, что Лон Нол себе в союзники пытается взять буддийскую церковь, учитывая ее большое влияние на население. С этого времени в пномпеньских газетах все чаще появляются фотографии обнимающихся монаха и воина. Многие бикху, оставив сбор подаяний, отправляются в армию подымать боевой дух деморализованного воинства. На передовых позициях они раздают талисманы с фигурками Будды, которые якобы способны защитить от пули. В пагодах бонзы торгуют «магическими поясами» — амулетами того же назначения. Через несколько месяцев восемь бонз из Свайриенга, порвав с монашеской жизнью, поступают добровольцами в армию. Создавалось мнение, будто в порыве патриотических чувств многие кхмеры следуют их примеру. Но на самом деле все было не так.

По спискам лонноловского штаба в течение 1972 года в войсках числилось на 100 тысяч человек больше, чем было в действительности. По этому поводу американский полковник Джонатан Лэдд, отвечавший за «военную помощь пномпеньскому правительству», вынужден был писать объяснения конгрессу США, когда в Вашингтоне стало известно, что лонноловские офицеры выплачивали жалованье — по 20 долларов в месяц на душу — ста тысячам несуществующих солдат. Тот самый полковник Лэдд, который в свое время командовал «специальными силами» в Южном Вьетнаме и считался знатоком по части проведения карательных операций против партизан.

Это по его рекомендации была сформирована отборная дивизия из живших в дельте Меконга представителей национального меньшинства «кхмер-кром» («нижние кхмеры»). Их батальоны отличались особым фанатизмом в боях на территории Кампучии, куда они вошли вместе с сайгонскими и американскими войсками. По предложению Лэдда, «кхмер-кром», чью форму отличал белый шарф на шее и особый буддийский амулет, были включены в состав пномпеньской армии.

В данном случае Лэдд применял старый опыт французских колонизаторов, вербовавших из «кхмер-кром» солдат в охранную гвардию. Впоследствии по этому пути пробовали пойти и полпотовцы в своей антивьетнамской политике, надеясь использовать их как «пятую колонну» на юге Вьетнама. Но из этого ничего не вышло.

Около миллиона «кхмер-кром» и по сей день живут на территории Южного Вьетнама, в дельте Меконга, занимаясь земледелием, сохраняя свои этнические обычаи, культуру и религию. Когда весной 1978 года полпотовские националисты выступили с территориальными претензиями к СРВ и фактически развязали войну на ее юго-западных границах, на «нижних кхмеров» делали особую ставку.

Задолго до начала агрессивных действий полпотовская разведка засылала в провинции Хатиен, Тэйнинь, Анзианг, Лонган и Киензианг своих лазутчиков, которые пытались вести тайную пропаганду среди кхмерских нацменьшинств, живших веками бок о бок с кинями — собственно вьетнамцами, составляющими большую часть населения современного Вьетнама.

В том же году полпотовская клика издала в Пномпене документ, носивший название «Черная книга: факты и свидетельства актов агрессии и захватов со стороны Вьетнама против Кампучии». Он представлял собой мешанину грубо сработанных подтасовок, искажавших историческую правду и обвинявших Вьетнам в захвате «исконно кампучийских земель».

В качестве главного аргумента указывалось, что в дельте Меконга проживает близкая в языковом отношении к кхмерам народность. И на этом основании выдвигались претензии на всю дельту, включая город Хошимин. Абсурдность и нелепость подобных притязаний очевидны. Время и социальные катаклизмы прошлого перемешали на этом пространстве множество племен и народностей, проложив государственные границы в том виде, в котором они существуют сейчас.

— Да, я помню, как в наши дворы попадали листовки на кхмерском и вьетнамском языках с призывом «вырывать печень у юуонов и воссоединиться в Кампучией — наследницей великого Ангкора»,— говорил мне крестьянин Бун Сакон из деревни Тхучонг в провинции Анзианг. — Но мы живем не в средневековье, а в двадцатом веке. В нашей деревне проживает много «нижних кхмеров». Все мы пользуемся одинаковыми правами с вьетнамцами, а о каких-либо притеснениях не может быть и речи. Мы граждане социалистического Вьетнама, члены одной большой семьи.

НО ВЕРНЕМСЯ снова в Пномпень начала 70-х годов. Неподалеку от того места, где бульвар Сианука упирался в набережную, располагалось посольство США. Полосатый флаг над его крышей, противоракетные щиты и сетки были видны с другого берега Бассака, облепленного трущобами. Вряд ли кто из населявших те грязные бидонвили давал себе отчет в том, какую роль в их судьбе сыграли люди из белеющего вдали здания.

Вот, например, советник посольства, некий Томас Эндерс, которого даже сослуживцы и люди из его окружения называли «первым палачом Камбоджи». Именно ему принадлежит бесславный титул изобретателя «ковровых» бомбежек в Индокитае. За четыре года работы в Пномпене Эндерс, по свидетельству очевидцев, проявил прямо-таки дьявольскую выдумку и усердие в изыскании новых способов истребления непокорных туземцев. Он лично, писал журнал «Ньюсуик», на основании данных воздушной и наземной разведок определял цели для авиационных налетов на беззащитное население.

В июне 1983 года его имя снова всплыло на поверхность в связи с войной в Сальвадоре. «Камбоджийский» опыт Эндерса сослужил немалую службу диктаторскому режиму в проведении репрессий против населения этой страны. Но даже курс Эндерса показался президенту Рейгану чересчур мягким, и тот был смещен с поста помощника госсекретаря по межамериканским делам вскоре после убийства в Эль-Сальвадоре местными партизанами первого американского советника. История, как известно, повторяется в фарсах.

Сейчас вызывает только удивление то упорство и безрассудство, с каким Соединенные Штаты пытались спасти обреченный режим. Уже к 1971 году Национальный единый фронт Кампучии контролировал семьдесят процентов территории страны, и чем меньше становилась «правительственная зона», тем острее чувствовалась агония режима. В апреле, спустя год после переворота, Лон Нол, страдающий апоплексией — потерей сознания и провалами памяти, вернулся в Пномпень с Гавайских островов, где пребывал на лечении, и вместе со всем кабинетом подал в отставку. Недельные консультации, в которых «координирующую роль» играл американский посол в «Кхмерской Республике» Джон Гантер Дин, вернули подновленный кабинет к власти.

К этому времени, писала «Нью-Йорк тайме», печальную картину являла экономика Кампучии. Цены на продовольствие и товары первой необходимости подскочили до 250 процентов. Полный упадок грозил промышленности и сельскому хозяйству. Резко сократились поступления от экспорта — в шесть раз. Прекратился туризм, приносивший немалую часть иностранной валюты. Инфляция обесценивала зарплату, подстегивала рост стоимости жизни. Пномпеньский рабочий за день получал столько, что едва хватало купить чашку риса или миску кантонской лапши в самой дешевой харчевне.

В то же время богатый Пномпень, жиревший на спекуляциях и финансовых инъекциях из-за океана, купался в роскоши и веселился. По ночам работали дорогие рестораны и игорные дома, в кинотеатрах шли американские боевики и порнографические фильмы, не закрывались питейные заведения. Гуляли штабники, зажиточное купечество, министерские чиновники, контрабандисты, торговцы наркотиками и живым товаром. Лавки и рыночные ряды были завалены контрабандой — парчовыми и шелковыми тканями, телевизорами, электронной аппаратурой, часами, дорогими сигаретами и напитками. Всем этим могла пользоваться только верхушка пномпеньского общества, имевшая доступ к американской военной и экономической помощи.

Между тем, не говоря уже о трудящихся массах, значительная часть солдат лонноловской армии по нескольку месяцев не получала жалованья и сидела на урезанном пайке. Памятен для Пномпеня остался солдатский «рисовый бунт», поднятый столичным гарнизоном в сентябре 1972 года. Голодные солдаты вырвались из казарм и с оружием в руках пошли громить центральный пномпеньский рынок и рисовые склады. Награбленное продовольствие грузили в машины и увозили за черту города, где частично продавали, частично прятали на черный день. Выступление армии не на шутку встревожило «правительство». Отданы были распоряжения улучшить содержание войск.

На 17 марта 1973 года в президентском дворце «Чамкармон» было назначено правительственное совещание. Утром к условленному часу в восточные ворота дворца стали заезжать сверкающие лимузины. Двойная система проверки и действия бдительной охраны задерживали каждый автомобиль в «карантинном туннеле» на несколько минут. Лон Нол в это утро, мучимый приступами апоплексии, запаздывал.

Внезапно со стороны реки Бассак показался истребитель-бомбардировщик «Т-28». Генералы и министры, толпившиеся в тенистых аллеях среди цветников и гуляющих павлинов, встревожились. Кто-то, почуяв недоброе, кинулся в укрытие, остальные последовали его примеру. Совершив пикирование на дворец, самолет сбросил две бомбы и ушел в северо-восточном направлении. Взрывами повредило стены и крышу «Чамкармона», никто из присутствовавших на его территории не пострадал. Начальник штаба пномпеньской армии генерал Состен Фернандес сам отправился на Почентонг, откуда взлетел «Т-28», чтобы лично разобраться в случившемся.

Выяснять пришлось недолго. Летчиком оказался офицер местных ВВС по имени Со Пхотра — муж принцессы Нородом Ботхум Бопха, одной из дочерей Сианука. Нити заговора вели в дом королевского семейства, куда и отправились агенты службы безопасности. Принцесса Бопха, ряд других членов семьи, в том числе и бывшая королева Сисоват Коссомак, были арестованы. Пномпеньские газеты писали, что эта акция была «импульсивным, отчаянным актом мести со стороны монаршьего клана за отнятые привилегии». Однако, по признанию самих официальных кругов, она отражала и настроение определенной части военных, недовольных политикой правящей администрации.

ПРОСЛЕЖИВАЯ далее ход событий в Кампучии, можно ярче и полнее представить атмосферу безнадежного кризиса, страха и безысходности, в которой оказался марионеточный режим. Ни у кого из зарубежных журналистов, работавших тогда в Пномпене, не вызывала сомнения обреченность временщиков. Народные вооруженные силы национального освобождения прочно удерживали боевую инициативу.

Пномпень попал в осаду и испытывал острую нехватку горючего, электроэнергии, продовольствия. Из города стали эвакуироваться иностранцы. Того бензина, который привозили американские самолеты из Таиланда, хватало в обрез, чтобы заправлять топливные баки патрульных автомобилей и вертолетов. В начале апреля 1973 года Пномпень со специальным визитом посетил американский генерал Александр Хейг. При его участии разрабатывались секретные наступательные операции против партизан. Вслед за отъездом Хейга было предпринято новое вторжение сайгонских войск, усилились бомбардировки американской авиации, использовавшей аэродромы на своей базе Утанао в Таиланде.

При таких обстоятельствах в Пномпене создается Высший политический совет во главе с Лон Нолом, а в мае — «чрезвычайное правительство». Эти новости среди наблюдателей воспринимались уже с определенной иронией и сопровождались однотипными комментариями. Корреспондент английской «Таймс» сообщал тогда: «Новый Высший политический совет Лон Нола — это лишь муниципальный совет, поскольку столица практически отрезана от внешнего мира и юрисдикция правительства распространяется не более чем на несколько миль за пределы Пномпеня».

В одну из атак на Пномпень патриотических сил несколько снарядов угодило в ставку генерала Фернандеса. Выступая перед журналистами на пресс-конференции, которую отважился созвать в эти тяжелые дни департамент прессы, генерал вынужден был признать, что правительственные войска несут большие потери и держатся только за счет массированных американских бомбардировок.

15 августа по решению конгресса США, принятого под давлением общественности, бомбардировки прекратились. Это решение панически было встречено в Пномпене. Многие деятели марионеточной администрации совсем пали духом. Подал в отставку «премьер-министр» Ин Там, заявив уныло, что окончательно устал от политической деятельности и собирается уединиться на своей вилле в Сисопхоне, где думает посвятить себя выращиванию риса и буддизму.

По американским данным, за те годы, когда авиация США наносила бомбовые удары по мирным городам и селам Кампучии, на землю этой страны было сброшено 500 тысяч тонн бомб, погибло в районах бомбардировок 600 тысяч человек, сотни тысяч беженцев покинули страну в поисках убежища за границей. Производство сельскохозяйственной продукции в этих районах сократилось на три четверти, а промышленной — почти на 90 процентов. Таков был предварительный итог войны, которую Вашингтон развязал против кампучийского народа. Однако продолжались поставки оружия и снаряжения лонноловской армии.

В начале 1975 года «воздушный мост», связывавший Пномпень с Таиландом, оставался единственной артерией, которая питала трехмиллионный город боеприпасами, продовольствием, горючим. Пентагон организовал переброску грузов с военной базы Утапао на Почентонг, заключен был специальный контракт с американской авиатранспортной гражданской компанией «Бэрд эйр». Компания, взявшись за выполнение выгодного заказа, арендовала у ВВС США транспортные самолеты «С-130» и наняла бывших военных летчиков. В течение февраля 12 таких самолетов ежедневно совершали до 20 вылетов в Пномпень, доставляя примерно 300 тонн грузов. Изредка еще по Меконгу прорывались к Пномпеньскому порту отдельные суда из посылаемых Сайгоном флотилий с боеприпасами и подкреплением. Огненное кольцо блокады вокруг Пномпеня неумолимо сжималось.

В мартовские дни город выглядел притихшим, выведенным из привычного состояния нагнетаемой атмосферой страха и отчаяния. По ночам наглухо закрывались ворота вилл и опускались стальные жалюзи на дверях и окнах. Со всех сторон доносилась орудийная канонада, на центральные улицы заползал неприятный запах гари. Гнетущая жара межсезонья действовала одуряюще на постовых и патрульные службы, которые бродили по пустынным площадям и улицам с наступлением комендантского часа. Бои шли уже на самых подступах к Пномпеню. Исчерпав все резервы, Лон Нол велел раздать оружие гражданским лицам и выпустить из тюрем уголовников на передовые позиции.

Первого апреля президентский дворец «Чамкармон», не досидев в нем немногим больше двух недель до пятилетия, в сопровождении «премьера» Лонг Борета, свиты из высшего офицерства навсегда покинул Лон Нол. В тот момент он находился в достаточно ясной памяти, чтобы не оставить впечатления о своем «отбытии» как о паническом бегстве. Говорят, Лон Нол даже улыбался, стараясь приободрить своего преемника на посту «президента» — председателя сената Сау Кхам Кхоя во время трогательной церемонии «передачи полномочий».

Поднявшись с Почентонга, президентский самолет взял курс на Утапао. Оттуда беглецы транзитом через Индонезию проследовали на Гавайские острова. В тот же день сложил оружие последний гарнизон марионеточного режима на Меконге — Неаклуонг.

Затем пномпеньцы стали свидетелями эвакуации американского посла Джона Гаптера Дина, человека, сыгравшего постыдную роль в развитии многих трагических событий в Кампучии. 11 и 12 апреля на 36 вертолетах под охраной 350 морских пехотинцев были вывезены оставшиеся 82 гражданина США. Вместе с ними покидали Пномпень 159 кхмеров — деятелей марионеточной администрации, в том числе и Сау Кхам Кхой. Описание этой пожарной операции под кодовым названием «Игл Пул» корреспондентом «Нью-Йорк тайме» Сиднеем Шенбергом стало хрестоматийным.

«Вертолеты, спускающиеся с небес, и вооруженная до зубов морская пехота, с каменными лицами охраняющая эвакуированный персонал посольства, хотя никто на него не посягает, и любопытные лица камбоджийцев, наблюдающих другое зрелище, совершенно непонятное им,— военная полиция сразу же после отъезда американского персонала досконально обыскивает их квартиры,— все это, пожалуй, служит справедливой эпитафией к американской политике в Индокитае...

После того как они в течение пяти лет помогали правительству, которое они презирали, и вели войну, о которой было известно, что она безнадежна. Соединенным Штатам нечего показать миру, кроме грустной картины эвакуации с послом, выносящим в одной руке американский флаг, а в другой — свой гигантский чемодан. Но есть миллион убитых и раненых камбоджийцев (седьмая часть населения), есть сотни тысяч беженцев, которые живут в лачугах, опустошенная страна, дети, умирающие от голода, и плотники, наловчившиеся сколачивать гробы из ящиков, в которых транспортировались боеприпасы».

...ДЕСЯТИКИЛОМЕТРОВЫЙ путь, ведущий от ворот Почентонга до роскошных тенет «Чамкармона» через весь город, когда-то называли «дорогой шествий». В иные времена по нему двигались яркие праздничные карнавалы, звучала ритуальная музыка, танцовщицы демонстрировали неповторимые движения рук, королевские слоны несли сказочных и настоящих принцесс. В не столь давние времена по этой же дороге полпотовцы гнали на смерть тысячи людей. Следов былых шествий не осталось. Так же как не осталось следов проходивших здесь и бежавших из Кампучии разного рода миссионеров, колонизаторов, временщиков и марионеток.

Новой жизнью живет теперь Почентонг, снова ставший международным аэропортом. На его поле стоят серебристые «Ту-134», «Як-40», вертолеты кампучийской авиакомпании. В стенах «Чамкармона» представители подлинно народной власти принимают иностранные делегации, устраивают приемы по случаю национальных праздников и годовщин. Над его крышей развевается красный флаг с пятью золотистыми башнями Ангкорвата.

Летим в Баттамбанг

СИЗАЯ вуаль утреннего тумана недвижно висела в сонном небе, и поднимавшееся оранжевое солнце, похожее на раскаленный гонг, как-то робко, издалека вонзало в нее свои золотистые лучи, будто боясь разбудить и нарушить покой пномпеньских окрестностей. Коротки, неуловимы такие минуты в жизни восточных городов, когда истекают последние мгновения безмятежного общего сна, вокруг еще властвует глухая тишина, и ее только начинают лениво тревожить горластые петухи. Прямо как у поэта: своей дремоты превозмочь не в силах воздух...

И сам ты в эту пору, на стыке тьмы и света, сна и бдения, толком не знаешь, превозмог ли тупое дремотное состояние или еще пребываешь в пленительном забытьи, и эти дома, мелькающие по сторонам улицы, шлагбаумы и ржавые бочки, перегородившие дорогу при выезде из города, постовые с автоматами наперевес, пустынное шоссе — все это лишь картинки вчерашнего дня, явившиеся тебе в навязчивом видении минувшей ночи.

Но через мгновение ты очнулся, все стало на свои места, и, избавленный от всякой мистики, обрел способность к восприятию объективной реальности, нисколько не сомневаясь в ее существовании. Прозрение наступает неотвратимо и внезапно вместе со столь же внезапным оживлением. Откуда-то взялись на обочинах торговцы напитками и сладостями, уличные брадобреи, астрологи и предсказатели, погонщики слонов и рыночные носильщики, оглушительные моторикши и агитационные фургоны с громкоговорителями на крыше, выводки поросят на мостовых центральных улиц и дворники с бамбуковыми вениками. Тишина, притуплявшая восприятие, лопнула, как пузырь, а весь этот шум-гам не затихал будто уже сто лет.

В один из таких дней мы покидали Пномпень и отправлялись в Баттамбанг, дальше к западной границе Кампучии, в места боев с бандами полпотовцев, в районы, наиболее часто упоминаемые в информационных сводках о нарушении воздушного пространства НРК таиландскими самолетами, где в нескольких километрах по ту сторону границы базируются военизированные формирования кхмерской реакции, удерживаются в палаточных лагерях тысячи кампучийских беженцев, где проходит передняя линия огня и идеологической борьбы за умы, за сердца людей, повидавших на своем веку и иноземные нашествия, и опустошительную войну, и ужасы полпотовского террора, испытавших страх, отчаяние, голод, духовную опустошенность.

Трудно представить себе истинное положение вещей, не повидав своими глазами того, что происходит в окрестностях Баттамбанга, второго по величине города Кампучии. Не случайно многие журналисты, стремящиеся понять суть кампучийских событий, в первую очередь пытаются выйти за пределы министерских зданий Пномпеня и добраться до западной границы.

Как-то перед отлетом в Пномпень мы сидели в ханойской гостинице «Тхонгнят» с корреспондентом венгерского агентства МТИ Иштваном Залаи, который только что вернулся из поездки в Баттамбанг на машине. Наши корпункты располагались на одном этаже «Тхонгнята», и каждый из нас, по сложившемуся обычаю, не имел права пройти мимо, не заглянув и не рассказав что-нибудь интересное из очередной командировки. Иштван профессионально делился впечатлениями, сообщил много занятных подробностей, но советовал самому навестить те края. При этом отговаривал ехать на машине. Дорога скверная, говорил он, светового дня не хватит добраться, придется ночевать в Пурсате.

Если будет возможность воспользоваться другим видом транспорта, не надо ее упускать.

К моему счастью, такая возможность представилась. В пномпеньском МИДе, куда я обращался с просьбой организовать поездку, мне резонно отвечали, что с их стороны нет никаких возражений. Надо только обратиться в министерство обороны, чтобы дали охрану, сам я должен подготовить надежный «джип», взять запас горючего, внести деньги на сопровождающих, и можно ехать хоть завтра. Путь открыт!

Но на сей раз мне не потребовалось заниматься ни поисками «джипа», ни добычей горючего, ни сборами команды сопровождения. В Пномпене в то время находилась съемочная группа Шоймана и Хайновски из ГДР, которая делала свой фильм о возрожденной Кампучии. Они собирались тоже ехать в Баттамбанг. Их с тяжелой аппаратурой и всем багажом брал с собой вертолет. Лучшей оказии было не придумать. И вот в назначенный час рано утром мы собрались на Почентонге, готовые к посадке и старту.

Летчики, заняв места в кабине пятнистого вертолета с красным пятибашенным знаком, дали команду подниматься на борт. Расположились кто где мог: на боковых лавочках, на ящиках с кинопленкой и радиоаппаратурой. Ук Сомарим, работник МИДа, назначенный к нам в гиды, уступил мне место у иллюминатора, чтобы я мог глядеть вниз.

Аэродром Почентонг уменьшался на глазах, удаляясь белыми полосами бетона в окружении буйной зелени кустов и болот. Сизая вуаль в небе рвалась на куски и бледно таяла, зато с земли поднимались желтые столбы дыма и, рассыпаясь в воздухе, образовывали летучие облака. Из кабины вышел пилот Хунг, ободряюще кивнул, — мол, все в порядке, — и раскрыл окна. Снаружи вместе с запахом спаленного жнивья ворвался теплый ветер и закладывающий уши грохот винтов. На полях, покрывавших неоглядные пространства, горела прошлогодняя стерня. Мы летели, придерживаясь основного ориентира — железнодорожной ветки Пномпень — Баттамбанг. Иногда этот ориентир исчезал за горизонтом и внизу тянулась серая сеть полей с узлами редких на ней селений, одиноких хижин, притаившихся под раскидистыми пальмами.

Зеленым холмом, увенчанным остроконечными каменными ступами, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой, проплыл мимо Удонг — старая королевская столица Кампучии,— передавший титул стольного града Пномпеню только в 1866 году. В течение двух с половиной веков он был политическим центром сильного кхмерского государства. Об этом напоминают развалины некогда пышных дворцов и храмов в самом городе и эти огромные колющие небо буддийские ступы на могилах кхмерских королей и в честь побед кхмерской армии.

ОСОБОГО расцвета Удонг добился при короле Чей Четте II, при котором велось широкое строительство в городе с привлечением лучших архитекторов и инженеров по фортификационным сооружениям. Из небольшой деревни Удонг разросся до размеров Ловека, Ангкора, Срей Сантхора, также в свое время бывших столицами. Он был густо заселен ремесленниками и торговцами, солдатами, многочисленной придворной челядью, чиновниками. Значительную прослойку составляли среди удонгцев китайцы, прибравшие к рукам самые доходные сферы в торговле. Однако во внешней торговле на такие товары, как пушки, ружья, боеприпасы, распространялся высочайший запрет: они были монополией короны. Поставки оружия королевской армии осуществлялись в основном через голландскую Ост-Индскую компанию, открывшую свою факторию в Удонге.

В начале прошлого века королевство кхмеров, ослабленное ожесточенной борьбой за власть, бесчисленными войнами и восстаниями среди подданных, во многом утратило былые позиции. Страна постепенно подходила к тому, чтобы принять статус колонии Франции.

В 1863 году губернатор французского Южного Вьетнама Ла Грандьер, имевший сильных покровителей при дворе Наполеона III в Париже, на свой страх и риск добился от короля Нородома согласия на подписание тайного франко-кампучийского договора о протекторате. Сначала он послал в Удонг своих офицеров с секретной миссией готовить для этого дипломатическую почву. Особенно преуспел капитан Дудар де Лагре. Он ловко использовал стремление Нородома и влиятельной части придворной аристократии избавиться наконец от слишком назойливой опеки Сиама, который представлял в тот период наиболее реальную угрозу независимости Кампучии.

Подписание договора состоялось в августе 1863 года в Пномпене. Когда дело раскрылось, Сиам заявил решительный протест правительству Второй империи, просиамские группировки в Кампучии предприняли попытки изменить ход событий в свою пользу. Но французы не думали оставлять своих замыслов. Настаивая на скорейшей ратификации договора и коронации Нородома в присутствии представителя Франции, Дудар де Лагре пошел на решительные действия. В отсутствие Нородома в Удонге он с отрядом вооруженных матросов захватил королевский дворец и заявил сановникам короля, что Франция не уступит никому «своих прав» и будет всеми средствами «обеспечивать спокойствие Кампучии».

Спокойствия в Кампучии, как известно, не наступило с приходом колонизаторов. В стране воцарился произвол французской администрации, которая с помощью созданного феодально-бюрократического аппарата держала в подчинении народ, а из страны выкачивались ее богатства. Королевский двор переселился из Удонга в Пномпень, где осел и французский Верховный резидент, взявший на себя управление столицей.

Удонг все больше превращался в заштатный городишко, потеряв свой прежний блеск и звание. Теперь туда устраивают экскурсии для зарубежных гостей, желающих ознакомиться с архитектурными памятниками прошлого, плохо сохранившимися там в результате отгремевших войн и катаклизмов. Среди многих обветшалых зданий вам покажут и тюрьму, в которой полпотовцы замучили тысячи человек.

ШПИЛИ Удонга исчезли за горизонтом, и впереди расстилалась необъятная равнина, похожая на саванну окраской и безлюдьем. Лишь привычные клетки полей да рыжие ленты дорог говорили о том, что земля эта обитаема. А редкие холмы — останцы, поднимающиеся зелеными наростами то там, то здесь, наглядно подтверждали стройную, никем не оспариваемую гипотезу о том, что миллионы лет назад на этом месте был мелководный морской залив. Аллювиальные наносы Меконга с Тибетского плато постепенно выталкивали воду в океан, образовав плодородную, плоскую, как стол, равнину, вправленную в ожерелье зеленых гор.

Не видно рек, бесконечная сушь. Польют дожди и затопят эту огромную чашу, превратив ее в подобие морского залива. Слева в туманной дымке проступают очертания Кардомоновых гор, или, как их еще называют, гор Кравань. Почти все реки, что начинают свой бег с вершин Кравань, стекают в сторону океана. Лишь немногие избрали противоположное направление и устремляются к озеру Тонлесап. Такова река Пурсат. Вот она петляет внизу землянисто-желтого цвета, обмелевшая донельзя, обессилевшая. Серым рубцом от нее по иссохшей земле залег недоконченный канал, на строительстве которого полпотовцы замучили и убили десятки тысяч людей. Канал должен был соединить Пурсат с Баттамбангом, но строился с большими ошибками и в действие так и не вступил.

Протянулся по обнаженным берегам реки одноименный городок, в котором пришлось ночевать моему другу Иштвану на пути в Баттамбанг. Он подсчитал, что средняя скорость его движения по дороге № 5 составляла 20,5 километра в час, то есть чуть быстрее, чем на извозчике. Наше воздушное путешествие длилось около полутора часов. Все мы чувствовали себя довольно бодро, только немного ошалевшими от немыслимого грохота моторов. Понятно, всю дорогу нам не удалось сказать друг другу ни слова.

Но вот и Баттамбанг. Наш вертолет, заложив крутой вираж над пальмовой рощицей, — а до сих пор, как мне показалось, мы тщательно обходили зеленые массивы стороной, — завис в нескольких метрах от посадочной полосы, будто раздумывал, опускаться или нет, а потом мягко встал на свои колеса. Все так же вежливо посмеиваясь, симпатичный Хунг отворил дверь и сказал по-русски: «Рейс окончен, всего доброго!»

Мы выпрыгивали на горячий бетон, с удовольствием разминая затекшие конечности. Молодые парни, окружившие нас, без лишних слов принялись вытаскивать из вертолета нелегкий груз операторов. У барьера, ограничивающего посадочную полосу, стояли разных марок блестящие лимузины, толпился народ. Ук Сомарим приглашающим жестом направил нас к депутации местных властей. Навстречу вышел полный человек в белой рубахе навыпуск, представился: «Лай Самон, председатель провинциального комитета». Мы уж было набрались терпения пройти от начала до конца всю процедуру встречи, но Лай Самон сразу же поставил все на свои места. В двух словах он обрисовал обстановку в провинции как «в общем спокойную», обещал выполнить все наши пожелания и, сославшись на дела, сел в свой черный «мерседес», который тут же рванул с места. Ук Сомарим сказал, что председатель приедет к нам в гостиницу на обед, там и поговорим подробнее.

Церемония встречи кончилась так же быстро, как и началась. Наши вещи уже лежали в автобусе, трещали вокруг оглушительно цикады, откуда-то из-за угла доносились тоскливые крики ящерицы-геккона «о’кей», звонко стучал пингпонговый шарик на открытой веранде: двое полуголых солдат играли в настольный теннис. Мы прошли мимо веранды к шиферному навесу, под которым стояли сложенные в ряды стальные контейнеры. Читаю под козырьками надпись: «US AIR FORCE» (Военно-воздушные силы США). Что привозили они в Баттамбанг из-за океана? Напалмовые и шариковые бомбы, мины-ловушки, сделанные в виде пакетиков со сладостями, емкости с ядохимикатами, оружие и боевую амуницию?.. Наверняка что-нибудь в этом роде. Сколько людей приняло смерть от содержимого этих контейнеров, сколько было сожжено деревень и поселков, уничтожено гектаров хлопковых плантаций и рисовых полей в «житнице Кампучии»? Точно уже, наверное, сейчас никто не подсчитает, но доподлинно известно, что в самой плодородной провинции страны за годы пентагоновских бомбежек посевные площади сократились наполовину. Хлопковые плантации в районе Андуанг Пич, частично обеспечивавшие сырьем местные текстильные фабрики, исчезли полностью, непоправимый урон был нанесен производству джута.

КОГДА-ТО, в эпоху Ангкорской империи, город Баттамбанг играл важную роль промежуточного форпоста, прикрывавшего столицу кхмерских королей от Сиама. Вдоль всего пути на Ангкор тянулась цепь наблюдательных вышек, подававших дымовые сигналы о приближении неприятеля. Своего рода беспроволочный телеграф, применявшийся во многих странах Востока с той же целью. Город расцветал и набирал силу как торговый и экономический центр западного аграрного района. Через него проходили пути купеческих караванов, возивших шелка, золото, драгоценные камни Пайлина, расположенного в 60 километрах к югу, бивни слонов, рога носорога, сандаловое дерево, пряности. В Баттамбанге находился знаменитый на всю Азию рынок дрессированных слонов.

В конце XVIII века западные районы Кампучии надолго попадают под сюзеренитет Сиама. В Баттамбанге временщиком садится один из высших сановников короля Анг Енга, непревзойденный интриган и непомерный властолюбец Бен. Он посылает в Бангкок регулярные подати и людей на строительство каналов. Кхмерская хроника «Понгсавада» называет этот период «разгулом лихоимства, чиновничьего произвола и массового разбоя во всем королевстве». Резиденцию Бена на берегу реки Сапгке народ называл «логовом дьявола». И в нынешнем столетии Баттамбанг вместе с Сиемреапом дважды прибирал к рукам Таиланд: по франко-сиамскому договору 1876 года он владел им до 1907 года, а потом с 1941 года до 1946 года с помощью Японии удерживал за собой плодороднейшие провинции Кампучии.

НАШ автобус катил по дороге к городу, продираясь сквозь буйную зелень вековых деревьев, мешавших видеть окрестности. Мелькали рисовые поля, дома на сваях, сваи без домов, котлованы водохранилищ, врубленных в иссохшую землю, придорожные харчевни, источающие не сравнимый ни с чем запах прахока и жареной рыбы. Иногда сквозь листву выступали развалины пагод и буддийских храмов, этих немых и равнодушных свидетелей пролетевших над Баттамбангом бурь.

Перемахнули горбатый мост через реку Сангке, чем-то напоминавший мостик у пагоды Нефритовой горы на озере Возвращенного меча в Ханое; удивленно вслед нам уставились изваяния мифических львов, разинувших пасти, загадочные лики гаруд, и сквозная широкая улица повела через город. Неторопливо текли в обоих направлениях вереницы велосипедистов, бычьих упряжек, сверкающих никелем и яркими красками моторикш, облепленных седоками и всевозможной поклажей.

В том виде, в котором он существует сейчас, город сложился в 60-х годах. Три его главные улицы, идущие параллельно Сангке, вместо названий так и носят порядковые номера: Первая, Вторая и Третья. Они, собственно, и образуют единый архитектурный ансамбль, в центре которого, как и в большинстве кампучийских городов, высится куполообразный рынок, имеющий выходы на все четыре стороны света. Обнесенные решетчатыми бетонными заборами одно- и двухэтажные виллы стоят в глубине тенистых скверов, и сам город производит впечатление большого парка.

С восточной стороны, где Сангке зигзагом уходит в сторону, Третью улицу замыкает отель «7 Января». Его фасад упирается в тенистую рощу, в которой расположились казармы местного гарнизона. Перед воротами, увенчанными пятибашенным флагом НРК, вышагивают взад-вперед, словно маятники, часовые в темно-зеленой форме. Наш приезд, видно, заинтересовал их изрядно, и они, прекратив маятниковое движение, все внимание обратили на нас.

Отель был совершенно пуст, если не считать его многочисленной обслуги, жившей вместе с семьями в подсобных помещениях и в номерах. Внутри двора — о, чудо! — бил вкось и вкривь фонтан, и вода в его чаше была зеленее травы. Мелкие брызги летели по каменным плитам, создавая приятный микроклимат в этом зажатом четырьмя стенами пространстве.

Портье гостиницы — хлопотливый Марес говорил без умолку о себе, по ходу показывая номера. Оказалось, мы первые постояльцы за последние недели. До этого приезжали еще представители ЮНИСЕФ, но их постой был кратковременным. Так что все работники отеля рады приезжим и постараются создать для нас максимум удобств и комфорта. Он провел меня на второй этаж по галерее и указал комнату. Дверь подалась сразу без ключа, так как запирать ее было нечем. Замок кто-то выдрал, что называется, «с мясом», и вместо ручки болталась джутовая веревка. Уходя, ты накидываешь ее на гвоздь с наружной стороны, уединяясь — с внутренней.

Проем для кондиционера закрывал кусок фанеры, но на окнах сохранилась тонкая металлическая сетка. Это успокаивало: ночью в комнате будет меньше комаров. Хотя постель и имела густо пропитанный пылью марлевый москитник, колыхавшийся от струй вентилятора, на полное спасение от зловредной мошкары бесполезно было надеяться. Марес предупредил, что с электричеством в городе туго, генератор работает лишь в определенные часы. Вечером, как начнет темнеть, свет будет, но только до 22 часов. Можно зажечь керосиновый фонарь, но тогда в комнате станет трудно дышать. Так что лучше сразу постараться уснуть. А в настоящий момент свет дали в связи с нашим приездом.

На стене в окружении темных подтеков и отбитой штукатурки в багетовой рамке висел рисунок неизвестного художника, изобразившего четырехликого Байона с загадочной улыбкой и тяжелым взглядом полуприкрытых глаз в обрамлении диких зарослей. При всей бесхитростности рисунка в каменном взгляде было что-то мистически-властное и в то же время откровенно равнодушное. Может быть, живописец хотел передать тем самым свое отношение ко времени и истории. Но на невозмутимом челе изваяния никак не отражалось борение человеческих страстей, его не коснулась тень минувших трагедий. Он спокойно взирал сверху на землю, оставаясь внешне мудрым и безучастным к чужому горю. К рисунку так и напрашивался текст: «Все проходит...», который, казалось бы, выразил таинственный смысл этого духовного символа древней культуры кхмеров.

Байоновский взгляд выгнал меня из комнаты. Я снова оказался на галерее, накинул веревочную петлю на гвоздь и решил прогуляться со своим старым фотоаппаратом «Никон» по городу. Фотоаппарат — это тот же блокнот в путешествиях. Порой только с его помощью можно восстановить в памяти те места, где побывал. Не всегда имея время, да и желание заставить себя запечатлеть ту или иную картину, назвать про себя тот или иной образ, мы потом мучительно и безуспешно пытаемся восстановить ускользнувшее впечатление. И тогда выручает проявленная пленка.

Внутренний двор наполнялся дымом и запахами подгоревшего масла, жареной рыбы, рисового отвара. Где-то в недрах отеля готовился большой обед. Мимо фонтана сновали женщины с кастрюлями и тазами, водя за собой вцепившихся в саронги ребятишек. В фойе навстречу мне появился работник местного муниципалитета Син Суптхон, встречавший нас на аэродроме, и его вопрошающее лицо заставило меня произнести несколько благодарственных фраз по поводу коммунальных благ в гостинице. Поинтересовался, что здесь было раньше.

Раньше это был один из лучших отелей Баттамбанга, рассказал Суптхон. Владел им родственник Ин Тама — «премьер-министра» в лонноловском правительстве, богатый торговец пайлинскими сапфирами и антиквариатом, некто Пхен Новасон. Во время войны в Индокитае сюда привозили американских солдат, получавших передышку между боями, на поправку. В память о буйных «джи-ай» над стойкой бара сохранился выложенный цветной мозаикой полосатый флаг и надпись: «Добро пожаловать в Баттамбанг». Говорят, что хозяин скопил огромное состояние, продавая тайно за границу и иностранным туристам каменные изваяния, снятые со стен Ангкорвата и других старинных храмов. Перед приходом «красных кхмеров» он бежал в Таиланд.

Полпотовцы приспособили гостиницу под казарму, а потом ее превратили в тюрьму, где пытали и мучили заключенных. Очевидцы рассказывали, что любимым развлечением солдатни была пытка под названием «промывание мозгов». Жертву привязывали в центре фонтана и в рот вставляли резиновый шланг. Затем под сильным напором включали воду.

Син Суптхон сказал, что во время пребывания в Баттамбанге полпотовцы занимались и контрабандой, вывозя в Таиланд антикварные ценности. В дальнем углу гостиничного двора после освобождения найдено немало статуэток и фрагментов с барельефов сиемреапских храмов и пагод. Сейчас в городе создан музей древнего искусства, и все ценности отправлены туда.

Мы вышли с Суптхоном на улицу и направились к центру города, заглядывая в открытые дома, останавливая прохожих, обращаясь к ним с одним вопросом: «Откуда родом?» Коренных горожан среди них встретить так и не удалось. Все, как правило, переселенцы из других районов или из местной провинции. А в самом Баттамбанге осели недавно. Позднее статистика показала, что из старожилов мало кто вернулся в город после января 1979 года.

БАТТАМБАНГ был освобожден на девятый день после изгнания полпотовцев из Пномпеня. Их бегство из столицы было стремительным. Подробно об этом мне рассказывал начальник городского железнодорожного вокзала Боур Чорн, который был свидетелем тех событий.

Все вокзалы мира чем-то похожи друг на друга. То ли внешним видом, то ли царящей на них обстановкой. На площади перед главным зданием, по форме напоминающим наполеоновскую треуголку, толпился народ с мешками и чемоданами. У одних был скарб потяжелее, и выглядели они поувереннее, другие с узелками в руках одиноко сидели на корточках у стены или бродили вокруг здания в ожидании поезда. Это, как мне объяснили, беженцы, вернувшиеся из лагерей с территории Таиланда. Теперь они едут в родные края, где, может быть, найдут и родственников. Дорога для них бесплатная.

Станционный начальник сидел в своем кабинете, ломая голову над тем, как отправить одним эшелоном в два раза больше пассажиров.

— Судите сами, — говорил он, — на нашей линии Баттамбанг — Пурсат — Пномпень действуют два локомотива, и те не всегда исправны. Много времени уходит на ремонт. Так что о регулярном сообщении пока говорить еще рано. Но сегодня поезд должен уйти. Даже переполнив вагоны, можем взять две тысячи человек, а желающих куда больше.

Вошла секретарша и принесла на подносе стаканы с холодным оранжадом. Чорн говорил о проблемах железнодорожного транспорта, о разрухе, о тяжелом времени, которое переживает страна. Сам старый путеец, он знал свое дело профессионально. У меня, естественно, возник вопрос, чем он занимался при полпотовском режиме. Получилось так, что его не выгнали, как других, в деревню на ноля, а оставили в числе немногих железнодорожников работать на пномпеньском вокзале. Жил на положении арестованного, перемещаться разрешалось только от работы до дома. О том, что творится в стране, узнавал по слухам и редким рассказам очевидцев. В его обязанности входило готовить эшелоны, отправлявшиеся в Кампонгсаом и Баттамбанг.

Чаще всего это были поезда с оружием, рисом и древесиной. Движение особенно оживлялось с наступлением сухого сезона, когда начинался сбор рисового урожая. Многих его коллег забрали соансроки — агенты полпотовской охранки, других выгоняли на полевые работы по мере того, как в соответствии с официальной доктриной «обновления рабочих кадров» на станцию присылали подростков из деревни. Дороги и подвижной состав постепенно приходили в упадок. Старые локомотивы ломались, запасные части к ним не поступали. Но тот минимум перевозок, который был необходим для переброски стратегических грузов по Кампучии, они обеспечивали.

Позарез вагоны потребовались Пол Поту и его приближенным накануне наступления на Пномпень освободительной армии, получившей поддержку вьетнамских добровольческих сил. Двое суток Боур Чорн и его товарищи готовили к отправке пять имевшихся составов.

— Рано утром 6 января началась страшная паника,— говорит Боур Чорн. — От резиденции Пол Пота, министерских зданий на берегу Бассака к вокзалу тащили заколоченные ящики и плохо упакованное имущество. Многодетные семейства членов полпотовской администрации, обложенные тюками и корзинами, штурмом брали вагоны. В центральных кварталах шел жуткий грабеж, мародеры хватали из пустовавших квартир ценные вещи и бежали вереницами по проспекту Монивонг. Подъехали два черных лимузина, из которых вышли две сестры — Кхиеу Поннари и Кхиеу Тирит, жены Пол Пота и Йенг Сари. В общем шуме их голоса были еле слышны, но, стараясь перекричать толпу, они руководили погрузкой своего багажа. Ровно в 9.00 6 января 1979 года тронулся головной состав, за ним потянулись и другие.

К вечеру составы были в Баттамбанге. В город, напоминавший гигантский водосток, со всех сторон, словно мутные ручьи после дождя, стягивались колонны солдат. Они гнали с собой крестьян. В пригороде начались массовые расправы с теми, кто пытался вырваться из полпотовского плена. Диверсионные команды рвали мосты на дорогах, разрушали рельсовое полотно. На подступах к Баттамбангу создавались оборонительные рубежи в расчете закрепиться и сохранить за собой плацдарм для боевых действий.

Однако ничто уже не могло сдержать наступательный порыв освободительных сил. К тому же в обстановке общей сумятицы и неразберихи деморализованное полпотовское воинство думало только об одном — скорее унести ноги и уйти не с пустыми руками — как можно больше прихватить с собой награбленного добра, угнать по возможности больше населения, домашнего скота.

— Им грозило окружение — вспоминает Боур Чорн. — Оставалось неперерезанным только шоссе № 5, идущее вдоль железнодорожной ветки на запад. И они торопились, понимая, что не удержаться. На девятый день город был оставлен конвойными отрядами, которые рассеялись мелкими группами по провинции, совершая еще долго диверсии в тылу, терроризируя население, убивая активистов.

В сторону Пойпета, где находится пограничный пропускной пункт из Кампучии в Таиланд, из Баттамбанга были отправлены только два эшелона, которые так и не дошли до конечной станции. Партизаны взорвали в нескольких местах полотно. Весь груз был перегружен и отправлен на машинах. Волна беженцев, а по сути дела заложников, погоняемых озлобленными солдатами, уходила за пределы Кампучии.

Впереди этих людей ждали новое горе и унижение, голод, паразитизм и бессмысленное существование в лагерях.

На запад от Баттамбанга железная дорога тянется через выжженную равнину, нанизывая на себя редкие бусы полустанков с пустыми будками обходчиков, завалившихся набок ободранных или обгорелых вагонов и платформ. Поржавевшие рельсы на невысокой насыпи местами ныряют в заросли ползучего кустарника и пожухлой травы. Километровые столбы исчезают за горизонтом.

Дорога, построенная в 1929—1932 годах при французском протекторате, когда-то служила основной транспортной артерией страны. Она брала на себя значительную долю внешнеторговых перевозок в Таиланд и обратно по заказам сотен экспортных и импортных фирм. Она была главным путем контрабанды, на которой обогащалось кампучийское чиновничество, грабившее и казну, и конкурентов. С установлением полпотовского режима движение на ней замерло.

— Восстанавливать западный участок пока нет возможности, — говорил мне заместитель министра транспорта НРК Им Сиеп. — Мешают враждебная политика Таиланда и провокации эмиграционных банд в тех районах. Гораздо важнее было восстановить южное направление — на Кампонгсаом.

Да, в первые месяцы перед народной властью стояла задача № 1 — скорее открыть «морские ворота» страны и пустить поезда по дороге, связывающей единственный морской порт Кампучии с Пномпенем. Помню, директор порта, председатель городского комитета ЕФНСК Нон Нен рассказывал, как приходилось оживлять город, как по всей стране собирали людей для работы в порту. Нужно было отобрать таких, кто имел хотя бы небольшие навыки работы с техникой. 26 августа порт был официально открыт, а уже через десять дней в Кампонгсаом из Пномпеня пришел первый состав товарных вагонов. Этот день кампучийские железнодорожники считают своим профессиональным праздником.

В ту пору в западной печати появлялось немало статей, умышленно искажавших факты о положении в Кампучии. Американские газеты, например, подтасовывая данные ЮНИСЕФ и Международного Красного Креста, представляли дело так, будто кампучийские власти не в состоянии принять и распределить по стране предоставляемую международную помощь. Много писалось о проблемах транспортировки грузов, о нехватке машин, прицепов. Проявляя мнимую озабоченность по этому поводу, западные «гуманисты» предлагали в той ситуации пустить все грузы через границу с Таиландом, то есть через те районы, где окопались полпотовцы. В связи с этим выдвигались проекты восстановления железнодорожного полотна от Пойпета до Пномпеня.

ЦРУ подготовило специальный доклад по этому вопросу, которым пользовалась американская делегация в ООН. В нем бесстыдно утверждалось, что новые кампучийские власти «даже взимают пошлину за ввоз продовольствия в свою страну». Официальные власти США и других западных государств, как и лидеры наспех сколоченных «благотворительных миссий», в ультимативной форме добивались прежде всего открытия таиландско-кампучийской границы.

— На нынешнем этапе,— отмечал Им Сиеп,— основной проблемой является техническое содержание имеющихся локомотивов. После полпотовцев их осталось около двадцати. Машины старые, французского производства. Не так-то просто было их отремонтировать.

Уже в конце 1980 года кампучийские железнодорожники, подводя итоги, могли с гордостью говорить о своих достижениях. В их активе числились сотни тысяч тонн перевезенных грузов на всем протяжении ветки от Кампонгсаома до Баттамбанга. Каждый десятый житель страны воспользовался услугами железнодорожного транспорта. Восстановленные километры рельсового полотна, вновь построенные мосты, вокзальные здания и складские помещения были впечатляющими приметами возрождения народа.

КАК-ТО в один из своих приездов в Пномпень я снова оказался на вокзале. У перрона стоял готовый к отправке на Баттамбанг поезд. Город жил ожиданием веселого праздника Возвращения вод и по этому случаю принарядился. Алые полотнища на вокзальных стенах призывали к единству, сплочению и повышению бдительности. На перронах царила обычная суматоха. Пассажиры с коробками и мешками, опережая друг друга, спешили занять свои места в вагонах и поудобнее устроиться.

Машинист тепловоза, молодой улыбчивый парень с шевелюрой вьющихся черных, как трубная копоть, волос, предложил мне подняться в кабину. Он до блеска вытер поручни и пропустил меня вперед. Я напросился подбросить меня до Удонга, куда только недавно отправился автобус с экскурсией на осмотр старинных дворцов и пагод. Пен Нарут не имел ничего против и даже был рад возможности рассказать о себе. До отправления поезда было еще время, и машинист, отхлебывая из бутылки холодный напиток «севен-ап», вспоминал дорожные истории.

Случалось попадать и в опасные переделки, когда езда по железным дорогам была связана с определенным риском и полпотовские банды пытались парализовать транспортную жизнь страны. Подрывали рельсы, мосты, устраивали нападения на поездные бригады.

Широких масштабов эти акции не приняли: население и армия сумели в короткий срок обеспечить надежную охрану транспортных артерий. Но иногда бандитам удавалось нанести урон возрождавшейся экономике страны, нарушить с таким трудом возобновленный ритм перевозок. Сознавая свою обреченность, они долго еще творили злодеяния, вымещая дикую ненависть к народной власти на мирных жителях. Ну а последнее время, говорил мой собеседник, указывая на стоящий в углу автомат, оружия брать в руки почти не приходится.

— А вот эти инструменты постоянно в деле,— выдвинул он ящик с гаечными ключами.— Техника далеко не на грани фантастики. Часто требует ремонта.

Пен Нарут посмотрел на часы и, высунувшись в окно, что-то прокричал в пространство. Пришел его товарищ, приволок сумку-холодильник с провизией и фруктовой водой. Звякнул где-то колокол, и поезд пошел. До Удонга было ехать меньше часа. Пен Нарут знал это направление как свои пять пальцев. Заранее, где надо, сбрасывал и набирал ход.

Первый раз обкатывал эти пути еще мальчишкой. Привезли его полпотовцы из провинции Кратьэх вместе с группой таких же юнцов. Работали сцепщиками вагонов, подручными у машинистов. Потом старых рабочих убрали, к локомотивам приставили малообученную молодежь. Так деревенский мальчишка из Кратьэх стал машинистом. Помнит он и тот день, о котором мне рассказывал Боур Чорн,— последний день полпотовцев в Пномпене.

После освобождения ему помогли подобрать бригаду механиков, и скоро они приступили к делу.

— Каждый тогда старался за двоих, — рассказывал бригадир. — Было очень трудно. По крохам собирали инструмент, запасные детали, ставили на колеса вагоны и локомотивы. Помогали нам и вьетнамские путейцы — хорошие механики и отличные ребята. Теперь, как видите, движемся.

Тогда, в конце 1982 года, железнодорожный транспорт Кампучии перевозил около четверти всех грузов, примерно столько же брали на себя автомобилисты, и сорок процентов грузопотока шло по рекам.

...Мы приближались к Удонгу. Пен Нарут, весело кивнув чубатой головой, дал протяжный гудок, громким эхом раскатившийся над рисовыми полями. Крестьяне, вязавшие золотистые снопы, подняли головы и приветственно замахали серпами. Машинист выставил в окно молоток. Все поняли его жест. Серп и молот, поднятые трудовыми руками над землей, составляли символ рабоче-крестьянской солидарности.

Оглянись во гневе

ЗНОЙ медленно плыл по улицам Баттамбанга, повергая город в неодолимую дрему. Сморило на перекрестке торговку сигаретами, мертвецки спал под навесом своей колесницы утомленный рикша, накинув на голову крому и возложив худые ноги на потертое седло, пластом лежали в серой пыли под поникшими пальмами рядом с курами бездомные собаки с облезлыми боками, протяжно и шумно вздыхали буйволы. Город замер, забыв на два часа, кажется, обо всем на свете.

За металлической сеткой вольеры на фоне грязного бассейна, словно огромные цветы, зияли нежно-розовые пасти крокодилов. Босоногий надсмотрщик в надвинутой на глаза соломенной шляпе с пластмассовым ведром в руке ходил меж них и разбрасывал по сторонам свежую рыбу. Серебристые карпы исчезали в пастях рептилий, не успевая долететь до земли. Челюсти хлопали со смачным лязганьем, словно дверцы автомобиля, и тут же раскрывались снова. Самых настойчивых попрошаек, проглотивших свою норму, смотритель питомника осаживал суковатой палкой.

— Будьте осторожны, — прикрикнул он на нас, когда мы поднялись на смотровой мостик. — Перила слабые, могут обломиться.

Деревянный брус, прибитый на уровне пояса и обозначавший символическую границу между этой жизнью и небытием, держался действительно на «честном слове», а зыбкий мостик предательски подрагивал под ногами. Мы смотрели вниз на неподвижные панцирные спины крокодилов, не реагирующих ни на что, кроме угощения. Где-то читал, что полпотовцы забавы ради сталкивали в бассейн живых людей. Стало жутко. Может быть, тогда этого деревянного бруса, отделявшего человека от бездны, не было и этот мосток был последним отрезком его пути. Кто мне скажет что-нибудь по этому поводу?

Смотритель Бун, закончив кормежку, сказал, что работал здесь и при полпотовцах. Крокодиловая ферма существует уже несколько лет, и это его основная профессия. Но были ли случаи, когда бросали людей в вольер, точно не знает. Сам, говорит, не видел. Переводчик подсказал, что Бун не любит касаться этой темы. Чаще всего мрачный и замкнутый, он избегает общения с людьми. Раньше, говорят, был более общительный, а теперь улыбается только детям, когда те приходят к нему в гости. Живет здесь со своими крокодилами, почти не выходя в город. Корм на ферму привозят на машинах, есть у него подсобные рабочие. Молодняк, который выводится обычно в начале сезона дождей, содержится в отдельных клетках или раздается крестьянам на выкармливание до 2—3 лет. За это время крокодилы вырастают до полутора метров, и тогда их возвращают в питомник.

Расспрашивать Буна дальше я не стал. Но жуть не оставляла меня. Помню, как в свой первый приезд в Пномпень мы обедали в отеле «Руаяль» и нам на второе подали жареную свинину. Тут же всплыли в памяти строки одного польского журналиста, который писал незадолго до этого о свиньях, отъевшихся на человечине и бродивших по двору той гостиницы.

Ассоциации, сложившиеся представления, готовые образы. Не лучше ли избавиться от них... Пора было ехать на беседу.

ЛАЙ САМОН сдержал свое слово. После обеда, накрытого с непомерной щедростью и изобилием, он пригласил нас на веранду около фонтана, который уже затих и успели просохнуть плиты, и стал рассказывать о положении в провинции.

— Как вы понимаете, главная задача для нас — восстановить сельское хозяйство. Взгляните на карту почвенных зон.

Карта старая, составленная в середине 60-х годов, когда в провинции обрабатывалось 480 000 гектаров и Баттамбанг давал основную часть риса, идущего на экспорт. Сейчас возделывается только половина этой площади. Повсеместно снимается по одному урожаю в год, и в среднем получаем по 1,2 тонны риса с гектара. По-прежнему не хватает машин, горючего, удобрений. В Баттамбанге есть один завод по производству фосфатов, но предприятие это старое, с примитивной технологией, где почти все работы выполняются вручную. Крестьянские хозяйства в основном малоземельные — от одного до пяти гектаров. Но по мере укрепления финансовой и технической базы создаем государственные и коллективные хозяйства.

Я спросил Лай Самона, были ли у полпотовцев какие-либо четкие установки в развитии сельского хозяйства в провинции Баттамбанг.

— Их нельзя назвать четкими, поскольку они строились на желании как можно скорее превратить не только Баттамбанг, но и всю страну в сплошное рисовое поле, где трудились бы роботы, «максимально производящие и минимально потребляющие»,— говорил он.— И в этом смысле Кампучия действительно представляла собой огромное опытное поле, на котором культивировались идеи, не имеющие ничего общего с законами социалистического развития.

МНЕ кажется, пройдут еще годы, а внимание к этому зигзагу в кампучийской истории долго еще не ослабеет. Поисками и анализом идейно-теоретических корней полпотовщины специалисты занимаются до сих пор. Вопрос едва ли теряет свою актуальность по мере появления все новых книг и статей зарубежных ученых, мнений бывалых ориенталистов, журналистских эссе и монографий. Уж если применять к Кампучии сравнение с опытным полем, то надо учесть, что оно не было совершенно чистым, ровным, готовым к возделыванию, когда пришли полпотовцы. Надо брать в расчет все силы, создававшие условия для произрастания на нем ядовитых семян.

К 1975 году в освобожденных районах было создано более 30 000 кооперативов с высокой формой обобществления. Крестьяне, с которыми мне приходилось беседовать на эту тему, рассказывали, как их загоняли вместе с монахами, женщинами и детьми в кооперативы, где каждый человек получал номер «производственной единицы». Собранный с полей рис сносили в один амбар, где староста делил зерно по труду. Взнос в расчет не принимался. Личной собственностью признавались только одежда и предметы домашней утвари.

Считается, что идейным руководством в проведении реформ первоначально служили работы Ху Юна, Ху Нима и Кхиеу Самфана по экономике Кампучии, написанные в 60-е годы. В свое время эта троица училась во Франции по государственной стипендии вместе с Пол Потом (тогда Салот Саром), Иенг Сари, Сон Сеном, тремя братьями Тьюнн, Кхиеу Тирит, Кхиеу Поннари. Через несколько лет каждому из них предстояло внести свой пагубный вклад в историю Кампучии.

Вернувшись в 50-е годы в Пномпень, члены этой группы вступили в Народно-революционную партию Кампучии, созданную в 1951 году, и вскоре по заданию ее руководства Ху Юн, Ху Ним и Кхиеу Самфан возглавили политическую группировку «Прачеачун» («Народ») для легальной работы в парламенте.

Взгляды Ху Юна, изложенные им в книге «Проблемы кооперативов» в 1964 году, и послужили политической подкладкой при осуществлении аграрных реформ в освобожденных районах. В этой работе нашла отражение левацкая, замешанная на сумбурных представлениях о классовой борьбе и буддийской системе моральных ценностей теория об отношениях между городом и деревней. На фоне все большего обнищания сельского пролетариата идея Ху Юна о «городе-насосе», выкачивающем из крестьянства последние соки, естественно, находила симпатии и понимание деревни. Поэтому процесс создания кооперативов под увлекательными лозунгами уравниловки и «грядущего счастья» проходил довольно гладко.

Однако Ху Юн, занимавший с 1970 по 1975 год пост министра внутренних дел в королевском правительстве национального единства и считавшийся ответственным за сельскохозяйственную политику и кооперативы, имел мало возможностей влиять на ход кооперации. Его циркуляры воспринимались Пол Потом, руководившим вооруженной борьбой в джунглях и освобожденных районах, скорее как указания «интеллигента-белоручки, не до конца представляющего особенности текущего момента». Все, что брал из них Пол Пот и точно претворял в делах,— это теория о «городах-насосах» и доктрина о «недостаточном воспитании членов кооперативов», что в соответствии с указаниями Ху Юна являлось основной причиной слабости хозяйств.

В связи с разговором на эту тему я вспомнил свою первую поездку в Кампонгчам, встречи с крестьянами, которые мне много рассказывали о жизни в кооперативах. Было это в начале 1981 года.

ВЕЧЕРЕЛО. Со стороны Меконга тянуло легкой прохладой, спрессованный жарой воздух дрожал от нарастающего стрекотания цикад. Яркие вспышки догоравшего заката вонзались в желтую гладь реки и гасли в ней, дробясь мелкими искрами. Сверху было видно, как вертелись водовороты, течения шли странными зигзагами и извивами, отчего весь поток казался спиной огромного дракона, исполняющего свой чудовищный танец. Смытые где-то с берегов верховья в Гималаях или принесенные бурными притоками с соседних хребтов кусты, корневища трав, стволы деревьев, остатки разрушенных хижин, предметы домашней мебели дополняли этот ирреальный пейзаж. Из огненной глади, уходящей к горизонту, выплывала не перевернутая вниз рогами, как в начале месяца, а круглая, во всем своем призрачном блеске луна. Где-то неподалеку в местной пагоде бил в бубен творящий молитвы монах. Полнолуние — пора душеспасительных бесед.

Мы сидели на высоком берегу и любовались открывавшимся взору великолепием. Несколько минут назад, не доехав до Кампонгчама самую малость, мы остановились здесь не столько передохнуть, сколько из-за любопытства: что за люди расположились вот тут у костра, на величавом берегу, о чем говорят, о чем спорят? Это были крестьяне, возвращавшиеся с полей. По обычаю решили скоротать вечер у великой реки.

Хлестко лупили себя по бокам хвостами и шумно фыркали выпряженные быки, с хрустом поедая сочную траву на бровке поля. Одуряющий аромат цветов перебивал тинный запах реки. Я достал пачку «Столичных» и пустил по кругу. Каждый взял по одной-две сигареты, но закурили лишь немногие. Большинство заложили сигареты за ухо, показывая тем самым, что добрый разговор можно вести и без табака.

Перекинувшись малозначительными фразами о погоде, о том, на сколько метров еще поднимется разлившийся Меконг, крестьяне обратились к воспоминаниям о прожитом. Сухой, с изрезанным глубокими морщинами лицом человек, поминутно гладивший костлявой рукой витую спираль черных волос на голове, тихим голосом говорил что-то печальное, и его речь была похожа на поминальный плач. Мой сопровождающий шепотом переводил для меня отрывистые слова, стараясь не мешать говорящему.

— И тогда в нашем кхуме снова наступили тревожные дни. Растаяла, словно облако в небе, первая радость, с которой мы встречали «красных кхмеров». Они помогли нам избавиться от ростовщиков. Когда на крестьянском сходе в присутствии всех уничтожались наши долговые расписки и арендные обязательства, отменялись налоги, мы ликовали. Расстреливали богатеев, и мало кто тогда думал, жестоко это или нет. Шла война. Но потом стали убивать и тех, кто просто роптал при создании сельских коммун...

Рассказ Нивонга, так звали того крестьянина, уводил нас к началу 70-х. Его деревня, насколько я понял, находилась где-то на севере провинции Кампонгчам, в районах, которые всегда славились бунтарскими традициями. После мая 1970 года лонноловские войска при поддержке американских и сайгонских батальонов карателей пытались установить контроль над этой важной в стратегическом отношении провинцией. Но ничего не вышло. Уже через несколько месяцев партизаны очистили от неприятеля еще десяток уездов, установив там свою власть.

— Детей посылали в новые школы, где преподавали военные,— говорил Нивонг.— А бывших учителей, как и монахов, и деревенских старост, перевоспитывали.

Складывался прообраз той деревни, которая постепенно начинала окружать город. Проявлялись черты экстремистской линии Пол Пота на создание «производительного общества». Иенг Сари, представлявший тогда «красных кхмеров» в ЦК Национального единого фронта Кампучии в Пекине, говорил в интервью корреспондентам: «В освобожденных районах мы уменьшили налоги на 50 процентов по сравнению с периодом до 18 марта 1970 года (дата лонноловского переворота.— Б. В.). Некоторых крестьян, особенно активно участвовавших в нашей борьбе, мы полностью избавили от налогов».

Внешне это звучало довольно привлекательно и выглядело как прогрессивное реформаторство. Но главного Иенг Сари, конечно, не сказал. Посвященный, безусловно, во все тайны своего друга Пол Пота, считавшийся вторым человеком в партии, он, разумеется, умалчивал о том, как в тех же освобожденных районах уничтожались старые, преданные революции коммунисты. Иенг Сари не раскрывал, какими методами насаждаются новые порядки, как на местах представители фронта заменяются представителями «красных кхмеров», создается администрация, которой руководит по сути дела новое, созданное Пол Потом правительство.

Вместе с теми, кто, спасаясь от бомбардировок, уходил в города и провинции лонноловской зоны, было немало крестьян, которые убегали от полпотовских реформ. В 1973—1974 годах из районов, занятых «красными кхмерами», в зоны марионеточного правительства перешло более 350 тысяч человек. Перебежчики рассказывали страшные вещи.

— Да,— вторил Нивонгу сидевший рядом со мной старик, глядя немигающим взглядом в костер,— в нашей деревне Пхымстонг часто устраивались казни богатых крестьян. Их имущество переходило в собственность сельской коммуны. Нам говорили: когда кончится война, у всех будет много еды, хорошая одежда и жилье. Война кончилась, но начались новые ужасы. Однажды на митинге начальник уезда сказал, что в нашей среде осталось еще много классовых врагов. И они скоро будут уничтожены. Что такое «классовый враг», никто толком не знал. Знали только, что это уже не жилец на белом свете. Я чуть было не стал им за то, что однажды на поле заговорил с человеком из Пномпеня. Он был врач. Их бригада работала на сборе удобрений. Вечером на собрании меня критиковали, а на следующий день отправили в Пурсат на рытье канала.

Я ВКРАТЦЕ передал Лай Самону содержание тех бесед у костра на меконговском берегу как иллюстрацию к затронутой теме. Но мой собеседник — человек бывалый — и сам мог бы привести множество подобных историй, свидетелем которых он был лично в годы войны, сражаясь против лонноловских войск.

— Конечно, сложное тогда было время,— отвечал Лай Самон, выслушав мои отступления.— В стране происходила поляризация сил, и процесс этот нарастал. С одной стороны, диктатура марионеток, жиреющих на подачках из-за океана и понимающих свою обреченность,— отсюда и крайне жестокие меры по подавлению сопротивления, с другой — продолжающееся обнищание масс и использование этого явления полпотовцами для укрепления своих позиций.

Пол Пот, продолжавший держаться в тени, занимавшийся чисткой партии и вербовкой в нее новых членов, в основном из среды молодых малообразованных или вовсе неграмотных крестьян, называл меры Ху Юна половинчатыми, а его самого «мягкотелым либералом». Разногласия между ними увеличивались все больше, становились все острее, и, очевидно, зная коварные повадки своего патрона, Ху Юн избегал встречи с ним. Но мне рассказывали, что такая встреча все-таки состоялась в начале 1975 года, незадолго до освобождения Пномпеня.

О чем говорили друзья юности, некогда единомышленники, никто не знает. Но это была их последняя беседа. Вслед за ней Ху Юн был арестован и убит. Полагают, что Пол Пот к тому времени видел в нем лишь препятствие к осуществлению планов создания «природной» экономики. Сказывались в их отношениях и личные счеты. Пол Пот, видимо, затаил злобу на него еще с тех пор, как тот выступил с критикой крайне левых позиций в вопросе обобществления крестьянской собственности в сельских коммунах. Разошлись они и во мнении о городах.

Если Ху Юн и называл города «насосами, выкачивающими материальные блага из деревни», то до абсурда их ликвидации не доходил. Наоборот, он предлагал развивать «сбалансированные связи» между городом и селом на основе товарно-денежных отношений. Это по его инициативе в 1975 году были отпечатаны новые денежные знаки, так называемые «риели освобождения», предназначавшиеся для хождения в освобожденных зонах, а потом и для всей страны. Деньги эти, как известно, так и не были пущены в оборот.

Выступая на митинге по случаю первой годовщины вхождения в Пномпень, Пол Пот хвастал «достижениями». «Мы упразднили заработную плату,— говорил он.— Весь наш народ, вся революционная армия, все наши кадровые работники, мужчины и женщины, живут коллективно и владеют всем сообща. Таким образом стирается грань между городом и деревней, между рабочими и крестьянами, между работниками умственного и физического труда».

Международную торговлю, вторил один из его заместителей Вон Вет, можно вести в пересчете на тонны риса. К тому же к 1975 году инфляция в стране достигла таких размеров, что риели потеряли всякую ценность. И те деньги, которые потом ветер гонял по пустынным улицам Пномпеня и из которых вернувшиеся жители склеивали пакеты, мало чем отличались по своей стоимости от риелей, ходивших в начале 1975 года.

СРЕДИ других ведущих идеологов «красных кхмеров» называют Ху Нима — министра информации и Кхиеу Самфана — заместителя премьер-министра, министра обороны в КПНЕК. Вспоминается работа первого «О развитии национальной экономики и опоре на собственные силы», напечатанная в журнале «Националист», выходившем в Пномпене в 1964 году, а также диссертация второго — «Экономика Кампучии и проблемы ее индустриализации», защищенная на экономическом факультете Сорбонны в 1959 году.

Про Ху Нима рассказывали, что это был довольно образованный человек. Представляя группу «Прачеачун» в Национальном собрании, он активно выступал в поддержку решения Сианука отказаться от американской помощи, отстаивал путь самостоятельного развития Кампучии. Идея «уравниловки в потреблении и ударничества в производстве» казалась ему верхом экономической мудрости. Призывая к созданию системы принудительного труда, мобильных рабочих групп, на которые следует разбить все крестьянское население, он подводил идейную базу для полпотовских экспериментов в будущем.

И судя по всему потом сам раскаивался в этом. Уже в 1977 году, поняв, какие трагические последствия его «идеи» имеют для страны, он пробует уговорить Пол Пота пойти на частичную либерализацию, восстановление элементарных прав граждан. И поначалу как будто его советы доходили до назначения. Было объявлено о создании комиссии по разработке новой, революционной системы просвещения, готовилась отмена уже утвердившихся в практике категорий социальной полезности в трудовых коммунах. Но дальше дело не пошло. Послабления, на которых настаивали Ху Ним и его сторонники, так и остались пожеланиями, которым не суждено было сбыться.

Была лишь сделана попытка приукрасить внешний фасад, когда небольшой группе иностранных журналистов разрешили посетить Пномпень, совершить экскурсию в Ангкорват. С 1977 года Кхиеу Самфан выступает в роли главы государства, подписывая документы как «президент Государственного президиума Демократической Кампучии», Иенг Сари отправляется на сессию Генассамблеи в ООН. Но одновременно усилились репрессии, еще активнее проводилась чистка внутри партии. Ху Ним был схвачен и умер под пытками в Туолсленге в сентябре 1977 года.

Мне приходилось слышать несколько версий о том, как погиб Ху Ним. Рассказывали, что он умер от жажды, прикованный цепями к кровати. В документах же, оставленных палачами в канцелярии этой главной полпотовской тюрьмы, указывалось, что он не смог вынести пыток и покончил жизнь самоубийством, перерезав себе вены черенком ложки.

САМЫМ изворотливым из названной троицы «идеологов» оказался Кхиеу Самфан. Ему удалось не только удержаться на плаву, находясь рядом с Пол Потом, но и потом, в 1982 году, войти от «красных кхмеров» в так называемое «коалиционное правительство», составленное из эмигрантского отребья по указке извне.

Во внешний мир полпотовская клика выглядывала осторожно, словно улитка из своей ракушки. «Бамбуковый занавес» приоткрывался трусливо — не дай бог чужой взгляд проникнет за кулисы. Хотя по рассказам бежавших за рубеж уже складывалась картина происходящего внутри страны.

К 1977 году режим начинают одолевать сомнения, вызванные самоизоляцией и желанием завести международные связи. «Теории» Кхиеу Самфана, который утверждал, что расширение торговли с мировым рынком, где доминируют крупнейшие капиталистические государства и иностранные монополии, никогда не помогут Кампучии преодолеть свою отсталость, видимо, подвергаются пересмотру. Более ходовым становится другой его постулат, согласно которому опора на собственные силы объявлялась лишь тактической задачей. «Период реконструкции», предназначенный для обеспечения излишков продовольствия и сырья, по его мнению, подходил к концу. Казалось бы, пора было «разрывать порочный круг отсталости и примыкать к мировой экономической системе, выдвигая уже собственные условия», как и планировал Кхиеу Самфан в одной из своих работ. Оставалось только создать «излишки продовольствия и сырья». А за счет чего? Конечно же, за счет сведения до минимума потребления в собственной стране. Но отобранным у населения рисом нужно было еще и расплачиваться за поставки оружия и боеприпасов, в которых ощущалась все большая нужда по мере развязывания Пол Потом войны против Вьетнама. Для внешнего рынка оставался мизер.

Тем не менее строились планы расширения торговли с соседними государствами, увеличения кампучийского экспорта. До тех пор трудно было получить какое-либо представление об этой области. Из служащих торговой фирмы «Рен фунг», представлявшей интересы Кампучии в Гонконге, журналисты не в силах были вытянуть ни слова. Те вели себя настолько замкнуто и настороженно, что никому не называли даже своих имен и национальности. Однако из гроссбухов Гонконгского управления переписи населения и статистики можно было увидеть, что в 1976 году Кампучия закупала на внешнем рынке рис для семенного фонда, химические удобрения, джутовые мешки, некоторое машинное оборудование, автомобили и запасные части к ним, ручные инструменты, фототовары...

На следующий год товарообмен с Гонконгом составил, по данным агентства Франс Пресс, 14 миллионов долларов, из которых на кампучийский экспорт приходилось лишь 600 тысяч. Малый объем закупок и случайный ассортимент товаров почти ничего не говорили о специфике торговли. Вывод делался однозначный: кампучийские «купцы» плохо ориентируются на мировом рынке, бессистемно приобретая какие-то крохи из того, что раньше составляло традиционный импорт страны. Азиатские бизнесмены, хорошо знавшие конъюнктуру, недоуменно пожимали плечами, глядя, как клерки из «Рен фунг» проявляют удивительное невежество при выборе запасных частей к грузовикам «Рено», покупая их без учета модели и модификации машин.

Только назначение одного товара — 15 000 километров 16-миллиметровой цветной кинопленки — ни для кого не оставалось загадкой. Полпотовцы собирались поставить на поток производство пропагандистских фильмов. Летом 1977 года в офисе фирмы «Рен фунг» была устроена выставка товаров, которые Кампучия предлагала покупателям. Образцы риса, каучука, черного перца были настолько плохого качества, что не отвечали даже самым низким стандартам, и никто из предпринимателей не смог назвать нормальную цену, как ни просили их об этом служащие фирмы.

В апреле 1977 года Иенг Сари, нанося визиты в Сингапур и Малайзию, дал понять, что Кампучия намерена вывезти на внешний рынок 100 тысяч тонн риса, и высказал заинтересованность в расширении торговли. Особое любопытство, как писал корреспондент журнала «Фар истерн экономик ревью», он проявил к исследованиям малайзийского научно-исследовательского института каучука, очевидно подогретый соблазном в будущем заполучить сингапурский рынок. Возможности, как ему внушили перед этим в Сингапуре, у Кампучии имелись.

ПЛАНТАЦИИ гевеи, разбитые на 50 тысячах гектаров в Кампонгчаме, Свайриенге, Кратье, при хорошем уходе могли дать тысячи тонн первосортного латекса и составить ведущую статью национального экспорта. Несмотря на то что в годы воздушных бомбардировок они сильно пострадали и добыча каучука-сырца резко сократилась, французские компании во главе с «Компани дю Камбодж» продолжали держаться там, занимая монопольное положение в этой доходной отрасли вплоть до 1975 года. Дешевый труд рабочих, нещадная эксплуатация давали неплохие прибыли.

По своему качеству кампучийский каучук считался одним из лучших в мире. Примерно половина его экспортировалась в США, около трети — во Францию и десятая часть — в другие страны. Хватало и на внутренние нужды. Переработка сока гевеи велась на фабриках, которые находились в центрах плантационных хозяйств. С конца 60-х годов правительство Кампучии объявляет программу «Большая гевея», поощряя разведение каучуконосов среди крестьян и местных плантаторов. Государство выделяет субсидии для создающихся крупных хозяйств, всячески привлекается частный капитал. Вербовка на плантации шла по деревням, в городских трущобах, в тюрьмах и лагерях беженцев, а также среди безработных Южного Вьетнама. Попадая в договорную зависимость от хозяина на срок от трех лет и выше, рабочий, по существу, становился такой же собственностью предпринимателя, как и высаженные на базальтовых плато деревья. Чуп напоминал гигантскую резервацию, где действовали свои законы, своя полиция. А в апреле 1975 года плантации гевеи национализируются.

Однако в первые же два года полпотовцы не только не восстановили добычу латекса, но и сократили ее. В Кампонгчаме рассказывали мне, какой страшной каторгой были каучуковые рощи для тех, кто оказался причисленным в трудовые коммуны в районе Чупа. Среди рядов гевеи нам показывали длинные рвы, наполненные человеческими скелетами. В краю загоралось пламя борьбы сопротивления, этот район Пол Пот обвел на карте красным карандашом и поставил на нем жирный крест, повелев уничтожить повстанческие отряды. В тот момент, когда Иенг Сари высматривал в Малайзии оборудование для каучуковых заводов, в лесах Чупа шли бои, полпотовские солдаты расстреливали тысячи рабочих и крестьян.

Тогда же во исполнение директивы «Ликвидировать реакционеров» в восточной зоне был распространен циркуляр, в котором говорилось: «Надо удвоить революционную бдительность в отношении тех, кто служил в старом аппарате власти: техников, учителей, врачей, инженеров. Наша партия решает не использовать их». Геноцид принимал тотальный характер; технический персонал и остатки интеллигенции обрекались на поголовное истребление.

— И без того красная земля Чупа была обильно полита кровью патриотов,— говорил мне в Кампонгчаме секретарь провинциального парткома Приеп Пичай.— Полпотовцы хорошо знали бунтарские традиции этих мест и поэтому держали их под пристальным контролем. Здесь каратели особенно свирепствовали. В междуречье и на берегах Меконга творились страшные злодеяния. «Я увешаю каучуковые рощи реакционерами»,— грозился начальник кампонгчамской зоны капитан Вон Сенг по кличке «кровожадный Вон». На этой земле мы потеряли многих боевых друзей. Был среди них и ветеран революционной борьбы, с которым мы долгие годы провели в джунглях, воюя за освобождение. Звали его Со Пхим.

Историю Со Пхима я слышал и в Пномпене от журналистов, готовивших к изданию сборник воспоминаний ветеранов. Подвиги героев, павших в борьбе с ненавистным режимом, подчеркивалось на IV съезде НРПК, не будут забыты, граждане новой Кампучии вечно будут хранить память о погибших патриотах.

Со Пхим был командиром первых двух боевых отрядов, созданных им на востоке провинции. Партизаны действовали небольшими группами, спасая людей от казни, нападая на склады оружия. Своей борьбой они вселяли веру в избавление от страданий, к ним присоединялись те, кто не хотел мириться с тиранией. Яркой страницей в историю освободительной борьбы кампучийского народа вошли восстания в деревнях Пынекрай, Бонтхом, Донга, Меймот и Ореапы провинции Кампонгчам. Но силы были все-таки неравные. 25 мая 1978 года отряд Со Пхима был окружен в лесу и полностью уничтожен. Приеп Пичай сумел вывести свою группу на восток.

К КОНЦУ 1978 года Пол Поту донесли, что его армия не в силах сдержать неповиновение крестьян. Убедившись, что более 90 процентов населения ждет только удобного момента, чтобы присоединиться к фронту национального спасения, Пол Пот приказал приступить к истреблению «непокорных», оставляя лишь по нескольку семей на деревню. В кампонгчамском селении Прейккак неподалеку от Чупа осталось в живых только семь семейств, глав которых посчитали «вполне благонадежными». Завод по переработке латекса, восстановленный китайцами, был снова разрушен.

Такова в общих чертах атмосфера, царившая в «каучуковом раю» в период правления полпотовцев: на крови и костях своего народа клика строила амбициозные планы «индустриального развития».

Крушение было полное. Казна оставалась пустой, перспективы выхода на мировой рынок — еще более туманными. Этого не могли не видеть капитаны полпотовской экономики. Видимо, чувствуя, как далеко зашел его эксперимент, Кхиеу Самфан пробует «скорректировать курс». Он предлагает отойти от политики полного расчета на внутренние, главным образом людские, ресурсы. Но все его новаторство свелось к предложению частично заменить мускульную силу на орошении полей водяными насосами. Более радикальных мер он посоветовать не осмелился, помня печальный опыт «либерализации» Ху Нима. Да и что он мог выдвинуть серьезного, не затрагивая основ антинародного режима, не посягая на безраздельную власть Пол Пота. Только потом, оказавшись выкинутым за пределы Кампучии и получив возможность, как он выразился, «обозреть со стороны», Кхиеу Самфан каялся и признавал «определенные допущенные ошибки автономного развития в сторону создания аграрно-мануфактурно-торгового государства».

— Сейчас он пытается отмежеваться от преступлений режима, чтобы выглядеть менее одиозным,— говорит Лай Самон.— Но вина его велика, на его совести жизни миллионов кхмеров, убитых в годы, когда он стоял у государственного руля... Знаете, вполне возможно, пока мы с вами здесь беседуем, Кхиеу Самфан находится в нескольких десятках километров отсюда, где-нибудь в лагерях по ту сторону границы, и обдумывает новую ставку. Кстати, там уже игра идет по-настоящему, на деньги, предоставляемые Западом. Вы собираетесь поехать в район границы. Сами сможете увидеть, что они творят на нашей земле. А пока продолжим знакомство с баттамбангскими делами...

ЗА ПОСЛЕДНИЕ годы удалось заметно увеличить поголовье крупного рогатого скота. Кхмеры так же, как вьетнамцы и лаосцы, используют его главным образом для работы. Молочное скотоводство не было развито в этих странах, и молоко как продукт питания не признавалось многими поколениями.

Зато обширные луговые пастбища Баттамбанга нельзя было представить без тучных стад, бродивших в долине Сангке и других рек. Традиционно в этих местах скотоводством занимались малайцы, поставлявшие породистых быков и буйволов в другие провинции. К 1982 году в Кампучии насчитывалось 1,2 миллиона голов тяглового скота.

Но этого недостаточно для того, чтобы успешно осуществлять программу восстановления пахотного клина. В Баттамбанге, например, в южных районах провинции, где почва тяжелая, приходится по два буйвола на каждый гектар возделываемой земли. А в северных областях с мягкой почвой, легче поддающейся обработке, в среднем на один гектар один «статистический» буйвол, сказали мне в сельскохозяйственном управлении провинциального комитета.

— Упор делается на увеличение тракторного парка и механическую обработку земли,— говорил начальник управления.— Мы успели собрать по полям провинции брошенные и поломанные трактора, наладили ремонт и уже в 1981 году с их помощью обрабатывали 35 тысяч гектаров. Советское объединение «Тракторэкспорт» поставляет новые машины, будут строиться станции техобслуживания. Советские специалисты уже провели изыскательские работы, начинает поступать оборудование.

В пригороде, где за рядами арековых пальм уходят вдаль перепаханные поля, находится крупнейшая в Кампучии МТС. Заместитель директора Миес Пхана, 44-летний инженер, не подал и виду, что мой приезд был для него неожиданным. Его вызвали из конторки, и он сразу же стал живо рассказывать, пересыпая повествование цифрами и названиями уездов.

Станция существовала и раньше, но варварское обращение с техникой, презрительное отношение полпотовцев к механизации привели к тому, что к 1979 году сотни машин, разбросанных по полям провинции, приведенных в негодность, ржавели под открытым небом. О том, насколько уверенно, оперативно действовала народная власть в Баттамбанге, можно судить хотя бы по темпам восстановления этой МТС. Станция была открыта вновь 7 мая 1979 года.

— Но к этому времени нужно было организовать курсы водителей, механиков, слесарей, отремонтировать помещения, кузнечный цех, станки, собрать коллектив,— пояснял Миес Пхана. — В округе подобрали и приволокли на буксире семьдесят пять тракторов различных марок. В основном это машины югославского и китайского производства. Ремонт, можете представить, был сложный. Запасных частей купить было негде. Таиланд, например, включил детали для тракторов в список товаров, запрещенных к вывозу. Потом из Пномпеня от министерства торговли прислали 49 новых машин советского и болгарского производства. Сейчас на станции трудятся 300 рабочих, и хозяйство набирает силу. В перспективе за счет расширения сотрудничества с Советским Союзом и другими социалистическими странами надеемся увеличить тракторный парк и укрепить ремонтную базу на селе.

Миес Пхана провел меня в кузнечный цех, где молодые парни, раздетые по пояс, ковали на паровом молоте серьгу для прицепа. Из горна несло жаром, едкий газ щипал глаза, во рту скапливался кисловатый привкус. Кузнецы действовали сноровисто и, я бы сказал, лихо. Тут же под навесом из оцинкованного железа стояли токарные, фрезерные, сверлильные станки. Возле них хлопотали с измазанными лицами ребята. Некоторые из этих парней, сказал мне замдиректора, получили кое-какие навыки владения техникой, когда тут располагались полпотовские трудовые лагеря.

— Лет семь назад по всем провинциям насчитывалось у нас около двух тысяч тракторов,— говорил Пхана, рисуя цифры на черной доске.— Машины большей частью находились в руках частника и, когда тот попадал под раскулачивание, становились собственностью кооператива. Думаю, если теперь удастся по стране восстановить хотя бы четверть имевшихся тракторов, это уже неплохо. Надо иметь в виду и проблему горючего. Его приходится доставлять почти через всю Кампучию в автоцистернах по дорогам, которые еще не полностью восстановлены. Случается, что за бензовозами охотятся полпотовские диверсанты, проникающие на территорию провинции из Таиланда. Нехватка транспорта и высокая стоимость доставки топлива очень усложняют дело.

Когда Баттамбанг называют «житницей», имеют в виду не только рис. Щедрая земля западной окраины в изобилии родит и тропические фрукты. В выставочном зале, расположенном в двухэтажном здании бывшего лицея на центральной площади, где при въезде вас встречает огромный стенд с изображением массовых убийств во дворе полпотовской тюрьмы, нам показывали гигантские экземпляры дуриана, ананасов, плодов хлебного дерева. Там же были представлены изделия из дерева, джута, рами, сазама, сейбы, производимые местными предприятиями. Самым крупным из них считается джутовая фабрика, выпускающая мешки, паласы, циновки, веревки, морские канаты, однотонные и разноцветные ковры. Служащая музея, миловидная кхмерка Фани, обводя бамбуковой указкой экспонаты, демонстрировала великолепную осведомленность в хозяйственных делах. Пока основу местной промышленности составляют две фабрики: джутовая и текстильная. Но они загружены не полностью — сказывается нехватка сырья и электроэнергии.

Положение, надо сказать, типичное для всех предприятий Кампучии, на которых мне приходилось бывать. Та индустриальная база, которая закладывалась в прошлые десятилетия и была ориентирована на поставки некоторых видов сырья, машинного оборудования, запасных частей из-за границы, не могла служить основой для создания единой экономической структуры. А посему мелкое производство по-прежнему испытывает острый дефицит многого из того, что необходимо для нормальной деятельности.

Сказанное в полной мере относится и к баттамбангской джутовой фабрике. Но за последние годы, говорила наш гид, удалось стабилизировать производство на уровне 60 процентов мощности. Постепенно ликвидируются перебои со снабжением сырьем. Провинциальные власти, стимулируя разведение джута, предоставили крестьянам широкие льготы. Теперь по установленным закупочным ценам один гектар, засаженный джутом, может дать доход больший, чем гектар рисового поля.

Промышленное разведение джута в Кампучии началось в середине 60-х годов. Но дикорастущие его заросли можно найти и в горах Краваня. Первые плантации появились под Баттамбангом, и принадлежали они местной сельской элите, разбогатевшей на махинациях с государственными кредитами в период построения сиануковской модели «смешанной экономики».

— В настоящее время,— давала пояснения Фани,— на джутовой фабрике трудится триста сорок рабочих. Текстильная фабрика тоже была рассчитана на местное сырье — хлопок и волокно капок, получаемое из хлопчатого дерева — сейбы. Это волокно широко используется, например, для изготовления спасательных кругов и поясов благодаря ценному свойству не впитывать воду. Под посадками сейбы занято около тысячи гектаров. Культивированием хлопчатника в Кампучии занимались раньше французские фирмы. Во время войны плантации хлопка были почти полностью уничтожены. Сейчас в соответствии с соглашением в нашей стране с помощью советских хлопкоробов возобновляется разведение хлопка.

За окнами выставочного зала раздался детский смех. В школе, что напротив, кончились занятия. Наш гид подошла к окну и что-то прокричала на улицу. Две девочки, пробегавшие мимо, остановились, поправили на шее сбившиеся красные галстуки и прилежно выслушали все, что им говорила Фани.

— Это ваши? — спросил я экскурсовода.

— Мои,— смеясь, ответила она.— В этом году пошли в третий класс. Велела им идти домой сразу, а не бегать на крокодиловую ферму, куда они обычно направляются после уроков.

Потом я узнал, что девочек, оставшихся без родителей, Фани взяла на воспитание и живет с ними в доме, предоставленном народным комитетом.

Среди продукции, выпускаемой предприятиями города, на выставке мне показали много различных детских игрушек, самокаты, предметы одежды, школьные и письменные принадлежности. Зал на первом этаже предлагал нашему вниманию другие экспонаты: минометы, артиллерийские орудия, автоматы, ракеты в основном американского и китайского производства. Это были трофеи, захваченные у полпотовцев.

...ВЕЧЕРОМ в нижнем холле на первом этаже в ожидании ужина собрались постояльцы отеля «7 Января». На сей раз нас оказалось больше, чем было. К журналистской компании присоединились двое энергетиков из Москвы — Игорь Викторович Киселев и Нина Васильевна Машина. Встреча с земляками была неожиданной и приятной. Они приехали сюда, как выяснилось, раньше нас на несколько суток и были заняты изыскательскими работами для строительства новой дизельной электростанции мощностью в 4000 киловатт. Это будет одна из тех станций, которые обязалась поставить Кампучии наша страна. Кроме Баттамбанга, дизельные агрегаты решено было установить в Пномпене, Кампонгсаоме, Сиемреапе, Кампонгчаме.

Шойман и Хайновски, достав из своих запасников теплое пиво «Радебергер», угощали всех собравшихся. Кто-то из операторов включил портативный приемник и обшаривал эфир в поисках новостей. Очертания деревьев и казарм воинского гарнизона напротив быстро растворялись в сгущавшемся мраке. Прошло несколько минут. Кромешная тьма окутала город. На стенах и на столах в нашем холле горели «летучие мыши». Хайновски держался бодрее всех. На него, кажется, не действовала ни удушающая жара, ни отсутствие привычных удобств. Он острил, рассказывал курьезные истории из своих многочисленных командировок, разыгрывал интервью с полпотовцами. Вдруг переводчик попросил оставить пойманную волну и сделать звук погромче.

— Вещает радиостанция «Демократическая Кампучия»,— сказал он.— Эти передачи они ведут каждый день по нескольку часов. Вот и теперь читают очередное обращение Сианука ко всем кхмерам бороться за независимость страны великого Ангкора. Все еще на что-то надеются... Хотите послушать?

Мы согласились. Вперемежку с плаксивыми сочувствиями в адрес «угнетенных крестьян» Кампучии лилась труднопереводимая брань в адрес Вьетнама и его «союзников из коммунистического мира». Через пять минут уже никто не мог дальше слушать эту дребедень.

Приемник выключили. Разговор зашел о разном, как это обычно бывает в вечерние часы досуга среди разноплеменной журналистской братии, оказавшейся в одной поездке вдали от родных домов и знакомых мест. Вспоминались былые командировки, забавные истории, коими, очевидно, богата жизнь каждого, кому приходилось по долгу службы колесить из края в край нашей не такой уж большой планеты. У моих друзей из ГДР, разумеется, воспоминания были богаче.

Их фильмы о Вьетнаме «Я искренне раскаиваюсь», «Пилоты в пижамах», известные многим советским зрителям, говорят сами за себя. Вальтер и Герхард рассказывали, как они делали фильм «Белый путч» о событиях в Чили. Поговорили и о их последнем фильме «Экзерсис» — об учениках Школы изящных искусств в Пномпене, вновь открытой в сентябре 1980 года...

Вдруг из угла донесся пронзительный крик. Все обернулись и замерли. На каменном полу при тусклом свете коптилок мы с ужасом увидели двухметровую кобру. Темно-серая гадина извивалась на одном месте, видимо, и не думая уползать из нашей гостиничной кают-компании. Ее тело сворачивалось кольцами, снова расправлялось, и казалось, что змея демонстрирует перед нами грацию и изящество движений.

На крик прибежал Марес с фонарем в одной руке и с палкой — в другой. Он направил луч на рептилию, и в ее немигающих глазах без ресниц зажглись жутковатые красные огоньки. Все мы пребывали в состоянии оцепенения. Трудно сказать, сколько длилась эта немая сцена. Кобра подняла голову, и шея ее стала расплющиваться, превращаясь в черный диск, на обратной стороне которого показались перевернутые очки. Это была королевская найа. Сумерки и начало ночи — для нее самое время активной охоты.

В городах и джунглях Индокитая мне много раз приходилось встречаться со змеями. Но к их обществу я так и не смог привыкнуть. С найей так близко я еще не оказывался. Вела она себя действительно по-королевски. Не спешила убраться и свое раздражение выказывала лишь тем, что поднимала голову и делала еле заметные угрожающие движения. Стало как будто ясно, почему ее изображение в Кампучии издавна служило символом величия и могущества.

— Не бойтесь,— тихо сказал Марес. Он стоял между нами и коброй.— Она не нападет. Смотрите, что рядом с ней.

И только тут мы заметили на полу рядом со змеей крысу, дергавшуюся в предсмертных конвульсиях.

— Убивать найю нельзя,— произнес Марес.— Она сейчас уйдет.

Он сделал шаг вперед и осторожно протянул к змее палку. Та недовольно зашипела, взяла зубами добычу и поползла к решетке, окружавшей веранду. Через минуту ее хвост мелькнул за оградой, и только было слышно, как шуршала сухая трава под брюхом уползавшей прочь найи.

Скоро дали свет, во дворе послышалось знакомое фырканье фонтана, по мокрым плитам зашлепали босоногие детишки, радуясь искусственному дождю. В столовом зале загремели посудой. Ужин, как и обед, был непомерно обильным. Может быть, поэтому и спалось плохо...

«Дамрей Сар» — «Белый слон»

ПЕРЕД резным алтарем лампады мерцали призрачным светом. Из бронзовых курильниц выползал благовонный чад и зависал сизой пеленой над бритыми головами монахов, застывших на каменном полу в позе «лотоса». Две старухи усердно творили молитвы, отбивая земные поклоны, и их хриплые, монотонные голоса, акустически усиленные, мерно звучали под высокими сводами. Царящий в пагоде полумрак лишь подчеркивал значимость совершаемого таинства — общения смертных с божествами. Мне показалось, что это состояние трепетности, близкое к религиозному экстазу, начали испытывать и мои спутники, когда мы, оставив сандалии за порогом, вошли внутрь.

После удушливого зноя улицы там оказалось легче дышать, несмотря на горьковатый запах жженого масла и приторно-сладкий дым ароматных палочек. Босые пятки вдруг приятно ощутили всю прохладную глубину отполированного тысячами ног камня.

Бикху увидели нас, но виду не подали. Один из них только стыдливо прикрыл куском шафрановой материи голую грудь, на которой цветной татуировкой были выведены схоластические сентенции из «Дхаммапады»[5], а может быть, из других источников буддийской мудрости. Остальные хранили столь же невозмутимый вид, продолжая сидеть в позе «лотоса» и обмахиваться бамбуковыми веерами. Син Суптхот почтительно поклонился, сделал жест «анджали», сложив ладони выше головы, и произнес несколько фраз, обращаясь, по-видимому, к старшему. Монахи тут же проявили к нам заботливое внимание и предложили сесть на циновку.

Признаюсь, меня всегда умиляла и казалась малопонятной обстановка, царящая в божьих храмах. Настолько она представляется мне неземной, не похожей на то, что творится за пределами церкви, что поневоле начинаешь подозревать священнослужителей в лицемерии и ханжестве. Но в данном случае я не собирался входить в чужой монастырь со своим уставом, и, запрятав далеко в себя атеистические убеждения, привитые мне с малых лет в подмосковной деревне Кудиново, кстати, славящейся старинной церковью, где венчался в 1606 году князь Юрий Милославский, я приготовился слушать рассказ бонзы Йим Иона, 75-летнего главы Баттамбангской сангхи, настоятеля пагоды «Дамрей Сар», что в переводе означает «Белый слон».

Изображение белого слона предстало перед нами на широком панно во всю стену, где рукой самодеятельного художника были выведены сцены из «Рамаяны», воспевающие подвиги легендарного Вишну. Слон теснит вражеское войско, давит неверных, олицетворяя несокрушимость добрых начал в этом сложном, полном противоборства мире, торжество справедливости и добродетели.

НАДО сказать, что исторически буддизм в Кампучии играл весьма большую роль как общественная и политическая сила. Своего расцвета он достиг в эпоху возвышения Ангкорской империи, придя из Индии. Буддистское вероучение, благодаря его видимой легкости и доступности, довольно быстро распространилось среди кхмеров и стало религией большинства. До 1975 года в Кампучии действовало около трех тысяч пагод-монастырей, к которым было приписано почти 70 тысяч монахов-бикху, то есть каждый сотый житель страны. И их влияние на мирян, в первую очередь на крестьянское население, оставалось сильным. Простых смертных буддизм привлекал надеждой на избавление от страданий, которыми была переполнена их повседневная жизнь, а власть имущих он устраивал своей социальной пассивностью. На определенном этапе в Кампучии, как и во Вьетнаме, в Лаосе, буддизм занимал определенное место в борьбе за национальную независимость и политическую самостоятельность.

Однажды в Кампонгчаме мне пришлось наблюдать церемонию посвящения в монахи пятнадцатилетних подростков. Происходило это в день полнолуния в стенах древнего храма Накорват, ровесника Ангкортхома, столь же величественного и помпезного, как и другие памятники эпохи Ангкора. В такие дни монахи обычно каются в своих прегрешениях, а наиболее важные вопросы решаются на ежегодной сходке перед проповедью после окончания сезона дождей.

Только что прошел сильный тропический ливень, и потоки мутной воды текли у самых порогов храма, омывая его священные камни и разрушая их все больше, все глубже вытачивая под ними предательские ниши, которые и без того были глубоки, отчего казалось, будто эта древняя монашеская обитель при всей своей массивности висит в воздухе или плывет по великой реке, а мы ее случайные пассажиры, нашедшие спасение от потопа и непогоды. Ветер утих, и усталые деревья безжизненно опустили свои ветви, на которых поблескивали в лучах утреннего солнца дождевые капли. Остатки воды слабеющими ручьями стекали в каналы, идущие к Меконгу. К полям потянулись бычьи упряжки, разукрашенные цветами и красными лентами.

Обставлено было все в соответствии со строгими правилами «Патимокхи» — монашеского устава, где перечислены все наказания за возможные прегрешения. Завернутый в белую тогу главный бонза — «прэах-сангха» восседал в кругу своих единоверцев, обряженных в оранжевое одеяние, преисполненный важности, монотонно читал подобающие проповеди. Впрочем, если следовать строгим канонам писания, надо признать, что отступления от правил все-таки были. На церемонии присутствовали двое посторонних — я и оператор советского телевидения Виктор Никитин, с которым мы совершали поездку по трем соседним провинциям. Причем, вопреки нашему опасению, прэах-сангха долго упрашивать не пришлось. Только узнав суть дела и выслушав наши пожелания, он любезно дал «добро» на присутствие в пагоде «иноверцев из дружеской страны».

— В «Патимокхе» об этом не говорится ни слова, — сказал он. — А свой грех, думаю, отмолю.

Виктор был расстроен: снимать внутри храма ему не пришлось, так как, кроме коптящих лампад, другого освещения не полагалось.

Глава монашеского братства представил новобранцев. Те, в свою очередь, клятвенно заверили общину, что за ними не водится ни воровства, ни предательства, ни убийств, нет долгов перед близкими и государством. Взяв с них обещание словом и делом способствовать распространению в народе учения Будды, служитель монастыря — «ачарий» обрил им головы, брови и облачил в шафрановую накидку. С этого момента юные послушники стали полноправными членами сангхи, подчинив себя аскетическим правилам, по которым живет каждый бикху. Надолго ли? По крайней мере на три месяца. Молодые будут учиться грамоте, штудировать буддийские тексты, собирать подаяния, заботиться о чистоте собственных помыслов и внушать благонравие другим. В переводе с санскрита «бикху» означает «нищий». И нищенство возводится в важную религиозную добродетель. Монахи могут покинуть общину в любое время, если захотят вернуться к мирским делам, жениться, завести семью.

А пока они приняли на себя множество обетов, из которых на первом месте стоят безбрачие и полное целомудрие, а также отказ от каких-либо удовольствий и жизненных удобств. Им запрещается принимать участие в танцах и представлениях, употреблять крепкие напитки, носить украшения, вдыхать благоухания, спать на удобном ложе, владеть золотом и серебром. Единственной их личной собственностью будет «патра» — чаша для сбора подаяний. Они должны теперь внимательно оглядывать питьевую воду, дабы ненароком не погубить живое существо, проглотив его вместе с влагой. В женщинах они обязаны видеть только сестер или матерей, а при встречах с незнакомыми представительницами слабого пола отводить глаза в сторону.

Я помню, как мы однажды с женой вошли в одну из пагод Пномпеня и после короткой экскурсии стали прощаться с бикху. Настоятель пожал мне руку, просил заходить еще и, видимо, за разговором машинально потянулся к другой руке, дотронулся уже кончиками пальцев до нее, но вдруг испуганно отдернул свою руку и извинительно забормотал что-то про себя. Это была женская рука. Нам стало жаль старика, который из-за нас нечаянно нарушил данный обет.

В ГОДЫ полпотовщины монахи, зачисленные в третью категорию населения, обреченную на вымирание, изгонялись на хозяйственные работы, святилища и пагоды приспосабливались под другие нужды. В «Дамрей Сар», например, содержались свиньи, и большинство реликвий этой центральной пагоды Баттамбанга разрушено настолько, что не поддается реставрации.

Я спрашиваю Йим Иона, сколько монахов сейчас насчитывает Баттамбангская сангха. Он отвечает — всего 470. А раньше их было около шести тысяч. Много его братьев погибло в ходе «социальной перестройки общества», в том числе и те, кто в свое время активно выступал против марионеточного правительства Лон Нола. Ликвидирована была практически вся верхушка кампучийского духовенства.

Йим Иону, как он считает, повезло больше других. Еще до прихода «красных кхмеров» он был настоятелем в «Дамрей Сар». Когда к ним явился полпотовский офицер с пистолетом в руке и назвал себя «новым мессией», монахи не подозревали, что тот говорит всерьез. Поначалу кто-то хотел его урезонить, но офицер в подтверждение своих полномочий приказал солдатам открыть огонь по статуе золоченого Будды из автоматов, а потом произнес речь.

Из его выступления следовало, что раз Будда родился не в Кампучии, значит, кхмеры должны исповедовать не религию, «навязанную извне буржуазией, а преобразующие идеи Ангка лоэу», то есть руководящего органа полпотовской партии. Всех бикху изгнали на поля и в леса. Йим Ион по возрасту попал в группу «немощных» и был оставлен в трудовой коммуне деревни Чомном уезда Колборай, что в 60 километрах от Баттамбанга. Там он занимался плетением корзин, циновок из бамбука и индийского тростника.

Свою политику по отношению к духовенству, рассказывает Иим Ион, полпотовцы начали проводить в открытую сразу после 17 апреля 1975 года. На другой же день в занятом «красными кхмерами» Пномпене неподалеку от пагоды Онолоум состоялась публичная казнь глав буддийской церкви Кампучии, двух «королей сангхи», руководителей сект Маханикай и Дхаммаютикникай[6], верховных бонз — Хуот Тата и Тен Леанга. Вместе с ними были расстреляны и другие настоятели крупных монастырей.

Угрозы расправиться с верхушкой буддистской церкви со стороны Пол Пота и его сторонников раздавались и прежде. Решение повесить Хуот Тата было принято уже тогда, когда тот выступил с «открытым письмом к руководителям красных кхмеров», в котором встал на позицию Лон Нола и фактически оправдывал репрессивные меры марионеточного правительства. В начале 1975 года пномпеньский режим с благословения духовенства провозглашает начало «религиозной войны», в которой «красные кхмеры» объявляются «врагом номер один кхмеровской религии». Создается специальный штаб под командованием лонноловского полковника. В тот же период в городах Кампучии появляются листовки, подписанные руководителями Национального единого фронта Кампучии, где говорится, что главы сект идут на поводу у лонноловской администрации. 28 января 1975 года министр информации в королевском правительстве национального единства Кампучии Ху Ним обратился к монахам Пномпеня с призывом прекратить сотрудничество с режимом и присоединиться к НЕФК. Некоторые служители культа, предвидя обреченность Лон Нола, понимая несправедливость его политики, оставляли свои посты и уходили из столичных монастырей.

— Сложное было время, — рассуждает Йим Ион. — Война разобщила людей, сделав их врагами, кхмеры убивали кхмеров. Все мы мечтали о скором мире. И никто не думал, что самое страшное впереди и опять кхмеры будут убивать кхмеров.

НО ВОТ миновала черная ночь над Кампучией, изгнаны с ее земли силы зла. Что же изменилось в сознании монаха, проповедовавшего всю жизнь непротивленчество? По-прежнему ли он уверен в том, что причиной всех страданий является жажда жизни, порожденная авидьей — невежеством и непросвещенностью людей? Все так же считает, что единственный путь к спасению — это «благородный восьмеричный путь», указанный «Дхаммападой» и состоящий из «праведного воззрения, праведного стремления, праведного действия, праведной речи, праведной жизни, праведного усилия, праведного созерцания, праведного размышления»?

Старческие слезящиеся глазки бикху по-доброму смотрят на меня, и я вижу, в них играет покровительственная улыбка. Вижу также, что он далек от «праведного размышления», ему эти вопросы, видно, слышать не впервой, и все, чем я так интересуюсь, он давным-давно осмыслил. Может быть, не до конца, может быть, его мысль еще бьется над разрешением этих проблем... Нет, он не станет подвергать ревизии сложившиеся веками догмы и постулаты священного учения, в истинности которого он ни на минуту не сомневается. А для того, чтобы вразумить пытливого собеседника, потребуется не час, не два.

И дело тут не во времени, внушает бикху. Для этого нужна целая жизнь, примерно такая, как прожил он, — долгая и короткая, полная сладостных мучений и подавленных желаний, одиноких раздумий и поисков истинной мудрости. Йим Ион перебирает, словно четки, нанизанные на нить манускрипты — сатра, выведенные на листьях латании старательной рукой монастырского писаря, зачитывает на языке пали еще несколько строф из «Дхамманады», а затем, оставив начетничество в покое, ведет меня к побитому алтарю, к статуе Будды без рук и с прилепленной цементом головой, на которой видны еще отметины от полпотовских пуль.

— Они покушались не только на нашу веру, но и на всю культуру кхмеров, на исторические корни народа, — говорит он тихо, чтобы не мешать молящимся. — Страдания народа были безмерны. И к нам приходят люди искать утешения, совета. Мой долг — помогать им.

На еще более низкой ступени «общественной иерархии» в полпотовской Кампучии стояли чамы — национальное меньшинство, живущее анклавами в кампучийских провинциях и исповедующее ислам.

Потомки тех чамов, которые в средние века владели обширными землями на территории Центрального Вьетнама, юго-восточной части нынешней Кампучии, юга Лаоса. Их государство соседствовало с кхмерской империей и Дайвьетом (нынешним Вьетнамом), вело периодически войны и торговало со своими соседями. Чамы были хорошими мореходами, строителями, ремесленниками, земледельцами. Культурно и этнически они имели мало общего с кхмерами, что, кстати, использовали полпотовские идеологи в своей национальной политике.

Чамы были отнесены в разряд «неполноценных, враждебных революционной структуре общества нового типа» людей. Несмотря на провозглашенное равенство граждан всех национальностей в полпотовской конституции 1976 года, проводилась линия на физическое уничтожение чамов как этнической прослойки.

В УЗКИХ прозорах между темными заслонами пальм было видно, как в водах Тонлесапа купалось всходившее солнце, а на сверкающей глади узкими черточками выделялись рыбацкие сампаны. Дорога № 7, уходя на север от Пномпеня, уводила нас все дальше от шумного воскресного города с его громкоговорителями, неумолкающей музыкой, дробью пионерских барабанов, треском гремучих петард. Впрочем, и здесь, в чамском районе Чран Чамрес, включенном в один из избирательных округов Пномпеня, царила праздничная атмосфера.

Красные полотнища, протянутые на фасадах пайоттов, призывали граждан Чран Чамреса, достигших восемнадцатилетнего возраста, отдать голоса за кандидатов свободного народа на выборах в местные органы власти. Мужчины в чалмах из яркой материи, совершив утренний намаз в старинной мечети, шли напротив в избирательный участок. Было воскресенье, 23 марта 1981 года. Мы прибыли на участок вместе с председателем государственной избирательной комиссии, министром образования НРК Чан Веном. Несмотря на ранний час, свой гражданский долг уже исполнили более половины из 20 тысяч жителей Чран Чамреса. Об этом нам доложил Абдул Саим, ответственный за организацию голосования.

Он пригласил нас посетить его дом, стоящий на берегу реки. Свайная постройка ничем не отличалась от других хижин, в которых живут чамские рыбаки. Рядом находились сколоченная из щитов коптильня, маленькая рисорушка, стол для разделывания рыбы, загон для буйвола, хозяйский топчан и подвешенная к тесаной жерди люлька. В ней спал ребенок. Сторожевой пес, увидев незнакомых людей, грозно зарычал и кинулся в нашу сторону с лаем. Абдул Саим осадил его повелительным криком, собака умолкла и с неподходящим для нее рабским припаданием снова забралась под лестницу.

По этой лестнице, почти касаясь носками ботинок морды притихшего пса, мы поднялись в дом. Женщины, сколько было их, ушли за перегородку, но хозяин сказал жене подать чаю. На полу, устланном циновками, появились пиалы, медный чайник и темные кружочки пальмового сахара. Абдул Саим напоминал мне во многом наших узбекских аксакалов и внешним видом, и манерой держаться. Поглаживая бороду, он не торопясь рассказывал о своем семействе. До 1975 года он жил в этом же доме, и детей у него было семь душ. Сейчас трое. Две дочки и один сын. Но сыну всего шесть месяцев, он родился уже после освобождения. Пятеро детей погибли.

— Вернее, так,— говорит Абдул Саим,— двоих сыновей убили в провинции Такео. Это я знаю точно — мой друг рассказывал. А еще два сына и дочь, можно считать, пропали без вести. После того как их угнали на работы в Кампонгчам, связь с ними оборвалась. Мы с женой продолжаем хранить надежду. А вдруг живы, где-то томятся в лагерях беженцев...

По переписи населения, проведенной последний раз в Кампучии в 1968 году, чамы составляли примерно десятую часть населения. К 1975 году их насчитывалось в стране около 700 тысяч. Официальной переписи в НРК к марту 1981 года не проводилось, но по избирательным спискам, составленным агитаторами и работниками органов революционной власти на местах, чамов насчитали всего вместе с детьми чуть более 200 тысяч. Эти цифры сообщил мне Чан Вен, пока мы сидели у гостеприимного Саима и говорили о судьбе его народа.

— В округе Чран Чамрес,— продолжал Чан Вен,— было уничтожено восемьдесят процентов чамского населения. Почти все семьи изгнаны в малоосвоенные районы, где их ждали настоящая каторга, болезни, голод и гибель. На чамов даже не распространялись указания полпотовской верхушки о «перевоспитании». На них смотрели как на рабов, призванных выполнить отведенную им «узкую задачу по наведению мостов». Образ этот взят из древних кхмерских легенд о полководцах, которые в качестве средства для переправы через болота использовали тела своих подданных. Иными словами, чамов предписывалось использовать на самых тяжелых работах до последнего вздоха.

Позже я встречался и с заместителем председателя национального собрания НРК, чамом по национальности — Мат Ли. Личность почти легендарная. Много раз он смотрел в глаза смерти, дважды бежал из-под ареста, поднимал восстания, скрывался в джунглях, участвовал в боях за освобождение. Беседуя со мной, он отмечал, что теперь чамский народ, спасенный от угрозы полного истребления, является полноправной частью кампучийского общества.

— Мы снова можем, не боясь, говорить на родном языке, соблюдать национальные обычаи и традиции, исповедовать свою веру, — сказал Мат Ли. — Конституция НРК гарантирует чамам все права наравне с остальными гражданами республики. Их представители избраны в руководящие органы государства и Единого фронта национального строительства и защиты Кампучии. Ваш покорный слуга тому пример...

НО ДАВАЙТЕ вернемся в пагоду «Дамрей Сар», где кончилось богослужение. Прихожане, отвешивая земные поклоны, покидали святилище, а монахам время было приступать к хозяйственным делам.

Мы вышли из пагоды во двор, где Йим Ион рассказывал уже о том, как восстанавливали храм, как народный комитет города выделил средства, строительные материалы. Пагода снова засверкала яркими красками, снова стала местом сбора во время праздников, средоточием мудрости предков и духовной жизни пожилых людей.

Когда мы прощались, Йим Ион, показывая на освещенный фасад пагоды, на горевшие в солнечных лучах, словно ритуальные факелы, шпили, сказал:

— Белый цвет у буддистов — это цвет траура. А белый слон, кроме всего, символизирует и память о мертвых. Хочу надеяться, что память о невинно погибших будет жива вечно в сердцах людей и ее не осквернят ничьи грязные руки и никакие черные дела.

История пагоды «Дамрей Сар» показательна. Она типична почти для всех буддийских храмов Кампучии. В начале 1979 года, когда страна была освобождена от полпотовцев, в живых оставалась лишь десятая часть тех служителей культа, которые были зарегистрированы в книгах Высокого совета буддизма четырьмя годами раньше.

Учитывая национальные традиции и социальные условия, правительство НРК в одном из первых декретов объявило об открытии буддистских святилищ, о праве каждого гражданина республики исповедовать любую религию. Духовенство, войдя наравне с другими общественными организациями в Единый фронт национального спасения Кампучии, приняло активное участие в нормализации жизни, в ликвидации тяжелого наследства полпотовской тирании. В стране действует Ассоциация монахов за национальное спасение. Верховный бонза Теп Вонг избран заместителем председателя Национального собрания.

В составе делегации кампучийских бонз Йим Ион участвовал в работе шестой генеральной конференции Азиатской буддистской конференции за мир, проходившей в августе 1982 года в монастыре Гандантэкчэлин в Улан-Баторе. Свой голос он присоединил к призыву других участников форума сохранить и упрочить мир на земле — самое дорогое достояние человечества.

Тигр, кобра, шакал...

ПРОСЫПАЮСЬ от рева моторов под окном. Два тяжелых грузовика с солдатами Народной армии въехали во двор и остановились у подъезда. Молодые, рослые, как на подбор, парни выпрыгивали из кузова, придерживая автоматы на груди, и рассаживались в тени огромного баньяна в ожидании дальнейшей команды. С охраной, надо полагать, все в порядке. Значит, нужно поторапливаться, скоро протрубят сбор в дорогу.

Какое великолепное утро! И в помине нет вчерашней изнуряющей жары. Через запыленную решетку на окне и открытую кем-то дверь с веревочкой вместо ручки тянет ароматной свежестью и легкой прохладой. Кажется, что уютней и милей этой комнаты нет ничего на свете. Даже четырехликое изваяние Байона смотрит со стены уже не так отрешенно, а по-приятельски улыбается. А может, выражение этого лица, подумалось мне, зависит от нашего настроения? Как бы там ни было, я киваю ему в ответ. В этот момент входит Марес, ставит на тумбочку термос с горячей водой для бритья и зовет на завтрак. Внизу уже подан омлет с ветчиной и стакан черного, как деготь, кофе, в который повар наверняка насыпал не менее десяти ложек сахару.

Наш сопровождающий, как всегда, сосредоточен и деловит. Он указывает на старый черный «мерседес», в котором мы с ним покатим до Сисопхона. Остальные разместятся в двух других лимузинах. Двигаться будем одной колонной, а в авангарде и арьергарде поставлены грузовики с солдатами. Таково требование военных, которые обеспечивают нашу безопасность.

Снова дорога. Мы плетемся в хвосте, не считая замыкающей машины с охраной. Местами асфальт кончается, и тогда наш шофер, проявляя удивительную интуицию, ведет машину точно по курсу сквозь плотную завесу рыжей пыли, поднимаемой колесами впереди идущих автомобилей. Трудно не только дышать, но и увидеть что-нибудь по сторонам. К тому же в проржавевшем полу нашего «мерседеса» обнаружилась внушительных размеров дыра, через которую внутрь салона, как дым из паровозной трубы, бьет едкая пыль. Но, к счастью, таких участков не много, и они не очень длинные. Большей частью ехать приходится по асфальту, хоть и разбитому, но не пыльному.

Стараюсь записывать в блокнот по привычке все, что успеваю заметить. Когда скачешь на ухабах, о каллиграфии думать не приходится. Только потом эти каракули, понятные лишь тебе одному, помогают полнее восстановить мелькавшие, как в калейдоскопе, картинки. Шоссе идет вдоль железнодорожной ветки. Кругом сухие поля. Вдоль обочины теснятся соломенные хижины. Бригады землекопов роют котлованы для воды. Под навесами сложены мешки с семенным рисом. У полуразрушенного моста через безымянную речку остановка.

Можно выйти из машины, отряхнуться, размяться. Впереди что-то случилось. Столпилось много народа. На проезжей части моста заменялись переломленные доски. Грузовик, который едва не свалился вниз, уже вытянули, и он стоял первым в длинной очереди. Ремонтники не испытывали недостатка в помощниках. Каждый старался предложить свои услуги или дать ценный совет. По ту сторону в ожидании переправы тоже выстроилась колонна из пяти-шести грузовиков с пассажирами. Полюбопытствовал, откуда едет народ.

— Возвращаемся домой, в Пномпень, — ответил один из них. Лицо выдавало его национальную принадлежность: китаец.— На прошлой неделе выехали в Сисопхон для закупки товаров. А теперь вот двигаем обратно.

Действительно, пассажиры сидели на мешках, на чемоданах, пухлых тюках, перетянутых проволокой и веревками. Публика явно торговая, решил я и попросил сказать, если не секрет, откуда товары и каким образом купленные.

— Секрета никакого нет, — ответил торговец. — В Сисопхоне такого добра хватает. Поступает и контрабандным путем, и через таможню из Таиланда. Закупили, теперь надо доставить это в Пномпень.

Мне казалось, я столкнулся с парадоксом. Как-то не умещалось в голове, что здесь, фактически в прифронтовой зоне, живет и процветает этот пресловутый, по-восточному неистребимый дух коммерции. Несмотря на тревожную, напряженную обстановку, ночные обстрелы приграничных селений, рейды бандитов, слуги Меркурия на свой страх и риск ведут довольно бойкую торговлю с заграницей, снабжают рынок промтоварами.

— Туда везем золото, драгоценные камни, обратно — ширпотреб, — объяснял мне хитрый механизм этого нехитрого обмена застрявший в пути коммерсант.— Да, вы верно заметили, в нашей компании — большинство составляют представители китайской национальности. Так уж повелось...

Сразу вспомнился рынок на южной окраине Пномпеня, самое бойкое место столицы. Там действительно можно найти все, начиная от одежды, кончая электронными часами и магнитофонами самых современных марок. Цены, конечно, что называется, «не подступиться», но рынок, возникший в тот момент, как город открыли для заселения, становился богаче и колоритней с каждым днем. Да и можно ли представить восточный город без торговли, без шумного базара?

Во всех крупных городах Юго-Восточной Азии вы найдете так называемые «чайна-тауны», то есть китайские кварталы. Можно не сомневаться, нити деловой жизни и торговой активности сходятся здесь, в густонаселенных улицах, тесных домах, не отличающихся в убранстве особой роскошью и комфортом. Пномпень — исключение. Китайская община, жившая веками среди кхмеров, никогда не была однородной.

ИСТОРИКИ объясняют это явление особыми благоприятными условиями, создававшимися для ассимиляции китайцев в Кампучии в прошлом. Волны эмиграции хлынули на кампучийскую землю около семи веков тому назад, в период ослабления могущества Ангкорской империи. По свидетельству древних летописцев, дорогу в страну Ангкора прокладывали главным образом торговцы.

Кто знает, может быть, в тот день под Сисопхоном я встретил потомков тех «первопроходцев». Но деловые люди не всегда несли в чужие страны процветание и прогресс. Нередко с ними приходили интриги, заговоры, войны.

К началу 70-х годов, по данным официальной статистики, в Кампучии насчитывалось более полумиллиона китайцев. Их стихией оставались торговля и сфера услуг. Как ни роптала национальная буржуазия, требуя покончить с «засильем желтого бизнеса», ситуация существенно не менялась. Не увенчались успехом и попытки усложнить процедуру получения гражданства. В правительственной печати, например, долгое время обсуждался вопрос: считать ли смешанные браки достаточно веским мотивом для получения кампучийского паспорта.

— Наша семья не маленькая,— рассказывала мне Лиен, хозяйка кафе в Пномпене.— Мужа моего убили полпотовцы, но остались двое детей, сестры, братья, племянники. Кто из них сейчас чистокровный китаец, трудно сказать, хотя мы все считаемся кампучийскими гражданами китайской национальности. Но язык свой помним... И раньше жили в Пномпене. Отец занимался торговлей, имел ювелирный магазин. Только тогда семья была гораздо больше. Многие не выжили при Пол Поте. Когда вернулись в город после освобождения, брат выхлопотал в муниципалитете лицензию на открытие кафе.

Полпотовцы, выгоняя городских жителей в деревни, смотрели на китайскую буржуазию как на «непримиримый, контрреволюционный, подрывной класс». С людьми, имевшими отношение к торговле как таковой, расправлялись в первую очередь. Упразднив внутреннюю торговлю как «социальное зло», режим выдвинул лозунг «перевоспитания через общественно полезный труд». Китайцев не относили к национальным меньшинствам, как чамов или малайцев, для них применялись скорее «классовые» мерки.

ВСКОРЕ мост был готов, и по нему, к общей радости, открыли движение. Коммерсанты в грузовиках, проявляя почтительность, пропустили нас первыми. Широколобый китаец забрался уже в кузов и оттуда помахал нам вслед рукой. Снова потянулись выгоревшая саванна, высохшие водохранилища, одинокие пальмы и покосившиеся столбы вдоль железнодорожной линии. В неглубоком пруду купался и пил мутную воду пожилой сухопарый человек. На берегу лежала деревянная соха. Огромный буйвол отдыхал в воде у самого берега. Не поднимаясь, он переваливался на спину, чтобы лучше вымазать бока в липкой глине. Когда он выйдет на сушу и его припечет солнце, на спине образуется прочный саманный панцирь — надежная защита от слепней и клещей. Дождя ждали запыленные кусты, торчавшие в беспорядке на холмах, и деревья, склонившиеся над ржавыми остовами искореженных автомобилей. Воды больше не было нигде. Мы остановились у придорожной хижины, где лежала гора зеленых арбузов. Зная, что дальше пить будет нечего, я выбрал три арбуза побольше и отнес в машину. Лучшее средство для утоления жажды.

Но вот и Сисопхон. Он появился вдали одноэтажными домами, едва прикрытыми редкой зеленью. На расстоянии его трудно принять даже за крупное поселение. Дорога, сделав последний поворот, соединялась с улицей, которая рассекала город на две большие части. Сисопхон не похож на другие города Кампучии. Его когда-то называли «городом лавочников». В прошлом через него проходили торговые и контрабандные пути из Кампучии в Таиланд и другие страны. Как перевалочный пункт идущих в разных направлениях товаров — драгоценных камней, золота и наркотиков — он вполне оправдывал свое второе название. Приближенность к границе, с одной стороны, способствовала процветанию коммерции, с другой — была причиной постоянной неуверенности и страха его обитателей. Частые военные конфликты с соседним государством, социальные потрясения внутри страны, вызывавшие стихийные волны эмиграции, встряхивали Сисопхон, пожалуй, сильнее, чем другие «бойкие места» колониальной и королевской Кампучии.

Во времена полпотовского режима его постигла та же участь, что и Пномпень. В опустевших кварталах стояли воинские части, поля в окрестностях были заброшены, а население рассеяно по провинциям. Теперь по сохранившейся планировке города угадываем его былую «специализацию». Огромный рынок в центре, напоминающий по архитектуре пномпеньский Центральный, разбрасывает от себя, словно лучи, городские улицы. Торговые ряды, витрины приземистых магазинов и лавок, тесные харчевни окаймляют эти улицы и переулки.

Работник народного комитета Тут Саро, встретивший нас при въезде в город, водил меня по торгующим лабиринтам, давая возможность до конца прочувствовать царящую в них стихию свободного рынка. Специфика Сисопхона, приданная ему в прошлом, состоит, пожалуй, в том, что он ничего не производит, не считая предприятия по производству льда, двух рисорушек да ремонтных мастерских. Город довольно быстро возродил свою деловую активность. Частные торговцы, получившие на первых порах «свободу рук», восстановили некоторые старые связи с поставщиками, благодаря чему появились нужные в тот период товары.

— Политика народной власти,— говорил Тут Саро,— по отношению к частнику вполне определенна. Мы не зажимаем деловой инициативы торговцев, ремесленников. Но в то же время внимательно следим за состоянием рынка. Нельзя допустить разгула спекуляции, хаоса цен. Важно тщательно контролировать этот процесс, укреплять государственный сектор в торговле. Время работает на нас.

— Ряд товаров, не первой необходимости, обложен таможенной пошлиной, до 30 процентов их продажной стоимости,— вступил в разговор народный контролер, оказавшийся рядом.— Сюда относятся, например, ручные часы, мотоциклы, магнитофоны, предметы роскоши. Сорок процентов от пошлинных сборов поступает в провинциальную казну. Заметьте, наши торговцы не только покупают, но и продают за границей продукцию местного производства — рис, рыбу, кофе, ткани, изделия кустарного промысла.

Руководители уезда Сисопхон — крупнейшего и самого густонаселенного в провинции Баттамбанг — не без гордости называли достижения. Отремонтирована электростанция, действуют пищевые предприятия, налажено транспортное сообщение. Открыты школы, училища, детские сады, больницы, медпункты... Несомненно, эти приметы новой жизни гораздо важнее тех, которые предстают взору, когда бродишь по галдящим улицам Сисопхона с их витринами, увешанными блестящими брелоками, джинсами, бюстгальтерами, черными очками, побрякушками в цветной упаковке.

В мэрии нам подробно рассказали, как живет, трудится население уезда. Обстановка во многом определяется близостью границы с теми районами Таиланда, где находятся самые крупные скопления полпотовских банд и других военизированных формирований кхмерской реакции. Наряду с задачами хозяйственного строительства народной власти приходится решать и такие проблемы, как прием возвращающихся в Кампучию беженцев, организация политико-воспитательной работы среди них, укрепление службы безопасности. Вокруг Сисопхона расположено несколько лагерей, где репатрианты проходят необходимый в таких случаях двухмесячный карантин.

Нас разместили в особняке, чтобы отдохнуть часок с дороги, привести себя в порядок. Во дворе оказался бетонный колодец, откуда солдаты вытягивали ведрами воду и мылись тут же, под густой кроной старого баньяна. Освежающий душ приняли и мы. Шойман жаловался на головную боль и отказался от предложенного чая. В ход пошли припасенные арбузы. Невдалеке через дорогу пылали заросли высокого тростника. Дом стоял на окраине, и подступы к нему просматривались со всех сторон. Очевидно, сухой тростник мешал часовым, и они решили его поджечь.

Через несколько минут вернулся Тут Саро вместе с председателем укома. Его звали Чан Кой. Все поднялись в верхнюю комнату, убранство которой составляли деревянные диваны и длинный, грубо сколоченный стол. Там и состоялось обсуждение дальнейшей программы. Пути наши разделились, дабы не мешать друг другу. Коллеги из ГДР отправились на съемки, меня везли по лагерям. Чан Кой сначала предложил ехать всем вместе, но Хайновски запротестовал первым. Он был прав, хотя, конечно, наш «сепаратизм» доставлял лишние хлопоты хозяевам. Пожелав удачи, мы разъехались в разных направлениях. Забегая вперед, скажу, что на следующий день мы повторяли маршруты друг друга.

Опять проскочили мимо рынка, остались позади торговые ряды, дорога пошла направо по сельскому тракту до узкого моста через речку Сисопхон. За мостом оставили машину и пошли пешком вниз по косогору туда, где в бамбуковой зелени укрылись деревянные постройки. Во дворах дымили костры очагов, женщины готовили пищу. На ступеньках играли дети, в зеленых нейлоновых гамаках, привязанных к стволам деревьев, лежали мужчины.

БЕЖЕНЦЫ, репатрианты, возвращенцы... Как назвать этих людей, безучастно, а порой и отчужденно смотрящих куда-то мимо, явно не желающих вступать в разговор и отвечать на вопросы? Скуден их скарб, все пожитки уместились в небольшом узле. Только недавно они перешли границу и теперь снова находятся на родной земле. Наверняка у многих в прошлом годы полпотовского рабства, насильственного изгнания и лихой чужбины. Судя по всему, на их долю выпало предостаточно страданий и мытарств.

Тут Саро обращается к молодому парню и просит рассказать о себе. Минуту смотрит без улыбки, без любопытства, потом садится на пол, вытирает вспотевший лоб и говорит:

— Зовут Хонг Савин, 25 лет. Позапрошлой ночью увел группу из полпотовского лагеря «Пномчат», что по ту сторону границы. Оттуда многие хотели бы вернуться в Кампучию, но боятся. Если поймают, расстрел на месте. Такие случаи бывали...

Хонг Савин продолжает рассказывать, отвернувшись в сторону, нахмурив брови и глядя в одну точку. Мухи садятся на его лицо, но он будто не замечает этого. Родом из провинции Такео, был изгнан в южные районы Баттамбанга, работал на строительстве канала, валил лес в джунглях, пахал рисовые поля.

Спрашиваю: как попал к полпотовцам? Заставили уйти? Не совсем так, говорит он. Их трудовая коммуна разбрелась, когда начались бои на подступах к Баттамбангу. Домой в Такео он не спешил возвращаться. Вся семья его погибла. Не хотелось идти к могилам. Кто-то посоветовал продвигаться на запад, в сторону границы, куда якобы международные организации начали поставлять продовольственную помощь. Поддался уговорам и пошел. Когда явился в лагерь у подножья горы Пномчат, тут же привели к полпотовскому офицеру, и тот определил его в свой отряд, выдав оружие. А потом назначили командиром отделения других «новобранцев».

— Пускать оружие в ход приходилось чуть не каждый день,— отвечает на мой вопрос Савин.— Постоянно происходили вооруженные стычки с отрядами «Серейки» из-за поступающего продовольствия и помощи. Львиную долю забирали себе главари банд, а потом продавали его в таиландских деревнях. Солдаты грабили беженцев, отнимали украшения. Говорили, что все это «необходимо» для снаряжения «защитников». Хотя оружие и обмундирование и без того регулярно поступали в лагерь. Военные занятия проводили иностранные инструкторы, они же принимали участие в разработке планов нападения на кампучийские мирные села.

Это был бесхитростный рассказ человека, которому нельзя было не верить. Я передаю все так, почти стенографически, как он говорил, ничего не меняя и не опуская. Он не разыгрывал передо мной сцены покаяния, не добивался сочувствия и поддержки. Поверили ему и местные власти. Об этом свидетельствовал его личный автомат, который висел тут же на гвозде. Когда я хотел сфотографировать Хонг Савина, он отвернулся, сделав характерный жест рукой. Тут Саро объяснил, что Савин собирается снова вернуться в лагеря, чтобы вести подпольную работу среди их обитателей, помочь другим обрести родину.

В это время со стороны полога донесся слабый голос. Хонг Савин подошел к жене, и та стала что-то торопливо и возмущенно нашептывать ему. Видимо, выговаривала за излишнюю словоохотливость. Муж недолго терпел нотации сварливой жены и одернул ее резкой фразой. Снова выйдя к нам, извинительно развел руками: хотел бы нас чем-нибудь угостить, да еще не обзавелся ни посудой, ни угощением. Есть только вот угол в этом старом пайотте, но через некоторое время, когда вернется, думает найти жилье для семьи и поступить в Народную армию.

— А не страшно возвращаться в лагеря? — спросил я его.— Ведь могут узнать, что был на этой стороне.

— Надеюсь на друзей, которые остались там,— подумав с минуту, серьезно ответил он.— В крайнем случае выручат. Ну, а если что... раскаиваться не стану. Сейчас мой черед послужить родине. Конечно, опасность попасть в руки полпотовцев есть. Они не прощают отступничества. Но меня никто не заставляет идти. Могу остаться тут и ждать разрешения на выезд в родные края. Только я сам этого не хочу.

Парень, казалось, преображался на глазах. Говорил он уже твердо и свободно, будто решился на что-то важное, значительное, преодолев сомнения, страх, приниженность своего положения. В лице не видно было той отчужденности, что я заметил вначале. Теперь мне становилось ясно, что жизнь для этого человека приобретает совершенно новый смысл, который определяется внутренней, похожей на властный инстинкт, потребностью ощущать себя гражданином и патриотом своей родины.

— Его действительно никто не принуждает подвергать себя смертельному риску,— сказал Тут Саро.— Сам вызвался и предложил план вызволения из полпотовской неволи своих знакомых, которые ждут возможности прийти обратно. Кроме того, надеется получить дополнительные сведения о вражеской агентуре, засылаемой в Кампучию с диверсионными целями.

— А много ли человек хотят вернуться? — спросил я Хонг Савина и тут же почувствовал всю нелепость своего вопроса. Конечно, кому не хочется снова войти в свой дом...

— Хотят вернуться все,— отчеканил он, глядя на меня с недоумением.— Но по-разному. Главари из так называемой «демократической Кампучии» надеются проложить себе дорогу с помощью оружия, а на беженцев смотрят как на своих заложников. Весь вопрос в том, как вырваться из их плена простым людям, крестьянам, которых там тысячи.

Вопрос постепенно приобретал характер дискуссии. Мы говорили о сложностях этой проблемы, рассматривая ее в разных плоскостях. Ни у кого не вызывало сомнения, что народная власть в Кампучии утвердилась навсегда. Отсюда очевидной была вся бессмысленность преступной затеи кхмерской реакции и поддерживающих ее сил с беженцами, с планами «пробить себе дорогу в Кампучию с помощью оружия».

— Наше правительство не раз заявляло, что не будет чинить никаких препятствий для возвращения беженцев на родину и примет всех, кто добровольно пожелает прийти к нам, чтобы спокойно жить и честно трудиться на общее благо.

Я стал листать свой блокнот, хранящий записи бесед с политическими деятелями и членами руководства НРК по этой проблеме, и остановился на том месте, где были записаны слова Хун Сена, сказанные мне во время интервью в Пномпене. Министр подчеркивал:

— Народная власть, добившись заметных успехов в восстановлении экономики и нормализации жизни, готова позаботиться и о тех, кто был насильно разлучен с родиной, дать им жилье, работу. У новой Кампучии достаточно сил и средств, чтобы сорвать замыслы реакции, которая пытается использовать проблему беженцев в своих преступных целях. Теперь их надеются использовать как контрреволюционную силу, чтобы подорвать наши революционные завоевания. Из их рядов сколачивают диверсионные банды, которые засылаются на нашу территорию. Но народ Кампучии не допустит возврата к прошлому.

— Совершенно верно,— сказал Тут Саро.— Это принципиальная линия нашего правительства и партии. Мы, работники на местах, последовательно проводим ее в жизнь. Но посмотрите, что творят реакционеры. Они готовы пожертвовать жизнями несчастных изгнанников, чтобы добиться своих целей, во что бы то ни стало сорвать процесс мирного строительства в нашей республике. Сразу же, в первые месяцы после освобождения, когда страна была еще разорена и голодала, они пытались создать крупные очаги напряженности в приграничных провинциях, используя беженцев.

ДА, я хорошо помню события тех времен в провинциях Преавихеа, Сиемреап и Баттамбанг. О них мне рассказывали коллеги из агентства СПК в июне 1979 года, когда я приезжал в еще пустующий Пномпень.

В июне 1979 года, в самый разгар дождливого сезона, когда огромные пространства и дороги на северо-западе Кампучии уходят под воду, что затрудняет действия пограничных войск республики, таиландские власти в одностороннем порядке выдворили со своей территории около 47 тысяч кампучийских беженцев. Это была первая крупная операция по так называемому «добровольному возвращению». Проведенная без согласования с законным правительством страны, она представляла собой не что иное, как грубое вмешательство во внутренние дела НРК. Замысел был прост: вызвать еще большие трудности в нормализации жизни населения приграничных провинций, скомпрометировать правительство Кампучии в глазах мировой общественности. Однако эта затея провалилась. Более того, все убедились в доброй воле Кампучии, в ее стремлении решать возникшие проблемы мирными средствами. Власти приграничных провинций приняли всех, оказали медицинскую помощь, обеспечили поставки продовольствия.

— Мы не были предупреждены. На рассвете наблюдательные посты сообщили, что с той стороны границы в нашем направлении движутся толпы людей,— рассказывал очевидец тех событий лейтенант Народной армии Чом Пасак.— Над джунглями несся какой-то душераздирающий вой, плакали женщины и дети, которых гнали прямо на минные поля. Сзади раздавались выстрелы. Мы включили громкоговорители, стараясь предупредить, что люди идут на мины. В рядах началась паника, она усилилась, когда раздались взрывы. Несколько человек убило, много было раненых. Кто-то пытался бежать обратно, но в них полпотовцы стреляли сзади, из заграждения.

Акция «выталкивание» проводилась одновременно на протяжении десятков километров кампучийско-таиландской границы. Тогда бандиты хотели взять реванш и попытаться захватить выгодные в стратегическом отношении районы как плацдармы для боевых действий. Они ждали половодья, когда бездорожье становится их союзником, затрудняющим передвижение войск и техники у пограничников.

— «Сезонная война» стала их обычной тактикой. В период дождей они активизируют ночные вылазки, засылку террористических групп внутрь страны, а в сухой сезон военные действия локализируются узкой полосой вдоль границы, которую они стараются держать в постоянном напряжении,— говорил Чом Пасак.— Они методически ведут обстрел близлежащих деревень, вынуждая жителей покидать свои селения.

Кео Вибол — сосед Хонг Савина — сидел, провалившись в затертый гамак, зажав голову торчащими вверх коленями. Он внимательно слушал наш разговор и утвердительно кивал при каждом ответе своего товарища. О себе он рассказал с особой охотой, будто только и ждал, чтобы кому-нибудь излить душу, пожаловаться на судьбу. За дырявой шторой на полу лежала его жена и кормила грудью ребенка. Спрашиваю, как же он решился на такой опасный путь с младенцем на руках?

— Не было сил больше терпеть постоянные унижения и издевательства, — отвечал он.— Мы с Хонгом давно замыслили побег. Раньше я тоже был приписан к лагерю «Пномчат», но потом перешел оттуда в лагерь «007», находящийся под контролем «Серейки». Они постоянно враждовали с полпотовцами. Часто дело доходило до серьезных столкновений с применением артиллерии и танков. Грызня идет по любому поводу, чаще из-за доли получаемого продовольствия, из-за сфер влияния. Кроме того, из лагеря «007», как мне казалось, было легче уйти в Кампучию. Однажды встретил человека, который обещал мне помочь и взялся передать письмо в народный комитет Сисопхона с просьбой разрешить вернуться. В нем изложил свои данные, биографию.

Ответ пришел через два с половиной месяца. Указывались место и время встречи. Кео Вибол сообщил своему другу в «Пномчат», выбрали удобный момент и ушли за пределы лагерей. По договоренности к ним присоединилось еще восемь человек. Некоторые из них, как и сам Кео Вибол, в прошлом полпотовские солдаты. Я не стал выяснять, имели ли они отношение к преступлениям режима против мирного населения, это дело органов безопасности. А на мой осторожный вопрос, где они служили при Пол Поте, получил короткий ответ: «Участвовали в войне против Вьетнама у восточных границ, в провинциях Прейвенг и Свайриенг». Но при этом заметно занервничали, отвели глаза в сторону. Я почувствовал неловкость создавшегося положения и переменил тему.

— Да, нередко в лагеря наведывались различные представители «филантропических миссий» из западных стран,— вспоминал Кео Вибол.— Приезжала и жена американского президента — Розалин Картер. Выступали с речами, обещали помощь и поддержку «цивилизованного мира», призывали стойко держаться «во имя торжества справедливости».

Чиновники из ЮНИСЕФ и Международного Красного Креста, приезжавшие в Пномпень, при встречах с нами в гостинице «Самаки», где сосредоточены представительства этих организаций, жаловались, что не могут найти управу на полпотовских разбойников и мародеров.

— Судите сами,— говорили они,— в лагере «Макмун», например, непосредственно до беженцев доходит только 13 процентов поставляемого нами через Таиланд продовольствия и медикаментов. Остальное прикарманивают молодчики Ван Сарана, бывшего командира полпотовской дивизии и нынешнего начальника лагеря.

Член американского конгресса миссис Холдерман, посетив в ноябре 1979 года ряд лагерей вдоль таиландско-кампучийской границы, не могла сдержать возмущения: «Я видела этих наглых, отъевшихся на даровом питании солдат Пол Пота и рядом с ними голодных, просящих милостыню детей». Корреспондент агентства Франс Пресс Д. Вольф в Бангкоке рассказывал, что много раз был свидетелем, как продовольственная помощь попадала целиком в лапы «красных кхмеров», а потом появлялась на прилавках черного рынка.

— Мне было страшно находиться среди них,— говорил он при встрече с нами в клубе иностранных корреспондентов.— Для них нет ничего святого, единственный их интерес — украсть что-нибудь, продать, ограбить ближнего, изнасиловать женщину... Одним словом, «добытчики». Удивляюсь, как этот сброд мы принимаем до сих пор за «политическую оппозицию».

Иллюстрации

Монумент Независимости в центре Пномпеня.

Пномпень. Вид с крыши «Белого отеля».

Центральный рынок столицы — один из архитектурных шедевров кампучийского зодчего Ван Моливана.

Ступа на холме, откуда пошел город.

В аэропорту Почентонг.

Юные солистки ансамбля национального танца.

Пионерский слет.

Кампучийская мадонна.

Кинопередвижники.

На полях Кампонгспы созрел рис.

МТС в Баттамбанге. Трактора готовятся к пахоте.

Жатва.

Продавец кокосов.

В деревне Нимит у границы с Таиландом ночью был артобстрел.

На Тонлесапе путина. На этих плотах живут семьи рыбаков.

В речном порту Пномпеня.

Кампучийские мастерицы славятся искусством изготовления разноцветных циновок. Их изделия — неотъемлемая часть убранства любого дома.

Деревенские музыканты.

Детская площадка в пномпеньском парке.

Велорикша — распространенный вид транспорта в кампучийских городах.

Первые свободные выборы. Перед началом голосования.

На территории Национального музея в воскресенье.

Ангкорват. Вид со второго яруса.

Галереи Ангкорвата, бывшие книгохранилища.

На подступах к храму.

Стены и башни священного Ангкорвата.

ЗА ПЕРЕЕЗДОМ через железную дорогу к западу от Сисопхона на месте бывшей сельскохозяйственной фермы Туолсамронг разместился пункт по приему возвращенцев. Начальник пункта Ун Сами, 30-летний человек, производящий впечатление убежденного аккуратиста благодаря своей манере вежливо и точно сообщать интересующие нас сведения, сказал, что сейчас в Туолсамронге находится 653 человека, из них 205 женщин и детей. Пункт создан в январе 1981 года и действует по сей день. Количество содержащихся в нем людей непостоянно. Трудно заранее планировать поток возвращающихся.

— Больше двух месяцев тут никто не задерживается,— учтиво разъяснял Ун Сами.— На этот срок и рассчитаны лекции, которые должны прослушать люди, долгое время не имевшие правдивой информации с родины или получавшие ее в искаженном виде. Ведь полпотовская пропаганда, радиостанция «Голос демократической Кампучии» изо дня в день пытались отравить их сознание, запугать, внушить мысль, что здесь их ждут голод, тюрьмы и каторга. Они распространяют небылицы о терроре, якобы царящем в НРК. Поэтому мы считаем необходимым сначала ознакомить людей с изменениями, происходящими в нашей стране, с политикой правительства. Кроме того, надо дать им возможность прийти в себя, оглядеться, найти родственников. Получив документы полноправных граждан НРК, они разъезжаются по провинциям и городам. Их обеспечивают запасом продовольствия на первое время.

Мы шли мимо длинных зданий (раньше, как мне сказали, в них размещались лаборатории селекционной станции) и заглядывали внутрь. На всем лежал отпечаток походного быта, неустроенности временного жилья. И личные вещи, и стянутые в тугие узлы зеленые пластиковые гамаки, вобравшие пыль чужих дорог, ставшие в Кампучии своеобразным символом изгнания и бродяжничества, коптящие на задворках очаги, взгляды, полные надежд и ожидания, несмелые еще, робкие, будто виноватые улыбки — все говорило о нелегкой судьбе этих людей. Им, наверное, и самим не верилось, что все самое худшее позади.

— Хотите с кем-нибудь из наших воспитанников побеседовать?— предложил Ун Сами.— Тогда пойдем в класс, где идут сейчас занятия по политграмоте.

Класс оказался под широким тентом, натянутым между деревьями, под которым на земле сидела аудитория. Преподаватель по конспекту читал лекцию «О задачах кампучийской революции», все проникновенно внимали его монотонному голосу. Ун Сами поднял одного из первого ряда и пригласил отойти с нами в сторону.

Перед нами стоял симпатичный парень, и как-то язык, наверное, не повернулся бы назвать его «полпотовцем», кем он был всего несколько дней назад. Слово-то приобрело ругательный оттенок. Зовут Пра Ян, 30 лет, родом из провинции Кампот. До 1975 года был студентом. Потом зачислили в армию, работал на восстановлении нефтеперерабатывающего завода в Кампонгсаоме, разбитого американской авиацией в мае 1975 года, потом снова стал солдатом... Видно было, что парень говорил не таясь, но мне как-то трудно было однозначно определить его, что называется, социальную принадлежность.

— Дело в том, что Пол Пот перемешивал нас то и дело. Бросали из одного района в другой, переводили в рабочие, заставляли пахать землю, убирать урожай,— растолковывал Пра Ян.— Полпотовская армия насчитывала 23 дивизии, и большинство солдат числилось в трудовых ротах.

К 1979 году он стал командиром такой роты. Затем отступление за кордон, прозябание в лагерях. За эти годы Пра Ян успел сменить несколько мест. Жил в «Пномчате», в лагере «007», в «Нонгчане», «Ансила». Последний контролируется «Серейкой», сонсанновской военизированной организацией, называющей себя теперь «Национальным фронтом за освобождение кхмерского народа».

— Когда пошли разговоры об объединении военных сил и создании «коалиционного правительства», начальники лагерей расценили это как посягательство на их права и самостоятельность,— говорил Пра Ян.— И с образованием «коалиции Сианук — Сон Санн — Кхиеу Самфан» атмосфера постоянной вражды среди эмиграции накалилась еще больше. Они по-прежнему грызутся, как пауки в банке, наживаясь на крови простых кхмеров, набивая карманы золотом и долларами.

ПОДОШЛО время рассказать о так называемом «коалиционном правительстве демократической Кампучии», о тех, кто принял на себя «официально» руководство этим эмигрантским отребьем и пытается выступить от имени всего кхмерского народа на международной арене. Начнем с одного события, названного знающими толк в кампучийских делах журналистами «цирковым представлением».

Итак, представление давали в одном из фешенебельных отелей Сингапура 4 сентября 1981 года. Корреспондентская публика, съехавшаяся из близлежащих стран, жаждала увидеть любопытный аттракцион. Его устроители обещали показать «братание тигра, кобры и шакала», которых удалось наконец, как писали в газетах, загнать в одну клетку. В главных ролях выступали лидеры кхмерских реакционных группировок — Кхиеу Самфан, Сианук и Сон Санн.

— После двух лет упорной дрессировки,— шутили в кулуарах собравшиеся журналисты,— «заклятых друзей» выпускают на арену. Но что-то занавес не спешат поднимать. Может быть, спектакль отменяется. Прошло уже два с лишним часа.

Церемония подписания «совместного заявления из четырех пунктов» была назначена на 10 часов утра. Время приближалось к обеду, а двери, за которыми находились договаривающиеся стороны, оставались закрытыми. Но вот зажглись юпитеры, и к столу с разложенными на нем текстами заявлений вышли виновники «торжества». Сианук, изобразив на лице улыбку, похожую на гримасу, выступал под руку с Кхиеу Самфаном и Сон Санном.

— Их нужно было видеть,— рассказывал мне в Ханое австралийский журналист Уилфрид Берчетт,— впервые эти три антипода предстали на всеобщее обозрение. Даже со стороны была заметна фальшь в их поведении. Казалось, вот-вот начнут под столом пинать друг друга ногами. Возбужденность, с которой они только что ругались из-за окончательной формулировки своего короткого заявления, была видна невооруженным глазом. Говорят, что их насильно выставили в зал из комнаты переговоров, где они и до этого просидели два дня. Боялись, что публика начнет расходиться.

Устроители этого рекламного шоу в тот момент находились за кулисами, и, видно, им немало пришлось поволноваться. Сразу же после подписания заявления, где все вопросы по созданию «коалиции» отдавались на изучение специальному комитету, а «три лидера кампучийского сопротивления» клятвенно обещали избегать столкновений между собой или, во всяком случае, «воздерживаться от предания широкой огласке разногласий», на состоявшейся пресс-конференции Сианук сконфуженно признался: «Да, я говорил, что никогда не пойду на сговор с убийцами моих соотечественников, моих собственных детей и внуков. Но обстоятельства меняются, господа. Впрочем, от наших желаний до претворения их в жизнь долгий путь». Дальнейшие события показали, что он проделал этот путь морального и политического падения до конца.

Сон Санн, которого незадолго до этого Сианук называл ничтожеством, марионеткой в руках Таиланда, продолжал гнуть свое и заявил, что не отказывается от требования убрать из коалиции Кхиеу Самфана и других представителей полпотовцев. Нелепость оформлявшегося союза бросалась в глаза. «Тигр, кобра и шакал» при всех показывали друг другу зубы.

— Только за последние недели было четыре крупных столкновения между отрядами Сон Санна и полпотовцами в районе «Пномчата»,— рассказывал Пра Ян.— Мне пришлось самому участвовать в боях. Потеряли убитыми пятьдесят человек. Обстановка особенно накалилась, когда поползли слухи о создании единого командования, о придании войск Сон Санна в подчинение «красным кхмерам».

Примерно в это же время Сон Санн повторял на пресс-конференции в Сингапуре свою любимую поговорку: «Прежде чем посылать меня в клетку с тигром, вы должны мне дать большую палку». К кому были обращены эти слова? В первую очередь, конечно же, к его покровителям в Вашингтоне. Ведь это с помощью ЦРУ он получил через Сингапур оружие и снаряжение для своих командос, это американские инструкторы натаскивали в лагерях его головорезов, обучая искусству диверсий и методам борьбы в джунглях. По разным данным, численность его войск оценивается в 7—9 тысяч.

— В боевом отношении они явно слабее полпотовских формирований,— продолжал Пра Ян.— В этом я не раз убедился. Но они сейчас едины в стремлении удерживать под своим контролем как можно больше беженцев. Ведь от этого зависят размеры предоставляемой западными странами военной и финансовой помощи. В зоне сонсанновских лагерей находятся около ста тысяч человек. Под контролем полпотовцев — в два раза больше. Единственное, что я прошу у народной власти,— доверить мне оружие и дать возможность воевать против этих негодяев. Они недостойны нашего народа.

После сингапурской увертюры не спевшееся еще трио «тигр, кобра и шакал», поручив дорабатывать детали соглашения подручным, втайне друг от друга ведут переговоры со своими покровителями, пытаются выторговать каждый для себя условия получше. Посол США в Пекине Ленард Вудкок продолжает уговаривать Сианука пойти на официальный союз с Пол Потом. Бывший принц ездит из одной западной страны в другую, «прося совета у своих друзей».

Более четырех месяцев проводит в США, Канаде, Франции, Англии и ФРГ Сон Санн, стремясь заручиться поддержкой в политическом и военном плане. В январе 1982 года ему позволяют открыть в Париже информационное бюро «национального фронта», чтобы привлечь внимание печати к его персоне. Но уже мало кто из газетчиков проявляет интерес к этой фигуре. Добравшись однажды до швейцарской газеты «Журналь де Женев», Сон Санн уверял корреспондента: «Можете мне поверить, мы не сидим сложа руки. Мы начинаем нашу партизанскую войну...» Это хвастливое заявление вызвало только улыбку у людей, знающих истинное положение дел.

Завилял хвостом, словно нашкодивший пес, и Иенг Сари. На встречах с журналистами он призывает «не драматизировать события и забыть прошлое». Прибыв в Осло, говорит: «Наши интересы совпадают с интересами Запада. Если Запад намерен заменить нас кем-нибудь из других лидеров, мы не возражаем против этого». Плевки и оскорбления в свой адрес принимает как должное, не краснея.

Заключительный акт спектакля, начатого в Сингапуре, был разыгран 22 июня 1982 года в Куала-Лумпуре. Палка, о которой мечтал Сон Санн, оказалась о двух концах. Ею загнали в одну клетку и Сианука, и полпотовцев, и самого лидера «национального фронта». По указке эмиссаров из Вашингтона и стран АСЕАН марионетки поставили свои подписи под декларацией о создании так называемого «коалиционного правительства демократической Кампучии».

Новоиспеченное «правительство», не имеющее ни территории, ни поддержки от населения, как было записано в декларации, должно состоять из «внутреннего кабинета», в котором Сианук получал кресло президента, Сон Санн — премьер-министра, а Кхиеу Самфан — вице-президента и ответственного за внешнюю политику. Кроме этого, создавалось еще четыре «координационных комитета» — по вопросам финансов, обороны, культуры и образования, здравоохранения и социальных проблем. В них соответственно вошли Иенг Сари, Бур Хел и Бур Сай; Ин Там, Ин Чоде и Сон Сен; Чоу Вэй, Чак Сарун и Тун Рин; Тьюнн Тиоен, Бу Кен и Нородом Чакрапонг.

В данном списке немало знакомых имен. Прежде всего — это представители «красных кхмеров»: известный всем Иенг Сари; Сон Сен — личный друг Пол Пота, занимавшийся вопросами обороны в его правительстве до 1979 года; Тьюнн Тиоен — один из трех братьев, входивший в группу «молодых интеллектуалов» в Париже, а потом близкий соратник Пол Пота в войне против лонноловского режима; Тун Рин — отвечавший за «перестройку просвещения в Кампучии по революционному типу».

Из сторонников Сианука можно выделить, пожалуй, Ин Тама — бывшего некоторое время премьер-министром при Лон Ноле. Тот самый Ин Там, который в конце 1973 года подал в отставку со своего поста. Нородом Чакрапонг — родственник Сианука; двое других — Бур Хел и Чак Сарун — мало известны.

СТОРОННИКИ Сон Санна проявили себя в прошлом как активные деятели военизированной эмигрантской организации «Кхмер Серей», находившейся на содержании ЦРУ. Проводя напрашивающиеся в данном случае исторические параллели, западная печать вспоминала основателя этой организации — Сон Нгок Тханя, премьер-министра Кампучии первой половины 40-х годов. Личность, заслуживающая внимания. Несколько слов о нем. После того как в октябре 1945 года на Почентонге высадился десант французской пехоты под предлогом разоружения японских гарнизонов, Сон Нгок Тхань был арестован вместе со своим правительством по приказу французского генерала Леклерка и выслан во Францию под надзором полиции.

Осенью 1951 года французские власти, учитывая антикоммунистические настроения Тханя, вернули его в Кампучию, надеясь, что он может им быть полезен. Но Тхань недолго оставался послушным колониальным властям. Его тайная мечта — безраздельная власть. Выступая против национально-патриотического движения Кхмер Иссарак, он в то же время критикует французов и королевское правительство Сианука. В начале 1952 года Тхань начинает издавать газету «Кхмер Краук», которая стала рупором легальной оппозиции. Но публичных нападок на франко-кампучийский договор 1949 года колонизаторы стерпеть не могли и закрыли газету, велев арестовать ее издателя.

Спасаясь от репрессий, Тхань бежит из Пномпеня в Сиемреап, входивший тогда в состав «автономной зоны», где не было французских гарнизонов. Осенью 1952 года он вынужден был перебраться в Таиланд, где и занялся сколачиванием «Кхмер Серей» из числа националистически настроенных элементов правых группировок кхмерской эмиграции. В последующие годы он появляется в Южном Вьетнаме, где ведет вербовку наемников в штурмовые отряды. Целью этой организации он провозгласил захват политической власти в Кампучии с последующим изменением ее внутренней и внешней политики. Бравируя лозунгами антикоммунизма, Тхань и его сторонники выступали против развития политических связей Кампучии с социалистическими странами, что означало на практике отказ от политики нейтралитета.

В 1958 году Тхань и его единомышленник Сам Сари — бывший посол Кампучии в Лондоне — готовили антиправительственный заговор. К ним примкнули также лидеры бывших парламентских «кланов», потерявшие свои депутатские мандаты во время последних выборов. Заговорщики хотели присоединить страну к СЕАТО. Как сообщали кампучийские газеты, активную роль в подготовке переворота играл военный губернатор провинции Сиемреап Дап Чуон.

План операции по захвату власти разрабатывался в деталях в Бангкоке с участием агентов ЦРУ и сайгонской разведки. Он предусматривал организацию в стране политических беспорядков с последующим вторжением отрядов «Кхмер Серей» из Таиланда с целью отделения от Кампучии западных провинций и создания на их территории «временного правительства» во главе с Сон Нгок Тханем, Сам Сари и Дап Чуоном. В январе 1959 года заговор был раскрыт, Сам Сари удалось бежать в Южный Вьетнам, где он открыто примкнул к «Кхмер Серей». А когда сиануковская полиция захватила штаб-квартиру Дап Чуона в Сиемреапе, в ней был найден склад американского оружия, боеприпасы и документы, подтверждающие вмешательство США во внутренние дела Кампучии. Там же были схвачены два офицера сайгонской армии, передававшие шифрованные телеграммы. Сианук осудил тогда Соединенные Штаты за их пособничество заговорщикам, перед которыми стояла задача установить в стране марионеточный режим наподобие южновьетнамского.

В начале 60-х годов «Кхмер Серей» резко активизирует подрывную деятельность против Кампучии с территории Южного Вьетнама. Получая поддержку ЦРУ, она засылает внутрь страны диверсантов. Осенью 1963 года эта организация с ведома и одобрения США устанавливает на границах Кампучии мощную радиостанцию, которая начинает вести антиправительственные передачи.

При лонноловском режиме организация «Кхмер Серей» легализуется и еще больше укрепляет свою структуру, получая щедрую поддержку от Соединенных Штатов. Ее кадры проходят подготовку в ЦРУ, за пределами страны и внутри создается глубоко законспирированная сеть шпионских гнезд. Лидеры «Кхмер Серей», поддерживая в политическом плане марионеточный режим Лон Нола, выступают с позиций ярого антикоммунизма. Перед вступлением «красных кхмеров» в Пномпень многие из них находят убежище за рубежом. Но через несколько лет они волей событий оказываются бок о бок с полпотовцами.

И ВОТ теперь, сидя в одном логове на полном иждивении своих зарубежных покровителей, те и другие, казалось бы, должны понимать, что не время и не место сводить счеты. Но не могут удержаться от вражды, подогреваемой уже не «идейными соображениями», а давней лютой ненавистью друг к другу и неуемной алчностью. Хозяевам приходится долго и безуспешно унимать дерущихся. «Тигр» мстил «шакалу», а тот просил дать ему палку покрепче. Осенью 1979 года Сон Санну поступают первые партии оружия. Его начинают поднимать на щит как «нового оппозиционного лидера», способного уравновесить «это чудовище — Пол Пота». И пост премьера в так называемом «коалиционном правительстве» должен был придать Сон Санну важность. Полпотовцы, сознавая свое по крайней мере четырехкратное преимущество в военной силе, снисходительно пошли на то, чтобы отдать громкие правительственные титулы своим бывшим врагам. Но при этом они сохранили за собой право в любой момент выйти из «коалиции».

Символично, что Пол Пот начинал ломать, как он говорил, «становой хребет старой Кампучии» с того, что взорвал в Пномпене здание национального банка, основателем которого в свое время был Сон Санн. Последний как-то сетовал своим друзьям: «Попадись мы с вами в лапы «красных кхмеров» до января 1979 года, они бы вынули из нас печень». Старый финансист был, судя по всему, прав. Многих из бывших его сподвижников и членов кабинета в сиануковском правительстве постигла такая участь. И сейчас он чувствует себя отнюдь не спокойно в объятиях Пол Пота. Впрочем, это ему не мешает воевать против своего народа, жечь мирные села, убивать детей, женщин точно так же, как делают это полпотовцы. Он даже предложил им совместными усилиями прорваться на южное побережье Кампучии, где в случае успеха можно было бы захватить плацдарм и рассчитывать на поддержку с моря.

НО ДАВАЙТЕ снова вернемся в Сисопхон, его окрестности, куда нас привела беспокойная корреспондентская работа, где мы приобрели новых друзей, знакомых, и продолжим наш путь по нелегким дорогам провинции Баттамбанг.

...От Сисопхона шоссе узкой лентой побежало на запад. Мы движемся в прежнем порядке, сохраняя установленную начальником сопровождения лейтенантом Сейем дистанцию. Сей сидит в кабине первого грузовика и, преисполненный ответственности и чувства ратного долга, сосредоточенно смотрит вперед. У него рация, с помощью которой поддерживается связь с постами наблюдения и штабом пограничных войск сисопхонской зоны. Дорога довольно оживленная, и даже не верится, что здесь, в этой тихой местности, может таиться где-то опасность. Едут навстречу автомобили, позвякивают колокольцами разукрашенные красными лентами двуколки, катят на велосипедах и «хондах» жители окрестных сел. На некрутом повороте стоит щит с надписью: «Сиемреап». Стрелка показывает направо. В этом месте встречаются две крупнейшие автомобильные артерии Кампучии — дорога № 5, по которой мы едем, и дорога № 6, идущая на восток вокруг озера Тонлесап, через Сиемреап и Кампонгтхом в Пномпень. Наш путь лежит дальше в противоположную сторону — к границе.

В восьми километрах от нее, за деревней Нимит, нас останавливает армейский патруль. Капитан Сей выскочил из кабины и о чем-то переговаривается с солдатами Народной армии. Район оцеплен, саперы исследуют местность. Подойдя к нам, люди в зеленой форме рассказывают, что ночью здесь шел бой. Полпотовцы, применив свою воровскую тактику, под прикрытием темноты углубились в кампучийскую территорию и пытались подойти к деревням. Но передовые заставы погранвойск дали бандитам достойный отпор.

Как обычно, нападение поддерживалось с той стороны огнем артиллерии. Снаряды и ракеты беспорядочно рвались вокруг деревни на рисовых полях. Семь ракет взорвались на рыночной площади и во дворах крестьянских домов. Погибли два человека, пятеро получили ранения. Разрушено несколько построек, убиты три буйвола.

— Таков итог одного ночного налета,— утерев потное лицо, сказал начальник местной полиции Сон Киен. Он пригласил нас пройти вместе с ним по улице и посмотреть следы преступной акции.

За рядом высоких деревьев, которыми, видно, и ограничена вся растительность в округе,— дальше, за полями расстилается безлесая саванна, ощетинившаяся колючим кустарником, карликовыми банановыми деревьями и пучками одеревеневшего от засухи камыша,— находится центральная площадь. По ее периферии протянулись шеренги низкорослых хибар, торговых лавок, миниатюрных харчевен. Нам показывают воронки от взрывов, изрешеченные осколками стены, поврежденные предметы домашнего быта. Сон Киен называет время атаки, количество взрывов, рисует в воздухе траекторию полета снарядов и осколков. У трех соседних хижин перебиты свайные подпорки, и тростниковые крыши косо уткнулись в землю. Воронки не очень глубоки, их можно легко перепрыгнуть, а вырванные куски земли, разбросанные по сторонам, похожи скорее на осколки гранита. Утрамбованная тысячами ног и прокаленная горячим солнцем земля даже не поддается фугасу.

Босоногие мальчишки тащат к нам располосованный корпус 107-миллиметровой ракеты, убившей вчера хозяина овощной лавки. На тыльной стороне выбиты два иероглифа и стоит номер «Н12-75». Сон Киен ведет нас в свой кабинет, расположенный рядом с базаром в небольшом дощатом доме. Перед входом на крыльце сколочены две длинные лавки, на которых расселись ходоки. Начальник полиции кивнул своему заместителю, велев разобраться, с чем пришли эти люди, а сам занялся с нами. Как водится в таких случаях, докладывает обстановку. Община Нимит включает в себя пять крупных деревень. Мы находимся в центральной усадьбе, что раскинулась по обеим сторонам от дороги № 5. Видимо, расположение деревни и определило ее статус, хотя в соответствии с административным делением она носит название «Нимит-2». Деревня под номером 1 находится в пяти километрах севернее. Нимит-2 является и самой большой по численности населения. В ней проживают 2215 человек. А всего в общине Нимит насчитывается шесть тысяч жителей.

Сон Киен раскрывает карту, где жирной чертой отмечена граница, и показывает места сосредоточения полпотовцев и подразделений «Серейки».

— В последнее время,— говорит он,— враги стали координировать свои действия. Это заметно по их тактике. Вчера, например, перед тем как полпотовцы полезли в лобовую, тремя километрами севернее бандиты из «Серейки» предприняли отвлекающий маневр. Они открыли огонь из пулеметов по нашим позициям. Артобстрел длился два часа в полосе около десяти километров, но особенно интенсивным был в районах деревень. Наши войска хорошо изучили их повадки, и, как правило, мы заранее знаем, где ждать налетчиков.

Глядя на карту, лучше представляешь себе обстановку в районе, где находишься. И на те далекие рощицы, высотки, ложбины начинаешь смотреть с точки зрения их полезности в военном деле, при этом замечаешь, что уже мыслишь категориями специалиста по военной тактике, с которой приходилось иметь дело на занятиях в институте и в армии. Сисопхонская долина широким клином вдается в поднимающиеся на западе горы. С юга в нее упираются отроги Краваня. Темные невысокие вершины иззубрили горизонт там, где смыкаются границы двух государств, где засели выброшенные за пределы Кампучии банды убийц и насильников.

— Ведь кроме открытых вооруженных акций,— говорит Сон Киен,— они применяют и тайный террор, диверсии. Бандиты, действуя в одиночку или мелкими группами, убивают партийных активистов, требуют от крестьян не выполнять распоряжения народной власти, вручают насильно жителям документы граждан так называемой «демократической Кампучии», оружие и приказывают хранить его до наступления «часа икс». В случае отказа грозят расправой. Обещают вернуться и проверить. Конечно, с помощью сил местного ополчения и общественности мы успешно справляемся с задачей обеспечения безопасности, но напряженность, как видите, в районе сохраняется.

Раненых мы посетили в госпитале. Главврач Иенг Янг, медик из Сисопхона, показывая палаты и больных, поведал, что госпиталь был построен несколько лет назад и в нем лечились полпотовские солдаты, воевавшие против Таиланда. Десяток деревянных топчанов, застеленных циновками, составляли весь «коечный фонд». На одном лежала женщина с перевязанным плечом. Зовут ее Чом Ранти. Она рассказала, что минувшей ночью спала в своей лавке вместе с грудным ребенком. Осколок пробил деревянную перегородку и попал в плечо. Санитары вовремя оказали первую помощь. Другая раненая — крестьянка Мек Кхон — была доставлена в тяжелом состоянии с окраины. У нее перебита нога. Дома осталось трое детей. Мужа убили полпотовцы в 1978 году. Вот еще одна женщина — по имени Чап Неанг. Ей осколок задел голову. Живет тоже на краю села. Двое детей, ведет хозяйство вместе со старшим братом. В дождливый сезон, как и все крестьяне, заняты на рисовых полях, а сейчас кормятся торговлей, разведением свиней, домашней птицы.

— Они особенно лютовали в пору уборки урожая,— говорит Чап Неанг.— Тогда обстрелы и налеты случались чуть не каждый день. Пытались запугать нас, заставить покинуть эту землю, бросить неубранный урожай. И напрасно они называют себя «борцами за свободную Кампучию». Никто не верит ни единому их слову, не боится их угроз и провокаций. Когда только они оставят нас в покое...

В палатах было жарко и душно. Воздух, пропитанный запахом йода, крови и человеческого пота, кружил голову. Хотелось пить. В сопровождении Иенг Янга мы вышли на улицу. Доктор, оставив халат в аптеке, все имущество которой умещалось на трех полках с пузырьками, банками, перевязочными пакетами, среди которых я заметил бинты со знакомой советской упаковкой, продолжал рассказывать.

Этот пункт служит в основном для приема раненых мирных граждан, которым требуется оказать срочную помощь. Тяжело больных отправляют в город, где имеется поликлиника. Кроме того, в уезде действуют передвижные медицинские пункты. Они проводят профилактику малярии и других заболеваний, способных в условиях тропического климата вызвать эпидемию.

— А раненых по-прежнему поступает много,— говорит Иенг Янг.— Порой не хватает места в палатах. Несложные операции стараюсь делать сам, многие пациенты лежат у себя дома. Сейчас надо ехать на осмотр.

Мы попрощались с больными, их врачом и отправились на встречу с воинами пограничниками. Часть стояла за околицей и располагалась в длинном бараке, обнесенном колючей проволокой. Вокруг прорыты ходы сообщений, окопы для стрельбы, с западной стороны на пригорке выпирала из земли шляпка бетонного дота. Командир части, капитан Клай, перетянутый портупеей кхмер с добрым, мужественным лицом, принял нас очень радушно.

— Если в целом страна живет мирной, спокойной жизнью,— говорил он,— то этого нельзя сказать о тех, кто охраняет ее покой. В бой приходится вступать часто. Бойцы в основном молодые, но уже обстрелянные. В первые годы, когда наша армия только создавалась, большую помощь мы получали от друзей по оружию — вьетнамских добровольцев, выполняющих в Кампучии свой интернациональный долг. Теперь по мере накопления боевого опыта и укрепления своих рядов кампучийские вооруженные силы берут на себя все большие участки фронта, обеспечивая безопасность страны.

Откуда-то издалека вдруг донеслось эхо взрыва, похожее на гром уходящей грозы. Мы поднялись на шероховатую крышу бетонированного дота, и в бинокль я разглядел вдали черное дымное облако, повисшее в воздухе. Через степь в нашу сторону мчался бронетранспортер, за ним стелился во всю длину пути густой шлейф пыли. Приближенные к нашим глазам десятикратным увеличением диоптрических стекол, по проселку бежали люди, размахивая руками, метались в беспорядке напуганные быки, но капитан Клай с большой долей уверенности сказал:

— Опять кто-то подорвался на полпотовской мине. Судя по всему, это случилось не на самой дороге. Видите, там кустарник. Дорога в соседнюю деревню проходит правее, а мина взорвалась в нескольких метрах от нее. Значит, или саперы недосмотрели, или кто-то из крестьян нарушил правила передвижения, был невнимателен к указателям.

Из подъехавшего бронетранспортера вылезли солдаты и рассказали, что один возница на двуколке, нагруженной мешками с рисом, наехал на поставленную за кустами противотанковую мину. Есть предположение, что он задремал в пути, и быки, почувствовав неуправляемость, приняли чуть в сторону пощипать травы. Саперы успели к нынешнему утру проверить только основные дороги, подъезды к селениям, мосты.

Главная работа у них впереди, когда с приходом дождей начнется пахота. Нужно будет прощупать каждый метр обрабатываемого поля, каждую бровку.

Рукою младенца

КАМЕННЫЕ головы слонов, венчавшие парадные ворота, казались спящими. Сорванные с петель металлические решетки валялись среди обломков статуй Будды, демонов с изуродованными ликами. Из этого хаотического нагромождения останков некогда прекрасных скульптур в сухой траве мелькнула вдруг грустная, одна из шестидесяти четырех загадочных улыбок Байона. Я подошел поближе, раздвинул клочья сена и встретился со взглядом, выражавшим презрение.

Босоногие ребятишки лазали по горе битых изваяний, в ветвях раскидистых деревьев пели птицы, двор, уставленный буддийскими алтарями, заливало солнечным светом. Из темного проема пагоды с остроконечным шпилем вышел человек и направился к нам, протягивая в приветствии руку. Это был Фантин Квантхин, смотритель музея древней кхмерской культуры, который только начал создаваться здесь.

— То, что вы видите,— с ходу начал экскурсию наш гид,— мы застали после ухода полпотовцев. Впрочем, в некоторых местах порядок уже наведен. Сейчас приступаем к ремонтным работам.

Мы вошли в просторный зал с прокопченными стенами, на которых еще местами можно было различить отдельные фрагменты картин. Сажа плотным слоем легла на потолок, казавшийся тяжелым черным монолитом, нависшим над нашими головами. На облупленных пьедесталах сохранились каменные и бронзовые линги[7], обезглавленные фигуры. Реставраторы надстраивали леса, а плиточный пол был завален известкой, бидонами с краской.

Этот музей, построенный в 50-х годах, считался вторым по величине и экспозиции после Пномпеньского. Здесь были представлены образцы древнего кхмерского искусства, собранные из старинных храмов северо-западной части Кампучии. В свое время он числился в туристских справочниках как одна из крупнейших достопримечательностей Баттамбанга.

— Нет, пожар здесь не бушевал,— отвечая на мой вопрос, сказал Фантин Квантхин.— В музее полпотовцы устроили нечто вроде детского приюта. Вон в том углу находилась кухня. Котел для рисовой похлебки вы видите перед собой. Мы его приспособили для раствора.

Кухня помещалась за небольшим портиком между статуями Ханумана и Раваны, вернее, тем, что осталось от храброго предводителя обезьяньего войска и мифологического злодея. Очаг был выложен из кирпичей и топился по-черному. Обгорелые стены потрескались. Мне как-то живо представилась обстановка этого зала, наполненного детьми, в углу полыхающий огонь, сотни голодных глаз, с жадностью смотрящих на котел, и одетый в посконную рубаху начальник с черпаком в руках.

— В этом приюте,— рассказывал Квантхин,— содержалось более трехсот детей. Их родители были угнаны на поля и рытье каналов, свидание почти не давалось. Детей привозили из разных уездов. Дядькой у них был полпотовский офицер, который занимался обучением уставу «Ангки лоэу». Много ребят умерло от болезней, истощения и побоев. Их закапывали прямо во дворе. До сих пор находим в разных местах детские скелеты. Содержались здесь и немощные старики. Они обязаны были присматривать за младенцами. Но какой тут мог быть уход, когда даже воды для питья, которую таскали из Сангке, не хватало. Отлучаться за пределы ограды было запрещено.

В это время с улицы вбежала ватага мальчишек и с визгом рассыпалась вдоль стены, образовав длинную шеренгу. Квант-хин, с укоризной глядя на них, слабо улыбался. В дверях появился еще один подросток с палкой и что есть мочи заорал: «Да здравствует великая Ангка!» Дети, вытянув руки по швам, натужными голосами вторили «воспитателю».

— До сих пор играют в уроки политической грамоты,— сказал мой собеседник.— Вон, полюбуйтесь, на панелях что они рисуют...

Среди рисунков, нацарапанных нетвердой детской рукой на грязной штукатурке, мне предстали нехитрые, но поражающие своим натурализмом сюжеты из недавнего бытия этих сирот. Вот верзила в черной форме поднял за ногу ребенка и бьет его головой о дерево. На другом изображена очередь за едой к тому самому котлу, который валялся теперь у нас в ногах. Вот снова сцена экзекуции: старик заслоняет собой малышей, а полпотовец лупит его прикладом.

— Эти ребята,— подошел к нам один из рабочих,— почти каждый день приходят сюда играть в свои игры. Видать, крепко засело в памяти.

ДЕТИ Кампучии... Страшно подумать, что ждало их впереди, не будь свергнут режим геноцида с его гнусной «теорией» раздельного воспитания «граждан нового типа». Среди многочисленных инструкций и постановлений, которые выходили из-под пера полпотовских «теоретиков», встречаем немало бреда по части «семьи и общества», советов, как лучше провести «коренную ломку отсталых семейных отношений».

Как-то в Пномпене мне довелось встретиться с кампучийским социологом Ванди Каоном. Мы сидели в одной из комнат столичной мэрии и говорили о ходе расследования преступлений полпотовской клики. Во всех провинциях страны еще продолжали работать следственные комиссии[8]. Ванди Каон принимал в этом активное участие, и его доклады заслушивались на трибунале, приговорившем Пол Пота и Иенг Сари заочно к смертной казни. Он много рассказывал о своей личной трагедии, о том, как работал над составлением обвинительного выступления. На трибунале его доклад проходил под № 2.4.01. Приведем некоторые выдержки из этого документа.

«...Согласно исследованиям, проведенным пномпеньским доктором Нут Савоэном, физический и умственный потенциал детей, родившихся в полпотовских резервациях, уже никогда не достигнет нормы. Основательно подорвано здоровье тех подростков, которым тогда не было 15 лет. Их заставляли работать как взрослых: они безропотно строили плотины, рыли каналы, прокладывали дороги под палящими солнечными лучами. Многие из них умирали в тяжелом лихорадочном бреду. Заброшенные в отдаленные малярийные районы на строительство плотин, дети плакали каждый вечер, сбиваясь вместе в хижинах, не защищенных от дождя и ветра. Маленьких никогда не кормили досыта под тем предлогом, что они недостаточно участвовали в общественных работах».

Уничтожив города и покончив таким образом «единым махом» с классами, задачу подготовки поколения нового типа предполагалось решить не менее радикально и просто. У родителей, относящихся ко второй и третьей категориям[9], детей отбирали с пятилетнего возраста в общие центры на воспитание в духе «коллективизма и преданности Ангке лоэу» — верховной полпотовской организации. В начале 1977 года в указе, подписанном Кхиеу Самфаном, главой государственного президиума демократической Кампучии, говорилось о создании таких центров во всех шести военных зонах, на которые была разбита страна в соответствии с новым административным делением.

«Наши дети не играют с игрушечными машинами, корабликами и игрушечными ружьями,— говорил Кхиеу Самфан.— Они счастливы, что могут помогать старшим, прогоняя воробьев с полей, чтобы они не склевали урожай, ухаживая за буйволами и другим скотом, собирая навоз, помогая строить дамбы и плотины, рыть водохранилища и канавы». В подготовленном им постановлении Постоянного бюро ЦК от сентября 1978 года указывалось: «Семья строится на принципах Ангки, исходя из политико-идеологических соображений».

Там же говорилось, что дети — это «опора нового общества и посему должны пользоваться определенными привилегиями по сравнению со взрослыми». Но привилегии нужно было оправдывать «настойчивым упорством в работе, качеством и количеством произведенного труда».

— Нам внушали, что Ангка позаботится о наших детях, освободит их от буржуазных пережитков,— рассказывали на встрече с журналистами в Ассоциации женщин Кампучии вдовы, потерявшие своих сыновей и дочерей.— Нас, считавшихся неисправимыми, занесли в списки «враждебно настроенных». Поэтому все контакты с детьми строго запрещались.

На самом же деле в условиях управленческого хаоса и неразберихи в лагеря отправлялись дети безо всякой системы и отбора, независимо от возраста и категории родителей. Это походило на систему детских концлагерей по типу фашистских, которые создавали гитлеровцы в Европе в годы второй мировой войны. «Степень зараженности чуждой моралью и идеологией тем выше, чем старше ребенок из города,— говорилось в одной инструкции.— Пятилетнего можно исправить, восьмилетнего — трудно, тринадцатилетний практически безнадежен. Это потенциальный оппозиционер. Доверять ему нельзя».

— Когда полпотовцы бежали из Баттамбанга,— говорит Фантин Квантхин,— детей, которые содержались здесь, оставили. Они разбрелись по пустынному городу в поисках какой-нибудь еды. По решению народного комитета города в первые же дни после освобождения создали детский дом. Многие возвращавшиеся жители брали сирот к себе. Никто этому не препятствовал.

НАРОДНАЯ власть проявила поистине трогательную заботу о маленьких гражданах новой Кампучии. Уже в январе 1979 года издан декрет об организации по всей стране сети государственных детских учреждений, школ-интернатов. Была объявлена общенациональная кампания по усыновлению сирот. А их в Кампучии насчитывалось около четверти миллиона.

Помочь своим кампучийским сверстникам взялись и пионеры из социалистических стран.

Однажды в Пномпене мне пришлось присутствовать на одной церемонии. В детский дом № 2, где жили 540 сирот в возрасте от 4 лет до 10, поступила посылка с подарками от украинских ребят из Хмельницкой области. Одежда, игрушки, письменные принадлежности были куплены на средства, собранные учениками одной школы. Вручая посылку, советский врач Виктор Александрович Никитин, руководитель группы советских медиков, работавших в Кампучии по линии Красного Креста, сказал, что этот скромный дар является выражением чувства дружбы и солидарности пионеров Советского Союза с детьми молодой республики.

Нас, иностранных корреспондентов, приезжавших в кампучийские города и села в то труднее время, когда у многих не было еще и крыши над головой, а по дорогам еще тянулись к родным очагам беженцы, удивляло, что в стране нельзя было встретить беспризорных. Одни объясняли это древним обычаем кхмеров брать маленьких под защиту и опеку взрослых, другие видели в массовом проявлении доброты и ласки реакцию на ужасы и страдания недавнего прошлого, третьи отмечали своевременность и эффективность действий властей по ликвидации беспризорности. Так или иначе, юные граждане Кампучии стали поистине привилегированным классом республики. Для них делалось все необходимое, и делается в первую очередь.

В конце декабря 1979 года мы с корреспондентом ТАСС Александром Минеевым, собирая материал к первой годовщине освобождения, оказались в Кампонгсаоме, где в то время стоял советский теплоход «Любовь Орлова» с бригадой докеров из Ванино, Находки, Корсаково и Владивостока. Наши портовики работали на разгрузке судов, помогали оборудовать причалы, обучали различным профессиям кампучийцев. Приятно было на берегу Сиамского залива увидеться со своими соотечественниками. Мы уже подумывали, не принять ли их предложение и не отметить ли наступление Нового года на горячем пляже, но в Москве ждали статей уже в первых числах января, а самолетов из Пномпеня в Хошимин в эти дни не предвиделось. Последний уходил 30 декабря.

Главный инженер порта Ли Киу, водя нас по пирсу и набережной, показывал складские помещения, где еще оставались не вывезенные полпотовцами гаубицы и минометы, перечислял, что успели сделать советские докеры. Они проложили водопровод от насосной станции к причалам, выполнили промеры глубин в акватории, поставили электростанцию, оборудовали гараж, ремонтные мастерские... В общем, наполнили порт жизнью.

— Мне хочется вам показать еще один объект, который, хоть и не имеет прямого отношения к порту, но глубоко символичен,— сказал Ли Киу, когда мы уже заканчивали беседу.— Это детский дом имени «Кхмеро-советской дружбы».

Неподалеку от берега, с дороги № 4, уходящей на Пномпень, мы свернули вправо в ворота, за которыми простирался большой пустырь. На нем средь зарослей кустарника высились деревянные постройки различных типов и размеров. В центре этого ансамбля помещалось длинное здание, из которого доносился стук молотков и визг пил. На месте старой брошенной школы отстраивался интернат для 250 детей. Михаил Федорович Робканов, начальник экспедиции советских докеров, шагая через разложенные балки, показывал, где будут столовая, учебные классы, игровые комнаты. Стройматериалы — кровельное железо, краску, древесину взяли с советских судов, заходивших в порт. Местные жители, узнав об инициативе советских докеров, горячо принялись им помогать. Кто нес с собой мебель, посуду, кто школьные принадлежности...

— Мы никогда этого не забудем,— говорил нам пожилой кхмер Рос Марей, ладивший оконную раму.— Не забудут и дети, которые поселятся здесь. Страна Советов останется для них навсегда страной добрых и бескорыстных людей.

И теперь, когда советские моряки, совершая тысячемильные плавания по океанам, бросают якоря в Кампонгсаоме, они обязательно заходят навестить своих «подопечных». Встречи неизменно бывают радостными. А наступает пора прощаться, проводить друзей из далекой и большой страны, на причал гурьбой высыпают все обитатели детского дома имени «Кхмеро-советской дружбы».

...Странное чувство не покидало меня, когда я один бродил по двору музея среди изуродованных фигур древних статуй и не успевших еще зарасти детских могил. Не выходило из головы, что я нахожусь на месте, где разыгрывался самый гнусный акт кампучийской трагедии. Одна и та же рука уничтожала одновременно и прошлое народа, и его будущее.

Спрыгнув с ветки цветущей магнолии на землю, обезьяна подскочила к зазевавшемуся парнишке, вырвала у него из рук осколок зеркала и так же по-воровски ускакала на дерево. Поднялся страшный шум. Игра продолжалась. В веселых глазах детишек сверкало солнце.

По кровавому следу

НА ОКРАИНЕ Пномпеня, там, где проспект Сон Нгок Миня встречается с дорогой № 1, уходящей через Бассак и восточные провинции во Вьетнам, в зелени тенистых деревьев стоят трехэтажные корпуса бывшего лицея Туолсленг. До января 1979 года это название мало что говорило даже коренным жителям столицы. Но вскоре после освобождения Пномпеня оно обошло все газеты мира, встав в один ряд с такими словами, как «Бухенвальд», «Майданек», «Заксенхаузен»... В классах бывшего лицея по личному распоряжению Пол Пота были оборудованы камеры пыток.

Говорят, что Пол Пот, любивший искать во всем скрытую символику, остановил свой выбор на Туолсленге не случайно. В молодости он тоже имел отношение к просветительской деятельности. Это было, когда, не закончив курса обучения в Париже, он вернулся домой и некоторое время преподавал историю в одной из школ. Его жена Кхиеу Поннари, видимо, больше преуспевшая в науках, по возвращении вместе с ним из Франции смогла получить место в престижном лицее Сисоват. Пол Пот же, тогда еще Салот Сар, не выдержал конкурса на преподавателя истории в Туолсленге и вынужден был довольствоваться частной школой. И когда речь зашла об обзаведении собственной тюрьмой, Пол Пот, не раздумывая, злорадно показал на Туолсленг.

— Таким образом,— говорил мне старый учитель Нут Тхан в Пномпене,— он отомстил за унижения и насмешки, которым подвергался со стороны коллег из-за своего невежества, и выразил презрение к «буржуазным методам образования».

С тех пор Туолсленг становится любимым домом диктатора. Он часто выезжает туда в сопровождении телохранителей, часами сидит в комнате номер 4 корпуса «А», где размещалась тюремная канцелярия, дает указания, присутствует на допросах и пытках. В инструкции, найденной среди брошенных документов и написанной собственноручно Пол Потом, содержались обширные рекомендации по внутреннему распорядку. В ней, в частности, отмечалось, что заключенные, попадая в камеру пыток, должны твердо знать: живым им оттуда не выбраться, а посему они быстрее избавятся от пыток, если дадут «правдивые показания и назовут сообщников». Однако ни в коем случае, подчеркивалось в циркуляре, не следует убивать их до получения такого признания.

Кто из журналистов, приезжавших в Пномпень, не писал о «Туолсленге» — не о лицее, а о тюрьме, ставшей потом музеем преступлений полпотовского режима. В стране, некогда привлекавшей туристов со всего света, после изгнания полпотовцев имелся только один действующий музей, остальные лежали в руинах или были разграблены.

Туолсленг начал принимать посетителей, когда на нем еще не было вывески. Над главными воротами, у которых под навесом из рифленого железа располагалась будка охранника, а вдоль криво поставленного забора тянулись ряды колючей проволоки, висела надпись на кхмерском и французском языках с названием лицея. Над забором высотой в два человеческих роста, словно виселицы, стояли перекладины с пропущенной по ним паутиной колючей проволоки. Галереи на всех этажах корпусов тоже были обтянуты проволочной сеткой. Экспонаты говорили сами за себя. Тупые топоры с засохшей на них кровью и прилипшими волосами, обрезки металлических труб, тяжелые мачете и мотыги, цепи и кандалы были подобраны в камерах, где в последний день полпотовцы добивали оставшихся заключенных.

Передовые отряды бойцов, освобождавшие город, обнаружили в казематах десятки трупов со вспоротыми животами, перерезанным горлом. Этих не успели занести в графу «выбыл». В регистрационных книгах значилось только время их поступления.

В Туолсленге велся аккуратный канцелярский учет арестованных. В анкетах, заполненных ровным почерком, отмечался возраст, профессия, образование, даты ареста и казни. Допросы начинались сразу же после ареста. Из узких каменных отсеков, на которые были поделены учебные классы, заключенных выволакивали в камеры пыток, приковывали цепями к голой железной кровати и пытали. Тюремные писари вели протоколы допросов. Дела подшивались в пухлые папки и складывались штабелями на полках канцелярии. За три с половиной года таких «дел» скопилось более 20 тысяч. Подобные «лицеи» имелись почти в каждом провинциальном центре. Тюремные архивы, проливающие дополнительный свет на злодеяния полпотовцев, удалось захватить также в Кампонгчаме, Пурсате, Сиемреапе, Баттамбанге.

Поделив все население Кампучии на три категории, Пол Пот ввел аналогичную систему и в Туолсленге. Заключенных сортировали по трем группам: к первой относились бывшие дипломаты, студенты, вернувшиеся домой по вызову «для консультаций»; ко второй — члены королевского правительства национального единства и их сторонники; третью группу, самую многочисленную, составляли «замаскированные враги Ангки», иными словами, настоящие коммунисты и патриоты Кампучии, выступавшие за развитие связей с социалистическими странами.

В длинном ряду фотографий узников Туолсленга есть и фотография Кео Муни — заместителя председателя Компартии Кампучии Сон Нгок Миня, тайно убитого в 1972 году. Ветеран революционной борьбы кампучийского народа, бывший член ЦК Компартии Индокитая, стоявший у истоков образования Коммунистической партии Кампучии, Кео Муни был одним из первых организаторов вооруженных восстаний против полпотовской тирании. Уже в начале 1976 года в восточных провинциях страны он собирает два отряда сопротивления, которые действу ют в джунглях Прейвенга и Кампонгчама. За голову Кео Муни Пол Пот назначал несколько раз большую награду. И наконец с помощью одного предателя удалось схватить в засаде Кео Муни и доставить в Пномпень. Из записей, найденных в Туолсленге, видно, что он более тридцати раз подвергался различного рода допросам и пыткам.

ОСЕНЬЮ 1979 года его дочь — Кео Буфа, работавшая вторым секретарем кампучийского посольства в Ханое, рассказывала мне много подробностей из жизни своего отца. Она говорила, что Пол Пот лично следил за ходом допросов, будучи заинтересованным в ликвидации всех старых коммунистов. Это и понятно. После Ту Самута и Сон Нгок Миня Кео Муни был третьим человеком в партии, последовательно стоявшим на марксистско-ленинских позициях. Не добившись от него ни признания, ни покаяния, Пол Пот приказал убить своего противника. Казнь совершилась 26 октября 1978 года в одном из казематов корпуса «В» в «Туолсленге».

Но у Кео Муни остались дети. Пятеро из восьми. Все они после победы активно включились в процесс восстановления страны. Кео Накри стала главным врачом военного госпиталя в Пномпене, ее брат Бафнунг — сотрудником министерства иностранных дел, другой брат — Кео Прасат стал первым послом НРК в Советском Союзе, а самый младший сын стойкого революционера — Кео Зука работал фотокорреспондентом информационного агентства СПК. Со всеми ними мне приходилось встречаться, и не раз мы в разговорах и беседах вспоминали их отца, его друзей и соратников по борьбе, которых уже нет в живых.

Много мне рассказывал о своем отце, тоже видном борце антиполпотовского сопротивления, и Тей Сапфон, бывший генеральный директор СПК, а потом ответственный партийный работник. Его отец близко дружил с Кео Муни и находился долгое время с ним в подполье. Дожить до полной победы ему тоже не довелось.

— С самого начала карьера Пол Пота представляла собой сплошную цепь предательств, политических интриг и тайных убийств,— говорил Тей Сапфон.— Смолоду исповедуя «партизанскую войну» как единственно возможную форму революционной борьбы, он и внутри партии использовал эти методы для устранения тех, кто мешал или мог помешать ему достичь полной власти. Но при этом, будучи по натуре мстительным и скрытным, он предпочитал держаться в тени, действуя через подставных лиц. Не случайно в его биографии мы встречаем столько темных пятен. Он то исчезал надолго, то снова появлялся в различных районах, но всюду за ним тянулся кровавый след.

ДАВАЙТЕ попробуем и мы пройти по этому прерывистому, зигзагообразному следу, который оставил после себя человек, принесший столько бед Кампучии, и который до сих пор, где-то скрываясь, продолжает творить свои черные дела.

Как сказал мой собеседник, в известной нам биографии Пол Пота (настоящее имя — Салот Сар) действительно много пустот, заполнить которые точными данными пока нет возможности. Известно, что родился он в деревне Прэксоан провинции Кампонгтхом в семье зажиточного крестьянина в 1925 году. Грамоте обучался в буддийском монастыре, где провел два года в качестве послушника. Потом, после нескольких лет сельской школы, поступил в техническое училище в Пномпене. В 1949 году как государственный стипендиат уехал продолжать образование во Франции. В те годы Париж являл собой рассадник левацких студенческих группировок, увлекавшихся троцкистскими теориями, модными среди западной молодежи анархистскими идеями. Пока молодые кхмеры, объединившиеся в свою студенческую ассоциацию, постигали азы ультрареволюционной науки, в Кампучии происходили важные события.

В это время коммунисты взяли на себя основную тяжесть борьбы с французской колонизацией, возобновившейся после второй мировой войны, когда на Почентонге был высажен десант войск генерала Леклерка. Видную роль в организации партизанских действий по всей стране и создании повстанческих баз играли Ту Самут, Сон Нгок Минь, Кео Муни, Кео Миах и другие кхмерские коммунисты, входившие тогда в состав Компартии Индокитая. Освободительное движение нарастало и во Вьетнаме, и в Лаосе. Общие цели и методы борьбы тесно связывали три народа Индокитая.

В Кампучии патриотическое движение возглавил фронт Кхмер Иссарак, созданный в 1941 году по решению Компартии Индокитая.

Джунгли Кампучии стали колыбелью зарождавшейся Народно-освободительной армии, которая наносила все более чувствительные удары по колонизаторам. В начале 1950 года под ее контролем находилась почти треть всей территории Кампучии. В апреле того же года в освобожденных районах по инициативе руководства Кхмер Иссарак созывается Конгресс народных представителей. На нем создается Национальный единый фронт Кампучии. Главой временного правительства был избран Сон Нгок Минь. Кео Муни поручили пост министра иностранных дел.

В освобожденных районах правительство проводило прогрессивные социально-экономические реформы. Упразднялась система колониальных налогов, принимались меры по ограничению ростовщичества. В совместной борьбе креп боевой союз патриотов Кампучии, Вьетнама и Лаоса. В марте 1951 года состоялась вторая конференция национальных фронтов этих трех стран. В соответствии с ее решениями на помощь кампучийским патриотам пришли вьетнамские народные добровольцы, чтобы вместе бороться против французских колонизаторов.

Надо иметь в виду, что успехи в освободительной борьбе кампучийского народа достигались благодаря тесной координации действий с патриотическими движениями во Вьетнаме и Лаосе, укреплению боевой солидарности между революционными силами трех стран Индокитая. В феврале 1951 года, учитывая новые условия, II съезд КПИК принимает решение создать в каждой стране свои марксистско-ленинские партии. Так, 19 февраля 1951 года родилась Народно-революционная партия Кампучии. 28 июня того же года состоялся первый всекампучийский партийный съезд, на котором единогласно был принят устав партии. В нем подчеркивалось, что НРПК является преемником Коммунистической партии Индокитая и принимает ее боевую эстафету в руководстве революционной борьбой кхмерского народа. Генеральным секретарем НРПК был избран Ту Самут, председателем — Сон Нгок Минь. Работая в глубоком подполье, партия ставила задачу расширять базу и для легальной деятельности.

Уже через год закаленные в суровых боях партизанские формирования Кхмер Иссарак представляли собой внушительную силу. Это была уже регулярная армия, имевшая опытных командиров, оснащенная неплохим оружием. Ее решительные действия наводили страх на гарнизоны колонизаторов.

В январе 1953 года Сианук объявляет в стране чрезвычайное положение, распускает Национальное собрание, накладывает запрет на деятельность политических партий. Как раз в это время из Парижа в Пномпень и возвращается группа «молодых интеллектуалов» в составе Салот Сара (будущего Пол Пота), Ху Юна, Сон Сена, Ху Нима, Кхиеу Поннари. После четырех лет пребывания за рубежом все они имели уже довольно крепкую ультрареволюционную закваску и вполне определенное представление о будущем «демократической Кампучии». Многие из них связали себя не только левацкими идеями, но и родственными узами. Сестры Кхиеу Поннари и Кхиеу Тхирит, кстати, ведущие свое происхождение от знатных китайцев, стали женами соответственно Пол Пота и Иенг Сари. В близком родстве с ними состоял и Кхиеу Самфан.

— Таким образом,— говорил Тей Сапфон,— сложился клан людей, обуреваемых жаждой активной политической деятельности, ставящих цель — достижение верховной власти и построение «нового общества». На первом этапе они стремились приспособиться к создавшейся ситуации и по возможности использовать ее в своих интересах.

Вскоре полпотовская группировка, будем ее теперь так называть, целиком вступает в НРПК и внедряется в ее пномпеньскую организацию. Салот Сар становится затем во главе этой организации. В навязываемых партии дискуссиях о методах и формах дальнейшей борьбы он уже тогда пытается протащить свои шовинистические взгляды, бросить тень на окрепшую в боях с общим врагом солидарность патриотов Кампучии и Вьетнама. Через несколько лет эта тактика перерастает в открытый террор по отношению к ветеранам революции.

9 НОЯБРЯ 1953 года из Пномпеня под музыку полковых оркестров уходили французские войска. Верховный комиссар Франции огласил декларацию о прекращении деятельности колониальной администрации в Кампучии. К власти на местах приводилась королевская администрация. В соответствии с соглашением о прекращении огня в Индокитае боевые силы Кхмер Иссарак подлежали демобилизации в течение августа—сентября 1954 года. Покинули территорию Кампучии и вьетнамские добровольцы. Но, предвидя в будущем новые испытания, партия стремилась сохранить структуру и основные базы сопротивления.

Руководство НРПК решило усилить работу в легальных организациях. К этому располагали и внутренние условия: в 1955 году был отменен запрет на деятельность политических партий. Участники движения Кхмер Иссарак создали группу «Прачеачун» («Народ»), выполнявшую роль легальной организации НРПК. Позднее по решению партийного руководства в нее вошли Кхиеу Самфан, Ху Юн и Ху Ним.

Сложные, порой противоречивые процессы проходили в тот период внутри руководства партии, действовавшего в глубоком подполье. На его деятельность накладывала отпечаток политическая ситуация в стране, сказывалась несогласованность в выборе стратегии. Полпотовская группировка имела уже довольно сильные позиции в ЦК. По рассказам очевидцев, все они внешне вели скромный образ жизни. Пол Пот учительствовал в частной школе и занимался журналистикой, выступая в различных демократических изданиях. По некоторым данным, в 1955 году он подвергался аресту за публикацию в журнале «Солидарити» материалов, где содержалась критика правительственного соглашения с США о военной помощи.

Иенг Сари вернулся в Пномпень из-за границы позже — в 1957 году. Работал некоторое время в лицее Сисоват, потом перешел в лицей Кампубот. Его личность тогда уже была достаточно известной. Как председатель Кхмерской студенческой ассоциации он участвовал в молодежном фестивале в Берлине в 1951 году, а четыре года спустя присутствовал на конференции в защиту мира в Хельсинки. Очевидно, это и позволило ему быстро пробраться в самые верхи партийного руководства.

Его жена, Кхиеу Тхирит, преподавала английский язык в пномпеньском лицее имени Сианука, а ее сестра — Кхиеу Поннари, жена Пол Пота, работала в лицее Сисоват. Сон Сен, вернувшийся из Парижа вместе с Пол Потом, как и его друг, без диплома, заведовал учебной частью в педагогическом институте. Ему было поручено вступить в Сангкум и занять позиции в левом крыле этой широкой националистической организации, созданной Сиануком и выступавшей за построение в Кампучии «кхмерского, буддийского, королевского социализма». Его жена — Юнь Ят, будущий министр культуры и просвещения в полпотовском правительстве, тоже в те годы учительствовала вместе с женой Пол Пота. Кхиеу Самфан появился в Пномпене в 1959 году и сразу подключился к партийной работе. Он выступал со статьями в левых органах печати, пропагандируя свою теорию экономического развития Кампучии.

Новая дискуссия, развязанная Пол Потом и Иенг Сари по важнейшим тактическим вопросам, отнюдь не способствовала сплочению партийных рядов. Участники тайных совещаний, проходивших в разных уголках Пномпеня, не находили общего языка при обсуждении многих проблем. Например, какую занять позицию по отношению к Сангкуму? Оставаться в составе единого фронта патриотических сил Индокитая или действовать самостоятельно, исходя из «особых кампучийских условий»?.. Раскольники, обвиняя ЦК в «безынициативности», отстаивали националистическую линию, направленную на разрыв боевого союза с Вьетнамом и Лаосом, на развязывание в стране широкой партизанской войны.

По существу, они вели дело к ослаблению партии и захвату власти в ней. Положение усугублялось предательством. В 1959 году один из приближенных генерального секретаря НРПК Ту Самута выдал сиануковской полиции списки партийного руководства и ряд важных документов. В Пномпене и других городах начались аресты. В тюрьмах оказались сотни активистов. Многие из них были убиты. Объективно это предательство сыграло на руку полпотовской группировке, которая стала настаивать на чистке партии, на искоренении из ее рядов «агентов буржуазии».

Ужесточились репрессии и против «Прачеачун». Малейших подозрений в симпатиях к этой организации было достаточно, чтобы попасть в списки «неблагонадежных». Их имена и адреса публиковались в центральных газетах, где содержался призыв «истреблять врагов кхмеров». Разгул реакции дорого стоил партии. Сотни ее членов, выслеженные полицией, были казнены или сосланы в концлагеря на острова в Сиамском заливе.

В этих условиях собирается второй съезд НРПК. Он проходил с 28 по 30 сентября 1960 года в одной из мастерских пномпеньской железнодорожной станции, где среди путейцев имелась хорошо законспирированная организация. Съезд принял новую программу и устав, в которых указывались главные задачи партии в национально-демократической революции. Задачей номер один ставилось идейное, политическое и организационное укрепление партийных рядов. Полпотовцы сделали попытку изменить название партии и «реорганизовать» старые руководящие органы. Но их требования не были приняты. Ту Самут был снова избран генеральным секретарем. Пол Пот, до этого работавший в комиссии по уточнению партийной линии, стал членом ЦК. В состав центрального комитета был избран и Иенг Сари. После съезда группировка еще активнее принялась проводить свою линию на узурпацию власти.

Тревожная обстановка вокруг партии, неотступное преследование тайной полиции, усиление репрессий облегчали достижение этой цели. При непосредственном участии Пол Пота была создана «секретная гвардия» из рабочих, крестьян, студентов, призванная охранять партийные кадры, беречь революционные базы. Впоследствии эта гвардия составляла ядро партизанского движения. В декабре 1961 года Сианук потребовал изменить название группы «Прачеачун», поскольку она якобы не выражает интересов кампучийского народа. Ряд руководящих деятелей группы были арестованы, среди них — Нонг Суон и Чу Чет. Вслед за тем в окрестностях Пномпеня полиция схватила 13 человек, обвинив их в подготовке государственного переворота и связях с иностранной разведкой. Военный трибунал признал Нонг Суона виновным в подготовке заговора и приговорил его к смертной казни. Однако, понимая, что одними репрессиями не обойтись, Сианук пытается дискредитировать левые силы в глазах общественности, чтобы потом уже без труда полностью разделаться с ними. Он делает вид, что готов сотрудничать с ними, и даже предлагает им сформировать правительство, опубликовав списки 34 «приглашенных» левых деятелей из состава «Прачеачун» и Сангкума. В этом списке числились Пол Пот, Сон Сен, Иенг Сари и другие члены партийного руководства.

Маневр Сианука был разгадан. Его правильно расценили как прелюдию к началу нового этапа кровавых расправ. Примерно в те дни, когда выносился смертный приговор Нонг Суону, был убит генеральный секретарь НРПК Ту Самут. Обстоятельства его смерти до сих пор не выяснены, но, по предположению некоторых историков, убийство было организовано с ведома Пол Пота. Учитывая сложный характер отношений между ними, мстительность и коварство последнего, эта версия кажется правдоподобной. В начале 1963 года Пол Пот созывает свой «съезд», на котором присутствовало всего 20 делегатов, главным образом из его ближайшего окружения. Выступая с анализом обстановки, он заявил, что революционная борьба кампучийского народа в результате достигнутого в 1954 году Женевского соглашения «сведена к нулю». Он обвинял бывшее руководство партии в неумении организовать и повести за собой массы, обрушился с нападками на вьетнамских коммунистов, извращая их роль в освободительном движении в Индокитае. На том «съезде» его объявили секретарем партии.

Но это была уже не партия, а узкая группировка «ультра-революционеров», предавшая забвению традиции совместной борьбы народов Индокитая. В документах она называлась «Ангка», а ее руководящий орган — «Ангка лоэу». Вскоре, спасаясь от ареста, Пол Пот, Иенг Сари и Сон Сен бежали из Пномпеня и укрылись в джунглях. Часть членов партии осталась продолжать работу в городе, часть выехала за границу.

БУДУЧИ искусными демагогами, ловко играя революционной фразой, сторонники Пол Пота смогли привлечь к себе бедняцкие слои, поднять их на вооруженную борьбу с режимом Сианука. В джунглях восстанавливались партизанские базы, формировались новые боевые отряды. В 1965 году Пол Пот совершает свою первую поездку в Китай, как раз накануне «культурной революции». Вернувшись оттуда, он разрабатывает новые тезисы для партии. На основе составленных им так называемых «одиннадцати документов» уточняется ее программа, подвергаются пересмотру основные марксистско-ленинские установки. Главный упор делается на вооруженную борьбу. В ряде районов страны вспыхивают восстания крестьян, как, например, в провинциях Баттамбанг и Ратанакири.

Реакция свирепствовала. Сианук закрыл все оппозиционные газеты. В Пномпене и других городах не прекращались аресты среди демократических сил. Кхиеу Самфан, Ху Юн и Ху Ним уже не могли рассчитывать на депутатскую неприкосновенность как члены парламента. Спасаясь от репрессий, они бегут к Пол Поту в джунгли. Там они ведут вербовку в партию новых членов. Социальной средой для этого служили исключительно бедняцкие массы, живущие в глухих районах восточных провинций. В партию принимались в основном малограмотные или вовсе неграмотные молодые люди, проявившие себя на фронте. «Незараженные буржуазными идеями подростки, впитавшие в себя ненависть к угнетателям,— говорил Пол Пот,— составляют лучший материал для партии истинных революционеров». Недаром вербовка велась особенно широко среди национальных горных меньшинств, по отношению к которым кхмерская монархия традиционно выступала в роли эксплуататора.

— Но стать настоящим партийцем было не просто,— рассказывал мне в Сиемреапе свидетель тех событий, бывший полпотовский солдат — участник вооруженной борьбы с лонноловским режимом Мок Пхым.— Нужно было повседневно доказывать свою преданность Ангка, иметь нескольких поручителей, пройти большой испытательный срок, который, кстати, не ограничивался во времени. Даже командиры отрядов не все были членами Ангка, хотя каждый из них считал себя ее бойцом. По крайней мере так говорилось вслух. Непочтительные высказывания в ее адрес, как правило, не оставались безнаказанными. Именем Ангка людей расстреливали или подвергали пыткам.

К марту 1970 года полпотовская партия насчитывала около двух с половиной тысяч членов. Это были в большинстве своем кадровые работники, занимавшиеся строительством армии. Определенная Пол Потом структура предусматривала строгую конспирацию, железную дисциплину и полное подчинение «Ангка лоэу». Каждый рядовой член партии мог знать не более десятка других членов. На том этапе ставилась задача расширять революционное движение, выступая в союзе с другими демократическими силами, но опираясь главным образом на крестьянство.

Через пять дней после переворота в Пномпене Сианук объявил о намерении создать Национальный единый фронт Кампучии (НЕФК) и национально-освободительную армию. Кхиеу Самфан, Ху Юн и Ху Ним заявили о своей поддержке Сианука в тот же день. Руководство компартии сначала выступило против союза с бывшим монархом, но затем согласилось на него. 23 апреля было опубликовано заявление группы «Прачеачун» о готовности войти во фронт. 3—4 мая в Пекине состоялся Национальный конгресс Кампучии, на котором было объявлено о создании фронта. Конгресс избрал ЦК и Политбюро ЦК НЕФК, огласил состав Королевского правительства национального единства Кампучии (КНЕПК). Председателем фронта стал Сианук, премьер-министром и председателем Политбюро ЦК НЕФК — его ближайший сторонник Пенн Нут. В правительство также вошли: Кхиеу Самфан в качестве заместителя премьер-министра и министра обороны, Ху Ним в качестве министра информации.

Фронт объединял массовые общественные организации, союзы рабочих, крестьян, интеллигенции. Наиболее сильную группировку представляли «красные кхмеры», имевшие свою армию в джунглях, которая почти целиком уже находилась под контролем Пол Пота. Это была революционная армия, созданная на основе партизанских отрядов в 1968 году. Слабые позиции имели те кхмерские коммунисты, которые в 1954 году ушли во Вьетнам и теперь подключились к фронту. Влияние их в массах ослабело, все посты в партии были у сторонников Пол Пота.

Внешне руководство «красных кхмеров» держалось в тени, не раскрывая своих планов. Иенг Сари, прибыв из джунглей в Пекин в 1971 году, заявил: «Что касается военно-политического единства НЕФК, то оно сейчас полное. Всякое деление на красных и некрасных будет смертельно для будущей независимой и нейтральной Кампучии».

После образования фронта Иенг Сари находится в джунглях и считается вторым человеком в партии после Пол Пота. А в руках последнего сосредоточена была уже вся власть. В сентябре 1971 года состоялся второй партийный съезд «Ангка», на котором Пол Пот переизбирается генеральным секретарем. Вместе с тем ему подчиняется и армия как председателю Военного комитета ЦК партии, командующему частями НОАК.

Вооруженные силы росли очень быстро за счет новобранцев из сельских низов, крестьян, спасавшихся от бомбежек, добровольцев, выразивших желание бороться против агрессоров, солдат и офицеров, дезертировавших из лонноловских частей. Многослойная структура армии затрудняла ведение согласованных боевых действий. И Пол Пот с первых дней стал бороться за создание единого командования, конечно же, под его эгидой. К тому же боевые отряды «красных кхмеров» выглядели наиболее боеспособными. Постепенно все воинские формирования, входившие в НОАК, попадали под его контроль. Полпотовские офицеры ставились на командные посты, старых офицеров или понижали в должности, или убирали совсем. Обязанности начальника генштаба НОАК тогда исполнял Сон Сен — будущий министр обороны в полпотовском правительстве. В состав высшего руководства также входил Нуон Чеа, возглавлявший политическое управление в армии и отвечавший за идейно-воспитательную работу.

Как мы уже говорили, вербовка велась в основном среди малограмотной молодежи из нацменьшинств, и обучение ее было возложено на полпотовских комиссаров. Новобранцы подвергались предварительной идеологической обработке на специальных курсах, а потом проходили закалку на полях сражений. Ежедневные теоретические накачки, участие в митингах и собраниях, атмосфера доносов и слежки делали из молодых рекрутов фанатиков полпотовской партии, слепых исполнителей ее воли. Таким образом, то, что на международной арене выглядело как широкое патриотическое движение, возглавляемое Королевским правительством национального единства (КПНЕК), на деле являлось подготовкой условий, расчисткой поля для полпотовского «эксперимента». К 1973 году «красные кхмеры» полностью удерживали фронт, а когда в соответствии с Парижскими соглашениями из Кампучии ушли вьетнамские добровольцы, стали безраздельными хозяевами в освобожденных районах.

Постановления и инструкции КПНЕК они уже не воспринимали всерьез и проводили кооперирование крестьян и другие реформы по-своему. Всеми делами в освобожденных районах заправляло их собственное правительство, не желавшее считаться с сиануковским кабинетом.

Мне рассказывали, как полпотовцы тогда уничтожали коммунистов, которые вернулись из Вьетнама, воевали, а потом остались в освобожденных районах на руководящих постах.

В результате партийной чистки были ликвидированы почти все, кто когда-то учился в Советском Союзе или в других социалистических странах. Пока Пол Пот видел, что ему не обойтись без военной помощи Вьетнама, он вел двурушническую политику, с одной стороны используя эту помощь, с другой, где позволяла обстановка, — насаждая свои порядки. А в 1973 году, почувствовав свободу рук, перешел к более активным действиям.

Капитан Вьетнамской народной армии Зыонг Дык Тьем, участник боев за освобождение Кампучии от лонноловского режима, рассказывал мне как-то в Ханое:

— «Красные кхмеры» нередко устраивали засады для вьетнамских солдат, стреляли им в спину, наводили на минные поля... Однажды они учинили кровавую бойню наших бойцов в провинции Кампот. В нашем лагере, который стоял в джунглях, было много раненых. Бандиты напали неожиданно и стали расстреливать в упор всех, кто лежал в лазарете или находился на дежурствах. Я со своим взводом выполнял боевое задание и, возвращаясь, услышал стрельбу. Мы прибежали поздно. В живых среди наших остались единицы. Но тогда мы имели приказ не стрелять в «красных кхмеров», даже если они будут провоцировать столкновения. А случаев таких было немало, когда они захватывали наши военные склады, запрещали кампучийскому населению продавать нам продукты. Мы знали, что полпотовцы разжигают антивьетнамские настроения среди крестьян, но интересы общей борьбы требовали сохранять выдержку.

В июне 1978 года на заседании бюро ЦК своей партии Пол Пот зачитал списки коммунистов, убитых «красными кхмерами» в 1972—1973 годах, и назвал их уничтожение «важной победой в борьбе за утверждение власти партии». Список возглавлял председатель партии Сон Нгок Минь, убитый в декабре 1972 года.

ВСЯКИЙ раз, приезжая в Пномпень в первый год после его освобождения, я непременно старался узнать что-то новое о работе комиссии по расследованию преступлений свергнутого режима. Мои коллеги из СПК — народ наиболее осведомленный в жизни страны — как могли помогали мне. Как-то летом 1980 года я зашел в здание агентства, стоящее на проспекте Сон Нгок Миня, и встретил там своего знакомого Кео Зука. Он собирался поехать на остров Кохтмей на Бассаке, чтобы заснять обнаруженные там новые следы полпотовских зверств. Укладывая в репортерскую сумку блокнот, фотокамеру, пленку, Кео Зука предложил мне присоединиться к нему.

— Катер отправляется завтра утром, приходи к мосту, там и встретимся, — сказал он.

По утрам у излучины Бассака, там, где река на окраине Пномпеня отворачивает от Меконга и несет свои воды в южном направлении, всегда много народу. Здесь прямо под пролетами моста раскинулся шумный рыбацкий рынок. Отваливая от берега, уходят на промысел долбленые рыбацкие лодки; воловьи упряжки, груженные овощами и фруктами, катят по широкой выгнутой спине моста в столицу. Как и договорились, мы встретились с Кео Зука в условленном месте и в ожидании катера присели в тени. Косые лучи солнца скользили по набережной, вплетаясь в ажурное кружево молодого бамбука. Катер почему-то задерживался, и у нас было достаточно времени наглядеться на окружающую жизнь. Приятно было видеть безмятежные лица людей, встречать их спокойные взгляды и приветливые улыбки. Мелкие штрихи рисуют большое полотно...

Но разговор шел о другом. То ли чувствовалась близость Туолсленга, до которого было рукой подать, то ли над нами довлела серьезность предстоящих дел, определявшая настроение, но картины мирной жизни не могли отвлечь нас от мрачных мыслей о былом. Кео Зука рассказывал, что в архивах Туолсленга была найдена фотография, где он еще маленьким снят с отцом. Он достал из кармана этот снимок и показал мне. На нем я увидел улыбающегося Кео Муни с сыном. Внизу чьей-то рукой по-кхмерски было начертано: «Уничтожен».

— Очевидно, эту надпись поставил один из тюремщиков Туолсленга в октябре 1978 года, когда совершилась расправа над отцом,— говорил мой товарищ. — Хотя, по другим документам, его хотели казнить еще в конце сентября. На то было личное распоряжение Пол Пота. Чем была вызвана отсрочка, я не знаю. Скорее всего, палачи еще надеялись получить от него какие-то признания. Ведь отец считался одним из организаторов подполья.

За разговором мы не заметили, как с середины реки в нашу сторону отворачивал небольшой катер. Урча мотором, он подходил к берегу, и загорелый, в зеленой панаме, матрос уже махал нам рукой. Взобравшись на борт, мы двинулись по Бассаку. До острова ходу, как сказал рулевой Конг, около полутора часов. Время пролетело незаметно.

...Кохтмей ощетинился над водной гладью густыми зарослями тропических деревьев. Белыми песчаными отмелями выдвинулся вперед, словно ножом вспарывая надвигающееся на него течение реки. С севера на юг он тянется на несколько сот метров, расширяясь к середине. Здесь издавна жили рыбаки и земледельцы. Небольшие лачуги прячутся в зелени кокосовых и банановых деревьев.

Сойдя на сушу, мы пошли по узкой тропе к жилищам. За поворотом на широкой поляне наткнулись на ватагу мальчишек, гонявших кожаный мяч. Ребята, завидев незнакомцев, бросили игру и окружили нас, тараща любопытные глаза. Кео Зука что-то им сказал по-кхмерски, и они тут же пустились бегом вперед, показывая дорогу. Еще через пять минут мы оказались на большом пустыре, сплошь изрытом, словно поле боя, продольными и поперечными рвами. Только это были не окопы, а братские могилы. Рвы большей частью были еще засыпаны, но земля сверху просела, и из нее местами торчали скелеты.

— Пять лет назад,— сказал Кео Зука,— на острове был создан один из первых концентрационных лагерей. Есть предположения, что в этой земле остался и мой старший брат Кео Сынь, которого схватили в 1976 году. Неизвестно, вели ли палачи регистрацию и учет своих жертв здесь, как это было в Туолсленге. По крайней мере, письменных документов на этот счет не найдено. Но остались свидетели преступлений.

Одного из них мы встретили на острове. Это Пенг Унар, бывший узник местного концлагеря. Он водил нас по местам казней, показывая, как и где полпотовцы вершили расправу. Его самого привезли сюда в конце 1975 года и держали сначала в качестве рабочего в казарме охраны. Обычно по вечерам, рассказывал он, солдаты уводили заключенных группами в чащобу и там убивали. Через два года в южной части острова не осталось места для новых могил, и полпотовцы стали «осваивать» северную оконечность. По приблизительным данным, на острове было казнено более 16 тысяч человек.

Пенг Унар говорил, что среди заключенных было много патриотов, открыто боровшихся с режимом. Их, как правило, убивали в первую очередь. В местной школе и пагоде располагались камеры пыток. Стены этих зданий видели немыслимые кровавые оргии и самый изощренный садизм. В начале 1978 года приезжал сюда и Пол Пот со своей свитой. Он похвалил начальство за «отличную работу по борьбе с предателями». «Начальство» по возрасту было не намного старше своих подчиненных из отряда охраны, основной костяк которого составляли юнцы по 16—18 лет.

Мне приходилось видеть такого рода «начальников», или как их называли, «камафибалов», в пномпеньской тюрьме, где они содержались под следствием. Я вспомнил тупые лица, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы почувствовать отвращение. Многие совершенно не знали грамоты. Что-то первобытное представало в их облике. А между тем, как верно сказал Пенг Унар, именно такого типа люди составляли костяк полпотовской Ангка и ее репрессивного аппарата.

В моем блокноте занесена выдержка из протокола конференции Ангка северных районов от 15 июля 1975 года, посвященной укреплению ее рядов. Докладчик говорил: «У нас нет кадрового ядра организации. Имевшиеся кадры были либо реакционерами, либо некомпетентными, поэтому не могли выполнять роль твердого ядра. Именно поэтому мы должны обратить особое внимание на эту проблему. Кадровым ядром могут становиться даже дети. Такой смелый подход позволяет создать нам партию и готовить эти кадры, ибо неопытные кадры приобретают зрелость в процессе деятельности». Эта характерная по стилю и содержанию для полпотовских «идеологов» выдержка многое поясняет, когда воочию видишь тех, о ком шла речь, или их деяния, например, тут, на острове Кохтмей.

Я попытался сопоставить по времени приезд Пол Пота на остров с событиями того периода в Кампучии. Тогда геноцид проявлялся в самом разнузданном виде. На границе с Вьетнамом шла развязанная полпотовской кликой война. Диктатор чувствовал себя особенно неуверенно и был очень подозрительным. Ему всюду мерещились заговоры. Вспыхивавшие против него восстания в провинциях топил в крови. Тень неблагонадежности пала и на Ху Нима, казненного затем в Туолсленге.

Чистке подверглись и многие другие, составлявшие ранее близкое к Пол Поту окружение. Такие, как Со Пхим — член политбюро Ангка, секретарь партийного комитета восточной зоны, заместитель Пол Пота на посту командующего вооруженными силами «демократической Кампучии». Его убили в мае 1978 года. Вслед за ним были объявлены нелояльными и уничтожены тысячи военнослужащих в восточной зоне, их жены, дети, родители. Проводить карательную операцию было поручено специальной дивизии, переброшенной из провинции Кандаль.

Немногим раньше был арестован и замучен в Туолсленге министр общественных работ в полпотовском правительстве Тоуч Пхын. Не избежал полпотовской кары и Вон Вет, член политбюро Ангка, отвечавший, как мы уже говорили, за экономическую политику. Он был убит в ноябре 1978 года. Массовая чистка, проводившаяся во исполнение директивы от 4 апреля 1977 года, захватила сотни тысяч людей вместе с их родственниками и детьми. В той директиве указывалось: «Все учреждения, все области должны проявить инициативу в своих органах и продолжать чистку и преследование врага». В списках уничтоженных «предателей» числился и Коу Тхуон — командующий северо-западным районом; Дуон По — занявший этот пост позднее.

— Вот и еще одна страница будет занесена в «черную книгу» полпотовских преступлений, — сказал Кео Зука, когда мы покидали Кохтмей.— Между прочим, его уже называют «могильным островом». Но если посчитать, сколько таких островов появилось на нашей земле, получится огромный архипелаг. Вернусь в Пномпень, начну сразу же обрабатывать пленки и записи. Нужно поскорее отдать материалы в комиссию и рассказать всем о том, что творила здесь Ангка.

ПОСЛЕДНЕЕ упоминание об этой безликой, но некогда всемогущей организации содержалось в сообщении агентства Синьхуа из Пекина о ее «самороспуске» от 9 декабря 1981 года. Там, в частности, говорилось: «...несмотря на то, что коммунистическая партия Кампучии (т. е. Ангка.— Б. В.), образованная в 1960 году, допустила ошибки на пути продвижения вперед, пройденном ею в исключительно сложной обстановке, она выполнила свои славные задачи». Не стоит лишний раз уточнять, какие «славные задачи» выполняла эта организация, отступившая от позиций рабочего класса, чудовищно извратившая принципы марксизма-ленинизма, ставшая в конце концов организацией палачей и убийц собственного народа. Было ясно как божий день, что самороспуск Ангка — всего лишь трюк, предпринятый Пол Потом и его покровителями в тактических целях. Ведь в то время они носились с идеей сколачивания «коалиционного правительства» из остатков кхмерской эмиграции.

Наиболее глубокий анализ полпотовщины как социального явления был дан на IV съезде НРПК, состоявшемся в мае 1981 года в Пномпене. Пожалуй, впервые тогда я увидел так много и так близко оставшихся в живых кхмерских коммунистов. Каждый делегат представлялся мне личностью почти легендарной. В кулуарах съезда, который работал в здании Национального театра «Бассак», мы, журналисты, имели возможность говорить с ветеранами, знавшими наверняка массу интересующих нас подробностей. Но при первом же интервью (это был офицер Народно-революционной армии из провинции Преавихие) я убедился, что ветераны предпочитают меньше говорить о собственной судьбе, ограничиваясь общими высказываниями об историческом значении съезда и о трудности пути, пройденного партией. Очевидно, в этом была необходимость. В тот момент партия только легализовалась, предстояла еще большая работа по ее организации и укреплению.

Предыдущий, III съезд НРПК, как говорилось в отчетном докладе, состоялся в январе 1979 года. На нем была создана комиссия партийного строительства, позднее преобразованная в Центральный Комитет. Партия возрождалась вместе со всей страной. Она взяла на себя труднейшую задачу по руководству общественной и политической жизнью. Весной 1981 года в Кампучии успешно прошли выборы в местные и верховные органы власти.

В докладе о задачах партии в области экономики, с которым выступил товарищ Хенг Самрин, отмечалось, что за два года после свержения полпотовской клики в стране в основном налажено сельскохозяйственное производство, восстановлены важнейшие промышленные предприятия, возобновили работу транспорт, финансовые и торговые учреждения. Съезд также обсудил задачи партийного строительства. С докладом о внутрипартийной жизни и об изменениях в Уставе НРПК выступил Бу Тхонг. Подчеркивалась необходимость крепить сплоченность рядов партии, повышать ее боевитость в борьбе против внутренней и внешней реакции.

В адрес съезда поступили приветствия от более чем 40 коммунистических и рабочих партий, национально-освободительных и демократических организаций различных стран с выражением глубокой солидарности с НРПК и кампучийским народом.

Получив информацию в пресс-центре съезда и взяв интервью у делегатов, корреспонденты спешили в СПК, чтобы по телетайпу успеть передать в редакции свои сообщения. 29 мая я передавал в «Известия» заключительную телеграмму. В ней говорилось: «IV съезд Народно-революционной партии Кампучии ознаменовал собой завершение целого этапа в истории страны, ярко продемонстрировал успехи кампучийского народа, достигнутые после освобождения. Партия умело и уверенно вела народные массы вперед, вооружала их четкой программой демократических преобразований. Процесс этих преобразований продолжается и ныне приобрел необратимый характер поступательного движения к социализму».

У четырех рукавов

ГНЕТУЩЕЕ впечатление оставлял Пномпень в первые месяцы 1979 года. Жизнь в него возвращалась медленно, как к больному, перенесшему клиническую смерть. Еще в июне я встречал на его бульварах и улицах, где царствовала глухая тишина, лишь редких прохожих и военные патрули. Скребущие звуки метелок, отдаленный стук бычьих упряжек по асфальту пугающим эхом сотрясали душный воздух. Взлохмаченные пальмы вокруг здания центрального рынка, напоминающего по форме гигантского краба, казались подстреленными птицами, которые не могут подняться вверх и безжизненно опустили крылья на землю. Иногда легкий, невесть откуда взявшийся ветерок колыхнет сухие стрельчатые ветки, и они тоскливо заскребут по камням. Стонущие пальмы — примета Пномпеня тех дней.

Ряды молодых пальм росли прямо на тротуарах, заслонив их во всю ширину, поэтому шагать приходилось или по газонам, где в жухлой траве застряли вымоченные дождями ассигнации, или прямо по раскаленному шоссе. Привезенные из освобожденных районов и высаженные в Пномпене после апреля 1975 года, они символизировали «победу деревни над городом». Ведь согласно официальной доктрине Пол Пота, низкорослая латания больше соответствовала «обществу трудовых коммун», она была якобы ближе характеру «простого человека», а вековые деревья, дающие тень и прохладу, объявлялись «растениями буржуазного класса». Местами пномпеньские улицы казались какими-то колючими и ощетинившимися. Печальная картина дополнялась видом взорванных или полуразрушенных зданий, выбитых оконных рам и дверей, грудами пепла и мусора во дворах. Поистине, улица — словно рана сквозная...

— Заселяем город постепенно, учитывая многие факторы,— говорил мне заместитель мэра Ти Яо.— Старых жителей осталось мало, основная масса людей, получающих квартиры, — это бывшие крестьяне, которые так или иначе привносят с собой и черты сельского быта. Первыми поселенцами стали те, кто мог работать на промышленных предприятиях, в коммунальном хозяйстве. На них и выпала задача снова пустить заводы и фабрики, наладить ремонтные работы. Остальные ждут своей очереди за карантинной чертой, живя во времянках и деревенских хижинах.

И порой кое у кого складывалось мнение, что Пномпень стихийно и неудержимо превращается в огромное беспорядочное стойбище, общежитие случайных людей, далеких от урбанизма, не приемлющих городской уклад с его нормами и ограничениями. В некогда роскошные виллы и многоэтажные дома въезжали крестьянские семьи со своим скарбом, неся в плетеных корзинах кур и поросят. Кто-то умудрялся поставить в квартиру и буйвола. По утрам на центральном проспекте можно было наблюдать такую сцену. Поднимаются металлические жалюзи, и из дверей на мостовую хозяин выводит откормленного борова, а с балконов, как из печных труб, поднимается к небу дым очагов. Но опасения насчет засилья «таборной стихии» оказались напрасными. Конечно, потребовалось определенное время, чтобы город снова стал похож на столицу, с присущим ей внутренним распорядком. Для этого нужно было решить сложнейшие проблемы по его обеспечению товарами, продовольствием, сырьем, энергией, питьевой водой, стройматериалами.

— За первые полгода, — говорил Ти Яо,— в город въехало немногим более 20 тысяч человек, но уже к декабрю его население вырастет по меньшей мере в десять раз. Условия для этого создаются.

Ти Яо тогда занимался распределением жилья, продовольственной помощи среди беженцев, стекавшихся по дорогам к столице, организацией транспорта и работ на пригородных полях. Дел было много, и в своем кабинете на втором этаже муниципалитета Ти Яо часто засиживался до глубокой ночи, а то и оставался спать там на кожаном диване. Обычно мы встречались в его апартаментах, проводя долгие вечерние часы за беседой. Общаться нам было легко. Ти Яо хорошо говорил по-русски. В начале 70-х окончил архитектурный институт в Советском Союзе, но работать по специальности почти не пришлось. После получения диплома вернулся в Пномпень, сидел сначала без места, потом устроился рядовым клерком в одном из министерств, а вскоре пришли полпотовцы. Он рассказывал, как ему удавалось скрывать свое образование и настоящее имя, когда находился в трудовых лагерях, как его жене пришлось рожать прямо на дороге под палящими лучами солнца, когда их группу перегоняли из одной деревни в другую, как гибли его товарищи, как сам бывал не раз на волосок от смерти.

С темной улицы доносились одиночные выстрелы — своего рода перекличка скучающих часовых на перекрестках,— порой мимо окон пролетал с воем на «джипе» ночной армейский патруль, а мы продолжали говорить о прошлом Пномпеня, его настоящем и будущем. Ти Яо подливал в стаканы холодный чай и почти без остановки курил. Загасив одну сигарету, сворачивал другую из пахучего табака, которым была набита его жестяная табакерка. Морщины на его крутом лбу залегали еще глубже, когда он возвращался к заботам текущего дня.

— Завтра надо поехать к строителям животноводческой фермы около Почентонга. Работы они почти закончили, а продовольственные пайки за неделю не получили. На исходе рис и на текстильной фабрике. Пока не соберем первый урожай, голод будет держать нас смертельной хваткой.

Мы с ним ездили по городу, заходили на склады, в речной порт, где разгружались баржи с продовольствием, медикаментами, товарами первой необходимости, поступавшими из Советского Союза, Вьетнама и других социалистических стран. Эти грузы большей частью прибывали на океанских судах сначала в Хошимин, а затем перегружались на баржи и поднимались по Меконгу до Пномпеня. Ти Яо заносил в свою амбарную книгу количество получаемых грузов, их наименования и тут же прикидывал, в какие районы нужно направить помощь в первую очередь.

Реки во все времена неизменно оставались главными транспортными артериями Кампучии. А набережная Пномпеня — его самым оживленным местом. В дождливый сезон, когда Меконг начинает пучить от частых ливней, океанские суда могут спокойно подниматься до самых пномпеньских причалов. Но эта будет только в сентябре—октябре. А пока уровень воды поднялся недостаточно, возить приходится на баржах. Два башенных крана поднимали из трюмов мешки с рисом и пшеницей и перекладывали на грузовики.

— Разгрузка ведется беспрерывно, — докладывал начальник порта Срон Ниен. — За этими посудинами подойдут и другие. При нынешних темпах работы грузооборот составляет 300—400 тонн в сутки.

Как бы ни был мал тогда речной порт Пномпеня, он оставался единственным действующим в стране. Отсюда — его огромное значение для возрождавшейся экономики.

— Сделано уже немало, — продолжал Срон Ниен. — Отремонтированы краны, автомобили, подъездные пути, налажена снабжение электроэнергией, приведены в порядок девять складов. Но пока порт работает лишь на одну треть своей былой мощности. Каждую баржу разгружаем два-три дня. Не хватает оборудования, кадров, мало речных судов. Сейчас изучается фарватер реки, делаются замеры дна, составляются новые навигационные карты. К середине августа, думаем, здесь смогут швартоваться морские суда. Это значительно сократит время на обработку грузов. Ведь сюда поступает до 95 процентов всей помощи, идущей в Кампучию.

С ДЕРЕВЯННЫХ подмостков, по которым чечеткой шлепали резиновые сандалии пробегавших докеров, открывался широченный простор. Речная буро-фиолетовая гладь на востоке почти сливалась с сиреневым небом, и только береговая кайма черной тонкой лентой обозначала горизонт. Там, на левобережье Меконга, ядовитой трясиной осели бесконечные болота и низины, уходящие под воду, как только начнут лить тропические дожди. Тогда с самолета на подходе к Пномпеню кажется, что летишь над безбрежным морем.

Исторические хроники гласят, что кхмерские короли недолюбливали это место у «четырех рукавов» не только за его болотистую гиблость, но за его доступность. Ведь раздолье Меконга — отличная дорога для вторжения. На барельефах Байона и теперь можно видеть картины чамского нашествия на Анкор в 1177 году. Тогда военный флот чамов поднялся по Меконгу и Тонлесапу в Большое озеро, неожиданно вошел в русло реки Сиемреап и осадил столицу кхмерской империи — Яшодхарапуру. Появление неприятеля у стен самой цитадели было настолько внезапно, что ее обитатели даже не успели организовать оборону. Как ни спешила армия кхмеров на помощь осажденным, чамы успели захватить город, разграбить его и уйти с богатой добычей. Во время налета погиб и анкорский правитель.

С той поры, утверждают летописцы, кхмеры стали с опаской относиться к Меконгу и уж во всяком случае старались держать свои столицы подальше от него. А на протяжении последних девяти веков столица кхмерского государства кочевала раз десять из одного города в другой.

Только в 1434 году король Понья Ят, бежавший перед этим из Яшодхарапуры от насевших на него сиамцев, впервые сделал центром империи Пномпень, носивший тогда название Катурмукха, что в приблизительном переводе звучит так: «на все четыре стороны» или «город у четырех рукавов». Система каналов и крепостных сооружений протянулась по западному берегу. Военачальники, однако, были недовольны выбором места, считая, что они таким образом лишились маневра в случае удара с запада.

Всего лишь 60 лет Пномпень сохранял за собой звание столицы. Кхмерские короли, втянутые в интриги и междоусобицы, много раз переносили свои ставки в Срей Сантхор, Пурсат, Ангкор, Ловек или Удонг. Понья Ят умер глубоким стариком в Пномпене, и его прах поместили в святилище на холме «Пномдонпень», откуда, по преданию, пошел город.

Согласно легенде, которую в Кампучии знает каждый школьник, название Пномпеня происходит от сочетания двух слов: «пхном» — что значит по-кхмерски холм, и «Пень» — так звали женщину, героиню легенды. Однажды, сидя на пустом берегу, вдова Пень увидела прибившуюся к песчаной косе корягу. В ней поблескивали 4 бронзовые статуэтки Будды. Это было воспринято как знамение свыше, и богобоязненные односельчане насыпали рядом с тем местом высокий холм, увенчали его каменной ступой, а под нее упрятали ниспосланную реликвию. Отдавая дань красивой легенде, ученые тем не менее считают, что рыбацкие деревни и торговые поселения на речном перекрестке стояли задолго до появления холма тетушки Пень. Хранящиеся сейчас в пномпеньском музее бронзовые курильницы и династические урны Донгшонской эпохи (первое тысячелетие до н. э.) были найдены неподалеку от нынешней столицы, в провинции Кандаль.

Надо сказать, что Меконг и его рукава служили столбовой дорогой для азиатского купечества с той поры, как только в том районе зародилась торговля. Известно, что по нему водили караваны купцы Фунани — первого государства на территории Кампучии — в чамские города, располагавшиеся в дельте Меконга. На месте нынешнего речного порта и на полуострове Круичангвар причалы были завалены грузами, доставленными из районов Кампонгчама, Кратье, Стунгтреанга, Нижнего Лаоса, с берегов Большого озера. Лучшего перевалочного пункта на этом торговом перекрестке Индокитая было не сыскать. Неизвестно, когда точно возникло здесь первое поселение, но некоторые источники уверяют, что его заложили китайцы еще до возникновения Ангкора. На месте Пномпеня лепилась к берегу слобода китайских торговцев. Кхмеры же в силу национальных традиций якобы предпочитали жить в стороне от крупных рек. А речное рыболовство оставалось сферой деятельности чамов. Чамы и сейчас главные рыбаки Кампучии.

В XVI веке в Пномпене появились европейцы. Это были португальцы, обосновавшиеся немногим раньше на Малакском полуострове. Торговцы и миссионеры создали свою факторию, которая росла за счет все новых переселенцев. Богатый рынок золота, слоновой кости, пряностей, опиума, камедного дерева в Пномпене, где находились таможенные заставы королевства, манил к себе искателей удачи и легкой наживы. Двор в Ловеке предоставлял им режим наибольшего благоприятствования, гарантировал широкие льготы и безопасность. Почуяв волю и безнаказанность, португальцы, которым помогали испанские солдаты, присланные из Манилы, стали злоупотреблять гостеприимством и в конце концов занялись настоящим разбоем. В 1555 году доминиканец Гаспар де Круа доносил в метрополию о «невиданных безобразиях, творимых подданными португальской короны в Кордемуко». Так он называл Пномпень — искаженное от Катурмукха. Ловек проявлял буддийскую терпимость и снисходительно смотрел на проделки алчных европейцев, получая от них оружие и опыт строительства фортификационных сооружений.

В 1580 году в Кампучию заявляется некий Диего Велосо, ловкий авантюрист и непревзойденный интриган, сумевший войти в доверие к королю Сатха I и даже жениться на одной из его родственниц. Он возглавил гвардию наемников из европейцев и малайцев и играл заметную роль в дворцовых делах. Кстати, его похождения в Кампучии были взяты в основу многих авантюрных романов, которыми потом зачитывалась вся Европа.

Более или менее спокойной жизни европейцев в Пномпене пришел конец, когда Велосо, уговорив короля, отправился на Филиппины и привел оттуда эскадру испанских боевых кораблей, которые по соглашению должны были помочь кхмерам в войне с тайцами. Но пока собиралась экспедиция, Сатха I был уже низложен и на трон взошел его родственник Чунг Прей, добившийся победы над сиамцами самостоятельно. Испанцы подоспели, когда уже установился мир. Тем не менее Чунг Прей облагодетельствовал наемников. По настоянию Велосо он выделил им участки земли в Пномпене, разрешил вести торговлю. Но испанцы, презрев коммерцию, занялись более привычным для них делом. Они пошли грабить китайцев, выжигали целые кварталы, топили их джонки, растаскивали имущество. Разорив таким образом Пномпень, они двинули на Срей Сантхор, где находилась резиденция короля. Они захватили дворец, взорвали пороховые погреба, убили Чунг Прея и, спалив все постройки, вернулись в Пномпень отпраздновать добычу.

В свите нового короля Велосо, действуя на пару с миссионером, отцом Мальдонадо, добивается еще больших привилегий. Был возобновлен военный союз с Испанией. В недрах азиатских кварталов в Пномпене тем временем копилась ярость против европейцев. Летом 1599 года китайские, японские и малайские купцы, собравшись с силами, напали на обидчиков, взяли их крепость и почти всех перебили. Велосо и святой отец нашли защиту в покоях короля.

Прошло несколько лет, прежде чем португало-испанская фактория в Пномпене оправилась от нанесенного удара и возобновила торговые операции. Но, кроме азиатских купцов, у них уже были и другие конкуренты — голландцы, получившие разрешение открыть в Пномпене филиал своей Ост-Индской компании в 1637 году. Пномпень оставался крупным узлом, где сплелись интересы многих сторон. Странный конгломерат изолированных друг от друга поселений представлял собой город. В каждом из них царили свои порядки и обычаи, действовали свои понятия о чести и справедливости. Впрочем, торговля продолжала процветать. Город, правда, зажатый болотами и часто затопляемый наводнениями, почти не развивался.

По описаниям голландских купцов, в Пномпене в любой день можно было купить «сто тысяч шкур, сколько хочешь золота, узорчатых шелков, тонкого фарфора, ковров»... В 1643 году японцы убили коменданта голландской фактории Пьера де Регемортеса, в котором они видели опасного конкурента. В его домах и складах учинили страшный погром. Оставшимся в живых удалось бежать на одном из трех кораблей, стоявших у причалов Пномпеня. Остальные были взяты на абордаж. Надо сказать, что в ту пору действовал запрет для иностранных судов входить в Пномпень, не убрав мачты и рули. Было это сделано по приказу короля Понья Чанта для обеспечения большей безопасности.

Ост-Индская компания решила наказать погромщиков и предприняла карательный рейд против Пномпеня. Но ее флот был разбит наголову кхмерской артиллерией, командующий экспедицией — адмирал Хендрик Харуз погиб в бою. Это сражение на Меконге у самого Пномпеня подробно описано в школьных учебниках по истории. Через 12 лет дело кончилось замирением. Понья Чант снова разрешил компании открыть факторию в Пномпене, но попросил за это привезти побольше пушек и... шляпу с перьями из Батавии. Однако неудачи преследовали голландцев. В 1667 году на них напали китайские купцы, убили коменданта и разграбили все имущество. С тех пор голландцы потеряли интерес к Пномпеню. Их место заняли англичане, но тоже не надолго.

Торговлю постепенно прибрали к рукам китайцы. В случае нашествий, которые бывали довольно часто, они не обороняли город. Сдавали его без боя, отступив в глубь страны, или выплачивали контрибуцию. Таким Пномпень оставался, пока в него не пришли французы. По требованию колониального резидента Дудара де Лагре город снова стал столицей Кампучии в 1866 году, когда страна уже находилась под протекторатом Франции. До начала нынешнего века он состоял из нескольких деревень, разделенных протоками и каналами. Каждая сохраняла свое название. На берегу Тонлесапа вырос деревянный королевский дворец, рядом с ним располагалась и штаб-квартира колониальной администрации. Большинство населения ютилось в бамбуковых лачугах или в бесчисленных сампанах, плававших по каналам. Таким смотрится Пномпень с рисунков и фотографий тех лет. Живое напоминание о доколониальной архитектуре сейчас можно встретить на южной и северной окраинах города, узкими языками протянувшимися вдоль берегов Бассака и Тонлесапа. Деревянные пайотты, стоящие на воде, воскрешают в памяти сказочные избушки на курьих ножках. В них живут рыбаки. Кхмеры, видимо, уже давно отступив от традиции, не считают рыболовство исключительно прерогативой чамов.

В этих кварталах свой уклад и своя размеренность жизни, связанная с сезонами лова и всем, что включает в себя рыбный промысел. На высоких буграх за деревенской околицей дымят обгоревшие коптильни, жарятся на металлических решетках толстые сазаны, воздух пропитан запахом прахока и вяленой рыбы. Иностранцев — любителей экзотики местные власти возят сюда на речном трамвае обычно по воскресеньям или в дни национальных праздников. Тогда по утрам на набережной напротив бывшего королевского дворца, а ныне Национального музея, собирается почти весь дипломатический корпус Пномпеня, работники международных организаций. Впереди у них прогулка по Тонлесапу, пикник на его берегу. Мы же с моим другом Чеа Ленгом договорились однажды отправиться по реке вечером на моторном сампане.

В ВЕЧЕРНИЕ часы набережная Пномпеня напоминает приморский бульвар. По тротуару, усаженному развесистыми пальмами, вдоль гранитного парапета бродят толпы нарядных пномпеньцев. Яркие сампоты и саронги — национальная одежда кхмеров — создают необыкновенную палитру красок, отчего берега Тонлесапа, освещенные багряными лучами закатного солнца, смотрятся еще загадочнее и живописнее. Прохладой тянет с реки, раскаленный зной обжигающими волнами уходит ввысь.

Одни сидят на скамейках и, подставив лица свежему ветру, задумчиво смотрят на мерцающую речную гладь. Другие коротают час в неспешной беседе, третьи обступили труппу уличных циркачей и, завороженные, смотрят чудеса, на которые только способна таинственная и, увы, непостижимая восточная магия. Неутомимый шпагоглотатель, повелитель огня и укротитель змей кланяется публике, берет в руки микрофон и начинает рекламировать успехи национальной фармацевтики, демонстрируя новые лекарства, изготовленные недавно в Пномпене. За потехой следует дело. С воды доносится рокот моторов, и к пристани подходят лодки с пассажирами с того берега.

Берег отходил от нас темнеющей зеленью тропических деревьев с белыми фасадами дворцов и горящими в закате, словно языки пламени, коньками остроконечных крыш буддийских пагод. Широкая река гнала навстречу бурую воду, которая ласково шлепала о борта нашего суденышка. Миновали несколько груженых барж, завалившийся на бок полузатопленный теплоход со знаками полпотовских времен, остался позади взорванный мост. И дальше по берегам пошли деревни, склады...

Пномпень — такой величественный — таял вдали и исчез совсем за поворотом, когда на землю начали падать сумерки. В тропиках темнеет быстро, и скоро мы зажгли сигнальные фонари на носу своего сампана. Впереди, поперек реки, светили нам ряды огней, а за ними, словно фонарные столбы уходили к горизонту линии огоньков. Это — рыбаки, которые и живут, и трудятся сейчас на воде, сходя на берег крайне редко, только затем, чтобы отвезти и сдать на склады улов. Декабрь. Полнолуние. Сезон самого обильного промысла.

Почти от берега до берега, оставляя лишь места для прохода судов, протянуты толстые связки бамбуковых плетей, посаженные на прочные якоря. Такие связки и составляют основу рыбацкой стоянки на середине довольно быстрого течения Тонлесапа. К ним, как к коновязи, пришвартованы лодки, плоты и баркасы, сделанные специально как рыбохранилища. Трюмы их заполнены водой, и борта не имеют плотной обшивки. Они скорее напоминают загон для пойманной рыбы. На палубах в деревянных постройках днюют и ночуют рыбаки. А обед женщины готовят здесь же, на металлической жаровне. Вода под тобой, черпай и вари. Основной продукт, конечно, рыба. По-моему, не уступающая по вкусу нашим осетровым.

Мы как раз успели к ужину. Пристали к одной хижине, сквозь стены которой расползался нежный аромат жаренной с луком и баклажанами рыбы. На циновке вокруг чугуна сидела местная артель. По кхмерскому обычаю, гостей усаживают на самое удобное место, каким оказалась бамбуковая жердь.

Бригадир артели № 7, крепко сколоченный парень Хона, угощая нас, рассказывает, что их кооператив Чаул Пхал, получивший такое название от имени деревни, объединяет 125 рыбаков. В нем — 8 артелей, каждая вылавливает по 230—250 килограммов рыбы в день. Улов сдается на склады министерства торговли, затем распространяется через сеть государственных магазинов. Часть добычи можно продать на свободном рынке, обменять на рис и другие продукты у крестьян. Хозяйство становится все крепче. Хватает средств на покупку строительных материалов, горючего, моторов. Таких кооперативов на реке много и еще больше на озере Тонлесап.

Хона вспоминает, что объединяться начали в первые месяцы после освобождения страны от полпотовского режима. Все пришлось делать почти заново — ремонтировать старые и строить новые лодки, готовить снасти, плести сети.

Для многих дело оказалось новым. Бывшим землевладельцам было предложено работать в кооперативе, и те остались. Таков, например, Кхумсат, что сидит рядом со мной. До полпотовцев жил в «сухопутной» провинции Мондулькири. Потом прошагал всю Кампучию. Рубил леса в Кампонгтхоме, рыл каналы в Баттамбанге.

До самого рассвета мы сидели на палубе «Апсары», как назвали свой баркас артельщики, и говорили о разном. Кто-то уже спал, другие, несмотря на усталость, шутили, смеялись и охотно рассказывали о себе. Среди них не было человека, который бы не потерял в период геноцида близких родственников. Мом Кхумсат вообще остался один — мать, жена, двое детей, пятеро братьев и сестер погибли.

Но за ночью приходит день. Рассвет над Тонлесапом наступал торжественно. Уже погасли керосиновые коптилки на дальних плотах, над спокойной и величавой рекой разливался свет. Где-то заурчали моторы, по водной глади началось движение. Бодрый Хона позвал своих товарищей вытягивать сети. Налегли на ворот, и из воды стал выползать невод, на конце которого привязана длинная деревянная верша. Зеркальные карпы и окуни вываливались на плот. Мелочь снова выбрасывали в воду, а то, что покрупнее, — в лодку и трюм. Чеа Ленг, заглядывая в свой блокнот, информировал меня. В такие артели, как Чаул Пхал, по всей республике объединились 28 тысяч рыбаков. Первые партии сетей, лодок, моторов получили из Советского Союза, в деревнях сами заново делали пироги, плели из прутьев и бамбука необходимое снаряжение. Государство предоставило финансовую помощь. Теперь рыбаки вносят весомый вклад в обеспечение страны продовольствием. В 1982 году, например, было добыто 70 тысяч тонн рыбы, что в два раза больше по сравнению с предыдущим годом.

Мы возвращались в Пномпень, полные впечатлений от увиденного и услышанного. Было радостно за людей, переживших не так давно большую трагедию, но нашедших силы снова жить и трудиться на благо своего народа, ради счастья и процветания новой Кампучии.

Чуден был занимавшийся день. Возникали ставшие привычными ассоциации с зарей новой жизни, добытой народом в тяжелейших испытаниях. Мне подумалось, что слова «восстание» и «восстановление» — одного корня. Конечно, не всегда в истории одно предполагает другое. Но в случае с Кампучией — они суть одного и того же процесса: выживания целой нации. Пристально наблюдая этот трудный и далеко не однозначный процесс, удивляешься жизнестойкости страны, ее людей, таких, например, с которыми только что расстался.

— Текут воды Меконга, — сказал тоже настроенный на философский лад Чеа Ленг.— Они иногда поворачивают вспять — пример тому один из рукавов великой реки. Но время невозможно заставить изменить течение. Оно течет в беспредельность. Я верю в лучшее будущее моего народа.

На подходе к стрелке Киенсвай отвернули к левому берегу, и старый лодочник забрал пассажиров. Среди них оказались жители пномпеньских окрестностей, крестьяне Кандаля и Прейвенга. Набитый мешками и корзинами с овощами, сушеной рыбой, поросятами, наш ковчег тяжело выходил на середину реки. Я сидел на небольшой банке, вцепившись руками в борт, и вода почти касалась моих пальцев. Так же недвижно застыли мои попутчики, подчиняясь правилу «одной лодки». Лишь самые словоохотливые изредка перебрасывались короткими фразами. Все завороженно смотрели вперед, прикидывая на глазок расстояние, оставшееся до пристани. Вот опытный кормчий, чуть не зачерпнув воды, заложил крутой вираж, выправил лодку против течения, и нас притянуло к барже, стоявшей у берега. Пассажиры, избавившись от оцепенения, зашевелились, заговорили все разом. Закудахтала, захрюкала спутанная в связки живность. Началась разгрузка.

Несмотря на ранний час, жизнь в порту, что называется, била ключом. Кстати, пномпеньские причалы по старинке и называют «ключом к городу». На них я снова встретил своих давних знакомых. Диам Сей увидел меня и вскинул руку в приветствии. Раньше он был простым докером, теперь — начальник грузовой службы. Такой же энергичный, общительный, он пригласил меня в свой кабинет, где толпилось много народу, и обстоятельно стал рассказывать. За минувшие годы речная компания стала сложным хозяйством. Из провинции в бассейне Меконга в Пномпень поступает продовольствие, из столицы на периферию идет сельскохозяйственная техника, стройматериалы, оборудование и сырье для местных предприятий.

— Грузооборот растет постоянно,— говорил Диам Сей.— По мере того как налаживаются связи между провинциями, прибавляется забот и у нас. Сейчас разгрузка в две смены. Главные заказчики — министерства сельского хозяйства и торговли дают заявки на перевозки. Спокойные часы выпадают очень редко. В день обрабатываем до пятидесяти мелких судов.

Диам Сей раскрыл журнал и, водя прокуренным пальцем по разлинованным страницам, выкладывал текущую статистику: за последние полмесяца разгрузили 4400 тонн необрушенного риса, 1300 тонн других товаров.

Из окна было видно, как под навесами на площадках протянулись ряды джутовых мешков, наполненных зерном, груды кокосов, овощей, тюки ароматного табака «котаб». Этот табак, выращиваемый на плантациях Кампонгчама,— основное сырье для пномпеньских сигаретных фабрик. Велосипеды, посуда, швейные машинки, лодочные моторы, земледельческий инвентарь на складах ждут отправки в дальние районы в обмен на зерно и продовольствие, закупаемое у крестьян.

ЕСЛИ спуститься южнее вдоль набережной Тонлесапа, переходящего в Бассак, за мост «7 января», попадешь к корпусам пномпеньской электростанции ТЭЦ-2, построенной в 1966 году с помощью Чехословакии. Энергетическое сердце столицы находится именно здесь. ТЭЦ-2 — основной источник электричества в городе. Но, как и большинство других электростанций Кампучии после 1979 года, она работала не на полную мощность. Старое оборудование, сильно износившееся из-за неправильной эксплуатации при полпотовцах, часто выходило из строя или вообще не действовало.

Об этой проблеме шел разговор с директором ТЭЦ-2 Хуо Вонгом, который встретил нас у ворот. Пока мы ходили по отделениям, он рассказывал:

— Действующие пока два турбогенератора дают до 10 мегаватт. Этого мало. Потребности Пномпеня исчисляются по крайней мере 25 мегаваттами. Но и производимая энергия дается нелегко. Слишком были запущены агрегаты, которые мы ремонтируем в процессе работы. Большую помощь нам оказывают советские инженеры, работающие на станции в соответствии с межправительственным соглашением.

Хуо Вонг профессию энергетика приобрел на этой же станции, начав работать еще подручным у котельщиков в конце 60-х годов. Постепенно стал неплохим специалистом, изучив досконально весь процесс от насосной до распределительного щита. При полпотовцах весь состав рабочих поначалу оставался прежним, и станция могла работать на полную мощность. Но опустевший город тогда мало нуждался в электричестве. Энергию подавали только на промышленные предприятия, в солдатские казармы и административные здания. Даже работники немногих тогда в Пномпене иностранных посольств подолгу сидели без света.

— Однажды, — вспоминал Хуо Вонг,— пришли соансроки из отряда С-21, отвечавшего за безопасность в городе. Они привели с собой 60 детей в возрасте от 12 до 14 лет. Мне приказали за три месяца научить их работать, чтобы они могли самостоятельно обслуживать три турбины и котел. Старых рабочих арестовали и увезли.

Молодые «спецы» довольно быстро вывели из строя основные узлы ТЭЦ, так как не чистили фильтры, и илистая вода из Бассака шла прямиком в котел и трубы. Хуо Вонг показал мне обрезок такой трубы, забитый окаменевшей накипью.

— Меня полпотовцы отправили в Баттамбанг, — продолжал он свой рассказ. — Из шести инженеров, работавших здесь до 1975 года, после освобождения в Пномпень ни один не вернулся. Из прежнего техсостава в живых остались я да двое механиков. Работаем теперь вместе.

Руководитель группы советских специалистов Виталий Анатольевич Карнаушенко, подключившись к беседе, вспоминал, какие трудности пришлось преодолеть, возвращая станцию к жизни.

— Надо было поменять почти все трубопроводы, изъеденные коррозией и накипью, заменить множество узлов, очистить и отремонтировать котлы. В моей практике я впервые столкнулся с подобной ситуацией.

Совместно с пномпеньскими рабочими советские специалисты подготовили новую оснастку, приспособления, реконструировали отдельные технологические системы, разработали новый способ очистки воды от ила, добились уменьшения содержания кислорода в воде до нужного уровня, провели капитальный ремонт трех турбин котлов вспомогательного оборудования. Как и было оговорено в соглашении, одновременно готовились квалифицированные кадры.

Я старался занести в блокнот все, что мне говорили, зная, насколько остро стоит проблема энергетики в Пномпене. Ведь как часто приходилось видеть на предприятиях бездействующие станки и моторы, потому что не хватало электричества. Я уже не говорю о целых жилых кварталах, которые неизменно погружались во тьму с наступлением ночи. Причина — та же. И все-таки в 1982 году станция дала 70 миллионов киловатт-часов. Это был как раз тот минимум, на который рассчитывал в своих планах народный комитет Пномпеня.

— В будущем,— говорили мне товарищи из муниципалитета,— с вводом в строй новой дизельной электростанции, сооружаемой с помощью Советского Союза, эта проблема в значительной степени будет решена.

Энергетическое сердце Пномпеня шло на поправку с трудом. От его функционирования во многом зависела жизнь в городе. Это понятно. Но что можно было сказать о здоровье тех, кто восстанавливал страну, ее заводы и фабрики, поднимал сельское хозяйство. По свидетельству Красного Креста, население Кампучии в 1979 году поголовно страдало малярией, желудочными заболеваниями, истощением нервной системы. В декабре того года министр здравоохранения НРК Ну Бенг в интервью мне говорил, что многое уже удалось исправить, но положение еще остается сложным. Помню, при неимоверной занятости министр тогда принял меня в своем кабинете, но вдруг сначала справился... о моем самочувствии. За день до этого я в числе других пассажиров оказался пострадавшим в дорожном происшествии на шоссе № 4. Мы возвращались из Кампонгсаома в Пномпень, и в районе Слоновых гор наш автомобиль перевернулся. Весть об этом дошла и до министра. Когда секретарь ему сообщила, что я прошу аудиенции, он охотно встретился со мной.

— За неполный год,— говорил он,— мы смогли в Пномпене открыть четыре госпиталя, несколько медицинских пунктов на предприятиях. Открывается медицинско-фармацевтический институт. По всей стране действуют передвижные группы. Сделаны первые выпуски на курсах, где в срочном порядке готовятся кадры. Ведь на первых порах даже не хватало людей, чтобы квалифицированно распределить медикаменты, поступавшие из Советского Союза, Вьетнама и других социалистических стран.

Тот декабрь, когда страна готовилась отметить первую годовщину освобождения, останется в памяти надолго. Из многих сопредельных и дальних стран съезжались корреспонденты увидеть и рассказать новое о городе, который еще год назад все считали «мертвым». После Ханоя, где дождливый сумрак с недельным интервалом сменялся столь же короткой порой сухого осеннего тепла, напоминающего дни подмосковного «бабьего лета», Пномпень показался нам раскаленным до предела. Город уже насчитывал более 200 тысяч жителей. Его украшали кумачовыми полотнищами, на которых преобладал лозунг: «Уходящий год — первый за последнее пятилетие, когда население Кампучии не сократилось, а выросло». И, как самые прекрасные цветы новой жизни, по пномпеньским улицам бегали стайки детей. На месте стертого с лица земли католического собора, что высился до полпотовцев рядом с гостиницей «Руаяль», вечером юнисефовские чиновники устроили рождественский благотворительный концерт. Играл духовой оркестр, раздавались пакетики со сладостями. Филантропическая затея собрала много народу. Но настоящий праздник начался через три дня на площади у монумента Независимости, когда на массовом митинге прозвучало приветствие ЕФНСК по случаю годовщины.

КАК-ТО я попросил группу советских врачей, работавших в Кандале по направлению Международного комитета Красного Креста, познакомить поближе с их миссией. Мы жили по соседству в гостинице «Монором», и каждый вечер я встречал их запыленный «уазик» с красным крестом на боку у стеклянных дверей отеля. Руководитель группы Татьяна Владиславовна Кузнецова любезно согласилась. Проскочили мост через Бассак и въехали в провинцию Кандаль. Разложив на сиденье карту, медики показывали мне маршруты передвижек и пункты санитарного контроля, рассказывали о задачах группы. В провинции было в общем уже налажено обслуживание населения силами министерства. Но чувствовалась нехватка опытных специалистов.

— Трудностей хватает и теперь, — говорил терапевт Владимир Верещагин.— Чтобы полностью ликвидировать наследие полпотовских времен, потребуется много времени. А сейчас особенно ответственный период. Самая жара. Опасность вспышки кишечных заболеваний. Нельзя допустить эпидемии. Поэтому много внимания уделяем профилактике.

Госпиталь, куда мы приехали, находился в самом центре города Такмау, расположенного в 40 километрах от Пномпеня. Город хранил еще следы варварства. Немало полуразрушенных зданий. Кое-где встречались обломки взорванных домов. До 1975 года на месте госпиталя была психиатрическая больница. Полпотовцы убили всех, кто в ней лечился, и превратили больницу в тюрьму. Революционные власти восстановили один корпус, открыв в нем терапевтическое отделение. Потом отремонтировали еще два здания. В них и вели прием советские врачи.

Был еще совсем ранний час, по двору гурьбой бродили пациенты. Женщины с детьми, старые крестьяне и молодые рабочие ждали приема. Облачившись в белые халаты, медики начали осмотр. Их сопровождала молодая кхмерка, хорошо говорившая по-русски. Мы познакомились. Оказывается, Тана училась в начале 70-х годов в Москве в балетном училище. При полпотовцах бедствовала в лагерях. С советскими врачами встретилась в Такмау и осталась помогать им. В конце дня из поездки по провинции вернулись наши «передвижники».

— Обычная работа,— ответили они на мой вопрос,— профилактика, скорая помощь больным, консультации в госпиталях. Да вот еще: приняли роды у одной крестьянки. Родила сразу троих. Малыши здоровые, и мать чувствует себя хорошо.

Сейчас в Пномпене действует госпиталь имени Кампучийско-советской дружбы. Он был построен нашей страной в качестве дара кампучийскому народу в 1960 году. Полпотовцы превратили его палаты и лаборатории в казематы, разбили и искорежили ценное медицинское оборудование. Мне пришлось присутствовать при его открытии после восстановления. Находится он на юго-восточной окраине Пномпеня. Более 20 советских врачей с утра до глубокого вечера работают и дежурят в его палатах. О популярности госпиталя говорил мне главный врач Со Сарен:

— К нам приезжают люди из самых отдаленных краев. Коек еще на всех не хватает. Порой оказываемся в безвыходном положении, когда родственники привозят больного и оставляют в приемной, а сами тихо исчезают, уверенные в том, что его тут не оставят без помощи и обязательно вылечат. Что прикажете делать? Надо лечить и «подкидышей»,— пошутил он.

Покинув госпиталь, выезжаем по узкому шоссе, изъеденному глубокими рытвинами, которые, как ни заделывай, снова появляются в период дождей. По бокам в чащобе банановых деревьев жмутся друг к другу щитовые домики, болотистые низины покрыты густой осокой и камышом. Чем ближе к главным улицам, тем прочнее земная твердь, тем выше и добротнее строения. Попетляв по разбитому тракту, машина выруливает на площадь, окружающую Олимпийский стадион. Он был сооружен на месте срубленной рощи капоковых деревьев в 1965 году по проекту талантливого кхмерского архитектора Ван Моливана перед открытием в Пномпене паназиатских игр «Ганефо». В километре к северу от стадиона стоят в ряд трехэтажные корпуса Олимпийской деревни. У кхмеров это пустынное место вначале еще нынешнего века называлось «логовом дьявола», и суеверные пномпеньцы предпочитали обходить его стороной. Китайцы же там имели свое кладбище, в центре которого стояла каменная часовня. Со стороны дворец спорта похож на гребень дракона. Широкими уступами изогнулась кверху его белая спина. На автомобиле можно въехать внутрь по специальному желобу к дверям, ведущим в зал. Здесь проводятся соревнования, даются цирковые и театральные представления. Кхмеры — очень музыкальный народ, любят театр, охотно посещают всякого рода балаганы, души не чаят в бродячих комедиантах, но, пожалуй, самое популярное зрелище — это цирк.

НАЦИОНАЛЬНОЕ цирковое искусство Кампучии уходит своими корнями, что называется, в глубину веков. К северу от Сиемреапа на лесистых холмах Пномкулена, куда добраться сейчас можно только на лошадях или пешком, находятся редчайшие памятники кхмерской истории. Один из них — Кбальспеан выбит на каменистом дне речки, несущей свои прозрачные воды сквозь густые джунгли. Ее еще называют «рекой тысячи линг». Среди многочисленных барельефов со сценами военных баталий, охоты, жизни мифических богов и реальных королей под водой на метровой глубине можно видеть изображение древних дрессировщиков и диких зверей.

Санскритские письмена на гранитных террасах свидетельствуют, что при дворе Джаяварманов, династия которых правила более тысячи лет назад, состояли цирковые труппы, мастера восточной магии, укротители свирепых тигров и ядовитых змей входили в касту привилегированных. Их искусство пользовалось большой популярностью в народе.

Я помню, как в оживающем Пномпене вместе с первыми жителями появились группы самодеятельных, по два-три человека, акробатов, шпагоглотателей, жонглеров. Они присутствовали на семейных торжествах, развлекали народ по праздникам и в будничные вечера. Решение о создании нового цирка было принято правительством НРК вскоре после освобождения. Хотя в первое время у народной власти, как известно, было много других проблем. Разоренная страна, писали тогда в газетах, начинала возрождение «с отметки ниже нуля». В 1981 году по соглашению между НРК и СССР в Кампучию прибыли работники советского цирка. Режиссер-педагог Василий Филиппович Грачев рассказывал, как проходил набор в новое цирковое училище, открывшееся в Пномпене:

— Способных ребят мы отбирали в школах, детских домах столицы и других городов. Сейчас у нас занимаются около сорока детей в возрасте до пятнадцати лет. Почти все они сироты, потерявшие родителей при полпотовцах.

Дворец спорта, где давали представление, не в состоянии был вместить всех желающих, и даже у первого ряда кресел на полу яблоку некуда было упасть. Все заняли малыши, завороженно глядящие на освещенную арену. Менялись декорации — юные артисты, может быть, еще не достигшие нужного мастерства, старались исполнить свой номер как можно лучше и неизменно награждались аплодисментами темпераментной публики. Остроумные коверные разыгрывали интермедии, в ходе которых наказывается полпотовский злодей, вызывающий отвращение своей жестокостью и тупоумием.

Любимицей публики по праву была тринадцатилетняя Тян Сот. Ее номер назывался «Каучук». Удивительная пластика, необыкновенная гибкость, артистическое обаяние и детская непосредственность этой девочки покоряли каждого сидящего в зале. После выступления мы увиделись с ней. Маленькая Сот счастливо улыбалась, огромные глаза светились задором. Немного устала. В то утро она поднялась раньше обычного, пока подруги спали, делала разминку. Долго волновалась перед выходом, ведь в зале так много зрителей.

Позже я узнал, что ее родители погибли в трудовых лагерях провинции Прейвенг. Она работала в детской резервации на рисовых полях, где «наставником» был полпотовский солдат, выгонявший на заре детей в поле. Вместе с беженцами вернулась в освобожденный Пномпень. Детский дом № 1, открытый тогда муниципалитетом, стал для Тян Сот родным. Там она нашла ласку и заботу старших.

— О чем мечтаю,— повторяет Сот и, не задумываясь, отвечает:— Хочу поехать в Советский Союз учиться цирковому искусству, как и мои друзья.

МУЗЫ Кампучии... Говоря о них, нельзя умолчать о настоящей поэме в танце, об искусстве апсары, пленяющем своей красотой. Если вы однажды оказались в Пномпене, вас непременно пригласят в Национальный театр посмотреть кхмерский балет.

На сцене полнейшая темнота. Зрители замерли в ожидании удивительного зрелища. И вот наступает это чудное мгновение. На заднем плане, словно первый слабый всполох зари, медленно и торжественно загорается розовое сияние. В проеме арки вырисовывается силуэт апсары — «небесной танцовщицы». Она стоит неподвижно, будто изваянная из слоновой кости, ее руки, изящно разведенные в стороны, кажется, держат весь мир. Откуда-то из глубины зазвучала музыка, и волшебство началось.

Движения танцовщицы плавны и таинственны, каждый жест, каждое положение тела, рук, головы выражают определенные чувства: радость и переживание, восторг или разочарование. Внимание зала приковано к ее пальцам, которые ведут разговор языком движения. И в конце каждой фразы или даже на половине ее делается небольшая пауза, чтобы зритель мог понять смысл сказанного. Это напоминает чтение стихов, написанных античным гекзаметром. Фиксация позы — словно цезура в гомеровской строке. И, глядя на сцену, приходится только сожалеть, что этот язык остается для тебя понятным не до конца. Ведь кхмерский танец непрост для восприятия. Чтобы глубже проникнуть в передаваемый им сюжет, надо доподлинно знать скрытый смысл всякого жеста.

Легенды утверждают, что танцовщицам-апсарам совершенство пластики и пропорций тела даровали боги. А в летописях VI века пишется, что этим искусством удается овладеть далеко не всякому смертному. Во времена расцвета Ангкорской империи танцевальные группы апсар составляли неотъемлемую часть королевского двора и богатых монастырей. Из века в век, из поколения в поколение передавались секреты оригинального танца.

Трудно сказать, сколько длится действие на сцене, но равнодушным оно не оставляет никого. Знакомы моменты, когда артист своей игрой сначала захватывает зрителя и овладевает его воображением, а после зал не в состоянии выразить своих чувств и пребывает в минутном оцепенении. Гром оваций раздался, уже когда апсара собралась уходить, и не умолкал долго. После представления я поднялся за кулисы, чтобы встретиться с примой кампучийского балета и поблагодарить ее.

Вон Савай сидела в своей комнате уже переодетая, чуть утомленная, но веселая и доброжелательная. Здесь она выглядела, кажется, еще красивее, чем на сцене. Я попросил ее вкратце рассказать о себе.

Родилась в Пномпене. С шести лет посещала танцевальный класс в Университете изящных искусств. В 12 лет выступала в классическом кхмерском балете, исполняя роли птиц. А еще через два-три года ее известность перешагнула пределы Кампучии. Она с успехом гастролирует в столицах многих стран мира, получает первую премию на международном конкурсе восточных танцев в Джакарте. Но вот настал черный день в истории кампучийского народа и его искусства. Полпотовцы изгоняют из Пномпеня всех жителей в трудовые лагеря. Вон Савай попадает в глухую деревню под Баттамбангом и, как все ее подруги, работает на полях, живет в общем бараке.

— Это был непередаваемый ужас. Я каждый день смотрела в глаза смерти. Моя бабушка умерла от голода, отец и младший брат были убиты в лесу. Почти все мои товарищи и коллеги по театру погибли.

После освобождения Пномпеня и свержения ненавистного режима Вон Савай вернулась в родной город. Через четыре месяца по решению правительства Кампучии был восстановлен Национальный театр, директором которого стал известный деятель кампучийской культуры Пен Зоуленг. Ему удалось собрать танцевальную группу из 200 человек. И только десять человек в ней были профессиональные танцовщицы. Остальные — новички. А до 1975 года в Кампучии насчитывалось около 12 тысяч танцоров, певцов и артистов.

Простившись с Вон Савай, я вышел из театра на набережную. Было тихо. Несколько парочек прохаживались по бульвару, ведущему к монументу Независимости, который высвечивали впереди прожектора. У бассейна «священных жидкостей» в окружении каменных нагов, гаруд и хануманов передо мной вновь возникли сцены добрых восточных сказок, в которых я побывал. И среди них, как чудное видение, воображению являлся образ великолепной апсары. В ушах у меня звучала мечтательная музыка. Действие, кажется, после сцены продолжалось на площади. Естественной декорацией служили кроны деревьев и остроконечные шпили монастыря Оналоум, за которые цеплялась догоравшая заря. В наступавшей ночи растворялись силуэты пагод, необитаемого отеля Чадомук, театра. А может быть, действительно, архитектура — это музыка в камне. Странно, но в этой части Пномпеня, отстроенной лет 20 назад, слышится голос глубокой старины.

В том виде, в каком он предстанет современнику, город сложился совсем недавно. Восхищает его разумная планировка, сделанная с учетом местности и климата. От многоэтажных отелей в центре высота зданий идет на убыль к периферии. Архитектурный модернизм если и проявил себя, то только с лучшей стороны. Старая часть города, очерченная еще Понья Ятом, выглядит наиболее модернистской. Отстраиваемая французами, китайцами и местной буржуазией, она вместила в себя парки и дворцы, отели и государственные учреждения. Но в ней много уголков, где сама обстановка напоминает о древней культуре и традициях кхмерского зодчества.

ПО МАРШЕВОЙ лестнице, у основания которой окаменели семиголовые наги, поднимаемся к монастырю Ватпномдонпень. Священный холм не так уж высок. И даже с его вершины трудно разглядеть что-либо сквозь густые кроны деревьев. Хотя в прошлые века он много раз наращивался. Понья Ят, прах которого покоится где-то тут в недрах каменной «чеди» — буддийской ступы, увековечивая память легендарной прародительницы города, велел поднять холм на три человеческих роста. К подножию спускались террасы, любимое место астрологов и предсказателей судьбы.

По описаниям, внутри «чеди» находились две большие ниши. В верхней хранились четыре бронзовые статуэтки Будды, нижняя уходила под землю и имела четыре выхода наружу. У ворот стражами стояли фигуры каменных львов, привезенных с развалин одного из храмов Ангкора. В дальнейшем кхмерские короли всяк на свой манер достраивали и дополняли ансамбль. При Нородоме была перестроена эта пагода, повторяющая монастырский стиль, распространенный в Таиланде. В ее строительстве, которое закончилось в начале нынешнего века, участвовали французские архитекторы.

Впервые я поднялся к ней в июне 1979 года. Львы, явно не ангкорские, с почерневшими головами сидели на резном парапете, небольшие фигурки женских божеств на семи фронтальных колоннах поддерживали, словно атланты, трехступенчатую черепичную крышу. На прохладном полу скучали два монаха, рядом спали дети. Каменные террасы были замусорены. Колючий кустарник подбирался к самой ступе. Она и сейчас остается такой, какой ее в начале XVII века отделали по указанию Чей Четта II. В следующий свой приезд я уже ходил по дорожкам и лестницам холма в окружении богомольцев и праздной публики. Две молодые кхмерки, увидев у меня в руках фотоаппарат, попросили снять их у входа в прокопченную часовню Прах Чау, притулившуюся на северном склоне.

Черты сиамской архитектуры перенял и бывший королевский дворец, ныне Национальный музей, построенный в конце прошлого — начале нынешнего века. Войти туда можно лишь в дни массовых экскурсий. С раннего утра распахнуты Ворота победы, обращенные к Тонлесапу, и часовые только проверяют входные билеты. Помпезность и роскошь внутреннего убранства залов довольно быстро утомляют. Находившись по ним вместе с тысячами экскурсантов, хочется покоя. Но осталась еще жемчужина музея — храм Изумрудного Будды, или Серебряная пагода, которую штурмуют пномпеньцы и приезжие группы. Пока ждем своей очереди, можно полюбоваться росписями на стенах 600-метровой галереи, окружающей пагоду. Местами рисунки стерты, реставрируются, но по оставшимся фрагментам можно прочесть почти всю мифическую поэму «Риэмке» — кампучийский вариант знаменитой «Рамаяны». Гид скороговоркой раскрывал тайный смысл религиозных сюжетов. Тут я заметил, что он безбожно перевирает канонические тексты поэмы. Он, не смущаясь, трактовал их с позиций сегодняшнего дня, называя персонажи именами наших современников. Я не стал отвлекать его от работы, понимая, что он делает это специально. И посетители это тоже, по-моему, понимали, но слушали внимательно и выражали одобрение, когда по ходу действия наказывалось зло и торжествовала справедливость.

Когда попадаешь в храм, не сразу привыкаешь к полумраку. Но еще больше времени проходит, пока ты начинаешь воспринимать это неземное великолепие. Снаружи кипят людские страсти, внутри — полное умиротворение. На возвышении под многоярусным балдахином восседает и глядит поверх наших голов Будда, отлитый из чистого золота. Вес статуи — 75 килограммов. Тусклым светом поблескивает пол, застеленный серебряными плитками.

Разглядывая замысловатые сюжеты цветных фресок, написанных рукой талантливого живописца Тепнимыт Мока, я вдруг услышал за спиной ломаную русскую речь. Говорящий, явно адресуясь ко мне, выражал свое восхищение картинами и после каждой фразы повторял: «Не так ли?» Я обернулся. Передо мной стоял и улыбался невысокий человек с полным лицом, густой сеткой морщин под глазами. Он смотрел на меня, будто на своего знакомого. Бывает, конечно, что память подводит. В частом мелькании новых лиц порой кого-то и забудешь, а при встрече только делаешь вид, что узнал и рад свиданию. Но этого человека, мне казалось, я видел впервые.

— Мы с вами не знакомы, — разрешил он мои сомнения. — Просто я раньше учил русский язык. И вот теперь рад возможности пообщаться с советским человеком. Меня зовут Рабуна.

Мы разговорились. Рабуне 33 года, работает в министерстве транспорта. Изучал русский еще в 60-х годах. При полпотовцах скрывал свое прошлое: рыл каналы в Кампонгтхоме, рубил лес в Кохконге.

— Рад, что теперь мои знания пригодились. Но многое забыл. Снова пошел на курсы, которые открылись при Советском культурном центре.

НА УЛИЦЕ Ту Самута, в одном из тенистых уголков Пномпеня неподалеку от монумента Независимости стоит белокаменное здание с колоннами. Раньше ничем не примечательное, теперь оно стало одним из посещаемых зданий столицы. Когда его ремонтировали, пномпеньская молодежь проводила здесь свои первые субботники. На фасаде вывеска: «Советский культурный центр». Сюда ездят и из провинций. Учителя и партийные активисты, работники народных комитетов и простые труженики входят в эти двери, чтобы узнать что-то новое о жизни Страны Советов и рассказать потом односельчанам и соседям.

Мы пришли туда с Рабуной, обещавшим познакомить меня со своими товарищами. Был день занятий на курсах. Тишину в читальном зале нарушал лишь шелест страниц. Одни листали газеты и журналы, другие сосредоточенно вчитывались в тексты учебника русского языка, выписывая новые слова и выражения. Вера Викторовна Бедашева — заведующая курсами с похвалой отозвалась о своих учениках. Сама она, как оказалось, не первый раз в Кампучии. Немногим более десяти лет назад преподавала русский студентам Пномпеня. Их было немало, вспоминала Вера Викторовна, и большинство довольно уверенно тогда начали говорить по-русски. А не так давно к ней подошел один человек и спросил: «Вы меня не узнаете? Я сдавал вам экзамены в 1968 году...» Это и был Рабуна. Учитель и ученик вспомнили былые дни, товарищей, которых уже нет в живых. Рабуна снова стал ходить на занятия. Впереди у него была командировка в Москву по делам министерства.

Пномпень учится. Спешащие по утрам в школу стайки детей с портфелями в руках — типичная для него картина. А по вечерам места юных граждан республики занимают за партами взрослые. Пока в стране не хватало профессиональных преподавателей, занятия на курсах ликбеза вели школьники старших классов, студенты вновь открывшихся институтов.

— За минувшие четыре года, — говорил мне в интервью министр народного образования НРК Пен Навут, — свыше 600 тысяч кампучийцев научились писать и читать. В ряде провинций страны неграмотность уже полностью ликвидирована. Разработан второй трехлетний план повышения общеобразовательного уровня населения.

По пути от Почентонга на проспекте Советского Союза высятся, поблескивая стеклянными витражами, корпуса Высшего политехнического института кхмеро-советской дружбы. В свое время он был построен нашей страной в дар кампучийскому народу. Полпотовцы разорили его лаборатории и лекционные залы. В стенах вуза содержались заключенные. Мне приходилось бывать в его аудиториях спустя несколько месяцев после освобождения Пномпеня. Под ногами хрустело битое стекло, грязные кабинеты были завалены искореженной аппаратурой, мусором, одеждой с пятнами засохшей крови.

В сентябре 1981 года при входе меня встречали группы студентов. На лестницах, у дверей молодые парни и девушки читали учебники, переписывали друг у друга конспекты, зубрили заданный урок — обычная студенческая атмосфера в обычный день занятий. Кто-то попросил меня исправить ошибки в сочинении на русском языке. В классах и служебных помещениях надписи на двух языках: кхмерском и русском. Без труда ориентируясь на этажах, нашел ректорат.

Ом Ньян Сарак, встретивший меня в приемной, исполнял обязанности ректора. Невысокого роста, худощавый, с проседью на висках, он как-то стеснительно, но приветливо проводил меня в свой кабинет и подробно рассказал о вузе. Когда началось восстановление института, Сарак одним из первых пришел на стройплощадку. Из Советского Союза поступали материалы, оборудование. Заново пришлось строить водонасосную станцию, электроподстанцию, выкладывать плиткой полы и тротуары. Пройдя подготовительные курсы, студенты принимались на четыре факультета: электротехнический, горный, строительный и гидротехнический. Потом был открыт еще факультет «Химия пищевых производств».

Товарищ Хенг Самрин, выступая с речью на церемонии открытия вуза, отметил большую важность этого события в процессе восстановления и нормализации жизни в НРК и горячо поблагодарил советских строителей, преподавателей, которые помогли возродить институт. Еще одна интересная деталь. Ом Ньян Сарак — выпускник этого института 1969 года. Он единственный, оставшийся в живых из всего выпуска. И так уж получилось, что спустя 12 лет он тоже встретился со своим бывшим преподавателем — Глебом Васильевичем Канаковым, приехавшим в Пномпень вместе с группой советских работников высшей школы.

— Теперь работаем вместе, что называется, рука об руку,— говорил Ом Ньян Сарак.— Приятно сознавать, что это рука настоящего друга. Готовим первый выпуск. Пока не очень многочисленный: потому что первый. Уверен, будущее у этих молодых людей прекрасно. Впереди у них большие дела. Полученные в институте знания они отдадут строительству новой жизни. Я мечтаю о том времени, когда Кампучия станет страной ученых.

НЕОБЫКНОВЕННО красивы утренние зори над Пномпенем. На берегу у четырех рукавов веет легкой прохладой. Из-за пальмовых верхушек льется ярко-розовый свет. Ветерок вдувает в улицы и распахнутые окна приятную свежесть, аромат воды, цветов и тропических растений. Площади и проспекты наполняются привычным шумом. Включаются репродукторы, и бодрый голос диктора местного радио желает пномпеньцам доброго утра. В сводке новостей рассказывается об успехах тружеников села, промышленных предприятий, рыболовецких кооперативов.

Начался новый день.

Башни Ангкора

ВЫЛЕТ был назначен на семь утра. Пассажиры с нетерпением поглядывали на бетонное поле Почентонга, где стоял, поблескивая крыльями, серебристый «ТУ-134». Но к посадке никто не приглашал: из Сиемреапа еще не получили подтверждения о готовности принять наш самолет. Вынужденное ожидание лишь усиливало нетерпение перед скорой встречей с «восьмым чудом света», как стало принято называть памятники древнего Ангкора.

Командир корабля Олег Цыганов (тогда на внутренних линиях НРК работали советские пилоты, а кампучийские летчики только проходили подготовку), встретив меня у входных дверей, предложил подняться в диспетчерскую на третий этаж. В небольшой комнате перед приемником сидел в наушниках молодой радист.

— Какие новости, Кхон? — спросил его Олег.

— Погода в Сиемреапе нормальная. Сообщили, что через несколько минут дадут подтверждение.

Эти минуты мы простояли у карты бывшего туристского агентства «Ангкор», на которой были нанесены линии авиационных маршрутов. Уцелевшая на стене реклама уверяла, что воздушная компания «Ройэл эйр Камбодж» доставит вас быстро и надежно куда угодно — в Баттамбанг, Сиемреап, Сиануквилль... А мы «пошли» по трассе предстоящего рейса. Красная линия выводила прямо на синее пятно Большого озера, напоминающее по форме след человеческой ноги. Не случайно, видимо, иные буддистские проповедники используют это бросающееся в глаза сходство для подтверждения мифа о божественном происхождении Тонлесапа. «Сей след на земле оставил Будда»,— говорят они.

Не могу сказать ничего определенного по поводу происхождения Большого озера, но место это на земном шаре, действительно, неповторимое. Сказочное место. Отсюда и особое, почти святое отношение к нему кхмеров, поющих об озере песни как о своем «великом кормильце». Когда мы «пролетали» над ним, Олег сказал:

— Кончится вода, смотри внимательно вниз. Пройдем над самым Ангкорватом на малой высоте. Не прозевай.

Наказ моего товарища я помнил все время, пока, сидя у окна с левого борта, вглядывался в ровные клетки рисовых полей, пересекающую их дорогу № 5, текущий под напором паводков в северном направлении Тонлетхом, как еще называют Тонлесап. То, что на карте рисовалось «следом Будды» и было окрашено в голубой цвет, сверху представало желтым разливом в окаеме темно-зеленых перелесков, за которыми тянулись затопленные поля. Трудно было различить четкую границу между двумя стихиями — водой и земной твердью. Глинистого цвета бесформенные кляксы втягивались в сушу, расползаясь и образуя еще более широкие мазки, посреди которых пунктиром выделялись незатопленные участки дорог, мелкими вкраплениями темнели деревья, жилища рыбаков. Шли дожди. Озеро поднималось с каждым днем, покрывая водой все новые пространства. В этих местах высаживают так называемый плавающий рис, способный тянуться вверх вслед за водой, не давая погибнуть колосу.

ТОНЛЕСАП славится богатым разнообразием своей фауны. Нигде в мире, считают ученые, нет больше такого водоема, где бы водилось столь много видов рыбы и водоплавающей птицы. «Для охотников и рыболовов здесь настоящий рай»,— отмечал в своих записках француз Гролье, долгое время изучавший природу Кампучии, быт и культуру кхмеров. Во время разлива зеркало Тонлесапа увеличивается более чем в два раза. Семьи рыбаков в эту пору стараются держаться ближе к довольно условной береговой линии, вынужденные кочевать вместе с ней на плотах и сампанах то в глубь суши, то обратно. А рыбный промысел не прекращается круглый год. Идеальные климатические условия, обилие корма способствуют быстрому размножению рыбы. Пищи особенно становится много, когда под водой оказываются прибрежные леса. Насекомые, нежная зелень трав, листьев и древесных почек привлекают в эти места несметное количество рыбы, которая и нерестится в лесной чаще. Пока стоит высокая вода, молодь успевает подрасти и с отливом уйти в глубокие места.

Достигнув северного берега, самолет пошел на снижение. Стали отчетливо видны контуры тростниковых загонов, установленных на мелководье. В самом острие такого треугольника находятся плетеные ловушки, наверняка набитые крупными сазанами. С плотов поднимался к небу дым от домашних очагов, по водной глади был рассыпан черный бисер мелких лодчонок. На плавучих дворах тонлесаповских кочевников то там, то здесь зеленели лоскуты огородов. Несмотря на разбросанность рыбацких семей, народ здесь живет и работает артелями. Без особых затрат каждая бригада за сутки добывает тонны рыбы. Есть в этих хозяйствах и своя служба снабжения рисом, овощами, товарами первой необходимости. Там же дети посещают плавучие школы.

Кхмеры, утверждают исторические хроники, и в древние века не только ловили рыбу, но и занимались ее разведением. Искусственные пруды и водохранилища, создаваемые для орошения полей, в Кампучии всегда использовались и как рыбные фермы. И само озеро Тонлесап, несмотря на изобилие водящейся в нем живности, кампучийцы никогда не считали неисчерпаемым. Еще в эпоху империи короли приказывали строить загоны у побережья, где выводилась молодь, пополнявшая запасы «великого кормильца». Вот и теперь по решению правительства об использовании ресурсов Тонлесапа в его районах создано несколько крупных питомников.

...Нас едва качнуло, когда самолет, завалившись на правое крыло, делал разворот. Приозерные болота остались позади, и под нами уже расстилались зеленые джунгли. Извилистой лентой сверкнула река Сиемреап. Все разом припали к иллюминаторам. Через несколько мгновений взору открылась панорама Ангкорвата.

После только что исчезнувших картин вселенского потопа неожиданное появление среди растительного хаоса этого удивительного творения человеческих рук кажется чудом или фокусом, на который способен разве только что кинематограф. Рельефные стены темно-серого цвета, образуя три правильных четырехугольника с коническими башнями в центре, являли собой поистине фантастическое зрелище. Сидевший рядом со мной японец навалился тучным телом на мое плечо и прилип лбом к стеклу. Действительно, большое видится на расстоянии.

И, конечно, создавалось впечатление, что древние зодчие заранее продумали и предусмотрели этот поражающей силы зрительный эффект. Но на кого могли рассчитывать строители, возводившие храм восемь веков тому назад? Кто мог любоваться им сверху? Понимая наивность своих вопросов, я все-таки задал их нашему гиду, работнику министерства культуры Чом Симу.

— Наверное, расчет делался на жителей неба,— улыбаясь, ответил он.— Ведь Ангкорват строился как святилище, как обитель богов. Люди в нем никогда не селились. Место простого смертного в деревянном доме, а каменные дворцы только для всевышних.

В легендах рассказывается, что прототипом Ангкорвата был храм бога Индры — властителя неба, повелителя грома и молний. Случилось так, что однажды Индра, сидя в своих хоромах на вершине горы Меру — «центре Вселенной»,— заприметил на земле одного красавца принца. Это был юноша королевских кровей по имени Кет Меалеа, прославившийся среди своих соплеменников редкими достоинствами и добродетелями. Индра решил привести его в свой дворец. Кет Меалеа был потрясен роскошью и убранством золоченого дворца. Гостя окружили вниманием и лаской танцевавшие под мелодичную музыку апсары. Стал он просить Индру оставить его жить во дворце навсегда. Но божественные красавицы тевада, составлявшие окружение небесного царя, опасаясь распрей и соперничества среди молодых женщин, запротестовали. Уступая их требованиям, Индра вернул молодца обратно на землю. Но, чтобы скрасить ему земную жизнь, приказал заложить точно такой же замок у подножия холма Пномбакхенг. И пока возводился Ангкорват, Индра наблюдал сверху за работами.

Строительством руководил принявший человеческий облик великий зодчий Пушнукар — сын апсары по имени Типсодачан, что в переводе означает «Божественная дочь луны». Он отобрал 500 бригадиров, каждый из которых имел в своем подчинении по 100 рабочих. Каменотесы и такелажники хорошо знали свое дело. Серый песчаник — это уже установлено доподлинно — брали в карьерах Пномкулена и на разработках близ Сиемреапа. По насыпным дорогам на слонах, а потом по каналам на плотах блоки свозили к месту стройки.

Несомненно, древняя легенда имеет современную интерпретацию в расчете на туристов, получивших в наш век возможность летать над Ангкорватом и взирать на него с высоты птичьего полета или, как говорилось в рекламном проспекте фирмы «Ангкор», «почти с высот самого Индры».

Но впервые я увидел башни Ангкорвата не с воздуха, и моими гидами были не работники министерства культуры, а трое молодых кампучийских солдат из охраны Сиемреапского аэродрома. Было это в начале 1979 года, когда я оказался на короткое время вблизи этого исторического места, и уехать, не повидав ангкорватских стен, я не мог. Пока шла разгрузка, бойцы предложили свозить меня к храму. Мы ехали на военном «джипе» по узкому шоссе через лес, и постовые на каждой версте только козыряли нам вслед.

Далекий просвет среди деревьев появился неожиданно. В нем, освещенные ярким солнцем, на фоне голубого неба проступали силуэты пяти башен. По мере приближения к ним они вырастали на глазах, поднимаясь все выше. Описания впечатлений от встречи с храмом, сделанные разными путешественниками в разное время, отличаются от описания француза Анри Муо, первым из европейцев открывшего Ангкорват в 1861 году, разве что силой эпитетов. Он писал: «Вид храма подавляет. Восхищенный и преисполненный глубокого уважения, ты хранишь молчание. Велик же был гений того Микеланджело Востока, который задумал подобное творение, с замечательнейшим искусством соединил в единое целое отдельные его части, следил за его выполнением и достиг законченности деталей...»

В тот миг мне тоже пришлось испытать нечто вроде онемелого восторга. Но что можно было разглядеть за несколько отведенных мне стоянкой самолета минут? Наш «джип» взлетел по низким ступенькам на выложенную плитами террасу и покатил вдоль протянувшихся каменных змей-нагов к западным воротам, у которых замерли, угрожающе разинув пасти, мифические львы. Поднявшись по крутой лестнице без перил, мы оказались во внутренней галерее, куда только и допускались паломники XII века. Дальше и выше им ходу не было. Пораженные величием храма, тонкой резьбой на его колоннах, барельефами на стенах, они взирали на верхние башни-«прасаты» с благоговением и суеверным трепетом, как на покои самого Вишну. Туда допускались только жрецы и представители высшего духовенства.

По главному входу прошли в сложную анфиладу пересекающихся между собой галерей. Во внутренних павильонах, где когда-то располагались книгохранилища и у жертвенных алтарей совершались религиозные обряды, гуляют освежающие сквозняки. Оттуда открывается вид на центральную часть храма.

Потребовалось немало времени и сил, чтобы добраться туда, карабкаясь по лестнице, крутизна которой, кажется, приближается к вертикали. Солнце беспощадно грело наши затылки, ломило в висках. В одной из глубоких ниш мои спутники прислонились по очереди к отполированной, видимо, спинами таких же паломников стенке и, возведя глаза к небу, приложив руки к груди, пропели какие-то заклинания. Потом мне объяснили, что это место якобы освящено самим Буддой и каждый может просить здесь для себя исполнения тайных желаний. Все должно сбыться.

Находясь внутри дворца, невольно задаешься вопросом, зачем нужно было это нагромождение резного камня? К чему это явное несоответствие размеров и утилитарного смысла, приравниваемое в наш практический век к «архитектурным излишествам»? Объемы нависающих глыб, действительно, подавляют. Чувствуешь себя мелким и беспомощным. А может быть, в этом и есть ответ на все вопросы. Ведь своим видом Ангкорват должен был воздействовать на сознание человека.

Общая длина его стен — 12 километров. Большая их часть украшена резьбой. Весь комплекс занимает площадь 200 гектаров. Храм считается венцом эпохи расцвета архитектурных традиций кхмеров. Ни до него, ни после не было построено ничего подобного.

Объяснение «ангкорской гигантомании» следует искать в религиозных верованиях той эпохи. По различным оценкам, Ангкорват строился от 50 до 300 лет. Но основная его часть была уже готова при жизни короля Сурьявармана II (1113—1145), усердно исповедовавшего вишнуизм. Стремясь любой ценой увековечить свое пребывание на земле, он много энергии отдал религиозному строительству. При этом довел государственную казну почти до полного разорения. По его замыслам, храм Ангкорват должен был превзойти по красоте и размерам все другие культовые сооружения империи. В нем должны были воплотиться неземное могущество бога-царя и одновременно — память деяниям самого правителя. Не случайно храм стал усыпальницей Сурьявармана II, а главные ворота обращены не на восток, как у других храмов, а на запад, куда уходит солнце вместе с душами умерших. В Ангкортхоме, например, расположенном в трех километрах к северу, западные ворота так и называют: «Ворота смерти», а центральный вход с восточной стороны носит название «Ворота победы».

В сопровождении моих друзей я проходил одну галерею за другой, торопился заснять на пленку отдельные фрагменты. На верхних ярусах мы не встретили ни души. В темных павильонах пахло сыростью и гнилью. К потолкам лепились колонии летучих мышей, ноги скользили по липким камням. Наконец мы достигли центрального прасата, поднимающегося над землей на высоту 65 метров. Он и символизирует мифическую гору Меру — своего рода Олимп восточных богов. Но туда, кроме бонз, никто не имел права входить. Простой народ молился и штудировал в качестве поучений тексты и изображенные на стенах сцены из мифов в залах первого яруса. Двухметровой высоты барельефы внутри 600-метровой галереи давали обильную пищу для размышлений о сущности бытия. Поднимавшаяся к небесам верхняя башня оставалась недосягаемой для них. Восприятие шло через зрительные эффекты. В этом плане храм выполнен идеально. Все три яруса высятся один над другим таким образом, чтобы у идущего человека создавалась иллюзия, будто храм растет и парит в небесах. И от нее невозможно избавиться. В этом я снова убедился, когда Чом Сим вел нашу экскурсию быстрым шагом, рассказывая на ходу:

— По традиции в Новый год сюда приходит много людей. Всюду курятся благовонные палочки. Во внутреннем дворе «тысячи будд», по-кхмерски «преа-пеан», звучат молитвы, рассказываются легенды. Торжества продолжаются до глубокой ночи. В это время Ангкорват смотрится особенно живописным.

При более близком рассмотрении рисунков на камне замечаешь не только сюжеты из «Рамаяны» и «Махабхараты», но и сцены реальной жизни кхмеров. Интересна фигура Сурьявармана II, сидящего на троне. Несмотря на некоторую стилизацию, предстает портрет реального правителя.

— Конечно, то, что вы видите, лишь незначительная часть былого великолепия,— говорит Чом Сим, делая широкий жест рукой.— Нет больше позолоты на прасатах, разрушены надстройки на углах двора «тысячи будд», вывезены, похищены сотни каменных и бронзовых скульптур. Но время оказалось более милосердным к Ангкорвату, чем к другим памятникам его эпохи. А теперь я вас приглашаю проехать к Ангкортхому.

Гид был прав. Храм Байон, например, сохранился гораздо хуже, хотя и был построен веком позднее. Он стоит в самом центре Ангкортхома, как бы объединяя вокруг себя все его культовые сооружения. На четыре стороны света, словно символические оси координат, уходят от него аллеи к самым крепостным стенам, возведенным еще после злополучного чамского нашествия в 1177 году.

Издали династический храм скорее напоминает выветренную гору. Его венчает главная башня высотой 43 метра, у основания которой пристроено несколько часовен. Лишь по сохранившимся отдельным фрагментам можно обнаружить смотрящие на все стороны света лики Будды. Этот скульптурный сюжет повторяется десятки раз на других башнях Байона, но, сколько бы вы ни ходили по развалинам храма, вам не найти двух лиц с одинаковым выражением. Лицо, носящее, в общем-то, одни и те же черты, всегда по-разному смотрит на вас, выражая то презрение, то насмешку, то покровительство... Храм кажется обветшалым, забытым богом и людьми. Деревья близко подступают к нему, касаясь ветвями четырехликих изваяний.

Байон строился по велению короля Джаявармана VII, принявшего буддизм махаяны в качестве официальной религии своего государства. Это был сложный, поворотный период в судьбе ангкорской империи и, пожалуй, всей кхмерской нации. Символом власти становились уже не линги и прасаты, выражавшие божественный источник сущего, а статуи бодисатв — в некотором смысле богов-людей.

— В этих каменных лицах,— говорил Чом Сим,— нашли отражение портретные черты Джаявармана VII. При нем Байон стал не только центром города, но и всего государства.

Мы подъехали на автобусе к храму по аллее, ведущей от восточных ворот. Через главный вход мимо свирепых львов, отгоняющих злых духов, вдоль ряда квадратных колонн без верхних перемычек прошли в темный коридор. Звонкое эхо от стрекотания цикад испуганно билось в каменных лабиринтах. Две крутые лестницы вели к центральной целле, где нас встретила разбитая статуя Будды. На внешних галереях предстают барельефы со сценами сельской жизни, военных баталий, религиозных праздников.

Виктор Голубев — известный русский востоковед, живший во Франции и умерший в 1945 году в Ханое, посетив в свое время Байон, писал: «Этот странный и великолепный храм тонул в зелени, а его башни с божественными ликами были опутаны лианами и окружены деревьями. Добирались до него с огромным трудом. Трава скрывала развалившиеся ступени, мох и паутина делали их скользкими, и на каждом шагу надо было раздвигать густую листву, чтобы уберечь лицо от колючих ветвей. И когда, скользя и падая, порой с опасностью для жизни, не раз останавливаясь, чтобы передохнуть, человек достигал вершины здания, то под насмешливым взглядом гигантских идолов перед ним открывался лишь бескрайний простор леса».

Да, Байон, вернее то, что от него осталось, пришлось освобождать из плена джунглей, глушивших его в течение пяти веков. Под его обломками, как, впрочем, и под обломками других храмов Ангкортхома, скрывалась масса археологических ценностей — изделия из бронзы, золота, керамики. Они позволяли разглядеть и прошлое тех людей, которые когда-то владели этими ценностями.

Эпоха Джаявармана VII была последней вспышкой ангкорского великолепия. Распространение буддизма сопровождалось строительством храмов, постоялых дворов, больниц, лепрозориев. Прокладывались дороги, каналы. В окрестностях города поднялись пышные храмы Та Прохм и Прах Кхан.

— Но Ангкор — это не только средоточие дворцов, святилищ и монастырей,— говорил наш гид.— Оставаясь столицей обширной феодальной империи, простиравшейся на север и на запад от Большого озера до бассейна Тяо Прайи и на юго-восток до дельты Меконга, он играл роль и крупного экономического центра.

По старинной схеме, высеченной на камне, видно, что территорию столицы разделяли земляные дамбы, ограждавшие ее от разливов Тонлесапа и реки Сиемреап. Квадраты рисовых полей, на которые был поделен район Анкора, и сейчас хорошо заметны сверху по остаткам межевых насыпей. От крупных водохранилищ-бараев к ним тянутся линии каналов. Вдоль рек и насыпных дорог располагались поселения крестьян, кормивших столичную знать. В монастырях и храмах Ангкора, писал в своих дневниках Чжоу Дагуань — китайский посол, живший при дворе кхмерского короля в XIII веке, числилось более 12 тысяч жрецов, послушников, танцовщиц и музыкантов. В качестве подушного налога крестьяне свозили на царские склады рис, свежую и сушеную рыбу, пальмовое вино, пряности, масла. Известно, что в одном только храме Та Прохм ежегодно в светильниках и династических урнах сжигалось по 16 тонн топленого масла.

Грандиозные сооружения представляли собой искусственные озера, такие, как Западный и Восточный бараи, находившиеся недалеко от стен Ангкортхома. Емкость первого — около 30 миллионов кубометров. В свое время система сброса воды в него была нарушена, и в сезон дождей вся местность в районе Ангкора заболачивается. В 60-е годы делались попытки восстановить Западный барай с иностранной помощью, но работы не были доведены до конца. Теперь правительство НРК ставит задачу в ближайшие годы ввести в действие эту систему, которая позволит орошать сотни тысяч гектаров плодородной земли.

...Солнце клонилось к закату, и высокие деревья отбрасывали густую тень на немые изваяния. Легкий порыв ветра, предвещавший начало дождя, пронесся над джунглями. Вокруг все замерло. Силуэты расколотых башен на фоне темневшего неба проступали еще более рельефно. Казалось, они бросают вызов не только надвигавшейся грозе, но и будущему.

— После Джаявармана VII дворцовые интриги, заговоры и войны привели Ангкор к упадку и запустению,— заканчивал свой рассказ Чом Сим.— Золото и серебро растащили, каналы оказались заброшенными, жизнь ушла из города. Только Ангкорват оставался еще обителью монахов, другие храмы заглушила дикая растительность.

Мы шли от Байона по «Аллее слонов» к северному выходу. Слева остались развалины царского дворца Пхимеанакас с выбитой на каменной стелле Присягой побежденных. Дальше аллея повела мимо храма Бапхуон к «Террасе прокаженных», а оттуда по прямой мы вышли за крепостную ограду. От ворот, увенчанных казавшимися уже назойливыми ликами, нас сопроводили шеренги каменных гигантов, державших на руках семиголовых змей.

Автобус катил по шоссе, уводящему от древних ангкорских стен к Сиемреапу. Оглянувшись назад, в просвете обступавших дорогу деревьев я увидел в последний раз, как на башни Ангкорвата ложились мягкие облака. Их пронзало багровыми лучами вечернее солнце. Первые капли дождя простучали по крыше...

* * *

БЫСТРО летит время. Прошло уж свыше шести лет, как народ Кампучии, свергнув ненавистный режим, строит новую жизнь в условиях подлинной свободы. И кажется, только недавно ты простился с этой страной, с которой сопереживал ее горе, делил радости больших и малых побед.

Как замечательные вехи на пути становления молодой республики воспринимались нами сообщения об открытии новых предприятий, детских садов, институтов. Нас приглашали, и мы спешили приехать на важные события, чтобы запечатлеть еще один этап трудного, но неуклонного подъема страны. Вспоминается весна 1980 года, когда были введены в обращение деньги. На улицах Пномпеня вновь открылись магазины. Исчезла меновая торговля на рынке, при которой из классической формулы «товар — деньги — товар» выпадало среднее звено. Реформа способствовала ускоренному развитию товарно-денежных отношений и подъему экономики в целом.

Трудно, очень трудно возрождалось народное хозяйство республики. Если в 1979 году — сразу же после освобождения — удалось засеять рисом всего 770 тысяч гектаров земли и над страной витал призрак голода, то через четыре года под рисом было занято без малого два миллиона гектаров. С них собрали более 2,3 миллиона тонн зерна.

Это позволило решить важнейшую не только экономическую, но и, как отмечали в своих статьях пишущие о Кампучии журналисты, политическую задачу — добиться самообеспечения страны основным продуктом питания. В 1982—1983 годах на душу населения (с учетом его роста свыше 4 процентов в год) пришлось в среднем более 300 килограммов риса.

IV съезд Народно-революционной партии Кампучии в принятой экономической программе наметил довести к концу 1985 года сбор продовольственных культур до 2,5—2,8 миллиона тонн в год. Кампучийские специалисты в области земледелия высказывали уверенность, что эти показатели можно будет даже превзойти, если сохранить существующие темпы подъема сельскохозяйственного производства и если не помешают стихийные бедствия, которые в Кампучии бывают нередко.

Вопросы борьбы с засухами и наводнениями постоянно находятся в центре внимания кампучийских земледельцев. Поэтому так много сил они отдают строительству ирригационных сооружений, мелиорации. По данным на конец 1984 года, ирригационные системы, которыми располагала на тот момент Кампучия, позволяли орошать 55 тысяч гектаров пашни в сухой сезон и более 150 тысяч гектаров в сезон дождей. Специальные дамбы и каналы, многие из которых созданы после 1979 года, защищают более 35 тысяч гектаров посевов от затопления во время влажного сезона, когда часть земель оказывается под водой.

В соответствии с утвержденными планами, к 1990 году площадь обрабатываемых земель должна увеличиться почти на 30 процентов и достичь 2500 гектаров. За счет применения современных агротехнических приемов и средств механизации, за счет внедрения более продуктивных сортов семян намечается довести урожайность риса в среднем до 35 центнеров с гектара.

Это позволит не только полностью удовлетворять внутренние потребности страны, но и создаст условия для экспорта риса за рубеж.

В беседах со мной капитаны кампучийской экономики подчеркивали, что развитие и модернизация сельскохозяйственного производства неотделимы от укрепления групп трудовой солидарности и создания специализированных кооперативных хозяйств в деревне. В зависимости от степени обобществления средств производства, труда и принципов распределения в кампучийской деревне созданы три типа групп трудовой взаимопомощи. В 1984 году в НРК насчитывалось 103 тысячи таких групп. Наиболее распространены группы второго типа, в которых средства труда не обобществляются, но крестьяне работают коллективно.

Если говорить о других отраслях сельского хозяйства, то и здесь следует отметить несомненные успехи. Цифры, публиковавшиеся к пятилетнему юбилею НРК, показывали, что поголовье крупного рогатого скота, например, достигло 1,7 миллиона, свиней — почти одного миллиона, домашней птицы — 5,5 миллиона. Некоторые из этих цифр в десять раз превышают то, чем располагала кампучийская деревня при полпотовском режиме. Более чем вдвое возросли уловы пресноводной и морской рыбы.

Мы уже упоминали в предыдущих главах о достижениях кампучийской промышленности. Приведем еще один факт: в 1983 году объем промышленной продукции в НРК увеличился вдвое по сравнению с предшествующим годом. В одном из сообщений из Пномпеня говорилось, что в центре столицы открылась постоянно действующая Выставка достижений народного хозяйства. Все, чем славится плодородная земля Кампучии, что производит ее текстильная, резиновая, лесная промышленность, представлено там в изобилии.

Побывав на ней, можно познакомиться с динамикой развития кампучийской экономики за минувшие годы. Такую возможность используют все, кто приезжает в Пномпень и желает убедиться самолично в успехах республики. Для бывавших здесь в иные времена, двумя-тремя годами раньше, есть что сравнивать.

Памятен и Первомай 1981 года, когда Кампучия отмечала всемирный праздник труда и одновременно проводила выборы в высший законодательный орган — Национальное собрание. Это были подлинно демократические, свободные и всеобщие выборы в парламент страны. Избирательные фарсы, устраивавшиеся ранее сиануковской администрацией, затем проамериканскими марионетками, а еще позднее полпотовской кликой, не имели ничего общего с действительным изъявлением народной воли.

В Национальном собрании депутатские мандаты получили 117 лучших представителей рабочего класса, крестьянства, трудовой интеллигенции. Выборами завершился последний этап формирования законодательных органов народной власти. На первой же сессии парламента НРК была принята новая конституция.

В стране созданы и активно действуют профсоюзные организации, объединенные в Федерацию профсоюзов Кампучии. Они мобилизуют трудящихся на выполнение плановых заданий в экономике, расширение соревнования среди производственных коллективов. За годы народной власти ФПК стала одной из самых массовых общественных организаций республики, объединяющей около 90 тысяч рабочих и служащих. Отделения федерации эффективно действуют во всех провинциях и городах страны, на крупных предприятиях и в учреждениях. Кампучийские профсоюзы проводят всестороннюю работу, направленную на улучшение условий труда и жизни рабочих, совершенствование системы социального обеспечения, медицинского обслуживания.

Главным направлением в международной деятельности ФПК является упрочение отношений братской дружбы и всестороннего сотрудничества с профсоюзами социалистических стран, с Всемирной федерацией профсоюзов. Кампучийские профсоюзы широко поддерживают борьбу народов планеты за укрепление всеобщего мира и международной безопасности, обеспечение мирного будущего человечества.

Внешнеполитический курс, проводимый правительством НРК, настойчивый поиск путей к нормализации отношений со странами Юго-Восточной Азии снискали ей уважение и авторитет прогрессивной мировой общественности. Стремление кампучийского народа жить в мире и дружбе со своими соседями подкрепляется конкретными инициативами, предложениями начать переговоры с участием всех стран Юго-Восточной Азии. Выступая в братском союзе с Вьетнамом и Лаосом, Кампучия играет все более активную роль на международной арене. В интервью, данном агентству СПК, министр иностранных дел Народной Республики Кампучии Хун Сен подчеркивал, что для установления прочного мира в регионе необходимо найти всеобъемлющее решение, которое основывалось бы на выводе всех иностранных войск из ЮВА, на прекращении вмешательства империализма и реакции в дела региона. Устранение полпотовцев как политической военной силы, а также прекращение использования территории Таиланда в качестве плацдарма для нападения на НРК — вот ключ к решению проблемы мира и стабильности в таком беспокойном районе, каким продолжает оставаться Юго-Восточная Азия.

Запад, предпочитая иметь дело с так называемым «коалиционным правительством демократической Кампучии», пытается организовать дипломатическую и экономическую блокаду НРК. Однако эти попытки терпят провал за провалом. К моменту написания этой книги Народную Республику Кампучию официально признали около 40 государств и национально-освободительных движений.

В июне 1984 года состоялся третий по счету вывод из Народной Республики Кампучии части добровольческих войск Вьетнама. Он касался трех бригад и полков, а также нескольких отдельных батальонов, дислоцировавшихся в западных провинциях Сиемреап, Баттамбанг и Пурсат. Недруги народной Кампучии были явно не в восторге от этой акции.

Ведь, чем стабильнее обстановка в НРК, тем неувереннее чувствуют себя полпотовцы и другие кхмерские реакционеры, тем меньше возможности и поводов у их зарубежных покровителей вмешиваться в дела Юго-Восточной Азии. К тому же факт очередного сокращения числа вьетнамских добровольцев начисто опровергает лживые пропагандистские мифы об «оккупации» Вьетнамом Кампучии. Реакционные силы данного региона, однако, то и дело выдвигая требование о выводе вьетнамских добровольческих сил из НРК, всячески скрывают эти факты от общественности и делают вид, будто ничего не происходит.

Более того, как только заканчивался очередной вывод вьетнамских частей из Кампучии, из некоторых столиц региона вновь доносились демагогические заявления, будто там ждут от Вьетнама «первого шага». Но жизнь убедительно показывает, что СРВ выполняет в Кампучии свой союзнический и интернациональный долг. Единственная цель пребывания вьетнамских добровольцев в братской соседней стране — оказать помощь молодой республике в укреплении ее обороны, не допустить реставрации кровавого режима полпотовцев.

Вскоре после третьего частичного вывода вьетнамских добровольческих сил из Кампучии во Вьентьяне состоялась очередная конференция министров иностранных дел Лаоса, Вьетнама и НРК. И на сей раз участники конференции главное внимание уделили рассмотрению важных вопросов обеспечения мира и стабильности в ЮВА.

В итоговом документе вьентьянской встречи с удовлетворением отмечались успехи, достигнутые братскими народами ЛНДР, СРВ и НРК во всех областях жизни. Подчеркивалось также, что особо впечатляющие шаги на пути возрождения сделал кампучийский народ.

Вместе с тем указывалось, что главным фактором, дестабилизирующим обстановку в ЮВА, остается поддержка Вашингтоном и Пекином так называемого «коалиционного правительства демократической Кампучии». Попытка поднять на щит кхмерских отщепенцев лишь усиливает напряженность и загоняет в тупик процесс оздоровления обстановки в данном районе. Такая политика подвергается решительному осуждению странами Индокитая.

Не секрет, что Соединенные Штаты Америки все настойчивее подталкивают страны АСЕАН на путь милитаризации и конфронтации с государствами Индокитайского полуострова. В этой связи рассматриваются и действия американских стратегов по сколачиванию в азиатско-тихоокеанском районе нового блока на основе военных союзов США, Японии и Южной Кореи.

Последовательно отстаивая свой миролюбивый курс, три страны Индокитая неизменно предлагают Таиланду и другим государствам АСЕАН решить все спорные вопросы путем переговоров на основе равенства и взаимного уважения интересов всех сторон. Они подчеркивают, что, несмотря на существующие разногласия между странами Индокитая и АСЕАН, обе эти группы государств имеют общее стремление к ослаблению напряженности, к углублению взаимопонимания и к поиску мер, направленных на восстановление мира в ЮВА.

Хорошей базой для урегулирования существующих в регионе спорных вопросов являются миролюбивые инициативы, выдвинутые Кампучией совместно с Вьетнамом и Лаосом в ходе встречи на высшем уровне в феврале 1983 года. Это была первая в истории трех стран встреча на таком уровне. На ней отмечалось, что прочный союз трех братских государств Индокитая, опирающийся на поддержку Советского Союза и других стран социалистического содружества,— это их верное оружие в борьбе за упрочение революционных завоеваний.

Несмотря на непрекращающиеся происки врагов, кампучийский народ благодаря самоотверженному труду, а также бескорыстной помощи своих верных друзей из социалистических стран добивается все новых успехов во всех областях жизни. В стране продолжается нормальный процесс восстановления экономики, укрепления народовластия в соответствии с программой, определенной IV съездом НРПК.

Основой внешней политики Кампучии остается укрепление дружбы и сотрудничества с Советским Союзом, Вьетнамом, Лаосом и другими странами социалистического содружества, совместная с ними борьба против империализма и реакции, за мир и разоружение. Советские люди радуются успехам кампучийского народа, решающего широкие задачи в строительстве нового общества. Как отмечала газета «Кампучия», сотрудничество между нашими странами является важным гарантом решения стоящих перед молодой республикой экономических и социальных проблем.

Во время своего визита в Москву, где он участвовал на торжествах, посвященных 60-летию образования СССР, генеральный секретарь ЦК НРПК, председатель Государственного совета НРК товарищ Хенг Самрин указал, что Народно-революционная партия и народ Кампучии видят в Советском Союзе и его достижениях источник ценнейшего опыта в строительстве и защите своей родины, идущей по пути социализма. Глава государства от имени народа Кампучии выразил неизменную признательность родине Ленина за оказываемую помощь и поддержку.

— Продолжая вести борьбу под знаменем марксизма-ленинизма, следуя немеркнущему примеру Октябрьской революции, изучая опыт Советского Союза и развивая славные национальные традиции, кампучийский народ под руководством Народно-революционной партии претворит в жизнь решения IV съезда, преодолеет все трудности, создаваемые внешней реакцией, построит и защитит свою древнюю родину — независимую, мирную, неприсоединившуюся Кампучию, идущую по пути социализма, и тем самым внесет свой вклад в упрочение мира в Юго-Восточной Азии и во всем мире,— сказал Хенг Самрин.

В сентябре 1983 года министр иностранных дел НРК Хун Сен, посетив Москву с визитом, выразил глубокую признательность Советскому правительству за разностороннюю и бескорыстную помощь и поддержку. Советский народ всегда, оставаясь верным своему интернациональному долгу, был на стороне тех, кто борется за национальную независимость и освобождение. Наша страна не раз заявляла о полной поддержке предлагаемых Народной Республикой Кампучией совместно с Социалистической Республикой Вьетнам и Лаосской Народно-Демократической Республикой мер по ликвидации напряженности в Юго-Восточной Азии, созданию в этом районе зоны мира, стабильности и сотрудничества. При этом отмечается, что тесное единство и сплоченность народов Индокитая является важным фактором мира в этой части Азии.

Наша страна решительно заявляет о том, что только правительство НРК, осуществляющее всю полноту власти на всей территории страны, может быть единственным законным представителем Кампучии в ООН и других международных организациях и форумах.

В последние годы заметно расширилось экономическое сотрудничество между СССР и НРК. Советские инженеры и техники, врачи и преподаватели помогают кампучийскому народу восстанавливать и сооружать многие объекты промышленности, сельского хозяйства, транспорта, связи, здравоохранения, готовить национальные кадры. В вузах, техникумах и профессионально-технических училищах Советского Союза обучаются сотни кампучийских юношей и девушек. Укрепляются связи между профсоюзными, молодежными, женскими и другими общественными организациями обеих стран, ширятся обмены в области культуры и спорта.

Во время официального визита в Советский Союз члена Политбюро ЦК НРПК, Председателя Совета Министров НРК Чан Си в июле 1984 года было подписано соглашение о создании советско-кампучийской межправительственной комиссии по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству. Эта комиссия играет важную роль на пути дальнейшего расширения и углубления связей между нашими странами. Советские люди высоко ценят дружбу с братским кампучийским народом, радуются его успехам. Они выражают неизменную готовность и впредь крепить солидарность с народной Кампучией, оказывать ей всемерную поддержку в строительстве нового общества.

Успехи страны, начавшей возрождение с отметки ниже нуля, достигнуты в трудных условиях. Все еще дают знать о себе последствия хозяйничанья полпотовцев. Не прекращаются происки внешних сил и кхмерской реакции, пытающихся подорвать процесс революционных преобразований в стране, помешать ее поступательному продвижению вперед. Однако подобным замыслам не суждено сбыться.

Кампучийский народ поднялся к самостоятельному историческому творчеству, он сделал свой выбор, и никому не повернуть историю вспять.

ВИНОГРАДОВ Б. П.

В 49 Башни Ангкора.— М.: Известия, 1985.— 176 с.

В сборнике очерков о Кампучии автор — корреспондент «Известий» — ведет обстоятельный рассказ об этой стране. Ему довелось стать очевидцем трудного процесса возрождения кампучийского народа, пережившего ужасы полпотовского режима.

Много в книге познавательного и полезного. Рассказывается об историческом прошлом кампучийского народа, его культуре, быте, нравах.

Книга иллюстрируется фотоснимками и рассчитана на широкие читательские массы.

ББК 66. 3 (5к)

32И

Борис Павлович ВИНОГРАДОВ

БАШНИ АНГКОРА

М., «Известия», 1985, 176 стр.

Редактор Б. Васильев

Спецредактор Р. Хамидулин

Художник И. Бронников

Художественный редактор И. Суслов

Технический редактор А. Гинзбург

Корректор В. Волк

ИБ № 980

Сдано в набор 14.11.84. Подписано в печать 26.02.85. Б06004. Формат 84х108^1/32. Бумага кн.-журн. Гарнитура новогазетная. Печать высокая. Печ. л. 5,5+0,5 печ. л. вкл. Усл. печ. л. 10,08. Усл. кр.-отт. 10.4. Уч.-изд. л. 11,56. Тираж 50 000. Заказ № 5535. Цена 55 коп.

Издательство «Известия Советов народных депутатов СССР». 103791 ГСП. Москва, Пушкинская пл., 5.

Типография издательства «Советская Кубань», 350680. г. Краснодар, ул. Шаумяна, 106.

55 коп.

Примечания

1

Кхум — по-кхмерски «община», административная единица, объединяющая несколько деревень.

2

Пайотт — дом на сваях, традиционное жилище кхмеров.

3

Наги — в индуистской мифологии сверхъестественные могучие змеи, обитавшие в подземном мире и океане.

4

Таншоннят - аэропорт в Хошимине.

5

Дхаммапада — одна из книг, излагающая в стихотворной форме постулаты буддийского вероучения.

6

Первая секта из названных несравненно крупнее второй по численности. Вторая была создана королем Нородомом в 1864 году и существовала в основном для обслуживания королевского двора. Главы сект имели одинаковые права и одновременно являлись настоятелями двух центральных монастырей: Онолоум и Ботумвадей.

7

Линга — предмет религиозного культа в некоторых странах Юго-Восточной Азии. Символизирует плодородие.

8

Точное количество жертв геноцида было объявлено в Пномпене только в сентябре 1984 года. С 17 апреля 1975 по 7 января 1979 года в Кампучии было уничтожено 3.314.768 человек, из них 1.927.060 крестьян. В тюрьмах режима было замучено 305.417 человек.

9

Все население в полпотовской Кампучии официально делилось на три категории. В первую, основную, включались жители горных и лесных местностей, которые были базой повстанческого движения. Это районы провинции Ратанакири, Мондолкири, Преахвихие, Кампонгчам, Стынгтренг, Кратье. Местное население традиционно враждебно относилось к жителям равнин как более зажиточным и ненавидело угнетавшую его кхмерскую монархию. Оно было наименее образовано и информировано. Здесь полпотовцы в основном черпали кадры своей организации и армии. Вторая категория включала жителей недавно освобожденных районов и третья — семьи бывших солдат и офицеров лонноловской армии, чиновников, торговцев, монахов, студентов, интеллигенцию, то есть основную массу городского населения.

Content

Виноградов Борис Павлович Башни Ангкора

Вместо предисловия

Память сердца

От Почентонга до «Чамкармона»

Летим в Баттамбанг

Оглянись во гневе

«Дамрей Сар» — «Белый слон»

Тигр, кобра, шакал...

Иллюстрации

Рукою младенца

По кровавому следу

У четырех рукавов

Башни Ангкора

Примечания