Галина Антипова

Не таковский Маяковский! Игры речетворца

В оформлении книги использованы рисунки Владимира Маяковского

На обложке – фотография работы Александра Родченко

Текст основан на материалах, подготовленных Татьяной Купченко (экспромты), Натальей Михаленко и Алексеем Зименковым (дарственные надписи)

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Антипова Г. А., 2023

© Государственный музей В. В. Маяковского, иллюстрации, 2023

© Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля, иллюстрации, 2023

© Оформление. ООО «Лингвистика», ООО «Бослен», 2023

Игры, в которые играл Маяковский

Борис Пастернак в автобиографической повести «Охранная грамота» вспоминал свою первую встречу с Маяковским: «Рядом сидели его товарищи. Из них один, как он, разыгрывал денди, другой, подобно ему, был подлинным поэтом. Но все эти сходства не умаляли исключительности Маяковского, а ее подчеркивали. В отличье от игры в отдельное он разом играл во всё, в противность разыгрыванью ролей, – играл жизнью». Серьезная, подчас трагическая игра жизнью и с жизнью была основой всего, что Маяковский делал. Недаром шведский биограф поэта Бенгт Янгфельдт назвал свою книгу «Ставка – жизнь». Трижды Маяковский играл сам с собой в русскую рулетку, стреляясь из револьвера с одной пулей в обойме, причем в последний раз пуля была не того калибра. Именно в тот раз он и проиграл – а может быть, сам он в момент выстрела считал, что выиграл.

К своему партнеру – жизни – Маяковский относился непросто. Не раз он клялся в любви к ней: «Ненавижу всяческую мертвечину! Обожаю всяческую жизнь!» («Юбилейное») Но как раз мертвечина встречалась в жизни на каждом шагу. Перед человеком лежала страшно неусовершенствованная действительность («природа – неусовершенствованная вещь» – «Я сам»), которой он почему-то должен был подчиняться, а это унизительно. «Надо жизнь сначала переделать, переделав – можно воспевать» («Сергею Есенину»). Чтобы переделать – надо постоянно работать. И в то же время игра была тем способом существования, без которого он не мог провести ни минуты. Она была разной, была и отдыхом, и работой.

Есть игра ради выигрыша, и в такие, по многочисленным воспоминаниям, Маяковский играл почти непрерывно. Играл в карты (больше в азартные игры – коммерческие для него были слишком медлительны), в маджонг, на бегах, очень хорошо на бильярде, однажды в пух проигрался на рулетке в Монте-Карло. Проигрывая, всегда старался отыграться. Перед тем как прочитать Борису Пастернаку свою трагедию, играл в орлянку с Владиславом Ходасевичем: тот, впоследствии яростный враг Маяковского, тоже был заядлым игроком. Если не было возможности играть во что-то известное, Маяковский придумывал игру сам: идти наперегонки, или загадывать номера трамвайных билетов на чет-нечет, или угадывать, кто из знакомых сколько сможет одолжить денег (в Париже, когда у него украли деньги на поездку в Америку). Не играл в спортивные игры и, кажется, не любил их (футбольного тотализатора в СССР тогда не было).

Я увидал Маяковского издали… Он играл с Ходасевичем в орел и решку. В это время Ходасевич встал и, заплатив проигрыш, ушел из-под навеса по направленью к Страстному. Маяковский остался один за столиком. Мы вошли, поздоровались с ним и разговорились. Немного спустя он предложил кое-что прочесть… Это была трагедия «Владимир Маяковский», только что тогда вышедшая. Я слушал, не помня себя, всем перехваченным сердцем, затая дыханье. Ничего подобного я раньше никогда не слыхал.

Борис Пастернак

В связи с кражей… он придумал следующую игру: у всех пребывавших тогда в Париже советских русских (а их было немало  на  Художественно-промышленной выставке) Маяковский просил взаймы денег! Зайдя в кафе на Монпарнасе, мы его оценивали, каждый по-своему, и если он давал сумму ближе к моей, разница была в мою пользу, если к Володиной, то в его. Когда же он получал отказ, Володя долго отплевывался, мимикой изображал предельную степень возмущения и брезгливости и говорил: «Собака!»

Эльза Триоле

На протяжении всей жизни самой важной игрой для Маяковского была постоянная смена масок, в том числе и в первую очередь – в творчестве. Это могла быть маска изверга, который любит смотреть, как умирают дети, или маска собаки, лижущей бьющую ее руку. Вообще поэт очень любил примерять на себя образы разных животных: жирафа, «заморского страуса», лошади, верблюда, но чаще всего – именно собаки, обычно беспородной. С детства у него была кличка Вол – так он подписывался, адресуясь к матери, сестрам, самым близким друзьям и возлюбленным (кроме Бриков – для них он был Щеном, а Лиля Юрьевна – Кисой). Играл он и тогда, когда «укутывал душу от осмотров» в пресловутую желтую кофту. Пастернак заметил: «Он боролся с ее помощью вовсе не с мещанскими пиджаками, а с тем черным бархатом таланта в самом себе, приторно-чернобровые формы которого стали возмущать его раньше, чем это бывает с людьми менее одаренными». Может быть, и плакаты Моссельпрома, кроме дела коммунизма, служили и этой цели.

Я сошью себе черные штаны

из бархата голоса моего.

Желтую кофту из трех аршин заката.

По Невскому мира,

по лощеным полосам его,

профланирую шагом

Дон-Жуана и фата.

«Кофта фата» (1914)

Дон-Жуан, распятый любовью, Маяковский так же мало походил на трафаретного Дон-Жуана, как хорошенькая открытка на написанное великим мастером полотно. В нем не было ничего пошлого, скабрезного, тенористого…

Эльза Триоле

И есть, наконец, игра незаинтересованная, которую Иммануил Кант объявил сущностью искусства, – «целесообразность без цели», перекладывание вещей в красивом или забавном порядке, чтобы порадоваться результату, будь он даже никому не нужен. И без этого Маяковский тоже не проводил ни пятиминутки. Его вещами были слова. Из слов получались стихи. В теории Маяковский отрицал бесцельную поэзию, но даже «социальный заказ» не мог быть выполнен без постоянных бесцельных с виду (или не только с виду) тренировок.

Он брал слово в раскаленном докрасна состоянии и, не дав ему застыть, тут же делал из него поэтическую заготовку. Он всегда в этой области что-нибудь планировал, накапливал, распределял. Для постороннего все это казалось, может быть, и ненужным, но человек, понимающий, что к чему, сближал эту его работу с ежедневными упражнениями пианиста в своем ремесле.

Пётр Незнамов

И. Е. Репин и К. И. Чуковский. Шарж. 1915

Вообще-то начинал Маяковский с рисунков. Его рука так же, как и голова, постоянно была готова выдать экспромт. Еще студентом художественного училища, ухаживая за Верой Шехтель, Маяковский постоянно рисовал жирафов, под которыми подразумевал самого себя. Сохранилось таких набросков, к сожалению, немного. Все рисунки делались по какому-нибудь поводу, но мы этих поводов не знаем. Только про один Вера Федоровна потом вспоминала: «У Маяковского болели зубы – рисовался „рвач“ (так он звал зубных врачей), дергающий жирафу зуб».

И. Е. Репин. Шарж. 1915

За разговором Маяковский набрасывал портреты собеседников на чем придется – хоть на ресторанных салфетках. Маяковский был хорошим портретистом, но не писал портретов маслом, требующих многих сеансов: все его портреты – экспромты, иногда обычные, иногда шаржированные. Великий художник Илья Ефимович Репин мог превратиться в чертика, а мог выглядеть добрым дедушкой (на фотографиях он таким не получался).

Но игра в рисование не стала для Маяковского важным делом. «Окна РОСТА», рекламные плакаты – всем этим он занимался с охотой, это тоже было нужно для переделки мира, но лишь в малой степени являлось игрой. С другой стороны, рисовальные экспромты тоже продолжались. Почти при каждом письме или записке к Лиле Брик поэт изображал себя в виде стилизованного щенка (Щена). Рисунок выражал чувства Маяковского в этот момент. Лиля Юрьевна потом издала их со своими комментариями отдельной книжкой. Наконец, для Татьяны Яковлевой Маяковский в честь своей старой клички рисовал волов. Создавались быстрые игровые рисунки и по другим поводам, но на фоне игры и работы словесной все это отошло на второй план. К тому же рисовать можно не всегда: нужно, по крайней мере, что-то рисующее и хоть какая-то бумага.

Живопись требует постоянного физического труда, методичной работы – красок, холста и массы затраченных часов, недель, лет… Ко всему этому Маяковский не был склонен.

Давид Бурлюк

Зато непрерывно, неустанно и в любой обстановке Маяковский мог играть в слова. Когда такой игрой занимается поэт, это называют «творческой лабораторией». Маяковский в этой лаборатории, по собственным его словам, добывал радий из «тысяч тонн словесной руды». Радий действительно требует очень тонкой – лабораторной – очистки.

Процесс и правила игры

Действительность, лежащая перед поэтом, – язык. И его, значит, тоже следует переделать, прежде чем уже переделанный ставить на службу строительству нового мира. Переделка начинается с игры. Игра приводит к стихам.

На рубеже XIX и XX веков поэты начали освобождать энергию звуков внутри слова – открытие, которое, без всякого преувеличения, было сродни одновременному открытию атомной энергии. В России Маяковский был тем самым человеком, через которого осуществлялось это общее движение. Не столько Эйнштейну, сколько Резерфорду или Нильсу Бору должен был бы он отправить телеграмму о единомыслии.

Маяковский носился в то время с проектом послать Эйнштейну приветственное радио – науке будущего от искусства будущего.

Роман Якобсон

Вообще игры со звуковым составом слова известны издревле. За несколько лет до появления русского футуризма лингвист Фердинанд де Соссюр (возможно, не без влияния авангардной французской поэзии) открыл в индийских ведах прием анаграммы: имя бога не называется, но через весь текст проводятся входящие в него согласные. В середине XVIII века буквально тот же прием применял Ломоносов:

…Взгляните с высоты святыя,

Коль светло в наши дни Россия

Петровой дщерью процвела.

«Коль светло» точно (даже с учетом мягкости) повторяет состав согласных имени «Петровой дщери» – Елисаветы, а это еще подкрепляется близко звучащими «святыя», «высоты», «процвела».

Не кто иной, как Осип Брик, написал основополагающую для своего времени статью «Звуковые повторы», где показал, что такие повторы – основа всякой поэзии. Потом его наблюдения развивал Роман Якобсон. Но с некоторого момента сознательные игры со словом стали считаться чем-то несерьезным, позволительным только в юмористической поэзии. В России это произошло приблизительно с пушкинского времени. Правда, у самого Пушкина, если поискать, найдется все, но искать придется долго.

Новый поворот начали в 1870-е годы французы. Поль Верлен провозгласил: «Прежде всего – музыка», и это далеко не только благозвучие (хотя и здесь с Верленом мало кто сравнится), но и проникновение в смысл, создаваемый звучанием: так из обычного «il pleut» («идет дождь») оказалось возможно получить «il pleure» («идет плач»). Стефан Малларме принялся расшатывать французский синтаксис – самый крепкий в Европе. Эти первые достижения вдохновили поэтов по всему миру. Оказалось, что звучание слова ведет его к смыслу. В России дальше и сознательнее всех по этому пути прошли футуристы.

Да.

Это он,

вот эта сова —

не тронул

великого

тлен.

Приподнял шляпу:

«Comment ça va,

cher camarade Verlaine?»

«Верлен и Сезанн» (1924)

Футуризм провозгласил культ «слова как такового» и даже «буквы как таковой». Утвердил пользование «разрубленными словами, полусловами и их причудливыми хитрыми сочетаниями (заумный язык)». Объявил, что в стихах Алексея Кручёных «Дыр, бул, щыл, убещур…» «более русского национального, чем во всей поэзии Пушкина».

Чтоб писалось туго и читалось туго неудобнее смазанных сапог или грузовика в гостиной (множество узлов, связок и петель и заплат, занозистая поверхность, сильно шероховатая. В поэзии Д. Бурлюк, В. Маяковский, Н. Бурлюк, Б. Лившиц, в живописи Бурлюк и К. Малевич).

Не безголосая, томная, сливочная тянучка поэзии (пасианс)… (пастила…), а грозное баячь.

Алексей Кручёных, Велимир Хлебников

Маяковский был не самым радикальным из своих товарищей, «разрубленные слова» не любил, заумью не пользовался. Зато он неутомимо создавал новые слова (Корней Чуковский справедливо видел здесь аналогии с языком детей «от двух до пяти»), а кроме того, раскрывал новые возможности слова. Ярче всего это проявлялось в рифмах. Верлен в том же стихотворении, где сказано про музыку, взывал: «О, если б в бунте против правил / Ты рифмам совести прибавил!» В XX веке европейские поэты почти отказались от рифмы, оставив ее только для песен и детских стишков. Маяковский, напротив, разнуздал рифму полностью. Именно в рифмующих словах у него проявляется внутренняя энергия созвучий, заставляющая обратить внимание на смысловые соответствия слов. Самые лирические или патетические моменты лишь возбуждают эту энергию, отчего возникают наиболее изысканные приемы. Иногда два слова не просто рифмуются с одним («составная рифма», прежде допустимая только в комических стихах), но еще и разбиваются типографски:

Вознес над суетой столичной одури

строгое —

древних икон —

чело.

На теле твоем – как на смертном о́дре —

сердце

дни

кончило.

«Анафема» [ «Ко всему»]

Иногда рифмы неожиданно становятся неравносложными:

Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала: «Знаете – я выхожу замуж».

«Облако в штанах»

Даже в поздние годы, когда Маяковский стал скупее на яркие рифмы, они возникают в самые ответственные моменты – например, в финале поэмы «Хорошо!»:

Лет до ста расти

нам без старости.

Год от года расти

нашей бодрости.

Славьте, молот и стих,

землю молодости.

Это смущало: читатели и критики, привыкшие, что поэзия выражает чувства поэта, видели здесь, смотря по степени общей неприязни к Маяковскому и футуризму, искусственность, надрыв или кривляние. Но таким способом говорил не поэт, а язык.

Сильнее многих, в том числе многих поэтов, Маяковский ощущал, насколько новое открытие меняет состав словесной реальности. Потому-то он и перерабатывал словесную руду непрерывно. Притом у него была публика, готовая за этой работой следить и записывать любые промежуточные результаты. И новые рифмы, и вообще умение обращаться со словом оттачивались в непрестанных словесных играх.

Маяковский любил играть и жонглировать словами, он подбрасывал их, и буквы и слоги возвращались к нему в самых разнообразных сочетаниях.

Лиля Брик

Павлиньим хвостом распущу

фантазию в пестром цикле,

Душу во власть отдам рифм

неожиданных рою.

«Издевательства» (1916)

Метод его работы заключался в том, что задуманную тему он разрабатывал до точности в голове и строил строки мысленно почти вслух… В кафэ шум, люди, музыка, а Маяковский сидит поверх всего и делает свою работу, иногда цитируя отдельные новые строки.

Василий Каменский

О том, что стихи сочинялись практически всегда, очень подробно и недвусмысленно написано в статье «Как делать стихи». «Работа начинается задолго до получения, до осознания социального заказа, – писал Маяковский. – Предшествующая поэтическая работа ведется непрерывно. Хорошую поэтическую вещь можно сделать к сроку, только имея большой запас предварительных поэтических заготовок». Потом поступает социальный заказ (появляется цель у целесообразности), задается тема, намечается ритм – и снова в голове начинают сталкиваться и ворочаться слова (а не «глупая вобла воображения»).

Творил всегда на память, записывал обычно уже готовое произведение, причем предварительно чрезвычайно тщательно отделывал и отшлифовывал его в уме (например, мог до 50 раз подбирать различные варианты рифмы).

Лиля Брик

Впрочем, тема может быть и не задана – это в последние годы Маяковский уже почти не писал без заказа, если не прямого, то хотя бы социального, а в молодости могло быть просто: «У- лица. Лица у догов годов резче. Через…» – и поди пойми, о чем это. Просто если есть улица, то рядом с ней обязательно должны встать лица. Так играют все – и уж точно все поэты. Отличие Маяковского именно в том, что он это делал всегда, по поводу и без повода, как однажды заметила Лиля Брик.

В Школе живописи можно было видеть, как Маяковский «выколачивает» ритмы своих кованых строк. Забравшись в какой-нибудь отдаленный угол мастерской, Маяковский, сидя на табуретке и обняв обеими руками голову, раскачивается вперед и назад, что-то бормоча себе под нос.

Лев Жегин

Вот он ходит из угла в угол и уже не старые свои строчки читает, а наговаривает в своих, таких особенных интонациях – новые. И уже не голос свой слушает, а смысл и строй стиха.

Софья Шамардина

От непрерывного перемалывания словесного фарша (или, согласимся, руды) можно было бы сойти с ума, если бы в этом не состоял почти весь его ум. «Поэзия была делом его жизни, и он, в сущности, всегда пребывал в состоянии рабочей готовности и внутренней мобилизации», – писал в воспоминаниях Пётр Незнамов. Мобилизация здесь прибавлена для солидности: не то чтобы это было неправдой, но и никем не мобилизованный и не призванный Маяковский занимался бы тем же. Так он жил и не мог иначе.

На каких-то этапах бумага, конечно, тоже требовалась. В записные книжки, которые поэт имел при себе постоянно, заносились пришедшие в голову фразы, потом черновые строфы. Окончательный текст также создавался не без значительных правок на бумаге, но этот промежуточный этап обычно немедленно уничтожался. Только рукопись поэмы «Про это» Лиля упросила подарить ей, почему эта рукопись и сохранилась. А экспромты, записанные за Маяковским знакомыми, – еще одна, устная записная книжка, творившаяся непрерывно.

Несерьезная игра с серьезным лицом

Игры со словом имеют и еще один облик – остроты.

Маяковский имел репутацию очень остроумного человека. Более того, «вне острот его не существовало. Он мог прервать самый серьезный спор и беседу для остроты» (Вадим Шершеневич). Стремясь быть первым всегда и во всем, он стремился к этому и в остроумии.

Маяковский любил острить. Вне острот его не существовало…

Острил он плакатно и подчас грубовато.

Вадим Шершеневич

И в то же время Маяковский не был «остряком», то есть человеком, от которого всегда в первую очередь ждут шуток. В обществе он держал себя Командором, как назвал его Валентин Катаев в книге воспоминаний «Алмазный мой венец». «Никогда не хохотал», по замечанию Лили Брик, был обычно спокоен, даже когда весел, шутил всегда с серьезным лицом и учил этому других (последнее, впрочем, азбука для любого остряка).

Когда гости уходят, Маяковский нравоучительно, «как старший товарищ, неглупый и чуткий», говорил мне:

– Первое дело, если вы придумали что-нибудь смешное, никогда не гогочите, рассказывая. Отхохочитесь всласть дома, а на люди выходите с каменным лицом, не проронив улыбки. И благодарные люди вознаградят вас самым сочным смехом.

Василий Катанян

Остроты давали ему власть одобрять и осуждать, оставлять за собой последнее слово. Еще до революции, по воспоминаниям Екатерины Барковой, посетители кафе, где выступал Маяковский, «прямо с ножами на него бросались. Это вызывалось его бесконечными остротами. Маяковского ведь трудно было переострить».

Вошел к парикмахеру, сказал – спокойный:

«Будьте добры, причешите мне уши».

Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,

лицо вытянулось, как у груши.

«Сумасшедший!

Рыжий!» —

запрыгали

слова…

«Ничего не понимают» (1913)

Вообще следует различать остроумие и острословие. Острословие, как показывает само название, – именно разновидность игры со словом, сближение похоже звучащих слов или разложение слов на составляющие. Остроумие – «сближение идей далековатых», как говорил Ломоносов, когда подмечаются и выражаются неприметные свойства самой действительности. Остроумие не обязательно бывает комическим. Гипотезы, приводящие к научным открытиям, – не что иное, как плоды остроумия.

В стихах, даже самых серьезных, Маяковский почти всегда острослов. Его способность каламбурить в самые патетические моменты смущала и даже возмущала. С недоумением о ней, например, писал Корней Чуковский: «…потому что его пафос – не из сердца, потому что каждый его крик – головной, сочиненный, потому что вся его пламенность – деланная». Многим и сейчас непривычно, что искренность совместима с обделкой слов. А между тем и далекие люди, как Шершеневич, и очень близкие, как Лиля Брик, отмечали, что эмоция в нем всегда доминировала над рассудком.

Перед публикой на эстраде чаще всего Маяковский успевал отреагировать на недоброжелательную реплику либо тоже острословием, либо прямой грубостью, на которую публика тоже отзывалась смехом. В повседневном же общении можно достаточно часто заметить фразы действительно остроумные.

Мы подъехали к Большому театру, как помню, он предложил нам послушать «Евгения Онегина». Закурив папироску, неторопливо подошел к кассе и в шутливом тоне сказал:

– Дайте, пожалуйста, два ложных билета.

А затем, получив билеты, спросил:

– А они действительны?

Вера Агачева-Нанейшвили

Острот Маяковского в адрес знакомых и незнакомых известно много. Шуток в его адрес – кажется, две. Елена Юльевна Каган, мать Лили Брик и Эли Каган (Эльзы Триоле), говорила, когда он оставлял у них свою огромную визитную карточку: «Владимир Владимирович, вы забыли вашу вывеску». А Осип Мандельштам в кафе «Бродячая собака», когда Маяковский начал было читать стихи под звон тарелок, крикнул: «Прекратите читать стихи, вы не румынский оркестр!» Обе они именно остроумны. Шутка Елены Юльевны – вроде знаменитых гипербол Маяковского (но и сама карточка была гиперболой). Острота Мандельштама не только остра, но и глубока: он заметил, что поэт выступает в той самой роли, которую отрицал в стихах.

А если сегодня мне,

кривляться перед вами не захочется – и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я – бесценных слов транжир и мот.

«Нате!» (1913)

Обе шутки относятся к его молодости. Затем на Маяковского рисовали много карикатур, и дружеских, и обидных. Но словесно, тем более в лицо, над Командором уже не шутили даже враги. Или наоборот – даже друзья.

Еще надо заметить: в Маяковском было, по-видимому, нечто, что заставляло запоминать всякие мелочи. Например, один мемуарист серьезно и подробно описал, как он выкинул в урну окурок со словами: «Урна? Совсем недурно», – а потом подошел дворник и похвалил его за аккуратность: «Вот какой деликатный человек!» Часто за ним записывали и явные грубости или бестактности. О стычках на публичных выступлениях еще пойдет речь, а тут приведем случай из жизни молодого Маяковского, который с чьих-то слов пересказал Лев Кассиль в книге «Маяковский сам». Будучи студентом Училища живописи, ваяния и зодчества, Маяковский выступил на похоронах Валентина Серова с речью, которую многие запомнили как прекрасную. «После похорон учитель П. И. Келин подходит к своему питомцу и говорит:

– Я вам очень благодарен, что вы так хорошо отнеслись к Серову.

– Подождите, Петр Иванович, мы вас еще не так похороним, – отвечает Маяковский, чтобы за шуткой скрыть свое состояние и в то же время добродушно подчеркнуть свою независимость».

…и только

по дамам прокатывается:

«Ах,

какой прекрасный мерзавец!

«Следующий день» (1916)

Кассилю пришлось добавлять такой комментарий, чтобы не портить светлый образ лучшего и талантливейшего… (Книга, в одном ряду с очень многими воспоминаниями о Маяковском, впервые вышла в 1940 году, к десятилетию смерти поэта, когда состоялась его окончательная канонизация.)

Мы не собираемся составить полное собрание экспромтов и шуток Маяковского, но хотим дать представление о том, как он бормотал под нос, шутил, ругался и тому подобное. Наша книга – не что иное, как семьдесят пятая (а может быть, нулевая) записная книжка Маяковского с пояснениями. К тому же его остроты, особенно стихотворные, дают удобный материал для «занимательной поэтики». А иногда они раскрываются в свете биографических обстоятельств. Далее в книге порядок текстов в основном произвольный – во всяком случае, не хронологический, кроме самых начала и конца. Если искать логику в порядке дальнейших глав (что не так уж и обязательно), то это – разные применения одной и той же, по сути, игры.

* * *

В книге использованы экспромты и дарственные надписи, собранные научными сотрудниками ИМЛИ РАН Т. А. Купченко и Н. В. Михаленко, а также комментарии к ним (Купченко Т. А. Экспромт в творчестве В. Маяковского как акт жизнетворчества и проявление игровой жизненной стратегии // Литературный факт. 2022. № 4 (26). С. 116–132; Купченко Т. А. В. Маяковский и С. Прокофьев: к истории отношений поэта и композитора (на материале экспромтов В. Маяковского и дневника С. Прокофьева) // Вестник МАСИ. 2022. № 3. С. 38–46). Некоторые другие (в том числе прозаические шутки) взяты непосредственно из книг и воспоминаний, обозначенных в тексте.

Тексты комментируемых экспромтов и острот Маяковского набраны полужирным шрифтом. Текст книги сопровождается цитатами из стихов Маяковского (фигурный набор), его статей и воспоминаний о нем (набор более крупным шрифтом).

Игра мальчишки

Мама рада, папа рад,

что купили аппарат.

Первая рифма в жизни поэта, сочиненная пяти лет от роду, – не какая-нибудь глагольная или суффиксальная (как у Саши Блока: «Жил-был маленький котенок / И совсем еще ребенок»), а составная с анаграммой: «папа рад – аппарат». Такими рифмами Маяковский и вошел в историю поэзии – не изобретением их (они издавна появлялись и в пословицах, и в частушках, и в шуточной поэзии), а тем, что их у него много и они встречаются в самых серьезных стихах. Отсюда один только шаг до «баб да блюда – б**дям буду» («Вам!»). С другой стороны, у пятилетнего Володи получилась типичная реклама Маяковского. Там, правда, рифмы обычно попроще. Упростил рифму Маяковский и тогда, когда использовал свой первый стишок в самом конце пути – в «Бане»: «Аппарат прекрасный, аппарату рад, рад и я и мой аппарат».

Рано утром встает социал-демократ,

Разбирает он книг арсеналы,

Поплескавши на личность небрежно водой,

Он прочтет третий том «Капитала».

Сочинено в гимназические годы (1906–1907). По воспоминаниям актрисы Ольги Гзовской (Маяковский дружил тогда с ее братом), это было начало какой-то большой, типично подростковой, поэмы.

Я, Владимир Маяковский, пришел сюда

по рисовальной части,

отчего я, пристав Мещанской части,

нахожу, что Владимир Маяковский виноват отчасти,

а посему надо разорвать его на части.

Первый известный рифмованный текст взрослого (почти) Маяковского. Сымпровизирован при аресте 2 июля 1909 года. Записан по памяти Ираклием Морчадзе – подпольщиком, свидетелем ареста.

Вышло так, что Маяковский одновременно заявил о себе и как революционер, и как мастер словесной игры. (Уже потом сочинялись несохранившиеся «ревплаксивые» стихи, о которых он вспоминал в автобиографии.) Представителю власти предсказуемо приписывается чрезвычайная кровожадность («разорвать на части» того, кто и виноват только «отчасти») и абсурдность мысли. Раёшник с омонимичными рифмами у неопытного стихотворца впечатляет, но еще больше – быстрота реакции. Вероятность, что стихи сочинены задним числом, существует, но мала.

11 бутырских месяцев.

Важнейшее для меня время… Исписал целую тетрадку. Спасибо надзиратели – при выходе отобрали. А то б еще напечатал!

Владимир Маяковский. Автобиография «Я сам»

Не таковский

Маяковский

чтоб играть в девятый вал!

Мы е**ть того хотели

кто нас пьяницей назвал.

Первый собственноручно записанный Маяковским экспромт (1913). Написан и сохранился в альбоме близкого футуристам журналиста Евгения Иванова. Впервые было опубликовано с цензурной заменой: «Мы плевать на тех хотели».

По воспоминаниям Романа Якобсона, «Маяковский гордился тем, что ни разу не написал скабрезного стихотворения». Правда, тут же он приводит и несколько исключений, сочиненных ради рифмы (их мы приведем позже).

Похабные четверостишия под именем Маяковского, встречающиеся в интернете, почти наверняка подложные, иногда пародийные. Есть воспоминания, что Маяковский вообще не переносил мата. Видимо, это пришло не сразу. В напечатанных стихах трижды («Вам!», «Верлен и Сезанн», «Во весь голос») встречается слово «б**дь» в прямом значении – наверное, он не считал его матерным.

Не помню, что именно он прочитал.

Раздались жиденькие аплодисменты.

– Говорил, что вы в хорошей поэзии мало смыслите – так и вышло! Я привык, чтобы меня не так встречали. Ну, да уж, так и быть, еще слушайте!

Снова что-то прочитал. А когда кончил, то «аристократическая» аудитория сочла себя оскорбленной содержанием.

Послышался женский голос:

– Ваше перо, Маяковский, грязно!

И тут же ответ:

– О каких вы перьях, мадамочка [Зощенко!], рассуждаете? Вы только в перьях для шляп понятие имеете… Я и говорить-то с вами ни с кем не хочу. Лучше поеду в бар уличных девок вином поить!

Евгений Иванов

Иванов в воспоминаниях цитирует это двустишие, но не сообщает точных обстоятельств его возникновения. Понятно только, что после какой-то выпивки Маяковский пошатывался, чего в зрелые годы с ним уже не случалось. Но главное – стихи явно адресованы каким-то неназванным, но, видимо, реальным недругам.

Домой – писать.

Пока в крови

вино

и мысль тонка.

Да так,

чтоб каждая палочка в «и»

просилась:

«Пусти в канкан!»

«Следующий день» (1916)

Если он пьет вино, то может быть много, и притом не пьянеет, как южанин, кавказец, родившийся у виноградной лозы.

Лев Никулин

Маяковский пил мало, главным образом вино того сорта, которое теперь называется «Советским шампанским», а в те годы называлось шампанским «Абрау-Дюрсо».

Хотя пил мало, но я слышал от него, что любит быть подвыпившим, под хмельком. Однако это никак не был пьющий человек.

Юрий Олеша

Стихи любопытны и с точки зрения истории языка: они фиксируют форму глагола с основой на – а-, которой не знает третье издание словаря Даля, вышедшее в 1907 году: там, как и в языке Пушкина, есть только «ети». Пушкинисты иногда про это забывают, что приводит к довольно курьезным ошибкам. «Большой словарь русского мата» фиксирует первое появление глагола «е**ть» в словаре (в 1950 году), но не в языке. Логично предположить, что новая форма появилась под польским или малороссийским влиянием (она есть у Тараса Шевченко), но такое влияние должно было усилиться лишь в мировую войну, а стихи Маяковского сочинены раньше. Возможно, сказалось, что он «дедом казак, другим сечевик».

Игра ради игры

Зигзаги. Загзиги. Кипарисы. Рикаписы.

Сикарипы. Писарики. Лозунги. Лозгуны…

Бормотание себе под нос, записанное по памяти Лилей Брик. Такое же, с небольшими вариантами, запомнила Наталья Брюханенко.

Игра, ведущая к переделке мира, начинается с зауми. В воспоминаниях Брюханенко это и была салонная игра на отдыхе, играть в которую Маяковский мог часами. Никакими заготовками для стихов это не было и быть не могло. Маяковский придумывал множество новых слов, но, в отличие от других футуристов, не употреблял слов, не имеющих смысла – заумных. Это была потребность ничего в действительности не принимать просто, быть с материей слова в постоянном контакте, даже если из этого заведомо ничего не выйдет.

Не приложенное ни к чему, слово разламывается и размалывается, становится не материалом, а бесплодным песком. Не потому ли Маяковскому так важна была тема, что без нее всегда был риск уйти в бессмысленное бормотание? Но иногда и из этого что-то получалось. Например, среди возможных рифм к «левой» возникало заумное «леевой», и вдруг выяснялось, что здесь можно увидеть какой-то осмысленный корень, примыслить к заумному какой-то (не слишком определенный) смысл:

Пусть бандой окружат нанятой,

стальной изливаются леевой…

Случай этот редкий: большинство неологизмов Маяковского придумано совсем иначе.

Восточный – водосточный – водочный…

Боржом – мы боржом, вы боржоте, они оборжут.

Записано по памяти Петром Незнамовым.

Расправившись с фонетикой, поэт начинает перекручивать морфологию. Первый пример – то, что Велимир Хлебников (и Маяковский вслед за ним) называл «склонением корней». Сравни у Хлебникова восхищавшее Маяковского и почему-то неизвестное по другим источникам, хотя подобного и более значительного у Хлебникова много:

Леса лысы. Леса обезлосели. Леса обезлисили.

На этом строится чуть ли не вся хлебниковская поэтическая филология. Собственно, это принцип скороговорок: «Сунул грека в реку руку, рак за руку греку цап». Тут же вспоминается и «Мой друг Иван Лапшин»: «Переподготовка… подковка, перековка, рокировка…» – такое же бессмысленное бормотание, как «кипарисы – рикаписы», вдруг разрешающееся в реальность: «Рокируюсь!»

В XX веке такие игры стали азбукой. В 60-е годы совсем не авангардный поэт Михаил Дудин спокойно писал «Рубины вешать на рябины», и строчка эта кажется очень хорошей, но не какой-то особенной.

Второй пример – спряжение существительных. Модель – старая-старая гимназическая шутка, вставленная, между прочим, Чеховым в «Ионыча»: «Я иду по ковру, ты идёшь, пока врёшь…» – вдруг бессмыслица становится каламбуром, в одном корне просыпается другой (как и здесь – корень «ржать»).

Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, пелей его сына!

Из воспоминаний Риты Райт, которая училась артистическому чтению на переводе «Илиады».

– Нет, – сказал Маяковский, – что-то у вас не выходит. Знаете, что у вас получается? – И сам загудел низким басом: – Гнев, о богиня, воспой [и т. д.]. Конечно, я рассказала своим товарищам про новый глагол, и он прочно вошел в наш ругательный обиход, и даже много лет спустя мне писали: «Госиздат, сына которого надо „пелеить“».

Рита Райт

Из той же оперы, что предыдущий случай. Тут «пелей» тоже напрашивается на родство с «пили́», но это не обыгрывается. Матерная ассоциация становится смешнее оттого, что вместо матери появляется «сын». Другой очень известный и тоже очень старый пример такой игры: «И колокольчик, дарвалдая…» Его припомнил Андрей Белый в поэме «Первое свидание»:

Так звуки слова «дар Валдая»

Балды, над партою болтая,

Переболтали в «дарвалдая»…

В 70-е годы интеллигенты говорили: «Не бибиси!» Тогда же из фамилий двух румынских писателей, издававшихся в «Библиотеке всемирной литературы», в редакции создали ругательство: «Садовяну тебе в ребряну!»

Молоко лакал босой,

обожравшись колбасой.

Из воспоминаний Лили Брик.

Игра продолжается: играющий забирается внутрь слов и начинает сталкивать их друг с другом «по поводу и без повода», как писала Лиля. В данном случае – «без повода». Ход мысли – от конца к началу: «колбасой» – рифма «лакал босой» (чтобы не просто «босой»), затем л-к-б-с в рифме требует поддержки и находит ее в «молоке», а заодно и подобие смысла появляется: почему лакал? – потому что обожрался. Разумеется, все это могло быть и продолжено. Возникает, как писал Ю. М. Лотман про «Схему смеха» Маяковского же, «эффект огромной машины, производящей незначительную работу».

Если само слово не оттачивается ежедневно новым шилом – остроты тупеют уже со второго раза…

Смех вызывается выделкой хлыстов-рифм, приставучим распевочным ритмом, эксцентричностью выводов, абсурдным гиперболизмом.

Владимир Маяковский. «Маяковский улыбается, смеется, издевается». Предисловие автора

Ничем, кроме чуть меньшей виртуозности, не отличается напечатанное:

Листочки.

После строчек лис —

точки.

Называется «Исчерпывающая картина весны». Кажется, из всех времен года лисы меньше всего ассоциируются с весной (как бы ни толковать замысловатую метафору «строчки лис» или «строчки-лисы»; возможно, следует понимать «лисы строчек», аналогично «строчкам лбов» в «Про это»). Но эти лисы, как говорил Винни-Пух, «непременно захотели встать рядом» с листочками. Вероятно, клейкими.

…я дарю вам стихи, веселые,

и острые и нужные, как зубочистки!

«Кофта фата» (1914)

Таких бессмысленно-игровых каламбуров записано немало, большинство – ранние (записаны Лилей Брик):

Не слыхал про спичи лось,

да сказать приспичилось.

Одетые в гетры

ходят резон-д’етры.

Кто ходит по лесу рогат?

– Суррогат.

Рифма, примененная в последнем примере (конец первой строки составляет всю вторую), называется «эхо», ее любили французские поэты. В русской поэзии поэтический словарь приводит пример из Александра Безыменского:

Бахают бомбы у бухты.

…Ух, ты!

Крепок удар днепростроевской вахты.

…Ахх, ты!

У Маяковского чем-то подобным, хотя правильного «эха» там нет, начинается вторая глава поэмы «Хорошо!»:

Врали:

«народа —

свобода,

вперед,

эпоха,

заря…» —

и зря.

Бандероль. Артистов банде дали роль.

Дали банде роль…

Записано по памяти Сергеем Спасским.

Того же типа игра, но не стихотворная, а бормотание, подобное «кипарисы – рикаписы». В стихах каламбур с этим же словом, но более изящный по форме и острый по смыслу, потом появился в повести Юрия Трифонова «Предварительные итоги»:

Он играет в банде роль,

Посылает бандероль.

Герой повести – поэт-переводчик; он занимается теми же играми и тоже для тренировки. Но в действительности получается, игру слов в хорошие стихи уложил прозаик.

Попу попала пуля в пузо.

Записано Лилей Брик со слов Максима Горького.

Упражнение на аллитерацию. По воспоминаниям Горького, тоже бормотание – «ходил и повторял». Построено на сдвигологии: «Попу – попа – лапу…» В контексте советского Маяковского звучит зловеще. Но твердил он эту фразу в 1914 или 1915 году, когда еще был настроен к попам достаточно мирно, так что и ее можно считать абсурдом без повода. Не нарочно пуля попала, а так – падежами занесло.

Моя Лиля лилипут,

моя Лиля весит пуд.

Записано Лилей.

Игра приближается к реальности – не абсурд, а всего лишь гипербола. Если бы Лиля не была действительно очень мала ростом и весом, стишка бы не было, но ни к какой конкретной ситуации он не привязан. «Лиля – лилипут», потому что «л-л», лилипут раскладывается на «Лиля – пуд», остальное приделывается. Правда, слово «пуд» обычно ассоциируется с чем-то очень тяжелым – не сразу поймешь, что имеется в виду «всего пуд» (16 кг).

Есть версия, что Джонатан Свифт образовал слово «лилипут» от «put in a lily» – (тот, кого можно) засунуть в лилию. Одним словом, Дюймовочка.

Где живет Нита Жо?

Нита ниже этажом.

Краска – дело мамино.

Моя мама Лямина.

Приведено самим Маяковским в брошюре «Как делать стихи?» в качестве заготовок на будущее.

Механизм примерно тот же, что в предыдущем случае. Нита Жо (Nitta Jo) – французская певица, ее имя «мельком» увидено на афише. Вопрос, где она живет, может родиться только оттого, что в это имя встраивается «ниже этажом» (примерно: ни-та-жо – ни-же-та – ни-же-та-жо); «живет» предваряет звуковой комплекс ж-т. Во втором двустишии, как легко понять, разлагается состав согласных фамилии Лямина. Это довольно известная фамилия московских купцов. В 20-е годы ее носили, в частности, очень модная портниха и муж художницы Ушаковой, которая иллюстрировала «Историю Власа – лентяя и лоботряса». Но здесь ясно сказано, что речь о владелице красильни. Те же звуки Маяковский еще раньше использовал в рифме «лама – мама» («Что ни страница, то слон, то львица»).

Этот зверь зовется лама.

Лама дочь

и лама мама.

«Что ни страница, то слон, то львица» (1926)

Некоторые слова просто отскакивают и не возвращаются никогда, другие задерживаются, переворачиваются и выворачиваются по нескольку десятков раз, пока не чувствуешь, что слово стало на место…

Работа над этими заготовками проходит у меня с таким напряжением, что я в девяноста из ста случаев знаю даже место, где на протяжении моей пятнадцатилетней работы пришли и получили окончательное оформление те или иные рифмы, аллитерации, образы.

Владимир Маяковский

Однажды мы играли в «железку», в помещении Лингвистического кружка: «Ужо, дружок, зайдем в кружок, / Пожалуй, „викжельнем“ разок». Викжель – это был Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников, а «викжельнуть» – сыграть в «железку».

Роман Якобсон

Спросила девушка у хирурга:

Что, если на х*ру рога?

Из воспоминаний Романа Якобсона. Сочинено ради рифмы на «хирурга» по заданию Лили Брик. Записано по памяти, видимо, с ошибкой: по размеру нужно либо «Спросила девушка хирурга», либо, что менее вероятно, «Спросила дева у хирурга».

Как уже говорилось, Маяковский обычно избегал непристойности в стихах, но ради заковыристой рифмы мог и нарушить этот принцип. Якобсон приводит и два других двустишия, еще более изысканных и вместе с тем забористых:

Нельзя лезть на козу еться —

это наказуется!

Здорова Ядвига еться —

ерзает и двигается.

В обоих случаях явно подбиралась сложная рифма к пристойному глаголу и находился непристойный. Собственно, так рифмуются все многочисленные глаголы на «-ется» в третьем лице – задача в том, чтобы найти удачное соответствие корню слова. В этом смысле «Ядвига» – находка замечательная.

Ложе прокрустово —

лежу и похрустываю.

Записано Лилей Брик и приведено ею в качестве рифмовки «просто так». Приходится верить, что так оно и было. Но это тот случай, когда даже не из сора, а просто из какой-то шелухи вырастает трагедия – стоит только немного вдуматься в смысл написанного. Такие две строчки вполне могли бы появиться в любой поэме Маяковского – они ничем не хуже «Флейты-позвоночника»:

Из тела в тело веселье лейте.

Пусть не забудется ночь никем.

Я сегодня хочу играть на флейте.

На собственном позвоночнике.

Правда, если вдуматься еще глубже, то на прокрустовом ложе похрустывали недомерки, которых разбойник вытягивал. А Маяковский был большой – его бы Прокруст обрубил.

Рифма же очень глубокая – практически панторим (стихи, где обе строки звучат одинаково), только в начале диковинный разноударный диссонанс (повторяются только согласные): ложе – лежу. В конце строки такой едва ли сошел бы за рифму даже у Маяковского, а в начале это играет.

Вот иду я,

заморский страус,

в перьях строф, размеров и рифм.

«Россия» (1916)

Панторим в начале XX века был довольно модной поэтической игрой. Старший товарищ Маяковского по «Новому Сатирикону» Пётр Потёмкин сложил такой стишок про свой любимый петербургский ресторан:

В «Вене» две девицы —

Veni, vidi, vici.

Менее точный (только на полстроки), но красивый панторим сочинил, вероятно, Николай Гумилев (иногда приписывают Осипу Мандельштаму):

Слыша свист и вой локомобиля,

Дверь лингвисты войлоком обили.

Илья Сельвинский в поэме «Записки поэта» цитировал двустишие Потёмкина, которого там называет «старик, переплюнувший Гумилёва». Забылся уже и Потёмкин, и ресторан «Вена», потому что Сельвинский пишет это слово без кавычек.

Седеет к октябрю сова —

се деют когти Брюсова.

Этот изящный и довольно осмысленный панторим часто приписывают Маяковскому. К сожалению, эта атрибуция неверна: она, например, не подтверждается воспоминаниями Давида Бурлюка. История довольно запутанная. Все началось с эпиграммы второстепенного символиста Александра Койранского:

Седеет к октябрю сова,

И мощь когтей слабеет.

Слабеют когти Брюсова,

Хотя он не седеет.

Потом, похоже, ее переделывали разные люди. Может быть, заключительный штрих – слова «Се деют» – действительно положил Маяковский. Доказать это едва ли возможно, но мы сочли за благо все-таки упомянуть здесь и это двустишие.

Ни в серьезных стихах, ни среди экспромтов у Маяковского не было палиндромов (перевертней), которыми Хлебников написал целую поэму, и акростихов (стихотворений, где первые буквы складываются в слово или фразу). Не занимался он и «визуальной поэзией», где главную роль играет расположение написанных или напечатанных слов (как Гийом Аполлинер во Франции и Василий Каменский в России). Он играл только со звуковой материей.

Игра с чужим словом

Чужие стихи, как писала Лиля Брик, «Маяковский не только читал <…> – он переделывал, нарочно перевирал их. Он непрерывно орудовал стихами – именно чужими, не своими». Свой стих – уже сделанная вещь, не подлежащая дальнейшей переделке (о некоторых исключениях – в своем месте). Чужие же стихи и фразы, в том числе пословицы – разновидность действительности, с которой до́лжно играть. Пока выпишем те остроты на чужие темы, которые рождались без особого повода.

Не плюй в колодец: вылетит – не поймаешь.

Одна из самых известных острот Маяковского, практически вошедшая в язык, правда, без указания авторства. Он повторял ее не раз: записана независимо друг от друга Львом Кассилем и Натальей Брюханенко.

Контаминация пословиц – дело непростое; едва ли найдется другой столь же удачный пример.

Незримый хранитель могу чемодан.

Переделка строки Пушкина из «Песни о вещем Олеге»: «Незримый хранитель могущему дан». Как принадлежащая Маяковскому записана Лилей Брик, а до того без ссылки на него приведена в брошюре Алексея Кручёных «Сдвигология русского стиха». Кручёных придумал много подобных, например: «Сосна садился в ванну сольдом» (сольдо – мелкая итальянская монета). Может быть, и каламбур про чемодан Маяковский повторял вслед за ним, а Лиля этого не знала.

«Опять сдвигология, снова фактура, форма, техника, когда же поэты запоют от души, как парень на баял лайке» и проч. и проч. – такие голоса еще раздаются из глухих углов литературы.

Алексей Кручёных

Корней Чуковский вспоминал, что в детстве ему слышалось: «Как ныне сбирает свои вещи Олег». Позже оба сдвига использованы в стихотворении Льва Лосева:

Незримый хранитель могущему дан.

Олег улыбается веще.

Он едет и едет, в руке чемодан,

В нем череп и прочие вещи.

Среди беспутников одна.

Записано Лилей Брик. Переделка строки из «Незнакомки» Блока: «Всегда без спутников, одна».

Лиля вспоминает так: «…он читал „Незнакомку“, меняя строчку – „всегда без спутников, – одна“ на „среди беспутников одна“, утверждая, что так гораздо лучше звучит: если „одна“, то уж, конечно, без спутников, и если „меж пьяными“, то тем самым „среди беспутников“». Сдвиг яркий, хотя и потребовал замены первого слова.

Куда ушел ваш кисайчонок Ли?

Еловый негр вам подавал манто.

Записано Лилей. Переделка двух строк из песни Александра Вертинского: «кисайчонок» вместо «китайчонок» и «еловый» вместо «лиловый».

Именно такие переделки особенно характерны для Маяковского: не «сдвиг» в смысле Кручёных, а, если можно так выразиться, «сброс» смысла какой-то минимальной заменой. Впрочем, первая строчка – не бессмыслица, а шутка, относящаяся к Кисе – Лиле. Но с конкретной ситуацией шутка опять же не связана – или эта связь не имеет значения, – а механизм обеих переделок практически одинаков: выбрасывание (в первом случае) или замена (во втором) одной буквы. Вообще-то даже странно, что «кисайчонок Ли» не стал постоянным Лилиным прозвищем.

У меня есть улыбка одна:

Так, движенье чуть слышное губ.

Записано Лилей. Переделка стихотворения Анны Ахматовой: «чуть слышное» вместо «чуть видное».

Опять «сброс смысла» заменой одного слова. Выясняется, что смысл не поддержан самой конструкцией стиха – именно это футуристы ставили в вину своим предшественникам и конкурентам. Материал существующей поэзии испытывается на прочность.

Впрочем, предшественники и сами прекрасно знали, что так бывает. Князь Вяземский сообщил Пушкину, как кто-то пел пушкинскую «Черную шаль» со словами «Однажды я созвал нежданных гостей» (вместо «веселых»). Пушкин откликнулся: «Созвал нежданных гостей – прелесть, еще лучше было бы незваных».

Я люблю вас,

но живого,

а не мумию…

«Юбилейное» (1924)

Анну Ахматову лучше называть Ахматкиной (как это сделано в пародии Форрегера). Стихи Ахматовой очень удобно петь на мотив «Ехал на ярмарку ухарь купец».

Владимир Маяковский. Выступление на диспуте

Узнал сегодня, что Маяковский, Пастернак и Асеев решили устроить вечер в пользу Анны Ахматовой.

Лев Горнунг

Корней Чуковский в статье 1921 года «Ахматова и Маяковский» заметил, что «чуть видно» и «чуть слышно» – любимые слова Ахматовой. Дата экспромта Маяковского, как обычно, неизвестна – может быть, статья Чуковского и была толчком для игры. Ахматова и сама если не играла в такие, то была их свидетелем. Чуковский записал в дневник: «…она вспомнила, как она ссорилась с Гумилевым, когда ей случалось долго залеживаться в постели – а он, работая у стола, говорил: Только муженик труж белолицый» (вместо «труженик муж» – из Некрасова).

И пахнет сырой резедой резодонт.

Записано Лилей. Заумь, переделанная из Пастернака:

И пахнет сырой резедой горизонт.

Последовательнее не «резедой», а «горизой». Может быть, так на самом деле и было. Маяковский любил такие игры – перестановки звуков в соседних словах. Особенно часто он так играл с именами собственными, о чем еще будет сказано далее.

По дороге в Америку, через океан, с кем-то из спутников – игра: перестановка слогов в словах – кто удачнее. Играли азартно, даже когда штормило. Между приступами морской болезни. Стоя где-то возле капитанского мостика, придумал – «монский капитастик». Самому понравилось – запомнил, рассказал.

Софья Шамардина

Шибанов молчал из пронзенной ноги.

Довольно стыдно мне

Пред гордою полячкой унижаться.

Примеры, приведенные Маяковским в брошюре «Как делать стихи?» для объяснения, зачем нужна лесенка: невнимательный читатель в чтении может пропустить точку (после «молчал» и «довольно» соответственно). Получится в первом случае бессмыслица, во втором – фраза с одесско-мещанским акцентом. Чтобы этого не было, Маяковский и предлагает писать:

Довольно.

Стыдно мне…

На самом деле назначение лесенки (первоначально столбика) у Маяковского можно трактовать по-разному, но никакой смысловой неясности она в 99 процентах случаев не устраняет, потому что все ясно и без нее. А выбрасывание точки – очередная сдвигологическая игра.

Поэтом можешь ты не быть,

но зубы чистить ты обязан.

Из воспоминаний Натальи Брюханенко. Она же привела и другую переделку того же стиха Некрасова («Но гражданином быть обязан»), о которой будет в разделе «Игра с любимыми (и не только)».

А Некрасов

Коля,

сын покойного Алеши,—

он и в карты,

он и в стих,

и так неплох на вид.

Знаете его?

вот он

мужик хороший.

«Юбилейное» (1924)

Снижать чужой пафос для футуриста естественно. Совершенно аналогичный случай (из Лермонтова) в серьезном стихотворении «Братья писатели»:

Причесываться? Зачем же?!

На время не стоит труда,

а вечно

причесанным быть

невозможно.

Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спаленная пожаром,

Была французу отдана…

И будет век ему верна?

Из воспоминаний Брюханенко.

Единственное известное упражнение Маяковского в старинном жанре центона – контаминации строк разных поэтов или разных произведений одного поэта. Здесь к трем строкам «Бородина» Лермонтова прибавлена одна Пушкина. Интереснее, конечно, когда все строки берутся из разных мест, как в центоне литературоведа Николая Лернера:

Лысый, с белой бородою

Старый русский великан

С догарессой молодою

Упадает на диван.

(Из стихотворений Никитина, Лермонтова, Пушкина и Некрасова соответственно.) У Маяковского шутка, если вдуматься, получилась невеселая, но вдумываться тут, наверное, не стоит.

К нам Лермонтов сходит,

презрев времена.

Сияет —

«Счастливая парочка!»

Люблю я гостей.

Бутылку вина!

Налей гусару, Тамарочка!

«Тамара и демон» (1924)

Иногда Маяковский пел чужие стихи на неподходящий мотив, чтобы деавтоматизировать ритм: «Сероглазый король» Ахматовой на мотив «Ехал на ярмарку ухарь-купец». Так можно поступить с чем угодно – например, сейчас любые четверостишия четырехстопного ямба можно петь как «Шаланды, полные кефали».

Во всех случаях действительность чужого стиха перестает быть чем-то незыблемым и непререкаемым. Так делают почти все поэты. Маяковский делал это постоянно и принципиально.

Бедный звонит: «Беспризорные в Киеве и Одессе поют на мотив „Товарищ, товарищ, болят мои раны“ переделанные строки из предсмертного письма Маяковского:

…Товарищ правительство,

Корми мою Лилю,

Корми мою маму и сестру» —

и добавляет: «Если б Маяковский знал, что его так переделают беспризорные, наверное, не стрелялся бы».

Михаил Презент

Игра за игрой

О том, как Маяковский играл в карты, воспоминаний немало. Нам интересно, что он при этом приговаривал.

Он страшно боялся Лили. Она была против того, чтобы он так много и азартно играл. У меня по этому поводу были юмористические стихи – не о покере, а о «железке», в которую играл и иногда очень проигрывал – не вычитаешь.

С Володей робко мы брели,

Не нагорит ли от Лили,

От Лили ли, Лили ли…

Роман Якобсон

И когда говорят мне, что труд,

и еще, и еще,

будто хрен натирают

на заржавленной терке,

я ласково спрашиваю,

взяв за плечо:

«А вы прикупаете к пятерке?»

«Теплое слово кое-каким порокам» (1915)

Карты вообще странным образом стимулируют словесное творчество. Хорошо известны преферансные поговорки: «Нету хода – не вистуй» (иногда продолжают в рифму: «А не то получишь…» или без рифмы – «в гору»), «Под игрока с семака, под вистующего с тузующего», «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи» и тому подобное. У Гоголя в «Игроках» – записанное за каким-то офицером: «Руте, решительно руте! просто карта фоска!» И у него же в «Мертвых душах»: «Иногда при ударе карт по столу вырывались… восклицания: „черви! червоточина! пикенция!“ или „пикендрас! пичурущух! пичура!“ и даже просто: „пичук!“»

Маяковский за картами тем более не мог воздержаться от таких восклицаний – столь же заумных. Все известные записаны Лилей Брик.

Туз пик – пиз тук.

Козыри пики – пизыри коки.

Излюбленная Маяковским перестановка звуков между словами. Любопытно, что оба раза обыгрываются пики – и у Гоголя их тоже пять из восьми. И действительно: а если черви козыри? «Черзыри кови»? Не звучит… С бубнами еще хуже. Трефы… но мы не знаем, как их называл Маяковский: трефы или крести. С «трефами» играть словесно довольно удобно, с «крестями» – почти невозможно даже безбожнику: слишком много согласных.

Переводчица «Алисы в Стране чудес» Наталья Демурова, обыгрывая названия мастей, выбрала все-таки крести, объяснив: есть, конечно, каламбур «трефы – трефное», но книга детская, а дети это не поймут. И оставила вместо наших червей английские «сердца», потому что некрасиво было бы расшивать одежду милых карточных малюток червями.

Оборвали стриту зад,

стал из стрита три туза.

Играли, очевидно, в покер. При каких обстоятельствах такая ситуация могла возникнуть, мог бы объяснить более-менее опытный игрок, но, вероятно, было смешно, раз запомнилось. По крайней мере, понятно, что тройка тузов младше стрита. Стихотворческое же везение в том, что «стрит» рифмуется с «три», а «из стрита» произносится «истрита» – выходит почти совершенная скороговорка.

В ожиданье выигрыша

приходите вы и Гриша.

Комментарий не сообщает, о каком Грише идет речь, и тем более – что это за «вы». Возможно, имеется в виду чекист Григорий Крамфус. О дружбе Бриков и Маяковского с ним есть сведения за 1919 год, когда Осип был его сослуживцем. Крамфус помог Маяковскому достать лошадей, чтобы вывезти из типографии тираж книги «Всё сочиненное», за что получил ее с дарственной надписью: «Грише и его лошадям благодарный Маяковский» (нарисован запряженный воз с книгами). Однажды Крамфус и его сестра сфотографировались вместе с Бриками и Маяковским. Но, может быть, это было другое время и какой-то другой Гриша. А может быть, даже никакого Гриши в этом случае вовсе не было, а просто подобрана рифма на «выигрыш».

Обычно Маяковский был шумен и весел за игрой, острил, увеличивал ставки, убеждал: «Лучше сдайтесь мне живьем», или: «Не родился еще богатырь такой, чтобы его обыграть», или: «Но на седины старика не подымается рука», в случае более сильной партии. Да мало ли было экспромтов и выдумок специально для карточной терминологии, повергаемых обычно Маяковским на расстроенные ряды партнеров.

Николай Асеев

Этот смуглый пасиянец,

Золотой загар плеча.

По воспоминаниям Лили Брик, Маяковский всегда повторял эти строчки, раскладывая пасьянс. Явная переделка чьих-то стихов (в оригинале должно было быть «персиянец»), но обнаружить оригинал пока не удалось.

Рожденный ползать писать не может.

Из воспоминаний актрисы Александры Тоидзе.

Так острил Маяковский, выигрывая у братьев-писателей на бильярде «на пролаз» (проигравший лезет под стол). Вообще Маяковский был хороший бильярдист и чаще выигрывал, чем проигрывал, – получается, что мало кто из встреченных им писателей мог писать… Но, когда однажды в Харькове Маяковскому случилось проиграть, он выговорил замену пролаза на сочинение рекламы харьковского пива. Пожалуй, с его ростом пролезать было действительно трудновато. Реклама не сохранилась.

Маяковский играл весело и, даже проигрывая партию, пересыпал остротами удары по шарам…

Во время бильярдных сражений с Иосифом Уткиным Маяковский иногда в шутку предлагал своему партнеру сыграть «на строчки». Это обозначало, что проигравший должен уступить победителю предстоящий гонорар за свое вновь опубликованное в печати стихотворение. Как партнеры разбирались потом в этой сложной бухгалтерии – сказать трудно.

Борис Филиппов

Игра с любимыми

Для Маяковского, как для электрона на орбите, есть два разрешенных состояния: «громада любовь» и «громада ненависть». Или, что то же, «от мяса бешеный» и «безукоризненно нежный». В серьезной поэзии словесная игра, кроме того, – эквивалент желтой кофты, в которую душа от осмотров укутана тем надежней, чем громогласней провозглашается социальная функция поэзии. В повседневности она прямо служит выражению грубости или нежности. (Позволим себе перефразировать в духе Маяковского стих Осипа Мандельштама: «Сестры – грубость и нежность, одинаковы ваши приметы».)

Начнем с нежности: экспромтов, обращенных к женщинам, часто, но не обязательно любимым. Все приемы, в них примененные, мы уже видели. Теперь у них появляется функция.

Сегодня я,

поэт,

боец за будущее,

оделся, как дурак.

В одной руке —

венок

огромный

из огромных незабудищей,

в другой —

из чайных —

розовый букет.

«Венера Милосская и Вячеслав Полонский» (1927)

Поводы для экспромтов – незначительные, чаще неизвестные. Целый особый жанр – рифмованные записки Кисе (Лиле) от Щена. Многие записки сохранились. Подписаны они обычно рисунком собачки.

Куртка вроде пальтеца

Лом ца дри ца ица ца.

Целую

[Щен].

Неизвестно, что за куртка, кто кому ее отдает. Неизвестно и то, что можно зарифмовать по этому случаю, – и появляется первая стадия поэтической работы: заумь. Правда, именно эта заумная строчка давно известна – встречается, например, в частушках. Есть и у Маяковского в «Разговоре с фининспектором о поэзии»:

Вам,

конечно, известно

явление «рифмы».

Скажем,

строчка

окончилась словом

«отца»,

и тогда

через строчку,

слога повторив, мы

ставим

какое-нибудь:

ламцадрица-ца́.

«Пальтеца» – слово позатейливей, чем «отца», но и у рифмы нет задачи «враз убивать, нацелясь». И не приходится автоматическую бессмысленную рифму компенсировать изысканным «рифмы – повторив, мы».

Милая Киса

Уезжая через две минутки

Целую вас вперед на целые сутки.

Ваш [Щен].

Уходя к зубврачу

Вас поцеловать хочу.

Тут и поводы, и рифмы самые обыкновенные. Ко второй записке приписано: «Звонил Кулешов, если успеет, еще позвонит». У Льва Кулешова с Лилей был довольно серьезный роман – даже машину в Париже они Маяковскому заказывали на двоих. Впрочем, дата неизвестна – может быть, роман уже и закончился. Это не важно.

В 1957 году публикация писем Маяковского к Лиле в очередном томе «Литературного наследства» вызвала огромный скандал (издание чуть не закрыли). Начальство между прочим возмущалось тем, что в этих письмах слишком много всяких поцелуев. Составитель тома И. С. Зильберштейн показал точно такие же места из писем Чехова к невесте и спросил: «Почему немолодой чахоточный писатель мог себе это позволить, а молодой здоровый советский поэт не мог?» Но, между прочим, в известных нам записках «поцелуй» и однокоренные с ним слова нигде не поставлены в рифму. А ведь Маяковский требовал, чтобы рифмовались самые главные слова.

Целую Кета

И в то и в это.

Обцеловываю в этом роде

Все ваше боди.

[Щен].

Сочинено по случаю занятий английским языком (с Ритой Райт) перед поездкой в Америку, поэтому Киса стала Кетом (Cat – по-английски «кошка»). Так Лили неожиданно на минуту превратилась в Катерину (по-английски это привычный каламбур – например, у Шекспира в «Укрощении строптивой»):

Катарина

Зовусь я от рожденья Катариной.

Петруччо

Солгали вы; зовут вас просто Кет;

То милой Кет, а то строптивой Кет,

Но Кет, прелестнейшей на свете Кет.

Кет – кошечка, Кет – лакомый кусочек…

Перевод П. Мелковой

В Америке Маяковский много играл рифмами на английские слова, записывая их на слух, а не по правилам транскрипции:

Скрежещет механика,

звон и гам,

а люди

немые в звоне.

И лишь замедляют

жевать чуингам,

чтоб бросить:

«Мейк моней?»

Стихотворение «Барышня и Вульворт» все на этом держится. Есть мнение, что под этой девушкой Маяковский аллегорически подразумевал свою американскую возлюбленную – Элли Джонс: оно написано в дни их недолгой размолвки. Горько ему было, если он писал так:

«Сидишь,

глазами буржуев охлопана.

Чем обнадежена?

Дура из дур».

А девушке слышится:

«Опен,

опен ди дор».

Элли жила довольно бедно, работала манекенщицей, что было тогда совсем не престижно, однако в витрине для рекламы – следующая ступень падения – все-таки не сидела.

Цветочки нате-ка

Кисям от щенятика.

[Щен]

Опять повод – один из миллиона подобных, а вот рифма подвернулась непростая: придумался особо ласковый «щенятик», а к нему уж и «нате-ка».

Пришли последние временя

Киситы стали болеть без меня.

Отлеживайтесь предсказанию внемля

будет Киса и наше время.

[Щен]

Целую Кису

в губки и в роту

приеду в субботу.

Щен

Для пущей нежности и веселости переделываются слова. Меньше всего на свете Маяковский боялся неточных рифм (в иные периоды их у него больше половины), а тут подлаживает слово, меняя твердый согласный на ласковый мягкий: «временя». Притом рядом – довольно заковыристая рифма на «время» – не «темя» и не «племя», а «внемля» («л» никоим образом не проглатывается). Такого рода игры, даже нехитрые, повышают градус нежности до точки плавления, особенно если сочетаются с ласкательными обращениями. У Маяковского с Лилей было заведено уменьшительное «-ик» писать (и говорить?) как «-ит» – отюда «киситы», то есть «кисики».

Кисам

Сченок

с рифмами

но без задних ног.

[Щен]

Та же игра, но менее выраженная: только орфография.

Милым кисам заместо объяснениев и писем.

Надпись на рукописи поэмы «Люблю». И в самом деле, такая поэма заменяет любые объяснения. Слово же «объяснения» ставится в просторечную форму – чтоб она улыбнулась. Кстати, здесь сохраняется неточная рифма «кисам», а не вполне возможное и в других местах употреблявшееся (не в рифме!) «кисям».

Поздравление Кисам

изысканным и светским,

с праздником советским.

Получив визу

Расцелую Кизу*

И облабызав губки

пойду с Кисой

Покупать покупки.

Целую.

[Примечание]: Зарифмованная «Киса».

Самая пространная и интересная записка.

Опять коверкается слово ради точной рифмы, но тут автор делает примечание: именно точная рифма для него – рифма. Мы уже знаем: вообще-то это было не так. А рифма «светским – советским», конечно, приводит на память стихотворение «О дряни»:

А Надя:

«И мне с эмблемами платье.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем

сегодня

буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!»

Там, для публики, такое сближение – один из признаков «дряни». Здесь, для себя, Киса вполне может быть и светской, и советской – без всякой иронии, а только с улыбкой.

Ситуация, казалось бы, предельно прозрачна: на дворе «советский праздник» (7 ноября), Маяковский ждет заграничную визу. Но тут и начинаются загадки. В записке есть еще рисунок, где на красном флаге написано «СССР». Страна с таким названием появилась 30 декабря 1922 года, так что более ранние даты исключаются. Был, кажется, только один случай, когда Маяковский в начале ноября хлопотал о визе, а точнее, о разрешении на пребывание во Франции: в Париже в 1924 году. Но Кисы там не было – как же он собирался покупать с ней покупки? (Лобызать губки можно и заочно.) Есть, впрочем, и еще одна возможность. В конце 1925 года Маяковский из Америки приехал во Францию, а Лиля в это время была в Италии. Может быть, речь об итальянской визе. Маяковский ее тогда не получил: они с Лилей встретились только в Берлине, по дороге в Москву.

На итальянские визы поэту вообще не везло: в 1929 году ему не удалось встретиться в Италии с Элли Джонс и их общей дочкой. Так он и не увидел Колизея. («Колю Зея», как сострил однажды Ираклий Андроников.)

Щеник гласу Кисы внемлет

Честь начальству отдает.

Щен действительно изображен приложившим лапу к воображаемому козырьку.

С чем связана записка, нет никаких предположений. Но, как бы то ни было, это цитата из Пушкина:

Птичка Божия не знает

Ни заботы, ни труда…

………………………….

Птичка гласу Бога внемлет,

Встрепенется и поет.

Сейчас эти стихи, конечно, тоже хорошо известны, но из числа самых хрестоматийных выбыли. Во времена Маяковского у Пушкина не было ничего более затрепанного, чем они, да еще «Песнь о вещем Олеге». Цитата сразу вызывала в памяти весь текст.

А это значило, что Киса – Бог, а Щен, соответственно, «птичка Божия». Но ведь именно так – «Птичка божия» – называется памфлет Маяковского против безыдейной поэзии, так он обращался к чистому лирику:

Вы,

над облаками рея,

птица

в человечий рост.

Вы, мусье,

из канареек,

чижик вы, мусье,

и дрозд.

Конечно, эта шуточка не так многозначительна, как в предыдущем случае, и все-таки опять слышен намек на противоречие собственным декларациям.

Как вы смеете называться поэтом

и, серенький, чирикать,

как перепел!

«Облако в штанах» (1914–1915)

Маяковский всем знакомым строго говорил, что Лиля всегда права. С Николаем Асеевым у него по этому поводу был такой разговор:

– А если она скажет, что этот шкаф стоит на потолке?

– Ну и что же? С точки зрения жильцов квартиры внизу, он действительно на потолке.

Что в вымени тебе моем?

Записано Лилей Брик.

Очередной «сдвиг» (Пушкин: «Что в имени…»). По воспоминаниям Лили, это подпись к ее рисункам: какое-то время она постоянно рисовала разных зверей с большим выменем. Но такого повода могло бы и не быть: сдвиг все равно напрашивается.

Как это

у вас

говаривала Ольга?..

Да не Ольга!

из письма

Онегина к Татьяне.—

Дескать,

муж

у вас

дурак и старый мерин,

я люблю вас,

будьте обязательно моя,

я сейчас же

утром должен быть уверен,

что с вами днем увижусь я.

«Юбилейное» (1924)

Я настаиваю,

чтобы горностаевую.

Сочинено в 1916 году. Опубликовано в сборнике «Живой Маяковский», а потом в воспоминаниях Лили. Цитата из воспоминаний почти не требует комментария:

«Мы завели огромный лист во всю стену (рулон), и каждый мог написать на нем все, что в голову взбредет. Володя про Кушнера: „Бегемот в реку шнырял, обалдев от Кушныря“, обо мне по поводу шубы, которую я собиралась заказать: „Я настаиваю, чтобы горностаевую“».

Напомним, что горностаевыми были королевские мантии. Правильно подсказал язык: таковы и были Лилины желания.

Перья линяющих ангелов

бросим

любимым на шляпы,

Будем хвосты на боа обрубать

у комет,

ковыляющих в ширь.

«Мы» (1913)

Лиля в разливе.

Шутливое наименование Лилиного портрета работы Бориса Григорьева, где она была изображена лежащей на траве. Разлив – дачное место под Петроградом, прославленное благодаря тому, что там в шалаше одно время скрывался Ленин. Но шутка относится к позе на портрете, поэтому «разлив» все-таки следует писать с маленькой буквы. Портрет не сохранился.

Лилю художники писали довольно часто. Сама она больше всего любила портрет Давида Штеренберга, где изображена тоже полулежа, но на кушетке.

Вы и писем не подпускаете близко —

закатился головки диск.

Это, Кися, не «переписка»,

это только всего переПИСК.

Прости меня, Лиленька миленькая,

за бедность словесного мирика.

Книга должна бы называться Лиленька,

а называется – Лирика.

Надписи на книгах, посланных Лиле во время «заточения» в Лубянском проезде, когда она запретила Маяковскому всякое общение с собой. Первая – на книге «13 лет работы», вторая – на сборнике «Лирика», куда вошли посвященные Лиле поэмы.

То был один из самых тяжелых моментов в жизни поэта – и один из самых плодотворных, потому что тогда была написана поэма «Про это». Сюжет поэмы – вселенская катастрофа из-за неудавшегося телефонного звонка; поэт превращается в медведя. Надписи – тихая игра с тихими словами, в том числе со словом «писк» – Щен превратился в мышь.

Печка для лапов,

чтоб лапы те

могли разрастаться

в абсолютной теплоте.

Записка актрисе Наталье Ефрон при посылке ей керосиновой печки.

Так же ласково исковеркано слово, как бывало в записках Лиле, хотя Наталья – далекая знакомая, не столько Маяковского, сколько Лили, которая и сказала ему, что актриса живет в холодной комнате. Так что градус нежности не зависел от степени близости, и подтверждаются свидетельства, что поэт был готов помочь если не всем, то многим.

Милой Клавке – дикобраз.

Выбросьте, взглянувши раз.

Надпись на фотографии Маяковского, подаренной Клавдии Кирсановой – жене поэта Семена Кирсанова, соратника по ЛЕФу.

Заметим, что в дарственных надписях Маяковского часто встречаются слова «милый», «любимый», чуть официальнее – «дорогой» и их производные, но никогда не «уважаемый».

Со стихотворческой точки зрения комментировать здесь нечего. «Дикобраз» – может быть, потому, что Маяковский только что отрастил волосы. Но, отрастив их, он, как всем известно по портретам и памятникам, аккуратно причесывался – вопреки собственному раннему стихотворению (см. выше в разделе «Игра с чужим словом»).

Даря стихи такой жене мы

Мы тихи нежны даже немы.

Надпись Евгении Савинич на втором издании «Облака в штанах» (1918).

Здесь есть и слово «нежность», родившееся из имени Женя. Хотелось бы рассказать в связи с этим что-нибудь интересное, но мы даже толком не знаем, кто такая эта Женя Савинич. Предположительно – жена критика Бориса Савинича, тоже малоизвестного. (Что жена – прямо сказано в тексте.) Маяковский раскладывает имя со всей тщательностью, ради глубокой каламбурной рифмы идя даже на бессмысленный повтор слова «мы». Кстати, здесь та же аллитерация, что в «Ните Жо».

А постоянной подругой Маяковского в это время, когда он жил в Москве, а Брики в Петрограде, была другая Женя – художница Евгения Ланг.

Для полноты картины – еще одна надпись Евгении Савинич:

Вы, я да товарищ Вийон это дело тонко понимаем.

На издании поэмы «Человек» в том же году.

Наверное, родилась в каком-то разговоре, а о чем шла речь,никто уже не узнает.

К этой

самой

Жене Хин

вечно ходят

женихи.

Записка на дверях комнаты Евгении Хин, приведенная ею в воспоминаниях.

Еще одна Женя. Здесь уже не нежность (просим прощения за неизбежный повтор все того же каламбура), а ревность, притворяющаяся добродушной. Только с женщинами Маяковский позволял себе именно такой тон: ласково-добродушный упрек. Бешенство он выплескивал в серьезных стихах (и то в середине 20-х годов маскируясь под иронию: «Все вы, бабы, трясогузки и канальи…» – написано в 1926 году, как раз во время романчика с Женей Хин, но имелась в виду, конечно, Лиля). А тут сразу и не понять, что дело не только в очередной красивой рифме.

Женщины,

любящие мое мясо,

и эта девушка,

смотрящая на меня,

как на брата,

закидайте улыбками меня,

поэта, —

я цветами нашью их

мне на кофту фата!

«Кофта фата» (1914)

«Там дом в проулке, весь в окошках;

Он Пятницкой направо от.

И гадость там на курьих ножках

Живет и писем мне не шлет».

А. С. Пушкин

Из письма Эле Каган (Эльзе Триоле) 1917 года. В это время отношение Маяковского к ней уже только дружеское, но это такой же ласковый упрек, что и в записке Жене Хин. Получается, что Эля – Баба-яга. Если бы не «подпись» Пушкина, источник текста невозможно было бы определить, но раз уж он указан, то появляется и еще одна игра: дом весь в окошках, а избушка на курьих ножках – «без окон, без дверей».

Она по-русски всё равно не понимает.

Из воспоминаний Натальи (Наталочки) Хмельницкой, харьковской подруги и «невестушки» Маяковского. Она испугалась, что их поцелуй увидит немка – бонна ее младшей сестры. (За все время знакомства Маяковский всего два раза поцеловал Наталочку.)

А в небе, лучик сережкой

вдев в ушко,

звезда, как вы, хорошая, —

не звезда, а девушка…

«Пустяк у Оки» (1913)

Здесь мы впервые в этой книге встретились с остроумием вместо острословия – и немногие из записанных шуток Маяковского столь же остроумны и смешны.

Не уйдете, пока не полюбите Есенина!

Фраза, сказанная Натиньке Самоненко (Наталье, в замужестве Рябовой) – юной киевской подруге Маяковского, порывавшейся уйти из его гостиничного номера. Есенина она так и не полюбила. Из номера вскоре ушла, дружба сохранилась.

Глаз в Госиздате останавливать не на ком

кроме как на товарище Брюхоненко.

Дарственная надпись на книге «Мы и прадеды» для Натальи Брюханенко – третьей Натальи в жизни Маяковского середины и конца 20-х годов. Сделана в день знакомства. Опубликована в ее воспоминаниях.

Эксперимент с изысканной рифмой на фамилию легко и просто обращается в комплимент.

НАТАЛОЧКЕ АЛЕКСАНДРОВНЕ

Гулять, встречаться, есть и пить

Давай, держись минуты сказанной.

Друг друга можно не любить,

Но аккуратным быть обязаны.

Надпись Наталье Брюханенко на томе собрания сочинений Маяковского. Опубликована в воспоминаниях. Возможно, правильно не «держись», а «держась».

Наталья подробно описывает, как Маяковский отучал ее опаздывать на свидания, специально подарил часы, чтобы у нее не было отговорок, и, наконец, сделав эту надпись, заставил ее расписаться: «Согласна». Второй раз в ее мемуарах встречается переделка одного и того же стиха Некрасова – здесь, понятно, гораздо серьезней, чем «…но зубы чистить ты обязан». Хотя для гигиениста Маяковского и то было достаточно серьезно.

СТИХИ В ИЗЯЩНОМ СТИЛЕ

Мы посылаем эти розы Вам,

чтоб жизнь казалась в свете розовом.

Увянут розы… а затем мы

к стопам повергнем хризантемы.

Маркиз W. M.

ПРИМЕЧАНИЕ I

Один (не воз!).

Поить водой.

Чтоб цвел и рос

вдвоем с Татой.

ПРИМЕЧАНИЕ II

Я в зависть взят

проклятый – стой!

где мне нельзя

стоять с Татой.

Записки, оставленные Татьяне (Тате) Яковлевой при отъезде из Парижа. Прикладывались к цветам, заказанным Маяковским для нее. Сохранились в архиве Татьяны. Впервые опубликованы Романом Якобсоном, который сделал роман поэта с Яковлевой (до того известный хоть и широко, но по слухам) достоянием всей читающей публики.

Парижская жизнь Маяковского в последние приезды была более светской, чем прежде. У Таты была модная профессия (шляпница), и, видимо, не случайно поэт выбрал галантный тон, которого обычно избегал, и подписался «маркизом». Рифмы в основном послании выбраны не просто сложные, а именно изысканные, но притом введены отсылки к романсовым банальностям, лишь слегка окрашенные иронией.

«Примечания», в отличие от основного катрена, – внешне корявые и довольно темные стихи. Но «Примечание II» эксплуатирует один из самых распространенных и давно опошленных мотивов галантного стихотворства: зависть к предмету, принадлежащему возлюбленной. (Один из самых известных примеров – «Красавице, которая нюхала табак» юного Пушкина.) В то же время в строке «проклятый – стой!» можно увидеть не обязательную, но соблазнительную перекличку со стихом из «Двенадцати» Блока, где есть яркий и, видимо, намеренный сдвиг: «Утек, подлец! Ужо, постой…» Когда Татьяна вышла замуж за виконта, все это приобрело вид пророчества.

Маяковский такой же огромный детина, только поглубже легли складки на лице по сравнению с тем, когда он был «красивый, 22-летний». Он влюблен в племянницу Саши-Яши (Александра Яковлева. – Г. А.), красивую и развязную девицу…

Сергей Прокофьев

МИЛОМУ НОРИКУ

Избавясь от смертельного насморка и чиха,

приветствую Вас, товарищ врачиха.

Сохранившаяся записка Веронике Полонской – того же типа, что и записки Лиле.

Маяковский в последние годы часто простужался и тяжело переносил простуды. Нездоров он был и перед самым выстрелом в себя. А пока (предыдущим летом) Нора еще могла способствовать его выздоровлению.

«Любящие Маяковского!» —

да ведь это ж династия

на сердце

сумасшедшего восшедших цариц.

«Облако в штанах» (1914–1915)

Игра с товарищами

В экспромтах Маяковского, адресованных друзьям, весь смысл почти всегда в трудной, обычно составной рифме на фамилию. Такими играми русские стихотворцы занимались давно. Как предшественники Маяковского известны мастер каламбурных рифм Дмитрий Минаев (например, «курбеты – не Курбе ты») и Лев Мей:

Ну-с, господин Аскоченский,

Извольте, вам наточен-с кий.

Некрасов в молодости рифмовал «Боржия – не топор же я». У Маяковского такие рифмы могут встречаться в самых патетических местах (во «Флейте-позвоночнике»: «шагов мну – Гофману», «от тебя лик – Бялик»). В экспромтах же Маяковский и тут отличается от предшественников главным образом продуктивностью.

Все известные нам экспромты в этом роде сочинены не позже 1922 года. И действительно, после «Про это» рифма Маяковского становится менее экстравагантной. В частности, составные рифмы он применял теперь довольно редко – лишь в особых случаях (например, трижды подряд в последних строках поэмы «Хорошо!»). Правда, в «Послании пролетарским поэтам» (1926) появилась составная, да еще диссонансная рифма на фамилию: «без маски – Безыменский», но это тоже исключительный случай. (Еще вспомним в экспромте «не на ком – Брюхоненко».) Поэтому и постоянная работа над такими рифмами стала ненужной.

Бегемот в реку шнырял,

обалдев от Кушныря.

Записано на большом листе в петербургской квартире Бриков и опубликовано в воспоминаниях Лили. «Кушнырь» – поэт Борис Кушнер. Очень редкий в стихотворческой практике Маяковского случай дружеского (а не любовного) подтрунивания.

Стихотворение, на наш взгляд, не доработано: звуки подсказывают не «обалдев», а «ошалев». Можно допустить ошибку памяти, но здесь это вряд ли: аллитерация затем и нужна, чтобы стихи лучше запоминались.

Вдвое больше б написал для Жевержеева,

каб не боялся попортить «верже» его.

Запись в альбоме Левкия Жевержеева – спонсора футуристов, арендатора театра «Луна-парк», где была поставлена трагедия «Владимир Маяковский». Самому Жевержееву принадлежал Троицкий театр, в котором проходили футуристические диспуты. Альбом ныне издан.

Неизменный здоровый оптимизм Маяковского прекрасно действовал на окружающих. Я не помню случая, чтобы в его присутствии бывало скучно… И при всем том никогда не приходила в голову мысль, что Маяковский «шутник», несмотря на то, что он любил веселую, жизнерадостную шутку.

Левкий Жевержеев

Жевержеев был человек богатый, и альбом его тоже должен был быть не дешев. Очень может быть, что бумага в альбоме действительно была вержированная (ручной работы, с видимыми на просвет полосками от бумажного решета). Поэтический же смысл экспромта – в рифме и ни в чем другом.

Бурлюк с лорнеткой. 1915

Приятно марсовым вечером

пить кузминской речи ром.

Запись в альбоме художника Сергея Судейкина при встрече у него с Михаилом Кузминым.

В данном случае рифма подобрана не к фамилии, но фамилия все равно как бы оправлена в изысканную рифму. «Марсовым вечером» – потому что Судейкин жил на Марсовом поле, в том доме, про который в «Поэме без героя» Ахматовой сказано: «В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году». (У «Поэмы» нет героя, но есть героиня – жена Судейкина Ольга.) Маяковский много раз встречался и с Судейкиным, и с Кузминым, и с Ахматовой в кабаре «Бродячая собака», которое затем под названием «Привал комедиантов» переехало в тот же дом. Кузмин – эстет и стилизатор – некоторое время дружил с футуристами и, в частности, был на футуристической елке 1916 года у Бриков, посвятил Маяковскому стихотворение «Враждебное море».

Елку подвесили в углу под потолком, «вверх ногами». Украсили ее игральными картами, желтой кофтой, облаком в штанах, склеенными из бумаги. Все были ряженые. Маяковский обернул шею красным лоскутом, в руке деревянный, обшитый красным кумачом кастет.

Лиля Брик

Среди газетных китов, из кого

состоят «Известия» нонича,

пренежно люблю Литовского

Асафа Семеныча!

Влад. Маяковский.

Если дотянусь руками с Лубянского проезда,

обниму собственноручно.

22/II-22 г.

Записка – извинение за невозможность прийти в гости из-за болезни.

Осаф Литовский был тогда секретарем газеты «Известия», а Маяковский – ее постоянным сотрудником. Михаил Булгаков заклеймил Литовского для потомков под именем критика Латунского – главного виновника гибели Мастера. Совсем другую роль Литовский сыграл в судьбе Маяковского: в отсутствие главного редактора поставил в номер стихотворение «Прозаседавшиеся». Ленин похвалил стихи, и это, разумеется, сильно повысило акции Маяковского в литературе. Сохранилась книжка «Маяковский издевается», подаренная Литовскому автором «со всякими нежностями».

Вчера я случайно прочитал в «Известиях» стихотворение Маяковского на политическую тему. Я не принадлежу к поклонникам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области. Но давно я не испытывал такого удовольствия, с точки зрения политической и административной.

Владимир Ленин

Технически любопытно, что такие фамилии, как Литовский (или Маяковский), могут рифмоваться достаточно просто, но здесь Маяковский изыскивает максимально виртуозный вариант: «китов, из кого – Литовского». Собственную фамилию он рифмовал гораздо проще: когда точно («таковский», «псковский»), когда бедно («наброски»); самая красивая рифма в «Хорошо!»: конский (но не, скажем, «мой и конский»).

Когда, убоясь футуристической рыси,

в колеса вставляли палки нам, —

мы взмаливались: «Спаси нас, отче Борисе!»

И враги расточались перед бешеным Малкиным.

Я человек не очень юркий,

но черт разберет ее, волю создателя.

Словом, примите меня в Екатеринбурге,

ежели сбежать придется от сумасшедшего

Госиздателя.

Целую. Привет Уралу! Любящий Маяковский.

Написано по случаю отъезда Б. Ф. Малкина из Москвы в Екатеринбург (1921). В 1935 году была опубликована фотокопия стихотворения.

Почти серьезный текст, но и тут – сложная рифма на простую фамилию. Малкин на посту председателя Центропечати (учреждения, распределявшего книги по магазинам) всегда поддерживал футуристов, дружил с Бриками и Маяковским, хотел устроить чтение «Мистерии-буфф» в присутствии Ленина. Видимо, он впал в небольшую немилость и был переведен в Екатеринбург. «Мистерия» (второй вариант) с трудом проходила в московских издательствах (у «сумасшедшего Госиздателя»). Маяковский некоторое время пытался издать пьесу в провинции: в Екатеринбурге или (смотри ниже) во Владивостоке.

Тарас Мачтет

стихи прочтет.

Сей остальной из стаи славной

Маяковского орлов.

Только с размером неладно.

Устные объявления в «Кафе поэтов», где в 1918 году Маяковский выступал в роли конферансье. Записаны Сергеем Спасским.

Первое – обратное предыдущим: простая (но с архаическим чтением «прочтет» вместо «прочтёт») рифма на редкую фамилию. (Тарас Мачтет – поэт, близкий к футуристам, сын писателя-народника, автора слов песни «Замучен тяжелой неволей».) Второе – парафраз Пушкина (вместо «Екатерининских орлов»). Показывает, что, вопреки собственным декларациям, Маяковский вполне отличал на слух ямб (первая строка) от хорея (вторая). И действительно, пользуясь ими гораздо чаще, чем считается (примерно половина стихотворений позднего Маяковского – хорей, только с очень длинными строчками), поэт обычно их не смешивал, что в русской поэзии почти всегда звучит плохо.

Сердце раньте

Граньди.

Маяков<ский> с благодарностью за пирожки.

Надпись художнику Натану Альтману на экземпляре первого издания «Мистерии-буфф» (1918), подаренном два года спустя на день рождения. Маяковский в это время приехал в Петроград читать «150 000 000».

Степень нищеты и голода в 1920 году, а в Петрограде особенно, нам трудно себе представить. До состояния блокады Ленинграда не доходило, но было очень близко. Видимо, на день рождения Альтман раздобыл муки и испек пирожки, что было почти чудом. При чем тут итальянский художник Гранди – сосед Альтмана, – кроме того, что он, конечно, тоже был на празднике, непонятно. Однажды, когда Альтман работал над известным портретом Анны Ахматовой, Гранди услышал, как они хохочут, и сказал: «А тут, оказывается, большой смиёзь». Ахматова это запомнила и долго потом повторяла.

«Учи ученых!» —

сказал Кручёных.

Эту запись в альбоме Алексея Кручёных Маяковский сделал в 1922 году. Через четыре года Валентин Катаев откликнулся на нее своим двустишием:

Утонувший в крюшонах

Алексей Елисеич Кручёных.

С этого начался «Турнир поэтов» – состязание по сочинению рифм на «Кручёных», в котором приняли участие до двух десятков известных и не очень известных поэтов. Победителем Катаев объявил себя, но в сборнике есть и более звучные рифмы, чем у него, а тем более чем у Маяковского: курчонок (С. Кирсанов), от круч оных (Т. Толстая-Вечорка), рекрутчины – Кру́ченых (Б. Пастернак). К литографированному изданию «Турнира» Кручёных приложил и свои ответные экспромты. Вот два из них:

Не пожелай крота его! —

(сказали про Катаева).

Ни кота его,

ни всякого скота его!

На Бориса Пастернака?

Не сердися, мастер, на-ка!

Звуков шум… пасти мрак…

Ищет рифму пастор наг…

Позднее Николай Асеев надписывал книги Кручёных «мастеру слов точёных», а однажды – «любителю дев перчёных».

Льву Владимирычу

Иссяк…

и строчки никак не выморочу.

[Рисунок Маяковского: птица держит в клюве книгу]

Надпись Льву Кулешову на пятом томе собрания сочинений.

Похоже, действительно иссяк – только чуть-чуть изменил рифму из «Юбилейного»:

Айда, Маяковский!

Маячь на юг!

Сердце

рифмами вымучь —

вот

и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.

А может быть, эта повторенная рифма – намек на ревность, которой Маяковский в жизни уже давно не давал хода.

Поцелуй бойца Семена

в моложавый хвост.

Из воспоминаний Лили Брик.

Этими словами, переиначенными из поэмы Семена Кирсанова «Моя именинная» («хвост» вместо «ус»), Маяковский приветствовал ее автора. Читать следует «СемЕна», потому что в поэме это слово рифмуется с «ременный». Может быть, шутка отчасти навеяна и графоманскими стихами, над которыми Маяковский часто смеялся:

Семён Михайлович Будённый

Скакал на сером кобыле.

У этого «кобыла`», несомненно, был и хвост, а усы Будённого знамениты, кажется, до сих пор.

Маяковский очень любил эту поэму Кирсанова. Утром за завтраком (вспоминают Лиля и Вероника Полонская) постоянно напевал:

…и яичница-ромашка

на сковороде.

Дорогому Сергею Третьякову.

А вы ее сыграть могли бы

на флейтах дальне восточных труб.

Дарственная надпись на журнальном тексте «Мистерии-буфф» (1921). Парафраз собственного стихотворения «А вы могли бы?».

Сергей Третьяков, в скором будущем один из лидеров ЛЕФа, только что вернулся из Владивостока, где жил во время Гражданской войны вместе с другими будущими лефовцами: Николаем Асеевым и Николаем Чужаком. Пока они находились там, Маяковский пытался напечатать в их журнале «Мистерию», с трудом проходившую в Москве.

Лиля Брик утверждала, что Маяковский никогда не играл с собственными стихами. Устно, может быть, так оно и было (никогда или очень редко), но в дарственных надписях Маяковский свои строчки иногда обыгрывал. Инскрипт заканчивается не вопросительным знаком, а точкой, то есть толкуется так: «А вы могли поставить (или напечатать) мою пьесу на Дальнем Востоке». Оксюморон «флейты труб», несколько замаскированный в оригинале прилагательным «водосточных», здесь становится явным.

В супе нашего веселья не хватает только вас,

о Пастернак!

Записка Александру Пастернаку, брату Бориса Пастернака. Опубликована им по памяти. Маяковский был его одноклассником, а позже однокашником по Училищу живописи, ваяния и зодчества.

Каламбур с фамилией Пастернак – сам по себе нехитрый и не оригинальный. Применительно к Борису Пастернаку эту фамилию тоже довольно часто обыгрывали, хотя нет сведений, что это делал Маяковский. Зато в полемической статье об Училище живописи, ваяния и зодчества исключенный оттуда поэт задел таким каламбуром отца Пастернаков, Леонида Осиповича: «…преподаватели вкладывают в еще беззубый рот ученику свой пережеванный вкус, совершенно не заботясь о том, не покажется ли после этого несчастному даже радостная вкусная весна коричневой и горькой, как пастернак?»

Сейчас пастернак редко встречается в продаже и, соответственно, на кухнях. Приходится верить Википедии, утверждающей, что вкус его не горький, а сладковатый, похожий на морковь. Но цветом на разрезе корень пастернака действительно желтовато-серый или желтовато-бурый. Его действительно кладут в суп, а Леонид Пастернак действительно любил серовато-коричневый колорит.

С фамилией Пастернака вообще играли часто. В поэме Ильи Сельвинского «Записки поэта», очень богатой по части словесных игр, есть фраза, вошедшая в пословицу, по крайней мере в литературной среде: «Бойтесь Пастернакипи и Мандельштампа», – говорят герою на заседании Центра конструктивистов. На это откликается Багрицкий:

Худой воробушек пришел,

Пастернакапнул и ушел.

Химику от поэта на многие лета.

Из воспоминаний Александры Тоидзе. Надпись неизвестному слушателю, отрекомендовавшемуся как химик.

Очевидная ассоциация – эпилог поэмы «Про это»: «Прошение на имя… прошу вас, товарищ химик, заполните сами!» Именно химик стал для Маяковского тем ученым, который может дать людям бессмертие. Надписывая книгу, он, видимо, об этом помнил.

Вот он

большелобый

тихий химик,

перед опытом наморщил лоб.

Книга —

«Вся земля», —

выискивает имя.

Век двадцатый.

Воскресить кого б?

– Маяковский вот…

«Про это» (1923)

Сергей Сергеевич играет на самых нежных нервах Владимира Владимировича.

Подпись под портретом Сергея Прокофьева, нарисованным на его выступлении в «Кафе поэтов».

Председателю земного шара от секции музыки – председатель земного шара от секции поэзии, Прокофьеву Маяковский.

Надпись на экземпляре поэмы «Война и мир», подаренном Прокофьеву тогда же или вскоре после этого.

Прокофьев никогда не считал себя футуристом. И в мире, и в России тогда были гораздо более авангардные композиторы. В Европе, например, работали Арнольд Шёнберг и его товарищи (есть очаровательный каламбур: «Альбан Берг – это как Шёнберг, только красивее». Berg по-немецки – гора, Schönberg – красивая гора), в России – Артур Лурье и Николай Рославец; музыку футуристической оперы «Победа над солнцем» написал Михаил Матюшин. Но жесткие ритмы (Маяковский потом назвал их маршевыми) и «языческие» мотивы музыки молодого Прокофьева были футуризму сродни, и он заслужил включение в число Председателей земного шара – творцов, которые, по мысли Велимира Хлебникова, должны были сотворить новую прекрасную жизнь.

У Прокофьева был также альбом, где в каждой записи следовало упомянуть солнце. Маяковский из многих своих стихотворений, где есть это слово, выбрал четверостишие из «Облака в штанах»:

От вас,

которые влюбленностью мокли,

от которых

в столетия слеза лилась,

уйду я,

солнце моноклем

вставлю в широко растопыренный глаз.

Потом Прокофьев с Маяковским встречались в Берлине и в Париже. В Берлине Маяковский ругал композитора за романсы на слова Бальмонта, а в рассказе о своей поездке написал, что прежнего «маршевого» Прокофьева ценит выше. В Париже, в компании прокофьевских друзей, читал «Необычайное приключение…» (опять солнечная тема!). Композитор Дукельский, записал Прокофьев в дневнике, «закричал», что напишет на эти стихи ораторию. Прокофьев возразил: «Ну, куда вам, Дементий! Лучше я напишу о солнце, а вы про самовар».

Я держался с Маяковским очень сдержанно, но он ко мне явно благоволил и почему-то априорно не любил Стравинского. Его попытки доказать Дягилеву, что я настоящий композитор, а Стравинский ерунда, тоже оказались неубедительными, так как и тут для аргументаций Маяковский был недостаточно вооружен. Зато чем Маяковский одержал истинную победу, так это своими стихами, которые он прочел по-маяковски, грубо, выразительно, с папироской в зубах.

Сергей Прокофьев

Игра с противниками

Адресаты экспромтов, собранных в этой главе, часто были действительно противниками и даже врагами Маяковского, но сюда же мы включили и просто колкости в адрес людей, которых он не числил в друзьях. Многие из этих экспромтов связаны с выступлениями в «Кафе поэтов». Все же существенно, что близких людей он таким образом не подкалывал.

Заметим еще, что в печати Маяковский почти не выступал в жанре эпиграммы: вся его сатира, в том числе на конкретных людей, вставлена в большие стихотворения. Эпиграммы он писал для плакатов, сочинял устно или для альбомов.

И вовсе жребий мой не горек.

Я знаю, доблестный мой дед,

Что ты в поэзии асторик,

Как я в «Астории» поэт.

Из воспоминаний Вадима Баяна (Владимира Сидорова), принимавшего в 1914 году в Крыму Маяковского и Игоря Северянина. Парафраз стихотворения Северянина, обращенного к Карамзину, где было:

…Что я в поэзии историк,

Как ты в истории поэт.

Карамзина Северянин считал своим предком (кажется, ошибочно. На самом деле он был дальним родственником Фета и кузеном Александры Коллонтай). «Асторик» – простая бессмыслица, но «в „Астории“» – совсем небезобидная эпиграмма, действительно задевшая Северянина: репутация «ресторанного поэта» в 1910-е годы бросала тень и на само дарование.

Стоит император Пётр Великий,

думает:

«Запирую на просторе я».

А рядом

под пьяные клики строится гостиница «Астория».

«Последняя петербургская сказка» (1916)

Дружба Маяковского и Северянина начала давать трещину еще по дороге в Крым. «Когда мы доехали с ним до Харькова, то я тут только обнаружил, что Северянин глуп», – говорил потом Маяковский. С пародии-эпиграммы начались их открытые пикировки, закончившиеся ссорой и концом совместной поездки. Сыграло свою роль и любовное соперничество из-за Софьи Шамардиной. Вскоре появилось «Облако в штанах» – не в последнюю очередь памфлет против Северянина. Много лет спустя, встретившись в Берлине, поэты помирились. Северянин написал послание к Маяковскому, где с умилением вспоминал крымскую поездку.

И, наконец, ты помнишь Сонку —

Почти мою, совсем твою,

Такую шалую девчонку,

Такую нежную змею?

Игорь Северянин. «Владимиру Маяковскому»

Поэт Гурий Сидоров,

не носи даров.

Искусство строится на «чуть-чуть», на йоте,

Помните это, поэтесса Панайотти.

Записано Сергеем Спасским как экспромты в «Кафе поэтов» (1918).

В 1921 году уже Корней Чуковский записал в дневнике, что на фамилию «Сидоров» Маяковский откликнулся тем же каламбуром. Следовательно, он повторял его не раз, и очень возможно, что родилась эта рифма в 1914 году в Крыму, где Владимир Сидоров – Вадим Баян действительно носил множество даров Северянину и Маяковскому, а те, особенно Маяковский, почти открыто его презирали.

Ты помнишь кошелек банкира,

Вдруг ставший нашим кошельком? —

писал позднее Северянин в послании Маяковскому. Итак, выходит: «Не носи даров – бесполезно».

Гурий Сидоров-Окский – поэт почти столь же мелкий, как и Сидоров-Баян, однако выпустил несколько сборников, примыкал к имажинистам. Елизавета Панайотти – малоизвестная поэтесса, участвовавшая в поэтических вечерах в 1910-е годы.

К чему спорить из-за вкусов и из-за вкусиков,

Пусть одному нравлюсь я, а другому Кусиков.

Надпись на подаренном поэту Александру Кусикову (Сандро Кусикяну) экземпляре «Облака в штанах» (1918).

Кусиков, в отличие от двух предыдущих, поэт достаточно известный, хотя и второразрядный. В 1918 году только что приехал в Москву из Ростова-на-Дону, точнее, из его армянского пригорода Нахичевань. В 1919-м стал одним из основателей «Ордена имажинистов», в 1922-м эмигрировал. Вадим Шершеневич, другой лидер имажинистов, считал эту надпись (он приводит ее с небольшими разночтениями) издевательской и рассказывал, как Кусиков наивно хвастался, «что его фамилию зарифмовали, да еще рядом с самим Маяковским». Не факт, что Кусиков был настолько простодушен; в эмиграции его считали агентом ОГПУ. В Париже в 1924 году он, в свою очередь, подарил Маяковскому свою книгу с таким инскриптом:

«Дарственная надпись Великому, Единому и Неделимому современнику моему Владимиру Владимировичу Маяковскому.

…В колоде лет затасовалась дата,

Как уследить за этакой игрой?

Не потому ль мне кажется порой,

(Ох, рифма требуется… вклиним „интеграл“),

что и Некрасов в карты ВАМ когда-то

150.000.000 проиграл».

Может быть, надпись Маяковского и не так язвительна, как показалось Шершеневичу, но определенно иронична. Рифма потребовала изобрести новую уменьшительную форму, что Маяковский вообще очень любил («Шумы, шумики и шумищи» и др.). В надписи Кусикова тоже явно слышится не очень прозрачная сейчас ирония. Странно, например, что использована белогвардейская по происхождению формула «единый и неделимый».

Сколько лет росла овца

И не слыхала про Рославца.

Сказано в «Кафе поэтов». Опубликовано в воспоминаниях Сергея Спасского. Композитор Николай Рославец, которого не знал кто-то из посетителей кафе, был ярко авангардным, первооткрывателем многих музыкальных новшеств. Он создавал произведения на слова Давида Бурлюка, Василия Каменского, Елены Гуро – основания издеваться над не знавшими его у Маяковского были. В 1930-е годы руководители Союза композиторов так затравили Рославца, что его творчество было под запретом до самой перестройки, и сейчас это имя действительно известно только самым продвинутым любителям академической музыки.

Квалифицированных работников было мало.

Конечно, не забыли ни о Шершеневиче,

ни о Мариенгофе.

Шершеневич в приемной лежал вместо журнала,

а Мариенгоф разносил заждавшимся кофе.

Записано Маяковским в записной книжке № 14 (1922).

Вариация по мотивам выступления поэта на одном диспуте: «…отвечая на выступление Вадима Шершеневича и иронизируя над начитанностью оппонента в европейской литературе, он сказал: „При социализме не будет существовать иллюстрированных журналов, а просто на столе будет лежать разрезанный Шершеневич и каждый может подходить и перелистывать его“» (из воспоминаний Петра Незнамова). В четверостишии к Шершеневичу присоединен другой имажинист, Анатолий Мариенгоф.

Поскольку Маяковский записал этот текст в книжку, предполагалось, видимо, использовать его для более серьезных стихов. Рифма к «кофе» в полемическом контексте использована в «Юбилейном»:

…мы крепки,

как спирт в полтавском штофе.

Ну, а что вот Безыменский?!

Так…

ничего…

морковный кофе.

В экспромте простая рифма работает иначе: Мариенгоф, претендующий на то, чтоб быть квалифицированным работником, приравнивается к тому кофе, разносить который он только и годен.

В «Юбилейном» неподалеку упоминается и главный из имажинистов – Есенин. Его фамилию Маяковский никогда не рифмовал, даже в стихах на его смерть.

Тихо и растроганно

Всучил безумцу Когана.

Приводится в воспоминаниях Натальи Брюханенко: по ее рассказу, Маяковский сделал эту надпись на экземпляре «Истории западной литературы» профессора Петра Семёновича Когана, купленном на книжном базаре. Кто купил, кто продавал и кому адресована надпись, из ее текста неясно.

Во всяком случае, экспромт сильно ироничен в отношении профессора, а стихотворение «Сергею Есенину» дает основание прямо включить Когана в число «врагов»:

Чтобы разнеслась

бездарнейшая погань,

раздувая

темь

пиджачных парусов,

чтобы

врассыпную

разбежался Коган,

встреченных

увеча

пиками усов.

Рифма найдена как нельзя более звонкая и злобная, а чтобы было совсем понятно, что она не случайна, Коган становится из человека множеством, олицетворяющим эту самую бездарность. «Сергею Есенину» – одно из самых популярных стихотворений Маяковского, которое он сам непрестанно читал, и скучный, но почтенный профессор-марксист (между прочим, гимназический приятель Валерия Брюсова и муж последней любовницы Александра Блока) так и остался в памяти миллионов рядом с «поганью».

Маяковский в стихах не любил усы (хотя в жизни их носил Осип Брик). В «Вот так я сделался собакой» «усища-веники» ощетинила в лицо злобная толпа; в стихотворении «Нате!» у мужчины «в усах капуста где-то недокушанных, недоеденных щей».

И когда, ощетинив в лицо усища-веники,

толпа навалилась,

огромная,

злая,

я стал на четвереньки

и залаял:

Гав! гав! гав!

«Вот так я сделался собакой» (1916)

Среди ученых шеренг

еле-еле

в русском стихе разобрался Шенгели.

Пример поэтической заготовки из брошюры «Как делать стихи?».

Георгий Шенгели еще гимназистом познакомился с Маяковским в 1914 году в Керчи. Позднее он стал поэтом-неоклассиком и исследователем русского стиха. Все это для Маяковского было унылым педантизмом и почти что контрреволюцией. «Как делать стихи?» по большой части направлено прямо против «Трактата о русском стихе» Шенгели. Вскоре тот выпустил в свет невероятно злой для интеллигентного филолога памфлет «Маяковский во весь рост». Вражда не угасла и после смерти Маяковского. В 1940 году Николай Асеев писал:

Опять вползают в двери без мыла,

Кому Маяковский был не с руки:

Профессорствует Шенгели, редакторствует

Ермилов —

Клейменые им двурушники и пошляки.

Надо отдать Асееву справедливость: эти строки, которые могли по тем временам быть политическим обвинением, он оставил в черновиках. А известен случай, когда человека посадили за то, что он Пушкина предпочитал Маяковскому – так в деле и написали.

Вы слышали, товарищи, звон, да не знаете,

кто такой лорд Керзон!

Приведено в очерке Михаила Булгакова «Бенефис лорда Керзона» (1923) как фраза из выступления Маяковского на митинге.

Подобные двустишия часто бывали заглавиями агитстихотворений поэта: «Ткачи и пряхи, пора нам перестать верить заграничным баранам», «Спросили раз меня: вы любите ли нэп? Люблю, ответил я, когда он не нелеп» и т. п. Здесь – парафраз пословицы. Такие же, но попроще, появлялись в качестве подписей в «Окнах РОСТА»: «Нашла коза на камень», «В тесноте да не обедал». Конечно, и многие другие подписывали карикатуры в таком роде – это способ острословия, лежащий на поверхности.

Лорд Джордж Натениэл Керзон был министром иностранных дел Великобритании. Подписанная им нота британского правительства с рядом требований к советскому («ультиматум Керзона») вызвала в СССР бурю организованного возмущения. Почему-то именно ответом на ультиматум Керзона обосновывали и без того необходимое развитие советской авиации. Возмущение поддерживалось и тогда, когда большинство требований было удовлетворено, а инцидент давно исчерпан: в «Золотом теленке» (1929) упоминаются плакаты с той же самой рифмой: «Не боимся буржуазного звона, ответим на ультиматум Керзона».

Во Вхутемасе

Флоренский в рясе.

Опубликовано в сборнике «Живой Маяковский», составленном Кручёных.

Философ Павел Флоренский, будучи священником, был приглашен преподавать теоретические дисциплины во ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские) – основанный на базе Училища живописи, ваяния и зодчества главный художественный вуз страны, который левые собирались сделать своей цитаделью. Присутствие священника в этих стенах казалось настолько нелепым, что одна рифма ВХУТЕМАСа с рясой была совершенно убойной по абсурдности – лишних слов не требовалось. Впрочем, присутствие Флоренского нисколько не мешало успешной работе многих левых художников – и студентов, и преподавателей. Но левые, как всегда, требовали полного господства.

Между прочим, Флоренский один из немногих находил уже первые опыты футуристов убедительными.

В белом венчике из роз

Луначарский наркомпрос.

Из воспоминаний Лили Брик.

Вариация последних строк поэмы Блока «Двенадцать»: «В белом венчике из роз / Впереди Исус Христос». На наркоме просвещения этот венчик – такая же нелепость, как священник во ВХУТЕМАСе. Маяковский с Луначарским имел хорошие личные отношения, Луначарский не раз ему помогал, а за напечатание «150 000 000» большим тиражом даже получил выговор от Ленина. Сохранился экземпляр этой поэмы с дарственной надписью автора Луначарскому: «Канцлеру – слесарь». Здесь намек на пьесу Луначарского «Слесарь и канцлер», на его министерский пост и на собственную литературную позицию: «поэт – рабочий». Луначарский тоже подарил Маяковскому несколько книг с надписями, которые тоже сохранились, что для Маяковского редкость.

Как не стыдно голосовать за издание 150  000 000 Маяковского в 5000 экз.? Вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность. По-моему, печатать такие вещи лишь 1 из 10 и не более 1500 экз. для библиотек и для чудаков. А Луначарского сечь за футуризм.

Владимир Ленин

Но в печати «слесарь» всегда отзывался о «канцлере» иронически, а после отставки Луначарского именно он стал главным прототипом Победоносикова в «Бане». Раздражало, что нарком покровительствовал также и академическому искусству, а отсюда, по-лефовски, уже недалеко и до Исуса Христа.

То же двустишие известно со второй строкой «…Впереди Абрам Эфрос». Абрам Маркович Эфрос – театровед, искусствовед и переводчик – видимо, здесь высмеивается как эстет («в венчике из роз»).

– Паршивые, отвратительные стихи, типично белогвардейские!

– Я вас не про содержание спрашиваю, Владимир Владимирович, какова форма, скажите?

– И форма такая же – с кокардой и с аксельбантами, белогвардейская форма.

Разговор с неназванным поэтом, принесшим свои стихи Маяковскому. Из книги Льва Кассиля «Маяковский сам» (приводится сокращенно).

Нечастый в полемике Маяковского пример остроумия, а не острословия: мгновенно приискано метафорическое определение к предложенному предмету.

Там и Кремль, и царь-пушка,

Там и молот, и серпушка.

Записано Натальей Брюханенко на публичном выступлении Маяковского в Крыму и опубликовано в ее воспоминаниях.

Пародия на строки из поэмы Александра Безыменского «Комсомолия», где «серп и молоток» рифмовалось с «ток». «Это значит неуважительно писать о нашем гербе, – сказал Маяковский. – А если написать „пушка“, то он, наверное, не постесняется написать…» – и прочитал эту эпиграмму. Сымпровизировал он ее тогда или повторял регулярно, неясно, потому что на другом выступлении Лев Кассиль слышал ту же остроту в прозе: «А если ему нужно будет зарифмовать „пушка“? Тогда он напишет „серп и молотушка“?» Последовательность, скорее всего, такая: сначала придумана вариация к слову «молоток», к ней подобрана рифма «пушка», а затем уже родилась отточенная и, наверное, много раз повторенная с эстрады пародия, где Маяковский поменял слова местами. Во всех случаях демонстрировалась необходимость для поэта властвовать над рифмой, чтобы сделать ее действенным оружием, а не идти у нее на поводу. (Об этом писал еще теоретик классического искусства Никола Буало: «Рифма – раба и должна только повиноваться».) И во всех случаях это острый выпад против литературного противника, занимавшего довольно солидное положение.

Вообще у Маяковского был запас примеров «как не надо писать» из чужих стихов – например, широко известное (именно с его слов) графоманское: «Семён Михайлович Будённый / Скакал на сером кобыле́». В то же время он и сам не раз давал повод для упреков в грубой небрежности: «Я гайки делаю, а ты для гайки делаешь винты», «Поэмы замерли, к жерлу прижав жерло» и другие. Например, в стихотворении «Даешь изящную жизнь» тоже получилась неприятность с лошадьми: «мерин сивый» зачем-то ухаживает за «особой кобылкой».

Одного поля ягодицы.

Из воспоминаний Брюханенко. Сказано после выступлений на вечере или диспуте Ильи Сельвинского и Веры Инбер. (В тексте Брюханенко, видимо ошибочно, «ягодица».)

Смысл и техника остроты не нуждаются в комментариях. Сельвинский – основатель, а Инбер – член Литературного центра конструктивистов, почему-то враждовавшего с ЛЕФом. Сельвинский иносказательно изобразил эту вражду в поэме «Пушторг», задевал Маяковского в другой, «Записки поэта»; Маяковский ругательно помянул его стихотворение («Таратина – таратина – тэнн…») в поэме «Во весь голос». Там же Маяковский обыграл фамилии двух молодых конструктивистов, Анатолия Кудрейко и Константина Митрейкина:

Кудреватые Митрейки,

мудреватые Кудрейки —

кто их к черту разберет!

Кудрейко этот выпад перенес спокойно, а вот Митрейкин был потрясен. Он написал свою поэму под заглавием «Во весь голос», где отрекался от конструктивизма, всячески демонстрировал почтение к памяти Маяковского, а через несколько лет застрелился.

Плевать я хочу на эту книжку

автографом не снабжу ее новым

не хочу расписываться

рядом с Ионовым.

Запись в альбоме Натана Альтмана (1920).

Илья Ионов, заведующий Петрогосиздатом, а потом рядом других издательств, шурин всемогущего властителя Петрограда Григория Зиновьева, имел скверную репутацию среди литераторов самых разных убеждений. Об этом, например, часто говорится в дневнике Корнея Чуковского. Был ли конкретный повод, из-за которого Маяковский на предложение «расписаться рядом с Ионовым» (его автограф действительно на соседней странице) ответил этой грубостью, обидной прежде всего для владельца альбома? Мог быть, могло и не быть. Зато рифму он придумал особой убойной силы («чтоб враз убивала, нацелясь») – убойной не по смыслу, а по звучанию. Обычно, если ударные слоги в рифме не совпадают, это так или иначе компенсируется: какой-то слог проглатывается, в одном из рифмующих слов появляется дополнительное ударение и т. п. Здесь ударения стоят четко и никак не могут быть перенесены: «ее нОвым – ИОновым». Из-за этого последнее слово особенно резко выделено.

В критике сплошные ненужности: лишний Вешнев и важный Лежнев.

Из выступления перед московской публикой 20-х годов. Приведено в воспоминаниях Петра Незнамова.

Выступление в переполненном зале («По сто грамм зрительного зала на человека», – сказал Маяковский) было посвящено критике всех журналов, оппонировавших ЛЕФу, то есть вообще всех, кто не ЛЕФ. Абрам Лежнев был ведущим критиком эстетически «правой», хотя и коммунистической группы «Перевал», выступал за «слияние идеологии и эстетического момента». Владимир Вешнев, напротив, – пролеткультовец: его группа выступала за классовую чистоту литературы. Итак, два критика были диаметрально противоположны, но оба враждебны ЛЕФу. Каламбур уравнял их.

«Скрещивание» имен собственных было одним из любимых шуточных приемов Маяковского. Еще в ранней юности, как вспоминала Вера Шехтель, он в кино громко читал титр «Танцовщица Сито Решето» вместо «Рита Сашето». Профессоров Школы живописи Милорадовича и Касаткина называл «Косорадович и Милорадкин» (воспоминания Льва Шехтеля). Организацию «Масткомдрама» во главе с партийным деятелем Бассалыго – Бассорама и Маскодрыга (воспоминания Александра Февральского). «Кудреватые Митрейки», понятно, стоят в том же ряду, есть и еще примеры.

На одном из диспутов ему возражал, помнится, Львов-Рогачевский. Возражал обстоятельно, скучно, и не без желания показать, что он тоже «все новое приемлет». Маяковский вышел отвечать…

– Вот этот… Львов-Куликовский…

Председатель позвонил и поправил: «Львов-Рогачевский».

– Простите, я ошибся… Так вот, Овсянико-Рогачевский…

Председатель опять звонит:

– Призываю оратора к порядку. Львов-Рогачевский…

– Так вот, говорю, этот Львов-Разумник… Или нет, Иванов-Рогачевский…

Публика хохотала неудержимо.

Из воспоминаний Георгия Адамовича.

Здесь фамилия (псевдоним) Львов-Рогачевский скрещивается с фамилиями других скучных, по мнению Маяковского, критиков: Овсянико-Куликовский и Иванов-Разумник. Все они были, как и Лежнев с Вешневым, разных убеждений: Овсянико-Куликовский – дореволюционный профессор, умеренный народник; Иванов-Разумник – эсер, а потом «скиф» (группа, предвосхитившая евразийство); Львов-Рогачевский – большевик и литературный чиновник.

Адамович называет это «гоголевским приемом говорящих фамилий». Не без того, но и у Гоголя, и у Маяковского звучание важнее смысла: что Овсянико-Рогачевский, что Сквозник-Дмухановский. Тем более бессмысленны «Бассорама и Маскодрыга». Гоголь с подобными целями использовал малороссийские фамилии, до смысла которых великороссу трудно добраться: «Вискряк не Вискряк, Мотузочка не Мотузочка, Голопуцек не Голопуцек». Похоже, но иначе сделано у Ильфа и Петрова: «Мебель мастерских Фортинбрасса при Умслопогасе» – имя норвежского принца из «Гамлета» и придуманное слово стилизованы под аббревиатуры советских учреждений, подобно следующему примеру.

Я рассказывал, что [Леонид] Андреев одно время был в России как бы главный комиссар по самоубийствам. – Да, да! – подхватил он. – Завсамуб; заведующий самоубийствами. – Говорил про фамилию Разутак: – У нас в Москве говорят: – Разутак его и разуэтак!

Из дневника Корнея Чуковского (1920).

«Завсамуб» – типичное для 20-х годов сокращение всего, что только можно сократить, над чем потешались сами же сокращавшие. Это слово предвещает знаменитого «главначпупса» из «Бани». «Разутак и разуэтак» похоже на «пелей его сына». На самом деле фамилия этого известного большевика (в то время профсоюзного начальника) – Ру́дзутак с ударением на первом слоге, но правильно ее, скорее всего, почти никто никогда не выговаривал.

– Бросьте вы ваших Орешиных и Клычковых. Что вы эту глину на ногах тащите?

– Я глину, а вы – чугун. Из глины человек сделан, а из чугуна что?

– А из чугуна памятники.

Разговор с Сергеем Есениным.

Юрий Карабчиевский считает этот диалог проявлением постоянного желания превратиться из человека в памятник. Пожалуй, с ним стоит согласиться, хотя в стихах Маяковский и выражал желание собственный памятник взорвать.

Тут же приходят на память строчки из «Сергею Есенину» с великолепной и почти бессмысленной аллитерацией:

Вам

и памятник еще не слит,—

где он,

бронзы звон

иль гранита грань?..

Не видел хвоста. Поэтому не могу и определить, что это за зверь ваш Булгаков: крокодил или ящерица.

Из повести Валентина Катаева «Трава забвенья». Маяковский ушел с «Дней Турбиных» Булгакова после третьего действия и так ответил на вопрос «Ну как вам?».

Отношения двух писателей – отдельная большая тема. Маяковский Булгакова и, в частности, «Турбиных» постоянно клеймил устно и печатно… и дружески играл с ним на бильярде. Булгаков смерть Маяковского пережил так тяжело, что попытался даже написать стихи.

Довольно долго держалось мнение, будто поэт Сашка Рюхин в «Мастере и Маргарите» – Маяковский. Это совершенно не так. Слова «взвейтесь да развейтесь» указывают на Александра Жарова («Взвейтесь кострами, синие ночи»), но еще вероятнее, что Булгаков имел в виду «пролетарского поэта» вообще.

ОКНО САТИРЫ «ЧУКРОСТА»

Что ж ты в лекциях поешь,

будто бы громила я,

отношение мое ж

самое премилое.

Не пори, мой милый, чушь,

крыл не режь ты соколу,

на Сенной не волочу ж

я твою Чукоккалу.

Скрыть сего нельзя уже.

Я мово Корнея

третий год люблю (в душе!)

аль того раннее.

Запись в альбоме Корнея Чуковского «Чукоккала». Сделана в декабре 1920 года. Опубликована Чуковским в его воспоминаниях и затем многократно.

К. И. Чуковский. Шарж. 1915

Может быть, для этих стихов стоило бы завести какую-то отдельную рубрику – слово «противники» для отношений Маяковского с Чуковским подходит плохо, но и товарищами их никак не назовешь.

Чуковский был первым солидным критиком (а он был, пожалуй, главным критиком предреволюционных лет), который отнесся к футуристам как к поэтам, а не как к хулиганам. Хулиганом на заре карьеры называли и его самого. О поэзии Маяковского он нередко писал неприятные вещи, например: «Маяковский, при всем своем сильном таланте, есть… страшно упрощенная, страшно элементарная личность, без всяких душевных тонов и оттенков…» «Элементарный» футуризм для Чуковского был воплощением времени, отражавшим наступление городской массы на культуру. Но в то же время он признавался: «Конечно, я люблю Маяковского». Любил он его и по-человечески, хотя их отношения все время что-то омрачало.

Часто выступления футуристов проходили в один вечер с лекцией Чуковского о них же. По словам Бенедикта Лившица, они носились друг за другом из аудитории в аудиторию «подобно собачьей свадьбе». Это началось осенью 1913 года. Критик раздражал поэтов, но был им необходим для стычек, без которых футуризм не мог существовать.

Около полутора месяцев летом 1915 года Чуковский с Маяковским жили по соседству в поселке Куоккала (отсюда название альбома «Чукоккала»), и их отношения можно было назвать дружескими. Затем в печати появилось стихотворение «Гимн критику», метившее во всю профессию, но в Чуковского особенно, хотя и завуалированно. «Критик» стихотворения рожден «от страсти извозчика и разговорчивой прачки» – Чуковский был незаконнорожденным сыном прачки, очень по этому поводу комплексовал и даже переименовал себя из Николая Васильевича в Корнея Ивановича.

В первом четверостишии постоянно повторяется сочетание букв «ч-к»: «извозчика», «прачки», «мальчик», «на тачке» (замечено Александром Парнисом). Карьеру Чуковский начинал почти буквально без штанов, как и сказано в стихах. Но тогда строчки «И скоро критик из имениного вымени / выдоил и брюки, и булку, и галстук» получаются просто клеветой: никогда Чуковский не выступал обслугой литературных «имен» – напротив, был злым и зубастым. Зарабатывал он своими статьями довольно прилично – не более и не менее, работал очень много.

Много ль человеку нужно?

– Клочок —

небольшие штаны

и что-нибудь из хлеба.

Он носом, хорошеньким,

как построчный пятачок,

обнюхал приятное газетное небо.

И какой-то обладатель

какого-то имени

нежнейший в двери услыхал стук.

И скоро критик

из имениного вымени

выдоил и брюки, и булку, и галстук.

«Гимн критику» (1915)

В дальнейшей истории масса загадок и нестыковок, о которых слишком долго рассказывать. Трудно представить себе, что Чуковский – очень зоркий читатель и очень мнительный человек – мог ничего не заподозрить. Была ли тогда ссора – неясно; дневник Чуковского за 1915 год утрачен. Слова «именино вымя» он цитировал в одной из статей как пример удачного словотворчества. Но личные отношения критика с поэтом заглохли на несколько лет. Это могло произойти и само собой: знакомство с Бриками сильно изменило жизнь и круг общения Маяковского.

В 1920 году Чуковский лично пригласил Маяковского в Петроград для выступлений с чтением «150 000 000», много общался с ним, его записи о Маяковском в дневнике вполне благожелательны. Обида либо странным образом прошла, либо ее, тоже странным образом, вовсе не было.

«Окно сатиры Чукроста» похоже на «Окна сатиры РОСТА» только жанром – картинки с подписями – да еще манерой этих самых картинок. Первое четверостишие – ответ на фразу из лекции Чуковского (позднее опубликованной) «Две России: Ахматова и Маяковский»: «Воображаю, какое было бы смятение в белом скиту у Ахматовой, если бы туда постучался этот вдохновенный громила». На рисунке слева Маяковский с ножом в зубах, справа Ахматова с нимбом вокруг головы. Второе четверостишие Чуковский объясняет так: «Чтобы записать эти стихи, Маяковский попросил оставить ему „Чукоккалу“ до следующего утра. Я в шутку ответил ему, что это опасно: если я оставлю „Чукоккалу“ на ночь, ее могут украсть у него и продать на Сенном рынке». Третье стало предлогом для выяснения отношений по поводу «Гимна критику».

ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Всем в поясненье говорю:

для шутки лишь «Чукроста».

Чуковский милый, не горюй —

Смотри на вещи просто!

Запись в «Чукоккале» – продолжение предыдущей.

Как писал Чуковский, «кто-то» увидел в концовке «Окна Чукроста» намек на «Гимн критику». Чуковский перечитал стихи, наконец (по его словам) увидел в них обидное и письменно потребовал у Маяковского объяснений. Маяковский ответил: «Дорогой Корней Иванович. К счастью, в Вашем письме нет ни слова правды. Мое „Окно сатиры“ это же не отношение, а шутка, и только. Если бы это было отношение – я моего критика посвятил бы давно и печатно».

Ответ не очень понятный и, во всяком случае, неловкий. Видимо, его стоит толковать в смысле «ничего личного – только литература». Так или иначе, объяснение было Чуковским принято. «Обязательное постановление» написано в качестве текста, подтверждающего и закрепляющего сказанное в письме.

Последние две строки – парафраз стихотворения «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче». Маяковский переадресовал Чуковскому слова, с которыми там к нему обращалось Солнце. В общем, это означает признание, что поэт и критик в одном лагере. Но вот советская власть долго (фактически до смерти Сталина) относилась к Чуковскому иначе, а потому и Маяковский впоследствии не мог быть с ним слишком близок – однако и не ссорился. Впрочем, когда дочь Чуковского Лиду выслали из Ленинграда за участие в оппозиционном кружке, он резко отказался за нее заступиться. Чуковские простили ему и это.

Игра на публику

Фраз, произнесенных Маяковским на публичных выступлениях, записано много. Схема их почти всегда одна и та же, обусловленная самим жанром: вопрос – ответ. Часто ответ получался острословным, иногда даже остроумным. Но очень часто реплика сводится к формуле «сам дурак» – даже и буквально:

– Ваши стихи мне непонятны.

– Ничего, ваши дети их поймут!

– Нет, – кричит автор записки из зала, – и дети мои не поймут!

– А почему вы так убеждены, что дети ваши пойдут в вас? Может быть, у них мама умнее, а они будут похожи на нее.

Из книги Льва Кассиля «Маяковский сам».

Зал смеялся. Нередко смеялись и достаточно интеллигентные люди – хотя бы тот же Кассиль. Может быть, иногда грубость ответа маскировалась артистизмом произнесения. Сам Маяковский говорил, что его грубость обычно бывает ответная. Точнее все же сказать, что это была его реакция на неудобные вопросы и реплики – справедливые или нет.

Бывало и похуже: Маяковский клал записку в карман со словами: «На это вам ответят в ОГПУ» (такой эпизод запомнил Александр Тихонов-Серебров на выступлении в Кисловодске).

Выступая, Маяковский всегда ощущал себя чьим-то представителем: футуризма, ЛЕФа, советской власти. Аудитории, даже дружественные, для него были «Голгофами», но он шел на них снова и снова, готовый сойти не жертвой, но победителем.

Это взвело на Голгофы аудиторий

Петрограда,

Москвы,

Одессы,

Киева,

и не было ни одного,

который не кричал бы:

«Распни, распни его!»

«Облако в штанах» (1914–1915)

И не случайно одним из самых тяжких его впечатлений перед гибелью был вечер в Политехническом музее, где аудитория, притом молодая, оказалась полностью враждебной и не поддавалась ни на какие его контратаки. Впрочем, при хорошем настрое публики он давал и серьезные развернутые ответы. Их почти никто не записывал – кажется, только Павел Лавут. Не приводим эти ответы и мы.

А в борьбе не всегда хватало моментального остроумия – приходилось прибегать и к лобовым ударам. Они не требуют комментария, а остроумие его не терпит.

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже,

характер – как из кости слоновой точен,

а этому взял бы

не нравится он мне очень.

«Мое к этому отношение» (1915)

Мы сгруппируем здесь избранные реплики по мемуарам, в которых они приведены. Комментарии даются только в самых интересных или непонятных случаях.

Из дневника Корнея Чуковского

Вас собралось так много оттого, что вы думали, что 150 000 000 – это рубли. Нет, это не рубли. Я дал в Государственное издательство эту вещь. А потом стал требовать назад: стали говорить: Маяковский требует 150 000 000.

Начало выступления с чтением поэмы «150 000 000» в Петрограде (1920).

Чуковский предваряет эту запись словами: «Очень не удалась ему вступительная речь». С точки зрения Маяковского – как раз удалась: сразу объявить публике, что она падка на сплетни и что сплетни эти неосновательны. Впрочем, 150 миллионов рублей в 1920 году – деньги очень небольшие. Тема гонораров поднималась на его вечерах постоянно и была одной из самых болезненных. И то сказать: ведь в последние годы он имел даже собственного импресарио – Лавута.

Из книги Павла Лавута «Маяковский едет по Союзу»

– Почему вы так хвалите себя?

– Я говорю о себе как о производстве. Я рекламирую и продвигаю свою продукцию, как это должен делать хороший директор завода.

Нечастый пример ответа по существу на провокационный вопрос, причем ответ полностью соответствует лефовским установкам.

– Почему другие поэты не занимаются писанием рекламных лозунгов?

– Я им тоже говорил об этом.

А здесь Маяковский решил серьезно не отвечать, хотя мог бы, пользуясь случаем, разрекламировать самое полезное литературное объединение – ЛЕФ. Правда, никто из поэтов ЛЕФа рекламой тоже не занимался – даже Николай Асеев, не говоря о Борисе Пастернаке.

– Товарищ Маяковский, чем объяснить, что вы в центре всего ставите свое «я»?

– В центре как-то заметнее.

Далее у Лавута серьезный развернутый ответ, но вряд ли он бы запомнился без первой фразы. В другой раз Маяковский ответил на такой же вопрос:

– Не могу же я, например, если я полюбил девушку, сказать ей: «Мы вас любим». Мне это просто невыгодно. И, наконец, она может спросить: «А сколько вас?»

– Почему ваше личное «я» чересчур сильно просвечивает сквозь революционный сюжет?

– Значит, у меня хоть луч света просвечивает, а у вас абсолютная власть тьмы, судя по этой записке.

– Товарищ Маяковский, поучитесь у Пушкина.

– Услуга за услугу. Вы будете учиться у меня, а я – у него.

– Просим высказать ваш взгляд на С. Есенина и прочитать его стихотворение «На смерть Есенина».

– Этот товарищ перенесся в потусторонний мир, и его надо остерегаться. Особенно соседям.

– Кому будет в результате теплее, покажет будущее: тем, которые пришли на мой сегодняшний вечер, или тем, которые променяли мой сегодняшний вечер на домашний уют!

Перед началом выступления в нетопленом театре Нижнего Новгорода в лютый мороз. Как и в стихах, Маяковский противопоставляет себя «квартирному мирку».

– Ваши стихи хорошо читает Бася Бисевич. Вам далеко до нее.

– Я приветствую Басю Бисевич и со своей стороны приложу усилия, чтобы ее догнать.

Лавут дает комментарий: Бася Бисевич была тогда студенткой (в Туле), а потом стала артисткой. По другим сведениям, ее фамилия была Басевич, и артисткой она не стала.

– Я уверена, что вы будете тем Толстым в нашей эпохе, о котором вы говорили, что он должен явиться у нас.

– Если не считать отсутствия бороды, в основном не возражаю.

Разговор странный: в стихах, в «Бане», особенно в «Мистерии-буфф» о Льве Толстом всегда говорится если не ругательно, то иронически («Лев Толстой, эта большая медведица пера…»). Как вспоминал Бенедикт Лифшиц, однажды Маяковский проявил непочтение к Толстому в вегетарианской столовой, за что их чуть не побили. Вот Достоевского и Тургенева он любил.

А с неба смотрела какая-то дрянь,

величественная, как

Лев Толстой.

«Еще Петербург» (1914)

– Что вы хотели сказать тем, что выступаете без пиджака?

– От жары, балда.

Приспособленная к обстоятельствам цитата из «Мелкой философии на глубоких местах». Кстати, как раз о Толстом.

Превращусь

не в Толстого, так в толстого, —

ем,

пишу,

от жары балда.

Кто над морем не философствовал?

Вода.

«Мелкая философия на глубоких местах» (1925)

– Кто будет читать ваши стихи после вашей смерти?

– У вас нет родственников в Гомеле? Узнаю по почерку. Там тоже такой умник нашелся.

– На какую массу вы рассчитываете, читая ваши стихи?

– На массу червонцев, – крикнул Маяковский, выбивая у ретивого выскочки стандартный козырь.

Но кто сказал, что ретивый выскочка собирался заходить именно с этого козыря? Скорее козырь заранее выбивался у остальной публики. Известен и еще более резкий диалог на тему заработков: «– На чьи деньги вы ездите за границу? – На ваши!» В Екатеринбурге Маяковский был страшно возмущен газетной карикатурой: приезжий поэт держит две морковинки (из поэмы «Хорошо!»), на каждой написано «1000 р.».

Иногда же он терпеливо растолковывал залу, кто и за что ему платит и куда уходят деньги. А в «Разговоре с фининспектором о поэзии» эта тема стала чуть ли не метафизической:

Поэт

всегда

должник вселенной,

платящий

на горе

проценты

и пени.

– Публика здесь скучнее московской, академичнее, не дерется и почти не ругается.

О ленинградской публике после чтения поэмы «Хорошо!». Маяковский также очень обрадовался драке, случившейся на его вечере в Тифлисе: «Вот это, я понимаю, вечер! Сколько темперамента! Раз дерутся, значит, есть за что!»

Из книги Льва Кассиля «Маяковский сам»

– Ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают!

– Я не печка, не море, не чума!

Возможно, ответ на заранее заготовленную записку. Как заметил Юрий Карабчиевский, ответ не полностью попадает в цель: море не волнует, а волнуется, чума не заражает, а поражает. Во всяком случае – резкий отказ от ответа по существу.

Некто в черепаховых очках и немеркнущем галстуке взбирается на эстраду и принимается горячо, безапелляционно доказывать, что «Маяковский уже труп и ждать от него в поэзии нечего». <…>

– Вот странно, – задумчиво говорит вдруг Маяковский, – труп я, а смердит он.

Художница Варвара Степанова описала другой ответ (вероятно, на другом вечере, но на такой же выпад): Маяковский молча встал во весь рост, вытянулся и под гром аплодисментов сел. Он остроумней, хотя по форме известен со времен Древней Греции («Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить»).

Вы, товарищ, возражаете, как будто воз рожаете.

[Некто с бородой во время выступления Маяковского выходит из зала.]

– Это еще что за выходящая из ряда вон личность? – грозно вопрошает Маяковский.

Но тот бесцеремонно и в то же время церемониально несет свою бороду к двери. И вдруг Маяковский, с абсолютно серьезной уверенностью и как бы извиняя, говорит:

– Побриться пошел…

«Ваше последнее стихотворение слишком длинно…»

– А вы сократите. На одних обрезках можете себе имя составить.

– Мой соученик по гимназии Шекспир всегда советовал: говори о себе только хорошее, плохое о тебе скажут твои друзья.

– Вы это уже говорили в Харькове!

– Вот видите, товарищ подтверждает. А я и не знал, что вы всюду таскаетесь за мной.

В книге Лавута слова про Шекспира действительно записаны как сказанные в Харькове. В них чувствуется что-то похожее на Остапа Бендера – может быть, это стиль остроумия эпохи.

– Маяковский, зачем вы носите кольцо на пальце? Оно вам не к лицу.

– Вот потому, что не к лицу, и ношу на пальце, а не в носу.

У Лавута похожая шутка: «Почему вы носите галстук кис-кис? – Потому что не мяу-мяу». А Вадим Баян записал почти такой же разговор, состоявшийся в 1914 году. Маяковский тогда сшил себе розовый пиджак (по другим сведениям, фрак). Некая дама сказала: «Цветные костюмы мужчинам не к лицу». – «А золотые цепи женщинам не к бюсту», – ответил Маяковский.

«Ваши стихи слишком злободневны. Они завтра умрут. Вас самого забудут. Бессмертие – не ваш удел…»

– А вы зайдите через тысячу лет, там поговорим!

Реплика, с легкой руки Кассиля, вошла в пословицу и часто цитируется для характеристики отношения Маяковского к своей поэзии.

В его видимом наружном спокойствии – нервность и сокрушительный темперамент. Он может быть грубым, но когда он с вами говорит ласково и по-приятельски, он делает с вами, что хочет.

Лев Никулин

Из воспоминаний Александры Тоидзе

– Говорят, вы к пишущим плохо относитесь.

– К пишущим плохо? Не отношусь.

Механизм остроты тогда, может быть, был довольно свеж, раз запомнился, сейчас подобного рода ответы – игра на многозначности – почти вошли в язык. По смыслу – двойное самоутверждение: демонстрация уверенности в себе как поэта и замена хоть какого-то оправдания («Что вы – совсем не плохо, наоборот…») шуткой, уводящей от темы.

Из воспоминаний Василия Катаняна

– А правда, что вы по приказу правительства пишете о баранах?

– Правда. Лучше по приказу умного правительства писать о баранах, чем по приказу баранов о глупом правительстве.

– Почему вы назвали свое детище «Хорошо»?

– А как мне его назвать, – Петей, что ли?

Из воспоминаний Натальи Брюханенко

– Это неприлично – подтягивать штаны перед публикой! – кричит кто-то.

– А разве приличнее, чтоб они у меня упали? – спрашивает Маяковский.

Чем только не восхитится влюбленная девушка… и много лет спустя еще с восхищением вспомнит.

Брюханенко хотела назвать сына Маузером, чтобы ему на собраниях говорили: «Ваше слово, товарищ Маузер». Но родилась дочь.

Игры по разным поводам

Наконец, соберем экспромты и шутки по разным поводам или без повода, которые не вписываются ни в один раздел: не заумные, не абсурдистские, не дружеские, не полемические. Ничего существенно нового мы, конечно, уже не увидим: если они стихотворные, то, как правило, это будут словесные игры, если реплики в диалоге – нередко и остроумные ответы.

У молодого Маяковского не было своей бритвы, и он часто одалживал ее у соседей. Соседи были молодые люди, а у них была мама.

Маме это надоело, и однажды, когда Маяковский опять постучался за бритвой, она многозначительно ему отказала:

– Бритва занята. И до-о-олго будет занята.

– Понимаю… – так же многозначительно ответил Маяковский. – Слона бреете…

Записано с чьих-то слов Василием Катаняном-младшим.

Молодой Маяковский умел шутить весело, даже когда был повод к обиде.

– Ваш бокал с моим был бы точен, если бы не был олепесточен.

Из воспоминаний Вадима Баяна.

Сказано соседке за столом (сестре Баяна, поэтессе Калмыковой), когда на край ее бокала упал лепесток розы. Очень красиво, прямо в духе сидевшего рядом Северянина. Но там же случилась и стычка с неким журналистом, предложившим выпить за Маяковского как за художника, потому что он не знает его как поэта. «А я предлагаю выпить за вас как за зубного врача, потому что не знаю вашей профессии», – парировал Маяковский.

– Я вам стихи прочту.

– Не про чту, а про что!

По воспоминаниям Лили Брик, такой разговор с разными людьми происходил довольно часто.

Сижу под фрескою

и пиво трескаю.

Записано Лилей Брик. Маяковский бывал в нескольких литературных кафе с фресками на стенах. «Бродячую собаку» расписывал Сергей Судейкин, но там не подавали пиво. Позднее в Москве так же было расписано «Кафе поэтов», но там Маяковский не трескал пиво, а вел вечера. К тому же Лиля переехала в Москву уже после закрытия кафе. Так что, вернее всего, говорится о другом московском кафе: «Питтореск» с фресками Георгия Якулова. Если же речь все-таки о «Собаке», получается забавная параллель к знаменитым стихам Анны Ахматовой про это заведение:

Все мы бражники здесь, блудницы.

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Хорошая лошадь —

Уайт хорс.

На ножках калошки,

на задике – хвост.

Хорошая лошадь – Уайт хорс.

Белая грива – белый хвост.

Два варианта одного маленького стихотворения. Первый был сказан в 1925 году в Гаване, опубликован С. Кэмрадом в книге «Маяковский в Америке» со слов присутствовавших. Второй – в Париже в 1928 году, записан Ильей Эренбургом, опубликован в его «Книге для взрослых» и затем в воспоминаниях «Люди, годы, жизнь».

Эти стишки, конечно, родственны рекламным – не хватает только призыва покупать упомянутую марку виски. (Теперь она относится к числу дешевых, но в Париже ее подавали в хорошем, только что открытом баре «Куполь»). С другой стороны, именно потому, что этого призыва нет, экспромты встают в ряд со стихами о хорошем отношении к лошадям и прочему зверью, особенно гаванский вариант, с ласкательными словами. Гаванский вариант – четверостишие с затейливой, хотя не каламбурной рифмой «лошадь – калошки» – вообще оригинальнее.

Идет по пустыне и грохот, и гром,

бежало стадо бизоново.

Старший бизон бежал с хвостом,

младший бежал без оного…

Сочинено в Париже в 1927 году. Опубликовано в воспоминаниях Эльзы Триоле.

Стихи пелись на некий маршевый мотив (приблизительно подходит «Варяг»), когда Маяковский, Эльза и их друзья шли по парижским улицам. По этим воспоминаниям, «марш был известен всем русским на Монпарнасе и подхватывался всеми, вплоть до Ильи Григорьевича Эренбурга, на террасе „Ротонды“, где шел „и грохот, и гром“».

ДРУЖЕСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Я плюшку

на банкете грыз.

Слюну

сгустила зависть

в сгустки.

Как хорошо бы,

чтобы Гиз

отнесся так же

к бедным русским.

Но, впрочем,

русским

можно ринуться

на госиздаты…

украинцев.

Написано в феврале 1929 года в связи со встречей делегации украинских писателей с представителями издательств; было помещено в стенной газете Госиздата, приведено в воспоминаниях Василия Катаняна-старшего. Видимо, украинцам сулили какие-то огромные гонорары.

– …Мне до зарезу нужна фамилия для одного моего персонажа. Фамилия должна быть явно профессорская.

– Тимерзяев.

Разговор Михаила Булгакова с Маяковским по версии Валентина Катаева (повесть «Трава забвенья»). Катаевские воспоминания часто кажутся недостоверными, но, как оказалось, почти всегда подтверждаются, если возможна проверка. В частности, его рассказ о последнем вечере Маяковского только некоторыми деталями отличается от воспоминаний Вероники Полонской.

Как продолжает Катаев, Булгаков воскликнул «Сдаюсь!»… и назвал профессора Персиковым (повесть «Роковые яйца»).

За табль д’отом мы сидели в одном конце длинного стола. А в другом конце сидела пышная блондинка. Вдруг блондинка исчезла, а на ее месте оказалась очень некрасивая худая старуха. Володя взялся за ложку есть суп, поднял глаза на визави и испуганно прошептал: «Где стол был яств, там гроб стоит».

Из воспоминаний Лили Брик.

Цитата из оды Державина «На смерть Мещерского», очень часто дававшая повод для применений самого разного рода – например, Пушкин взял ее эпиграфом для четвертой главы «Дубровского».

Будет очень интересно. Обязательно воспользуйтесь случаем. Я тоже приду.

Из книги Павла Лавута. Так Маяковский приглашал случайных встречных на собственный вечер. В другой раз он мистифицировал попутчика, сожалевшего, что не попал на вечер Маяковского, говоря: «И я тоже не смог». Но потом все-таки раскрыл инкогнито.

Как узнаешь, что чай из нарзана кипит? Ведь он же постоянно булькает.

Оттуда же.

Перед одним из приездов Маяковского в Ростов-на-Дону там случилась авария: фекалии из городской канализации попали в водопровод. Хотя последствия были давно устранены, мнительный Маяковский не пользовался водопроводом, а поскольку простой бутилированной воды тогда не было, он и для чая, и для бритья использовал нарзан. Отсюда и шутка, известная также по другим источникам (в том числе по письму к Лиле Брик). Можно припомнить хрестоматийный пример оксюморона из «Героя нашего времени»: «холодный кипяток нарзана». А когда он становится горячим – непонятно.

– Довольно бегать и прикидываться! Будьте человеком слова!

– А почему наш поезд – не человек слова?

– Меня это не касается – мы люди, а не поезда.

Оттуда же.

У Маяковского с Лавутом был уговор – играть в поезде в карты до станции Гудермес. Поезд сильно опаздывал, Лавут предложил сократить игру. Маяковский ответил этими словами.

Ах, ножки, ножки, где вы ныне?

Оттуда же. Так сказал Маяковский, доев курицу.

– Слушайте, я вам намазал роскошнейшие бутербродищи, а вы ни черта не жрете.

– А вы сами?

– У меня рот занят. Я занимаю вас интересным разговором. А у вас рот уже полчаса раскрыт совершенно непроизводительно.

Из книги Льва Кассиля.

– Дяденька, достань воробушка!

– А орла не хотите?

Оттуда же: разговор с мальчишками на улице.

Весьма символичный эпизод (так его и Кассиль воспринимал): и бравада своим ростом (над которым бедные мальчики решили посмеяться), и отказ размениваться на мелочи – каких-то воробушков, и, напротив, готовность выполнить самое трудное дело.

Конец игры

[Надев маску козла: ] «Надо иметь нормальное лицо юбиляра, чтобы соответствовать юбилейному блеянию».

Из книги Льва Кассиля.

Эпизод из празднования двадцатилетия литературной деятельности Маяковского на квартире в Гендриковом переулке. Праздник, задуманный как пышное веселое пиршество, задним числом видится каким-то трагифарсом, и маска козла (по-гречески «трагос») вполне этому впечатлению соответствовала. Кажется, все присутствовавшие женщины (именно женщины!) заметили, что юбиляр невесел. Надев маску, он на все приветствия отвечал блеянием. Читать стихи отказался – «все давно им сделанное сейчас уже неинтересно». Выгнал пришедшего мириться после довольно глупой размолвки Пастернака со словами: «От меня людей отрывают с мясом».

Однако на выставку «20 лет работы» возлагал большие надежды, которые не оправдались. Публика пришла, но не та, которую он ждал, – не начальство и не писатели.

Как говорят —

«инцидент исперчен»,

любовная лодка

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете

и не к чему перечень

взаимных болей,

бед

и обид.

Из предсмертной записки. Вариант наброска стихотворения (как обычно считается, для поэмы «Во весь голос») с заменой «с тобой мы» на «я с жизнью». Набросок был адресован то ли Веронике Полонской, то ли, всего скорее, Татьяне Яковлевой, то ли, может быть, даже и Лиле Брик. Стало – «Всем», как озаглавлена записка.

Поскольку публика тогда не знала, что стихи написаны на несколько месяцев раньше, они так и воспринимались как предсмертные, особенно по аналогии с последними стихами Сергея Есенина. «Лодка» многих поразила; ее цитировали в стихах на смерть поэта:

Лодка-то твоя, товарищ,

Из какого словаря?

Марина Цветаева

Почему твоя лодка брошена

Раньше времени на причал?

Михаил Булгаков

Готовясь к смерти, Маяковский не обошелся без каламбура (в данном случае чужого): «инцидент исперчен» – шутка, как и сказано в стихах, уже в то время ходячая. После опубликования записки она стала еще известней. Недоброжелатели поэта и тогда, и потом объявили записку шутовской именно из-за «исперчен». Что делать: это слово уже находилось на своем месте. А игра словами как была, так до конца и осталась естественным состоянием Маяковского.

Результат игры

Прошло сто лет. Мы – те самые «товарищи потомки», к которым обращался Маяковский в своей последней поэме, и можем спокойно разобраться, чем ему обязаны.

Маяковский рвался в «коммунистическое далеко» и задачу свою видел в том, чтобы его творить. Он и стихи свои мыслил только в коммунистическом будущем и ни в каком ином. «Вот что, Юзовский, – говорил он молодому критику, разбранившему поэму «Хорошо!», – если будет социализм, то поэма хорошая. А если не будет, то к черту и меня, и вас, и поэму». Социализма не вышло. Но Маяковский умер «не весь», как сказал Гораций, а вслед за ним Пушкин. Лозунги «горлана-главаря», по меньшей мере, не для всех приемлемы. Рожденные в играх труды речетворца остались важны и для жизни, и для поэзии.

«Величайшим гением словесной формулы» назвал Маяковского Юрий Карабчиевский в книге, специально написанной ради его развенчания, и продолжал: «„Точка пули“, „хрестоматийный глянец“, „наступал на горло“, „о времени и о себе“… Это ведь в языке останется, хотим мы того или нет». И, конечно, не только это, но еще десятки, если не сотни выражений и строк. «У народа, у языкотворца умер звонкий забулдыга подмастерье», – писал Маяковский про Есенина, но Есенин дал языку на порядок меньше. Даже фразами Ильфа и Петрова, а пожалуй, что и Булгакова мы – хотим того или нет – говорим реже, чем стихами Маяковского. Прочих авторов того времени, включая великих поэтов, и сравнивать с ним в этом отношении нельзя. Такой пословичной щедростью в процентном отношении к написанному могут еще похвастаться только Грибоедов да Крылов. А словесные формулы оттачивались, не в последнюю очередь, с помощью шуток.

Труднее оценить роль словесных игр в истории собственно поэзии. На поверхности лежит одно: именно благодаря Маяковскому (в меньшей степени Блоку и Пастернаку) запас русских рифм не истощился, а стал на порядки богаче прежнего. Это заметил еще Валерий Брюсов: Пушкин жаловался, что рифм в русском языке мало, а тут их сразу стало много. И теперь одни поэты по-прежнему предпочитают точные или слегка неточные рифмы, другие, по примеру Маяковского, пользуются самыми прихотливыми, но до сих пор бо́льшая часть русских стихов – рифмованная, от чего в других языках давно отказались. Надо думать, этой инерции хватит еще лет на сто, а то и больше. Как неутомимо Маяковский играл с рифмой в экспромтах, мы видели.

Прочие технические достижения футуризма и Маяковского, пожалуй, меньше связаны с его игровыми строчками. Сложные метафоры рождались иными путями; с другой стороны, словесная руда из зауми у него целиком шла в отвал, а «склонение корней» («восточный – водосточный…») – почти целиком: этот прием оказался очень плодотворен, но более важную роль здесь сыграли Хлебников и Пастернак. «Сдвигология» относится больше к литературоведению, чем к самой поэзии.

Важнее всего оказался, наверное, тот принцип, который лежит в основе словесных игр, как шуточных, так и серьезных: не тема рождает в поэзии слова, а слова – тему. Если даже тема и задана чем-то внешним: «социальным заказом», как у советского Маяковского, или наблюдением, или размышлением, как может быть у любого поэта, – то поэтической она становится тогда, и только тогда, когда в ней начинает жить сам язык. На самом деле так было всегда и иначе, если разобраться, быть не может. Но в иные времена смыслы затмевают то, из чего они рождаются. Маяковский был из тех – и, возможно, самым ярким из тех, – кто раскрыл для читателя самую почву поэзии. А что́ он стал на этой почве выращивать – уже другое дело.

Маяковский был поэт. Этим он интересен. И в этом его выигрыш.

Я поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу. Люблю ли я, или я азартный, о красотах кавказской природы также – только если это отстоялось словом.

Владимир Маяковский. Автобиография «Я сам» (ранний вариант)

Как делать стихи?

1

Я должен писать на эту тему.

На различных литературных диспутах, в разговоре с молодыми работниками различных производственных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в расправе с критиками – мне часто приходилось если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Самую, ни в чем не повинную, старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защитники старья прятались от нового искусства за памятниковые зады.

Наоборот – снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвестной, неизученной стороны.

Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что́ внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились – простите! С поэзией прошлого ругаться не приходится – это нам учебный материал.

Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто все величие старой поэзии видит в том, что и они любили, как Онегин Татьяну (созвучие душе!), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии!), что ямбы ласкают ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берет никакая диалектика и что единственным производственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдет на лысину в виде голубя, павлина или страуса.

Разоблачить этих господ нетрудно.

Достаточно сравнить тятьянинскую любовь и «науку, которую воспел Назон», с проектом закона о браке, прочесть про пушкинский «разочарованный лорнет» донецким шахтерам или бежать перед первомайскими колоннами и голосить: «Мой дядя самых честных правил».

Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появится серьезное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом.

Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на нашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:

– Вы только разрушаете и ничего не создаете! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!

Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать – мало помогающая отговорка.

Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему вещь, написанную по всем шенгелевским правилам, с полными рифмами, ямбами и хореями, отказываются принимать за поэзию? Вы вправе требовать от поэтов, чтобы они не уносили с собой в гроб секреты своего ремесла.

Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик. Никакого научного значения моя статья не имеет. Я пишу о своей работе, которая, по моим наблюдениям и по убеждению, в основном мало чем отличается от работы других профессионалов-поэтов.

Еще раз очень решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом называется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила.

В сотый раз привожу мой надоевший пример-аналогию.

Математик – это человек, который создает, дополняет, развивает математические правила, человек, который вносит новое в математическое знание. Человек, впервые формулировавший, что «два и два четыре», – великий математик, если даже он получил эту истину из складывания двух окурков с двумя окурками. Все дальнейшие люди, хотя бы они складывали неизмеримо бо́льшие вещи, например, паровоз с паровозом, – все эти люди – не математики. Это утверждение отнюдь не умаляет труда человека, складывающего паровозы. Его работа в дни транспортной разрухи может быть в сотни раз ценнее голой арифметической истины. Но не надо отчетность по ремонту паровозов посылать в математическое общество и требовать, чтоб она рассматривалась наряду с геометрией Лобачевского. Это взбесит плановую комиссию, озадачит математиков, поставит в тупик тарификаторов.

Мне скажут, что я ломлюсь в открытые двери, что это ясно и так. Ничего подобного.

80 % рифмованного вздора печатается нашими редакциями только потому, что редактора́ или не имеют никакого представления о предыдущей поэзии, или не знают, для чего поэзия нужна.

Редактора знают только «мне нравится» или «не нравится», забывая, что и вкус можно и надо развивать. Почти все редактора жаловались мне, что они не умеют возвращать рукописи, не знают, что сказать при этом.

Грамотный редактор должен был бы сказать поэту: «Ваши стихи очень правильны, они составлены по третьему изданию руководства к стихосложению М. Бродовского (Шенгели, Греча и т. д.), все ваши рифмы – испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороших новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по три рубля за лист, при условии предоставления трех копий».

Поэту нечем будет крыть. Поэт или бросит писать, или подойдет к стихам как к делу, требующему большего труда. Во всяком случае, поэт бросит заноситься перед работающим хроникером, у которого хотя бы новые происшествия имеются на его три рубля за заметку. Ведь хроникер штаны рвет по скандалам и пожарам, а такой поэт только слюни расходует на перелистывание страниц.

Во имя поднятия поэтической квалификации, во имя расцвета поэзии в будущем надо бросить выделение этого самого легкого дела из остальных видов человеческого труда.

Оговариваюсь: создание правил – это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несуществующих или ненужных вещей и положений. Например, не к чему было бы придумывать правила для считания звезд на полном велосипедном ходу.

Положения, требующие формулирования, требующие правил, – выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяется классом, требованиями нашей борьбы.

Например: революция выбросила на улицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через центральные проспекты; расслабленный интеллигентский язычишко с его выхолощенными словами: «идеал», «принципы справедливости», «божественное начало», «трансцендентальный лик Христа и Антихриста» – все эти речи, шепотком произносимые в ресторанах, – смяты. Это – новая стихия языка. Как это сделать поэтическим? Старые правила с «грезами, розами» и александрийским стихом не годятся. Как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров?

Плюнуть на революцию во имя ямбов?

Мы стали злыми и покорными,

Нам не уйти.

Уже развел руками черными

Викжель пути.

(З. Гиппиус)

Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибрахий, придуманный для шепотка, распирающий грохот революции!

Герои, скитальцы морей, альбатросы,

Застольные гости громовых пиров,

Орлиное племя, матросы, матросы,

Вам песнь огневая рубиновых слов.

(Кириллов)

Нет!

Сразу дать все права гражданства новому языку: выкрику – вместо напева, грохоту барабана – вместо колыбельной песни:

Революционный держите шаг!

(Блок)

Разворачивайтесь в марше!

(Маяковский)

Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, правила действия словом на толпы революции, – надо, чтоб расчет этого действия строился на максимальную помощь своему классу.

Мало сказать, что «неугомонный не дремлет враг» (Блок). Надо точно указать или хотя бы дать безошибочно представить фигуру этого врага.

Мало, чтоб разворачивались в марше. Надо, чтоб разворачивались по всем правилам уличного боя, отбирая телеграф, банки, арсеналы в руки восстающих рабочих.

Ешь ананасы,

Рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй…

(Маяковский)

Едва ли такой стих узаконила бы классическая поэзия. Греч в 1820 г. не знал частушек, но если бы он их знал, он написал бы о них, наверное, так же, как о народном стихосложении, – презрительно: «Сии стихи не знают ни стоп, ни созвучий».

Но эти строки усыновила петербургская улица. На досуге критики могут поразбираться, на основании каких правил все это сделано.

Новизна в поэтическом произведении обязательна. Материал слов, словесных сочетаний, попадающих поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошел старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть – годен ли будет такой сплав в употребление.

Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитерация, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением.

«Дважды два четыре» – само по себе не живет и жить не может. Надо уметь применять эту истину (правила приложения). Надо сделать эту истину запоминаемой (опять правила), надо показать ее непоколебимость на ряде фактов (например, содержание, тема).

Отсюда ясно, что описанию, отображению действительности в поэзии нет самостоятельного места. Работа такая нужна, но она должна быть расцениваема как работа секретаря большого человеческого собрания. Это простое «слушали – постановили». В этом трагедия попутничества: и услышали пять лет спустя, и постановили поздновато, – когда уже остальные выполнили.

Поэзия начинается там, где есть тенденция.

По-моему, стихи «Выхожу один я на дорогу…» – это агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одному, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!

Старые руководства к писанию стихов таковыми, безусловно, не являлись. Это только описание исторических, вошедших в обычай способов писания. Правильно эти книги называть не «как писать», а «как писали».

Говорю честно. Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду. Не потому, что это трудное дело, а потому, что мне в моей поэтической работе никогда с этими штуками не приходилось иметь дело. А если отрывки таковых метров и встречались, то это просто записанное по слуху, так как эти надоевшие мотивы чересчур часто встречаются – вроде: «Вниз по матушке по Волге».

Я много раз брался за это изучение, понимал эту механику, а потом забывал опять. Эти вещи, занимающие в поэтических учебниках 90 %, в практической работе моей не встречаются и в трех.

В поэтической работе есть только несколько общих правил для начала поэтической работы. И то эти правила – чистая условность. Как в шахматах. Первые ходы почти однообразны. Но уже со следующего хода вы начинаете придумывать новую атаку. Самый гениальный ход не может быть повторен при данной ситуации в следующей партии. Сбивает противника только неожиданность хода.

Совсем как неожиданные рифмы в стихе.

Какие же данные необходимы для начала поэтической работы?

Первое. Наличие задачи в обществе, разрешение которой мыслимо только поэтическим произведением. Социальный заказ. (Интересная тема для специальной работы: о несоответствиях социального заказа с заказом фактическим.)

Второе. Точное знание, или, вернее, ощущение желаний вашего класса (или группы, которую вы представляете) в этом вопросе, т. е. целевая установка.

Третье. Материал. Слова́. Постоянное пополнение хранилищ, сараев вашего черепа, нужными, выразительными, редкими, изобретенными, обновленными, произведенными и всякими другими словами.

Четвертое. Оборудование предприятия и орудия производства. Перо, карандаш, пишущая машинка, телефон, костюм для посещения ночлежки, велосипед для езды в редакции, сорганизованный стол, зонтик для писания под дождем, жилплощадь определенного количества шагов, которые нужно сделать для работы, связь с бюро вырезок для пересылки материала по вопросам, волнующим провинции, и т. д. и т. п., и даже трубка и папиросы.

Пятое. Навыки и приемы обработки слов, бесконечно индивидуальные, приходящие лишь с годами ежедневной работы: рифмы, размеры, аллитерации, образы, снижения стиля, пафос, концовка, заглавие, начертание и т. д. и т. д.

Например: социальное задание – дать слова для песен идущим на питерский фронт красноармейцам. Целевая установка – разбить Юденича. Материал – слова солдатского лексикона. Орудия производства – огрызок карандаша. Прием – рифмованная частушка.

Результат:

Милкой мне в подарок бурка

и носки подарены.

Мчит Юденич с Петербурга,

как наскипидаренный.

Новизна четверостишия, оправдывающая производство этой частушки, – в рифме «носки подарены» и «наскипидаренный». Эта новизна делает вещь нужной, поэтической, типовой.

Для действия частушки необходим прием неожиданной рифмовки при полном несоответствии первого двухстрочья со вторым. Причем первое двухстрочье может быть названо вспомогательным.

Даже эти общие начальные правила поэтической работы дадут больше возможностей, чем сейчас, для тарификации и для квалификации поэтических произведений.

Моменты материала, оборудования и приемы могут быть прямо засчитываемы как тарифные единицы.

Социальный заказ есть? Есть. 2 единицы. Целевая установка? 2 единицы. Зарифмовано? Еще единица. Аллитерации? Еще пол-единицы. Да за ритм единица – странный размер требовал езды в автобусе.

Пусть не улыбаются критики, но я бы стихи какого-нибудь аляскинского поэта (при одинаковых способностях, конечно) расценивал бы выше, чем, скажем, стихи ялтинца.

Еще бы! Аляскинцу и мерзнуть надо, и шубу покупать, и чернила у него в самопишущей ручке замерзают. А ялтинец пишет на пальмовом фоне, в местах, где и без стихов хорошо.

Такая же ясность вносится и в квалификацию.

Стихи Демьяна Бедного – это правильно понятый социальный заказ на сегодня, точная целевая установка – нужды рабочих и крестьян, слова полукрестьянского обихода (с примесью отмирающих поэтических рифмований), басенный прием.

Стихи Кручёных: аллитерация, диссонанс, целевая установка – помощь грядущим поэтам.

Тут не придется заниматься метафизическим вопросом, кто лучше: Демьян Бедный или Кручёных. Это поэтические работы из разных слагаемых, в разных плоскостях, и каждая из них может существовать, не вытесняя друг друга и не конкурируя.

С моей точки зрения, лучшим поэтическим произведением будет то, которое написано по социальному заказу Коминтерна, имеющее целевую установку на победу пролетариата, переданное новыми словами, выразительными и понятными всем, сработанное на столе, оборудованном по НОТу, и доставленное в редакцию на аэроплане. Я настаиваю – на аэроплане, так как поэтический быт – это тоже один из важнейших факторов нашего производства. Конечно, процесс подсчета и учета поэзии значительно тоньше и сложнее, чем это показано у меня.

Я нарочно заостряю, упрощаю и карикатурю мысль. Заостряю для того, чтобы резче показать, что сущность современной работы над литературой не в оценке с точки зрения вкуса тех или иных готовых вещей, а в правильном подходе к изучению самого производственного процесса.

Смысл настоящей статьи отнюдь не в рассуждении о готовых образцах или приемах, а в попытке раскрытия самого процесса поэтического производства.

Как же делается стих?

Работа начинается задолго до получения, до осознания социального заказа.

Предшествующая поэтическая работа ведется непрерывно.

Хорошую поэтическую вещь можно сделать к сроку, только имея большой запас предварительных поэтических заготовок.

Например, сейчас (пишу только о том, что моментально пришло в голову) мне сверлит мозг хорошая фамилия «господин Глицерон», пришедшая случайно при каком-то перевранном разговоре о глицерине.

Есть и хорошие рифмы:

(И в небе цвета) крем

(вставал суровый) Кремль.

(В Рим ступайте, к французам) к немцам

(там ищите приют для) богемца.

(Под лошадиный) фырк

(когда-нибудь я добреду до) Уфы.

Уфа

глуха.

Или:

(Окрашенные) нагусто

(и дни и ночи) августа

и т. д. и т. д.

Есть нравящийся мне размер какой-то американской песенки, еще требующей изменения и русифицирования:

Хат Хардет Хена

Ди вемп оф совена

Ди вемп оф совена

Джи-эй.

Есть крепко скроенные аллитерации по поводу увиденной афиши с фамилией «Нита Жо»:

Где живет Нита Жо?

Нита ниже этажом.

Или по поводу красильни Ляминой:

Краска – дело мамино.

Моя мама Лямина.

Есть темы разной ясности и мутности:

1) Дождь в Нью-Йорке.

2) Проститутка на бульваре Капуцинов в Париже. Проститутка, любить которую считается особенно шикарным потому, что она одноногая, – другая нога отрезана, кажется, трамваем.

3) Старик при уборной в огромном геслеровском ресторане в Берлине.

4) Огромная тема об Октябре, которую не доделать, не пожив в деревне, и т. д. и т. д.

Все эти заготовки сложены в голове, особенно трудные – записаны.

Способ грядущего их применения мне неведом, но я знаю, что применено будет все.

На эти заготовки у меня уходит все мое время. Я трачу на них от 10 до 18 часов в сутки и почти всегда что-нибудь бормочу. Сосредоточением на этом объясняется пресловутая поэтическая рассеянность.

Работа над этими заготовками проходит у меня с таким напряжением, что я в девяноста из ста случаев знаю даже место, где на протяжении моей пятнадцатилетней работы пришли и получили окончательное оформление те или иные рифмы, аллитерации, образы и т. д.

Улица.

Лица У…

(Трамвай от Сухаревой башни до Срет. ворот, 13 г.)

Угрюмый дождь скосил глаза, —

А за…

(Страстной монастырь, 12 г.)

Гладьте сухих и черных кошек.

(Дуб в Кунцеве, 14 г.)

Леевой.

Левой.

(Извозчик на Набережной, 17 г.)

Сукин сын Дантес.

(В поезде около Мытищ, 24 г.)

И т. д. и т. д.

Эта «записная книжка» – одно из главных условий для делания настоящей вещи.

Об этой книжке пишут обычно только после писательской смерти, она годами валяется в мусоре, она печатается посмертно и после «законченных вещей», но для писателя эта книга – всё.

У начинающих поэтов эта книжка, естественно, отсутствует, отсутствует практика и опыт. Сделанные строки редки, и поэтому вся поэма водяниста, длинна.

Начинающий ни при каких способностях не напишет сразу крепкой вещи; с другой стороны, первая работа всегда «свежее», так как в нее вошли заготовки всей предыдущей жизни.

Только присутствие тщательно обдуманных заготовок дает мне возможность поспевать с вещью, так как норма моей выработки при настоящей работе это – 6–10 строк в день.

Поэт каждую встречу, каждую вывеску, каждое событие при всех условиях расценивает только как материал для словесного оформления.

Раньше я так влезал в эту работу, что даже боялся высказать слова и выражения, казавшиеся мне нужными для будущих стихов, – становился мрачным, скучным и неразговорчивым.

Году в тринадцатом, возвращаясь из Саратова в Москву, я, в целях доказательства какой-то вагонной спутнице своей полной лояльности, сказал ей, что я не «мужчина, а облако в штанах». Сказав, я сейчас же сообразил, что это может пригодиться для стиха, а вдруг это разойдется изустно и будет разбазарено зря? Страшно обеспокоенный, я полчаса допрашивал девушку наводящими вопросами и успокоился, только убедившись, что мои слова уже вылетели у нее из следующего уха.

Через два года «облако в штанах» понадобилось мне для названия целой поэмы.

Я два дня думал над словами о нежности одинокого человека к единственной любимой.

Как он будет беречь и любить ее?

Я лег на третью ночь спать с головной болью, ничего не придумав. Ночью определение пришло.

Тело твое

буду беречь и любить,

как солдат, обрубленный войною,

ненужный, ничей,

бережет

свою единственную ногу.

Я вскочил, полупроснувшись. В темноте обугленной спичкой записал на крышке папиросной коробки – «единственную ногу» и заснул. Утром я часа два думал, что это за «единственная нога» записана на коробке и как она сюда попала.

Улавливаемая, но еще не уловленная за хвост рифма отравляет существование: разговариваешь, не понимая, ешь, не разбирая, и не будешь спать, почти видя летающую перед глазами рифму.

С легкой руки Шенгели у нас стали относиться к поэтической работе как к легкому пустяку. Есть даже молодцы, превзошедшие профессора. Вот, например, из объявления харьковского «Пролетария» (№ 256):

«Как стать писателем.

Подробности за 50 коп. марками. Ст. Славянск, Донецкой железной дороги, почт. ящик № 11».

Не угодно ли?!

Впрочем, это продукт дореволюционный. Уже приложением к журналу «Развлечение» рассылалась книжица «Как в 5 уроков стать поэтом».

Я думаю, что даже мои небольшие примеры ставят поэзию в ряд труднейших дел, каковым она и является в действительности.

Отношение к строке должно быть равным отношению к женщине в гениальном четверостишии Пастернака:

В тот день тебя от гребенок до ног,

как трагик в провинции драму Шекспирову,

таскал за собой и знал назубок,

шатался по городу и репетировал.

В следующей главе я попробую показать развитие этих предварительных условий делания стиха на конкретном примере написания одного из стихотворений.

2

Наиболее действенным из последних моих стихов я считаю – «Сергею Есенину».

Для него не пришлось искать ни журнала, ни издателя, – его переписывали до печати, его тайком вытащили из набора и напечатали в провинциальной газете, чтения его требует сама аудитория, во время чтения слышны летающие мухи, после чтения люди жмут лапы, в кулуарах бесятся и восхваляют, в день выхода появилась рецензия, состоящая одновременно из ругани и комплиментов.

Как работался этот стих?

Есенина я знаю давно – лет десять, двенадцать.

В первый раз я его встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиками. Это было в одной из хороших ленинградских квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более что он уже писал нравящиеся стихи и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.

Как человек, уже в свое время относивший и оставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одежи:

– Это что же, для рекламы?

Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.

Что-то вроде:

– Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…

Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны.

Но малый он был как будто смешной и милый.

Уходя, я сказал ему на всякий случай:

– Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!

Есенин возражал с убежденной горячностью. Его увлек в сторону Клюев, как мамаша, которая увлекает развращаемую дочку, когда боится, что у самой дочки не хватит сил и желания противиться.

Есенин мелькал. Плотно я его встретил уже после революции у Горького. Я сразу со всей врожденной неделикатностью заорал:

– Отдавайте пари, Есенин, на вас и пиджак и галстук!

Есенин озлился и пошел задираться.

Потом стали попадаться есенинские строки и стихи, которые не могли не нравиться, вроде:

Милый, милый, смешной дуралей… и т. д.

Небо – колокол, месяц – язык… и др.

Есенин выбирался из идеализированной деревенщины, но выбирался, конечно, с провалами, и рядом с:

Мать моя родина,

Я большевик… —

появлялась апология «коровы». Вместо «памятника Марксу» требовался коровий памятник. Не молоконосной корове а-ля Сосновский, а корове-символу, корове, упершейся рогами в паровоз.

Мы ругались с Есениным часто, кроя его главным образом за разросшийся вокруг него имажинизм.

Потом Есенин уехал в Америку и еще куда-то и вернулся с ясной тягой к новому.

К сожалению, в этот период с ним чаще приходилось встречаться в милицейский хронике, чем в поэзии. Он быстро и верно выбивался из списка здоровых (я говорю о минимуме, который от поэта требуется) работников поэзии.

В эту пору я встречался с Есениным несколько раз, встречи были элегические, без малейших раздоров.

Я с удовольствием смотрел на эволюцию Есенина: от имажинизма к ВАППу. Есенин с любопытством говорил о чужих стихах. Была одна новая черта у самовлюбленнейшего Есенина: он с некоторой завистью относился ко всем поэтам, которые органически спаялись с революцией, с классом и видели перед собой большой и оптимистический путь.

В этом, по-моему, корень поэтической нервозности Есенина и его недовольства собой, распираемого вином и черствыми и неумелыми отношениями окружающих.

В последнее время у Есенина появилась даже какая-то явная симпатия к нам (лефовцам): он шел к Асееву, звонил по телефону мне, иногда просто старался попадаться.

Он обрюзг немного и обвис, но все еще был по-есенински элегантен.

Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека, с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали «среду» и разошлись с убеждением, что за Есениным присмотрят его друзья – есенинцы.

Оказалось не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным. Я узнал об этом ночью, огорчение, должно быть, так бы и осталось огорчением, должно быть, и подрассеялось бы к утру, но утром газеты принесли предсмертные строки:

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

После этих строк смерть Есенина стала литературным фактом.

Сразу стало ясно, сколько колеблющихся этот сильный стих, именно – стих, подведет под петлю и револьвер.

И никакими, никакими газетными анализами и статьями этот стих не аннулируешь.

С этим стихом можно и надо бороться стихом, и только стихом.

Так поэтам СССР был дан социальный заказ написать стихи о Есенине. Заказ исключительный, важный и срочный, так как есенинские строки начали действовать быстро и без промаха. Заказ приняли многие. Но что написать? Как написать?

Появились стихи, статьи, воспоминания, очерки и даже драмы. По-моему, 99 % написанного о Есенине просто чушь или вредная чушь.

Мелкие стихи есенинских друзей. Их вы всегда отличите по обращению к Есенину, они называют его по-семейному – «Сережа» (откуда это неподходящее слово взял и Безыменский). «Сережа» как литературный факт – не существует. Есть поэт – Сергей Есенин. О таком просим и говорить. Введение семейного слова «Сережа» сразу разрывает социальный заказ и метод оформления. Большую, тяжелую тему слово «Сережа» сводит до уровня эпиграммы или мадригала. И никакие слезы поэтических родственников не помогут. Поэтически эти стихи не могут впечатлять. Эти стихи вызывают смех и раздражение.

Стихи есенинских «врагов», хотя бы и примиренных его смертью, это – поповские стихи. Эти просто отказывают Есенину в поэтическом погребении из-за самого факта самоубийства.

Но такого злого хулиганства

Мы не ждали даже от тебя…

(Кажется, Жаров)

Стихи этих – это стихи наскоро выполняющих плохо понятый социальный заказ, в котором целевая установка совершенно не связана с приемом и берется совершенно не действующий в этом трагическом случае фельетонный стилек.

Вырванное из сложной социальной и психологической обстановки самоубийство, с его моментальным немотивированным отрицанием (а как же иначе?!), угнетает фальшивостью.

Мало поможет для борьбы с вредом последнего есенинского стиха и проза о нем.

Начиная с Когана, который, по-моему, изучал марксизм не по Марксу, а постарался вывести его самостоятельно из изречения Луки – «блохи все не плохи, все черненькие и все прыгают», – считающий эту истину высшим научным объективизмом и поэтому заочно (посмертно) пишущий уже никому не нужную восхваляющую статью, и кончая дурно пахнущими книжонками Кручёных, который обучает Есенина политграмоте так, как будто сам Кручёных всю жизнь провел на каторге, страдая за свободу, и ему большого труда стоит написать шесть (!) книжечек о Есенине рукой, с которой не стерлась полоса от гремящих кандалов.

Что же и как написать о Есенине?

Осматривая со всех сторон эту смерть и перетряхивая чужой материал, я сформулировал и поставил себе задачу.

Целевая установка: обдуманно парализовать действие последних есенинских стихов, сделать есенинский конец неинтересным, выставить вместо легкой красивости смерти другую красоту, так как все силы нужны рабочему человечеству для начатой революции, и оно, несмотря на тяжесть пути, на тяжелые контрасты нэпа, требует, чтобы мы славили радость жизни, веселье труднейшего марша в коммунизм.

Сейчас, имея стих под рукой, легко формулировать, но как трудно было тогда начинать.

Работа совпала как раз с моими разъездами по провинции и чтением лекций. Около трех месяцев я изо дня в день возвращался к теме и не мог придумать ничего путного. Лезла всякая чертовщина с синими улицами и водопроводными трубами. За три месяца я не придумал ни единой строки. Только от ежедневного просеивания слов отсеивались заготовки-рифмы вроде: «в иной – пивной», «Напостов – по сто». Уже подъезжая к Москве, я понял, что трудность и долгость писания – в чересчур большом соответствии описываемого с личной обстановкой.

Те же номера, те же трубы и та же вынужденная одинокость.

Обстановка заворачивала в себя, не давала выбраться, не давала ни ощущений, ни слов, нужных для клеймения, для отрицания, не давала данных для призыва бодрости.

Отсюда почти правило: для делания поэтической вещи необходима перемена места или времени.

Точно так, например, в живописи, зарисовывая какой-нибудь предмет, вы должны отойти на расстояние, равное тройной величине предмета. Не выполнив этого, вы просто не будете видеть изображаемой вещи.

Чем вещь или событие больше, тем и расстояние, на которое надо отойти, будет больше. Слабосильные топчутся на месте и ждут, пока событие пройдет, чтоб его отразить, мощные забегают вперед, чтоб тащить понятое время.

Описание современности действующими лицами сегодняшних боев всегда будет неполно, даже неверно, во всяком случае – однобоко.

Очевидно, такая работа – сумма, результат двух работ – записей современника и обобщающей работы грядущего художника. В этом трагедия революционного писателя – можно дать блестящий протокол, например, «Неделя» Либединского, и безнадежно сфальшивить, взявшись за обобщения без всякой дистанции. Если не дистанции времени и места, то хотя бы головы.

Так, например, уважение, оказываемое «поэзии» в ущерб фактам и хронике, заставило рабкоров выпустить сборник «Лепестки» со стихами, вроде:

Я – пролетарская пушка,

Стреляю туда и сюда.

В этом урок: 1) бросим бред о разворачивании «эпических полотен» во время баррикадных боев – все полотно раздерут; 2) ценность фактического материала (отсюда и интерес к корреспонденциям рабселькоров) во время революции должна тарифицироваться выше, во всяком случае, не ниже, чем так называемое «поэтическое произведение». Скороспелая поэтизация только выхолащивает и коверкает материал. Все учебники поэзии а-ля Шенгели вредны потому, что они не выводят поэзию из материала, т. е. не дают эссенции фактов, не сжимают фактов до того, пока не получится прессованное, сжатое, экономное слово, а просто накидывают какую-нибудь старую форму на новый факт. Форма чаще всего не по росту: или факт совсем затеряется, как блоха в брюках, например, радимовские поросята в его греческих, приспособленных для «Илиад» пентаметрах, – или факт выпирает из поэтической одежи и делается смешным, вместо величественного. Так выглядят, например, у Кириллова «Матросы», шествующие в раздирающемся по швам 4-стопном поношенном амфибрахии.

Перемена плоскости, в которой совершился тот или иной факт, расстояние – обязательно. Это не значит, конечно, что поэт должен сидеть у моря и ждать погоды, пока пройдет мимо время. Он должен подгонять время. Медленный ход времени заменить переменой места, в день, проходящий фактически, пропускать столетие в фантазии.

Для легких, для мелких вещей такое перемещение можно и надо делать (да оно так и само делается) искусственно.

Хорошо начинать писать стих о первом мае этак в ноябре и в декабре, когда этого мая действительно до зарезу хочется.

Чтобы написать о тихой любви, поезжайте в автобусе № 7 от Лубянской площади до площади Ногина. Эта отвратительная тряска лучше всего оттенит вам прелесть другой жизни. Тряска необходима для сравнения.

Время нужно и для выдержки уже написанной вещи.

Все стихи, которые я писал на заданную тему при самом большом душевном подъеме, нравившиеся самому при выполнении, все же через день казались мне мелкими, несделанными, однобокими. Всегда что-нибудь ужасно хочется переделать.

Поэтому, закончив какую-нибудь вещь, я запираю ее в стол на несколько дней, через несколько вынимаю и сразу вижу раньше исчезавшие недостатки.

Заработался.

Это опять-таки не значит, что надо вещи делать только несвоевременные. Нет. Именно своевременные. Я только останавливаю внимание поэтов на том, что считающиеся легкими агитки на самом деле требуют самого напряженного труда и различнейших ухищрений, возмещающих недостаток времени.

Даже готовя спешную агитвещь, надо ее, например, переписывать с черновика вечером, а не утром. Даже пробежав раз глазами утром, видишь много легко исправляемого. Если перепишете утром – большинство скверного там и останется. Умение создавать расстояния и организовывать время (а не ямбы и хореи) должно быть внесено как основное правило всякого производственного поэтического учебника.

Вот почему стих о Есенине я двинул дальше на маленьком перегоне от Лубянского проезда до Чаеуправления на Мясницкой (шел погашать аванс), чем за всю мою поездку. Мясницкая была резким и нужным контрастом: после одиночества номеров – мясницкое многолюдие, после провинциальной тишины – возбуждение и бодрость автобусов, авто и трамваев, а кругом, как вызов старым лучинным деревням, – электротехнические конторы.

Я хожу, размахивая руками и мыча еще почти без слов, то укорачивая шаг, чтоб не мешать мычанию, то помычиваю быстрее в такт шагам.

Так обстругивается и оформляется ритм – основа всякой поэтической вещи, приходящая через нее гулом. Постепенно из этого гула начинаешь вытискивать отдельные слова.

Некоторые слова просто отскакивают и не возвращаются никогда, другие задерживаются, переворачиваются и выворачиваются по нескольку десятков раз, пока не чувствуешь, что слово стало на место (это чувство, развиваемое вместе с опытом, и называется талантом). Первым чаще всего выявляется главное слово – главное слово, характеризующее смысл стиха, или слово, подлежащее рифмовке. Остальные слова приходят и вставляются в зависимости от главного. Когда уже основное готово, вдруг выступает ощущение, что ритм рвется – не хватает какого-то сложка, звучика. Начинаешь снова перекраивать все слова, и работа доводит до исступления. Как будто сто раз примеряется на зуб не садящаяся коронка, и наконец, после сотни примерок, ее нажали, и она села. Сходство для меня усугубляется еще и тем, что когда наконец эта коронка «села», у меня аж слезы из глаз (буквально) – от боли и от облегчения.

Откуда приходит этот основной гул-ритм – неизвестно. Для меня это всякое повторение во мне звука, шума, покачивания или даже вообще повторение каждого явления, которое я выделяю звуком. Ритм может принести и шум повторяющегося моря, и прислуга, которая ежеутренне хлопает дверью и, повторяясь, плетется, шлепая в моем сознании, и даже вращение Земли, которое у меня, как в магазине наглядных пособий, карикатурно чередуется и связывается обязательно с посвистыванием раздуваемого ветра.

Старание организовать движение, организовать звуки вокруг себя, находя ихний характер, ихние особенности, это одна из главных постоянных поэтических работ – ритмические заготовки. Я не знаю, существует ли ритм вне меня или только во мне, скорее всего – во мне. Но для его пробуждения должен быть толчок, – так от неизвестно какого скрипа начинает гудеть в брюхе у рояля, так, грозя обвалиться, раскачивается мост от одновременного муравьиного шага.

Ритм – это основная сила, основная энергия стиха. Объяснить это нельзя, про него можно сказать только так, как говорится про магнетизм или электричество. Магнетизм и электричество – это виды энергии. Ритм может быть один во многих стихах, даже во всей работе поэта, и это не делает работу однообразной, так как ритм может быть до того сложен и трудно оформляем, что до него не доберешься и несколькими большими поэмами.

Поэт должен развивать в себе именно это чувство ритма и не заучивать чужие размерчики; ямб, хорей, даже канонизированный свободный стих – это ритм, приспособленный для какого-нибудь конкретного случая и именно только для этого конкретного случая годящийся. Так, например, магнитная энергия, отпущенная на подковку, будет притягивать стальные перышки, и ни к какому другому делу ее не приспособишь.

Из размеров я не знаю ни одного. Я просто убежден для себя, что для героических или величественных передач надо брать длинные размеры с большим количеством слогов, а для веселых – короткие. Почему-то с детства (лет с девяти) вся первая группа ассоциируется у меня с:

Вы жертвою пали в борьбе роковой… —

а вторая – с:

Отречемся от старого мира…

Курьезно. Но, честное слово, это так.

Размер получается у меня в результате покрытия этого ритмического гула словами, словами, выдвигаемыми целевой установкой (все время спрашиваешь себя: а то ли это слово? А кому я его буду читать? А так ли оно поймется? И т. д.), словами, контролируемыми высшим тактом, способностями, талантом.

Сначала стих Есенину просто мычался приблизительно так:

та-ра-ра́ /ра ра́/ ра, ра, ра, ра́ /ра ра́/

ра-ра-ри /ра ра ра/ ра ра /ра ра ра ра/

ра-ра-ра /ра-ра ра ра ра ра ри/

ра-ра-ра /ра ра-ра/ ра ра /ра/ ра ра.

Потом выясняются слова:

Вы ушли ра ра ра ра ра в мир иной.

Может быть, летите ра ра ра ра ра ра.

Ни аванса вам, ни бабы, ни пивной.

Ра ра ра /ра ра ра ра/ трезвость.

Десятки раз повторяю, прислушиваюсь к первой строке:

Вы ушли ра ра ра в мир иной, и т. д.

Что же это за «ра ра ра» проклятая и что же вместо нее вставить? Может быть, оставить без всякой «рарары»?

Вы ушли в мир иной.

Нет! Сразу вспоминается какой-то слышанный стих:

Бедный конь в поле пал.

Какой же тут конь! Тут не лошадь, а Есенин. Да и без этих слов какой-то оперный галоп получается, а эта «ра ра ра» куда возвышеннее. «Ра ра ра» выкидывать никак нельзя – ритм правильный. Начинаю подбирать слова.

Вы ушли, Сережа, в мир иной…

Вы ушли бесповоротно в мир иной.

Вы ушли, Есенин, в мир иной.

Какая из этих строчек лучше?

Все дрянь! Почему?

Первая строка фальшива из-за слова «Сережа». Я никогда так амикошонски не обращался к Есенину, и это слово недопустимо и сейчас, так как оно поведет за собой массу других фальшивых, не свойственных мне и нашим отношениям словечек: «ты», «милый», «брат» и т. д.

Вторая строка плоха потому, что слово «бесповоротно» в ней необязательно, случайно, вставлено только для размера: оно не только не помогает, ничего не объясняет, оно просто мешает. Действительно, что это за «бесповоротно»? Разве кто-нибудь умирал поворотно? Разве есть смерть со срочным возвратом?

Третья строка не годится своей полной серьезностью (целевая установка постепенно вбивает в голову, что это недостаток всех трех строк). Почему эта серьезность недопустима? Потому, что она дает повод приписать мне веру в существование загробной жизни в евангельских тонах, чего у меня нет, – это раз, а во-вторых, эта серьезность делает стих просто погребальным, а не тенденциозным – затемняет целевую установку. Поэтому я ввожу слова «как говорится».

«Вы ушли, как говорится, в мир иной». Строка сделана – «как говорится», не будучи прямой насмешкой, тонко снижает патетику стиха и одновременно устраняет всяческие подозрения по поводу веры автора во все загробные ахинеи. Строка сделана и сразу становится основной, определяющей все четверостишие, – его нужно сделать двойственным, не приплясывать по поводу горя, а с другой стороны, не распускать слезоточивой нуди. Надо сразу четверостишие перервать пополам: две торжественные строки, две разговорные, бытовые, контрастом оттеняющие друг друга. Поэтому сразу, согласно с моим убеждением, что для строк повеселей надо пообрезать слога, я взялся за конец четверостишия.

Ни аванса вам, ни бабы, ни пивной,

ра ра ра́ ра ра ра́ ра ра́ трезвость.

Что с этими строками делать? Как их урезать? Урезать надо «ни бабы». Почему? Потому что эти «бабы» живы. Называть их так, когда с большой нежностью им посвящено большинство есенинской лирики – бестактно. Поэтому и фальшиво, поэтому и не звучит. Осталось:

Ни аванса вам, ни пивной.

Пробую пробормотать про себя – не получается. Эти строки до того отличны от первых, что ритм не меняется, а просто ломается, рвется. Перерезал, что же делать? Недостает какого-то сложка. Эта строка, выбившись из ритма, стала фальшивой и с другой стороны – со смысловой. Она недостаточно контрастна и затем взваливает все «авансы и пивные» на одного Есенина, в то время как они одинаково относятся ко всем нам.

Как же сделать эти строки еще более контрастными и вместе с тем обобщенными?

Беру самое простонародное:

нет тебе ни дна, ни покрышки,

нет тебе ни аванса, ни пивной.

В самой разговорной, в самой вульгарной форме говорится:

ни тебе дна, ни покрышки,

ни тебе аванса, ни пивной.

Строка стала на место и размером и смыслом. «Ни тебе» еще больше законтрастировало с первыми строками, а обращение в первой строке «Вы ушли», а в третьей «ни тебе» – сразу показало, что авансы и пивные вставлены не для унижения есенинской памяти, а как общее явление. Эта строка явилась хорошим разбегом для того, чтобы выкинуть все слога перед «трезвость», и эта трезвость явилась как бы решением задачи. Поэтому четверостишие располагает к себе даже ярых приверженцев Есенина, оставаясь по существу почти издевательским.

Четверостишие в основном готово, остается только одна строка, не заполненная рифмой.

Вы ушли, как говорится, в мир иной,

может быть, летите ра-ра-ра́-ра.

Ни тебе аванса, ни пивной —

Трезвость.

Может быть, можно оставить незарифмованной? Нельзя. Почему? Потому что без рифмы (понимаю рифму широко) стих рассыплется.

Рифма возвращает вас к предыдущей строке, заставляет вспомнить ее, заставляет все строки, оформляющие одну мысль, держаться вместе.

Обыкновенно рифмой называют созвучие последних слов в двух строках, когда один и тот же ударный гласный и следующие за ним звуки приблизительно совпадают.

Так говорят все, и тем не менее это ерунда.

Концевое созвучие, рифма – это только один из бесконечных способов связывать строки, кстати сказать, самый простой и грубый.

Можно рифмовать и начала строк:

улица —

лица у догов годов резче, —

и т. д.

Можно рифмовать конец строки с началом следующей:

Угрюмый дождь скосил глаза,

а за решеткой, четкой, —

и т. д.

Можно рифмовать конец первой строки и конец второй одновременно с последним словом третьей или четвертой строки:

Среди ученых шеренг

еле-еле

в русском стихе разбирался Шенгели, —

и т. д. и т. д. до бесконечности.

В моем стихе необходимо зарифмовать слово «трезвость».

Первыми пришедшими в голову будут слова вроде «резвость», например:

Вы ушли, как говорится, в мир иной.

Может быть, летите… знаю вашу резвость!

Ни тебе аванса, ни пивной —

Трезвость.

Можно эту рифму оставить? Нет. Почему? Во-первых, – потому, что эта рифма чересчур полная, чересчур прозрачная. Когда вы говорите «резвость», то рифма «трезвость» напрашивается сама собою и, будучи произнесенной, не удивляет, не останавливает вашего внимания. Такова судьба почти всех однородных слов, если рифмуется глагол с глаголом, существительное с существительным, при одинаковых корнях или падежах и т. д. Слово «резвость» плохо еще и тем, что оно вносит элемент насмешки уже в первые строки, ослабляя, таким образом, всю дальнейшую контрастность. Может быть, можно облегчить себе работу, заменив слово «трезвость» каким-нибудь легче рифмуемым или не ставить «трезвость» в конце строки, а дополнить строку несколькими слогами, например: «трезвость, тишь»?.. По-моему, этого делать нельзя, – я всегда ставлю самое характерное слово в конец строки и достаю к нему рифму во что бы то ни стало. В результате моя рифмовка почти всегда необычайна и уж во всяком случае до меня не употреблялась, и в словаре рифм ее нет.

Рифма связывает строки, поэтому ее материал должен быть еще крепче, чем материал, пошедший на остальные строки.

Взяв самые характерные звуки рифмуемого слова «резв», повторяю множество раз про себя, прислушиваюсь ко всем ассоциациям: «рез», «резв», «резерв», «влез», «врез», «врезв», «врезываясь». Счастливая рифма найдена. Глагол – да еще торжественный!

Но вот беда, в слове «трезвость», хотя и не так характерно, как «резв», но все же ясно звучат «т» и «ст». Что с ними сделать? Надо ввести аналогичные буквы и в предыдущую строку.

Поэтому слово «может быть» заменяется словом «пустота», изобилующим и «т» и «ст», а для смягчения «т» оставляется «летите», звучащее отчасти как «летьитье».

И вот окончательная редакция:

Вы ушли, как говорится, в мир иной.

Пустота, – летите, в звезды врезываясь…

Ни тебе аванса, ни пивной —

Трезвость.

Разумеется, я чересчур упрощаю, схематизирую и подчиняю мозговому отбору поэтическую работу. Конечно, процесс писания окольней, интуитивней. Но в основе работа все-таки ведется по такой схеме.

Первое четверостишие определяет весь дельнейший стих. Имея в руках такое четверостишие, я уже прикидываю, сколько таких нужно по данной теме и как их распределить для наилучшего эффекта (архитектоника стиха).

Тема большая и сложная, придется потратить на нее таких четверостиший, шестистиший да двухстиший-кирпичей штук 20–30.

Наработав приблизительно почти все эти кирпичи, я начинаю их примерять, ставя то на одно, то на другое место, прислушиваюсь, как они звучат, и стараясь представить себе производимое впечатление.

Попримерив и продумав, решаю: сначала надо заинтересовать всех слушателей двойственностью, при которой неизвестно, на чьей я стороне, затем надо отобрать Есенина у пользующихся его смертью в своих выгодах, надо выхватить его и обелить так, как этого не смогли его почитатели, «загоняющие в холм тупые рифмы». Окончательно надо завоевать сочувствие аудитории, обрушившись на опошливающих есенинскую работу, тем более что они опошливают и всякую другую, за какую бы ни взялись, – на всех этих Собиновых, быстро ведя слушателя уже легкими двухстрочиями. Завоевав аудиторию, выхватив у нее право на совершенное Есениным и вокруг его, неожиданно пустить слушателя по линии убеждения в полной нестоящести, незначительности и неинтересности есенинского конца, перефразировав его последние слова, придав им обратный смысл.

Примитивным рисуночком получится такая схема:

Имея основные глыбы четверостиший и составив общий архитектурный план, можно считать основную творческую работу выполненной.

Далее идет сравнительно легкая техническая обработка поэтической вещи.

Надо довести до предела выразительность стиха. Одно из больших средств выразительности – образ. Не основной образ-видение, который возникает в начале работы как первый туманный еще ответ на социальный заказ. Нет, я говорю о вспомогательных образах, помогающих вырастать этому главному. Этот образ – одно из всегдашних средств поэзии, и течения, как, например, имажинизм, делавшие его целью, обрекали себя, по существу, на разработку только одной из технических сторон поэзии.

Способы выделки образа бесконечны.

Один из примитивных способов делания образа – это сравнения. Первые мои вещи, например «Облако в штанах», были целиком построены на сравнениях – все «как, как и как». Не эта ли примитивность заставляет поздних ценителей считать «Облако» моим «кульминационным» стихом? В позднейших вещах и в моем «Есенине», конечно, эта примитивность выведена. Я нашел только одно сравнение: «утомительно и длинно, как Доронин».

Почему как Доронин, а не как расстояние до луны, например? Во-первых, взято сравнение из литературной жизни потому, что вся тема литераторская. А во-вторых – «Железный пахарь» (так, кажется?) длиннее дороги до луны, потому что дорога эта нереальна, а «Железный пахарь», к сожалению, реален, а затем дорога до луны показалась бы короче своей новизной, а 4000 строк Доронина поражают однообразием 16 тысяч раз виденного словесного и рифменного пейзажа. А затем – и образ должен быть тенденциозен, т. е., разрабатывая большую тему, надо и отдельные образишки, встречающиеся по пути, использовать для борьбы, для литературной агитации.

Распространеннейшим способом делания образа является также метафоризирование, т. е. перенос определений, являющихся до сего времени принадлежностью только некоторых вещей, и на другие слова, вещи, явления, понятия.

Например, метафоризирована строка:

И несут стихов заупокойный лом.

Мы знаем – железный лом, шоколадный лом. Но как определить поэтическую труху, оставшуюся непримененной, не нашедшей себе употребления после других поэтических работ? Конечно, это лом стихов, стиховный лом. Здесь это лом одного рода – заупокойного, это стихов заупокойных лом. Но так эту строку нельзя оставить, так как получается «заупокойных лом», «хлом», читающийся как «хлам» и искажающий этим так называемым сдвигом всю смысловую сторону стиха. Это очень частая небрежность.

Например, в лирическом стихотворении Уткина, помещенном недавно в «Прожекторе», есть строка:

не придет он так же вот,

как на зимние озера летний лебедь не придет.

Получается определенный «живот».

Наиболее эффектным является первая строка стиха, выпущенного Брюсовым в первые дни войны в журнале «Наши дни»:

Мы ветераны, мучат нас раны.

Этот сдвиг уничтожается, давая одновременно простейшее и наиболее четкое определение расстановкой слов —

стихов заупокойный лом.

Один из способов делания образа, наиболее применяемый мною в последнее время, это – создание самых фантастических событий – фактов, подчеркнутых гиперболой.

Чтобы врассыпную разбежался Коган,

встреченных увеча пиками усов.

Коган становится, таким образом, собирательным, что дает ему возможность бежать врассыпную, а усы превращаются в пики, а чтобы эту пиковость усугубить, валяются кругом искалеченные усами.

Способы образного построения варьируются (как и вся остальная стихотворная техника) в зависимости от пресыщенности читателя той или другой формой.

Может быть обратная образность, т. е. такая, которая не только не расширяет сказанного воображением, а, наоборот, старается втиснуть впечатление от слов в нарочно ограниченные рамки. Например, у моей старой поэмы «Война и мир»:

В гниющем вагоне на 40 человек —

4 ноги.

На таком цифровом образе построены многие из вещей Сельвинского.

Затем идет работа над отбором словесного материала. Надо точно учитывать среду, в которой развивается поэтическое произведение, чтобы чуждое этой среде слово не попало случайно.

Например, у меня была строка:

Вы такое, милый мой, умели.

«Милый мой» – фальшиво, во-первых, потому, что оно идет вразрез с суровой обличительной обработкой стиха; во-вторых, – этим словом никогда не пользовались мы в нашей поэтической среде. В-третьих, это – мелкое слово, употребляемое обычно в незначительных разговорах, применяемое скорее для затушевки чувства, чем для оттенения его; в-четвертых, – человеку, действительно размякшему от горести, свойственно прикрываться словом погрубее. Кроме того, это слово не определяет, что́ человек умел – что́ умели?

Что Есенин умел? Сейчас большой спрос, пристальный и восхищенный взгляд на его лирику: литературное же продвижение Есенина шло по линии так называемого литературного скандала (вещи не обидной, а весьма почтенной, являющейся отголоском, боковой линией знаменитых футуристических выступлений), а именно – эти скандалы были при жизни литературными вехами, этапами Есенина.

Как не подходило бы к нему при жизни:

Вы такое петь душе умели.

Есенин не пел (по существу он, конечно, цыгано-гитаристый, но его поэтическое спасение в том, что он хоть при жизни не так воспринимался и в его томах есть десяток и поэтически новых мест). Есенин не пел, он грубил, он загибал. Только после долгих размышлений я поставил это «загибать», как бы ни кривило такое слово воспитанников литературных публичных домов, весь день слушающих сплошные загибы и мечтающих в поэзии отвести душу на сиренях, персях, трелях, аккордах и ланитах. Без всяких комментариев приведу постепенную обработку слов в одной строке:

1) наши дни к веселью мало оборудованы;

2) наши дни под радость мало оборудованы;

3) наши дни под счастье мало оборудованы;

4) наша жизнь к веселью мало оборудована;

5) наша жизнь под радость мало оборудована;

6) наша жизнь под счастье мало оборудована;

7) для веселий планета наша мало оборудована;

8) для веселостей планета наша мало оборудована;

9) не особенно планета наша для веселий оборудована;

10) не особенно планета наша для веселья оборудована;

11) планетишка наша к удовольствиям не очень оборудована;

и, наконец, последняя, 12-я —

12) для веселия планета наша мало оборудована.

Я мог бы произнести целую защитительную речь в пользу последней из строк, но сейчас удовлетворюсь простым списыванием этих строк с черновика для демонстрирования, сколько надо работы класть на выделку нескольких слов.

К технической обработке относится и звуковое качество поэтической вещи – сочетания слова со словом. Эта «магия слов», это – «быть может, все в жизни лишь средство для ярко певучих стихов», эта звуковая сторона кажется также многим самоцелью поэзии, это опять-таки низведение поэзии до технической работы. Переборщенность созвучий, аллитераций и т. п. через минуту чтения создает впечатление пресыщенности.

Например, Бальмонт:

Я вольный ветер, я вечно вею,

волную волны… и т. д.

Дозировать аллитерацию надо до чрезвычайности осторожно и по возможности не выпирающими наружу повторами. Пример ясной аллитерации в моем есенинском стихе – строка:

Где он, бронзы звон или гранита грань…

Я прибегаю для аллитерации для обрамления, для еще большей подчеркнутости важного для меня слова. Можно прибегать к аллитерации для простой игры словами, для поэтической забавы; старые (для нас старые) поэты пользовались аллитерацией главным образом для мелодичности, для музыкальности слова и поэтому применяли часто наиболее для меня ненавистную аллитерацию – звукоподражательную. О таких способах аллитерирования я уже говорил, упоминая о рифме.

Конечно, не обязательно уснащать стих вычурными аллитерациями и сплошь его небывало зарифмовывать. Помните всегда, что режим экономии в искусстве – всегдашнее важнейшее правило каждого производства эстетических ценностей. Поэтому, сделав основную работу, о которой я говорил вначале, многие эстетические места и вычурности надо сознательно притушевывать для выигрыша блеска другими местами.

Можно, например, полурифмовать строки, связать не лезущий в ухо глагол с другим глаголом, чтобы подвести к блестящей громкогромыхающей рифме.

Этим лишний раз подчеркивается относительность всех правил писания стихов.

К технической работе относится и интонационная сторона поэтической работы.

Нельзя работать вещь для функционирования в безвоздушном пространстве или, как это часто бывает с поэзией, в чересчур воздушном.

Надо всегда иметь перед глазами аудиторию, к которой этот стих обращен. В особенности важно это сейчас, когда главный способ общения с массой – это эстрада, голос, непосредственная речь.

Надо в зависимости от аудитории брать интонацию убеждающую или просительную, приказывающую или вопрошающую.

Большинство моих вещей построено на разговорной интонации. Но, несмотря на обдуманность, и эти интонации не строго-настрого установленная вещь, а обращения сплошь да рядом меняются мной при чтении, в зависимости от состава аудитории. Так, например, печатный текст говорит немного безразлично, в расчете на квалифицированного читателя:

Надо вырвать радость у грядущих дней.

Иногда в эстрадном чтении я усиливаю эту строку до крика:

Лозунг:

вырви радость у грядущих дней!

Поэтому не стоит удивляться, если будет кем-нибудь и в напечатанном виде дано стихотворение с аранжировкой его на несколько различных настроений, с особыми выражениями на каждый случай.

Сделав стих, предназначенный для печати, надо учесть, как будет восприниматься напечатанное, именно как напечатанное. Надо принять во внимание среднесть читателя, надо всяческим образом приблизить читательское восприятие именно к той форме, которую хотел дать поэтической строке ее делатель. Наша обычная пунктуация с точками, с запятыми, вопросительными и восклицательными знаками чересчур бедна и маловыразительна по сравнению с оттенками эмоций, которые сейчас усложненный человек вкладывает в поэтическое произведение.

Размер и ритм вещи значительнее пунктуации, и они подчиняют себе пунктуацию, когда она берется по старому шаблону.

Все-таки все читают стих Алексея Толстого:

Шибанов молчал. Из пронзенной ноги

Кровь алым струилася током… —

как —

Шибанов молчал из пронзенной ноги…

Дальше:

Довольно, стыдно мне

Пред гордою полячкой унижаться… —

читается как провинциальный разговорчик:

Довольно стыдно мне…

Чтобы читалось так, как думал Пушкин, надо разделить строку так, как делаю я:

Довольно,

стыдно мне…

При таком делении на полустрочия ни смысловой, ни ритмической путаницы не будет. Раздел строчек часто диктуется и необходимостью вбить ритм безошибочно, так как наше конденсированное экономическое построение стиха часто заставляет выкидывать промежуточные слова и слоги, и если после этих слогов не сделать остановку, часто бо́льшую, чем между строками, то ритм оборвется.

Вот почему я пишу:

Пустота…

Летите,

в звезды врезываясь.

«Пустота» стоит отдельно, как единственное слово, характеризующее небесный пейзаж. «Летите» стоит отдельно, дабы не было повелительного наклонения: «Летите в звезды», и т. д.

Одним из серьезных моментов стиха, особенно тенденциозного, декламационного, является концовка. В эту концовку обычно ставятся удачнейшие строки стиха. Иногда весь стих переделываешь, чтобы только была оправдана такая перестановка.

В стихе о Есенине такой концовкой, естественно, явилась перефразировка последних есенинских строчек.

Они звучат так:

Есенинское —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Мое —

В этой жизни помирать нетрудно,

Сделать жизнь значительно трудней.

На всем протяжении моей работы всего стихотворения я все время думал об этих строках. Работая другие строки, я все время возвращался к этим – сознательно или бессознательно.

Забыть, что нужно сделать именно это, – невозможно никак, поэтому я не переписывал этих строк, а делал их наизусть (как раньше все и как теперь большинство из моих ударных стихотворений).

Поэтому не представляется возможным учесть количество переработок; во всяком случае, вариантов этих двух строк было не менее 50–60.

Бесконечно разнообразны способы технической обработки слова, говорить о них бесполезно, так как основа поэтической работы, как я неоднократно здесь упоминал, именно в изобретении способов этой обработки, и именно эти способы делают писателя профессионалом. Талмудисты поэзии, должно быть, поморщатся от этой моей книги, они любят давать готовые поэтические рецепты. Взять такое-то содержание, облечь его в поэтическую форму, ямб или хорей, зарифмовать кончики, подпустить аллитерацию, начинить образом – и стих готов.

Но это простое рукоделие кидают, будут кидать (и хорошо делают, что кидают) во все сорные корзины всех редакций.

Человеку, который в первый раз взял в руки перо и хочет через неделю писать стихи, такому моя книга не нужна.

Моя книга нужна человеку, который хочет, несмотря ни на какие препятствия, быть поэтом, человеку, который, зная, что поэзия – одно из труднейших производств, хочет осознать для себя и для передачи некоторые кажущиеся таинственными способы этого производства.

Вроде выводов:

1. Поэзия – производство. Труднейшее, сложнейшее, но производство.

2. Обучение поэтической работе – это не изучение изготовления определенного, ограниченного типа поэтических вещей, а изучение способов всякой поэтической работы, изучение производственных навыков, помогающих создавать новые.

3. Новизна, новизна материала и приема обязательна для каждого поэтического произведения.

4. Работа стихотворца должна вестись ежедневно для улучшения мастерства и для накопления поэтических заготовок.

5. Хорошая записная книжка и умение обращаться с нею важнее умения писать без ошибок подохшими размерами.

6. Не надо пускать в ход большой поэтический завод для выделки поэтических зажигалок. Надо отворачиваться от такой нерациональной поэтической мелочи. Надо браться за перо только тогда, когда нет иного способа говорить, кроме стиха. Надо вырабатывать готовые вещи только тогда, когда чувствуешь ясный социальный заказ.

7. Чтобы правильно понимать социальный заказ, поэт должен быть в центре дел и событий. Знание теории экономии, знание реального быта, внедрение в научную историю для поэта – в основной части работы – важней, чем схоластические учебнички молящихся на старье профессоров-идеалистов.

8. Для лучшего выполнения социального заказа надо быть передовым своего класса, надо вместе с классом вести борьбу на всех фронтах. Надо разбить вдребезги сказку об аполитичном искусстве. Эта старая сказка возникает сейчас в новом виде под прикрытием болтовни о «широких эпических полотнах» (сначала эпический, потом объективный и, наконец, беспартийный), о большом стиле (сначала большой, потом возвышенный и, наконец, небесный) и т. д. и т. д.

9. Только производственное отношение к искусству уничтожит случайность, беспринципность вкусов, индивидуализм оценок. Только производственное отношение поставит в ряд различные виды литературного труда: и стих, и рабкоровскую заметку. Вместо мистических рассуждений на поэтическую тему даст возможность точно подойти к назревшему вопросу поэтической тарификации и квалификации.

10. Нельзя придавать выделке, так называемой технической обработке, самодовлеющую ценность. Но именно эта выделка делает поэтическое произведение годным к употреблению. Только разница в этих способах обработки делает разницу между поэтами, только знание, усовершенствование, накопление, разноображивание литературных приемов делает человека профессионалом-писателем.

11. Бытовая поэтическая обстановка так же влияет на создание настоящего произведения, как и все другие факторы. Слово «богема» стало нарицательным для всякой художественно-обывательской бытовщины. К сожалению, борьба эта часто велась со словом, и только со словом. Реально налицо атмосфера старого литературного индивидуального карьеризма, мелких злобных кружковых интересов, взаимное подсиживание, подмена понятия «поэтический» понятием «расхлябанный», «подвыпивший», «забулдыга» и т. д. Даже одежа поэта, даже его домашний разговор с женой должен быть иным, определяемым всем его поэтическим производством.

12. Мы, лефы, никогда не говорим, что мы единственные обладатели секретов поэтического творчества. Но мы единственные, которые хотим вскрыть эти секреты, единственные, которые не хотят творчество спекулятивно окружить художественно-религиозным поклонением.

Моя попытка – слабая попытка одиночки, только пользующегося теоретическими работами моих товарищей словесников.

Надо, чтобы эти словесники перевели свою работу на современный материал и непосредственно помогли дальнейшей поэтической работе.

Мало этого.

Надо, чтоб органы просвещения масс перетряхнули преподавание эстетического старья.

[1926]

Стихи о поэзии

Кофта фата

Я сошью себе черные штаны

из бархата голоса моего.

Желтую кофту из трех аршин заката.

По Невскому мира, по лощеным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:

«Ты зеленые весны идешь насиловать!»

Я брошу солнцу, нагло осклабившись:

«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубо́,

а земля мне любовница в этой праздничной чистке,

я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бо,

и острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие мое мясо, и эта

девушка, смотрящая на меня, как на брата,

закидайте улыбками меня, поэта, —

я цветами нашью их мне на кофту фата!

Послание пролетарским поэтам

Товарищи,

позвольте

без позы,

без маски —

как старший товарищ,

неглупый и чуткий,

поразговариваю с вами,

товарищ Безыменский,

товарищ Светлов,

товарищ Уткин.

Мы спорим,

аж глотки просят лужения,

мы

задыхаемся

от эстрадных побед,

а у меня к вам, товарищи,

деловое предложение:

давайте,

устроим

веселый обед!

Расстелим внизу

комплименты ковровые,

если зуб на кого —

отпилим зуб;

розданные

Луначарским

венки лавровые —

сложим

в общий

товарищеский суп.

Решим,

что все

по-своему правы.

Каждый поет

по своему

голоску!

Разрежем

общую курицу славы

и каждому

выдадим

по равному куску.

Бросим

друг другу

шпильки подсовывать,

разведем

изысканный

словесный ажур.

А когда мне

товарищи

предоставят слово —

я это слово возьму

и скажу:

– Я кажусь вам

академиком

с большим задом,

один, мол, я

жрец

поэзий непролазных.

А мне

в действительности

единственное надо —

чтоб больше поэтов

хороших

и разных.

Многие

пользуются

напосто́вской тряскою,

с тем

чтоб себя

обозвать получше.

– Мы, мол, единственные,

мы пролетарские… —

А я, по-вашему, что —

валютчик?

Я

по существу

мастеровой, братцы,

не люблю я

этой

философии ну́довой.

Засучу рукавчики:

работать?

драться?

Сделай одолжение,

а ну́, давай!

Есть

перед нами

огромная работа —

каждому человеку

нужное стихачество.

Давайте работать

до седьмого пота

над поднятием количества,

над улучшением качества.

Я меряю

по коммуне

стихов сорта,

в коммуну

душа

потому влюблена,

что коммуна,

по-моему,

огромная высота,

что коммуна,

по-моему,

глубочайшая глубина.

А в поэзии

нет

ни друзей,

ни родных,

по протекции

не свяжешь

рифм лычки́.

Оставим

распределение

орденов и наградных,

бросим, товарищи,

наклеивать ярлычки.

Не хочу

похвастать

мыслью новенькой,

но по-моему —

утверждаю без авторской спеси —

коммуна —

это место,

где исчезнут чиновники

и где будет

много

стихов и песен.

Стоит

изумиться

рифмочек парой нам —

мы

почитаем поэтика гением.

Одного

называют

красным Байроном,

другого —

самым красным Гейнем.

Одного боюсь —

за вас и сам, —

чтоб не обмелели

наши души,

чтоб мы

не возвели

в коммунистический сан

плоскость раешников

и ерунду частушек.

Мы духом одно,

понимаете сами:

по линии сердца

нет раздела.

Если

вы не за нас,

а мы

не с вами,

то черта ль

нам

остается делать?

А если я

вас

когда-нибудь крою

и на вас

замахивается

перо-рука,

то я, как говорится,

добыл это кровью,

я

больше вашего

рифмы строгал.

Товарищи,

бросим

замашки торгашьи

– моя, мол, поэзия —

мой лабаз! —

всё, что я сделал,

всё это ваше —

рифмы,

темы,

дикция,

бас!

Что может быть

капризней славы

и пепельней?

В гроб, что ли,

брать,

когда умру?

Наплевать мне, товарищи,

в высшей степени

на деньги,

на славу

и на прочую муру!

Чем нам

делить

поэтическую власть,

сгрудим

нежность слов

и слова-бичи,

и давайте

без завистей

и без фамилий

класть

в коммунову стройку

слова-кирпичи.

Давайте,

товарищи,

шагать в ногу.

Нам не надо

брюзжащего

лысого парика!

А ругаться захочется —

врагов много

по другую сторону

красных баррикад.

Разговор с фининспектором о поэзии

Гражданин фининспектор!

Простите за беспокойство.

Спасибо…

не тревожтесь…

я постою…

У меня к вам

дело

деликатного свойства:

о месте

поэта

в рабочем строю.

В ряду

имеющих

лабазы и угодья

и я обложен

и должен караться.

Вы требуете

с меня

пятьсот в полугодие

и двадцать пять

за неподачу деклараций.

Труд мой

любому

труду

родствен.

Взгляните —

сколько я потерял,

какие

издержки

в моем производстве

и сколько тратится

на материал.

Вам,

конечно, известно

явление «рифмы».

Скажем,

строчка

окончилась словом

«отца»,

и тогда

через строчку,

слога повторив, мы

ставим

какое-нибудь:

ламцадрица-ца́.

Говоря по-вашему,

рифма —

вексель.

Учесть через строчку! —

вот распоряжение.

И ищешь

мелочишку суффиксов и флексий

в пустующей кассе

склонений

и спряжений.

Начнешь это

слово

в строчку всовывать,

а оно не лезет —

нажал и сломал.

Гражданин фининспектор,

честное слово,

поэту

в копеечку влетают слова.

Говоря по-нашему,

рифма —

бочка.

Бочка с динамитом.

Строчка —

фитиль.

Строка додымит,

взрывается строчка, —

и город

на воздух

строфой летит.

Где найдешь,

на какой тариф,

рифмы,

чтоб враз убивали, нацелясь?

Может,

пяток

небывалых рифм

только и остался

что в Венецуэле.

И тянет

меня

в холода и в зной.

Бросаюсь,

опутан в авансы и в займы я.

Гражданин,

учтите билет проездной!

– Поэзия

– вся! —

езда в незнаемое.

Поэзия —

та же добыча радия.

В грамм добыча,

в год труды.

Изводишь

единого слова ради

тысячи тонн

словесной руды.

Но как

испепеляюще

слов этих жжение

рядом

с тлением

слова-сырца.

Эти слова

приводят в движение

тысячи лет

миллионов сердца.

Конечно,

различны поэтов сорта.

У скольких поэтов

легкость руки!

Тянет,

как фокусник,

строчку изо рта

и у себя

и у других.

Что говорить

о лирических кастратах?!

Строчку

чужую

вставит – и рад.

Это

обычное

воровство и растрата

среди охвативших страну растрат.

Эти

сегодня

стихи и оды,

в аплодисментах

ревомые ревмя,

войдут

в историю

как накладные расходы

на сделанное

нами —

двумя или тремя.

Пуд,

как говорится,

соли столовой

съешь

и сотней папирос клуби,

чтобы

добыть

драгоценное слово

из артезианских

людских глубин.

И сразу

ниже

налога рост.

Скиньте

с обложенья

нуля колесо!

Рубль девяносто

сотня папирос,

рубль шестьдесят

столовая соль.

В вашей анкете

вопросов масса:

– Были выезды?

Или выездов нет? —

А что,

если я

десяток пегасов

загнал

за последние

15 лет?!

У вас —

в мое положение войдите —

про слуг

и имущество

с этого угла.

А что,

если я

народа водитель

и одновреме́нно —

народный слуга?

Класс

гласит

из слова из нашего,

а мы,

пролетарии,

двигатели пера.

Машину

души

с годами изнашиваешь.

Говорят:

– в архив,

исписался,

пора! —

Все меньше любится,

все меньше дерзается,

и лоб мой

время

с разбега круши́т.

Приходит

страшнейшая из амортизаций —

амортизация

сердца и души.

И когда

это солнце

разжиревшим боровом

взойдет

над грядущим

без нищих и калек, —

я

уже

сгнию,

умерший под забором,

рядом

с десятком

моих коллег.

Подведите

мой

посмертный баланс!

Я утверждаю

и – знаю – не налгу:

на фоне

сегодняшних

дельцов и пролаз

я буду

– один! —

в непролазном долгу.

Долг наш —

реветь

медногорлой сиреной

в тумане мещанья,

у бурь в кипеньи.

Поэт

всегда

должник вселенной,

платящий

на гóре

проценты

и пени,

Я

в долгу

перед Бродвейской лампионией,

перед вами,

багдадские небеса,

перед Красной Армией,

перед вишнями Японии —

перед всем,

про что

не успел написать.

А зачем

вообще

эта шапка Сене?

Чтобы – целься рифмой

и ритмом ярись?

Слово поэта —

ваше воскресение,

ваше бессмертие,

гражданин канцелярист.

Через столетья

в бумажной раме

возьми строку

и время верни!

И встанет

день этот

с фининспекторами,

с блеском чудес

и с вонью чернил.

Сегодняшних дней убежденный житель,

выправьте

в энкапеэс

на бессмертье билет

и, высчитав

действие стихов,

разложите

заработок мой

на триста лет!

Но сила поэта

не только в этом,

что, вас

вспоминая,

в грядущем икнут.

Нет!

И сегодня

рифма поэта —

ласка

и лозунг,

и штык,

и кнут.

Гражданин фининспектор,

я выплачу пять,

все

нули

у цифры скрестя!

Я

по праву

требую пядь

в ряду

беднейших

рабочих и крестьян.

А если

вам кажется,

что всего дело́в —

это пользоваться

чужими словесами,

то вот вам,

товарищи,

мое стило́,

и можете

писать

сами!

Сергею Есенину

Вы ушли,

как говорится,

в мир в иной.

Пустота…

Летите,

в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,

это

не насмешка.

В горле

горе комом —

не смешок.

Вижу —

взрезанной рукой помешкав,

собственных

костей

качаете мешок.

– Прекратите!

Бросьте!

Вы в своем уме ли?

Дать,

чтоб щеки

заливал

смертельный мел?!

Вы ж

такое

загибать умели,

что другой

на свете

не умел.

Почему?

Зачем?

Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

– Этому вина

то…

да сё…

а главное,

что смычки мало,

в результате

много пива и вина. —

Дескать,

заменить бы вам

богему

классом,

класс влиял на вас,

и было б не до драк.

Ну, а класс-то

жажду

заливает квасом?

Класс – он тоже

выпить не дурак.

Дескать,

к вам приставить бы

кого из напосто2в —

стали б

содержанием

премного одарённей.

Вы бы

в день

писали

строк по сто́,

утомительно

и длинно,

как Доронин.

А по-моему,

осуществись

такая бредь,

на себя бы

раньше наложили руки.

Лучше уж

от водки умереть,

чем от скуки!

Не откроют

нам

причин потери

ни петля,

ни ножик перочинный.

Может,

окажись

чернила в «Англетере»,

вены

резать

не было б причины.

Подражатели обрадовались:

бис!

Над собою

чуть не взвод

расправу учинил.

Почему же

увеличивать

число самоубийств?

Лучше

увеличь

изготовление чернил!

Навсегда

теперь

язык

в зубах затворится.

Тяжело

и неуместно

разводить мистерии.

У народа,

у языкотворца,

умер

звонкий

забулдыга подмастерье.

И несут

стихов заупокойный лом,

с прошлых

с похорон

не переделавши почти.

В холм

тупые рифмы

загонять колом —

разве так

поэта

надо бы почтить?

Вам

и памятник еще не слит, —

где он,

бронзы звон

или гранита грань? —

а к решеткам памяти

уже

понанесли

посвящений

и воспоминаний дрянь.

Ваше имя

в платочки рассоплено,

ваше слово

слюнявит Собинов

и выводит

под березкой дохлой —

«Ни слова,

о дру-уг мой,

ни вздо-о-о-о-ха.»

Эх,

поговорить бы и́наче

с этим самым

с Леонидом Лоэнгринычем!

Встать бы здесь

гремящим скандалистом:

– Не позволю

мямлить стих

и мять! —

Оглушить бы

их

трехпалым свистом

в бабушку

и в бога душу мать!

Чтобы разнеслась

бездарнейшая по́гань,

раздувая

темь

пиджачных парусов,

чтобы

врассыпную

разбежался Коган,

встреченных

увеча

пиками усов.

Дрянь

пока что

мало поредела.

Дела много —

только поспевать.

Надо

жизнь

сначала переделать,

переделав —

можно воспевать.

Это время —

трудновато для пера,

но скажите

вы,

калеки и калекши,

где,

когда,

какой великий выбирал

путь,

чтобы протоптанней

и легше?

Слово —

полководец

человечьей силы.

Марш!

Чтоб время

сзади

ядрами рвалось.

К старым дням

чтоб ветром

относило

только

путаницу волос.

Для веселия

планета наша

мало оборудована.

Надо

вырвать

радость

у грядущих дней.

В этой жизни

помереть

не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней.

Библиография

Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: ГИХЛ, 1955–1961.

Маяковский В. В. Полное собрание произведений. В 20 т. М.: Наука, 2013–.

Антипова Г. А. Маяковский: я еду удивлять! М.: Лингвистика: Бослен, 2021.

Баян В. Маяковский в первой олимпиаде футуристов // Арион. 1997. № 1.

Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2011.

Бурлюк Д. Д. Фрагменты из воспоминания футуриста. СПб.: Пушкинский фонд, 1994.

Владимир Маяковский глазами современниц / сост. В. Н. Терехина. Изд. перераб. и доп. СПб.: Росток, 2014.

Жевержеев Л. И. Воспоминания // Маяковскому: Сборник воспоминаний и статей. Л.: Художественная литература, 1940.

Иванов Е. П. Маяковский в молодости: Очерки и воспоминания // Наше наследие. 2018. № 126.

Из истории советской литературы 1920–1930 гг.: Новые материалы и исследования. М.: Наука, 1983. (Литературное наследство. Т. 93).

«Имя этой теме: любовь!»: Современницы о Маяковском / сост. В. [В.] Катаняна. М.: Дружба народов, 1993.

Каменский В. В. Жизнь с Маяковским. М.: Художественная литература, 1940.

Карабчиевский Ю. А. Воскресение Маяковского. München: Страна и мир, 1985.

Кассиль Л. А. Маяковский – сам. М.: Детгиз, 1963.

Катаев В. П. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Художественная литература, 1983–1986. Т. 6–7.

Катанян В. А. Маяковский: хроника жизни и деятельности. Изд. 5-е, доп. М.: Советский писатель, 1985.

Катанян В. В. Прикосновение к идолам. М.: Вагриус, 1997.

Квятковский А. П. Поэтический словарь. Изд. 3-е, испр. и доп. М.: РГГУ, 1993.

Кручёных А. Е. К истории русского футуризма: Воспоминания и документы. М.: Гилея, 2006.

Кэмрад С. С. Маяковский в Америке. М.: Советский писатель, 1970.

Лавут П. И. Маяковский едет по Союзу. М.: Советская Россия, 1969.

Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Л.: Советский писатель, 1989.

Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Л.: Просвещение, 1972.

Любовь это сердце всего: В. В. Маяковский, Л. Ю. Брик: переписка 1915–1930. М.: Книга, 1991.

Маяковский без глянца: [сост. П. Фокин, Д. Тимофеев]. СПб.: Амфора, 2008.

Маяковский в воспоминаниях родных и друзей. М.: Московский рабочий, 1968.

В. Маяковский в воспоминаниях современников. М.: ГИХЛ, 1963.

В. В. Маяковский: каталог прижизненных изданий / сост. Г. А. Антипова. М.: ГММ, 2009.

Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М.: Московский рабочий, 1990.

Олеша Ю. К. Ни дня без строчки. М.: Советская Россия, 1965.

Описание документальных материалов В. В. Маяковского, находящихся в государственных хранилищах. Вып. 3. М.: Политическая энциклопедия, 2013.

Пастернак А. Л. Воспоминания. М.: Прогресс-Традиция, 2002.

Пастернак Б. Л. Охранная грамота // Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений. В 11 т. М.: СЛОВО/SLOVO, 2003–2005. Т. 3.

Прокофьев С. С. Дневник. Т. 2 (1919–1933). Париж: sprkfv, 2002.

Самойлов Д. С. Книга о русской рифме. М.: Время, 2005.

Северянин И. Заметки о Маяковском // Северянин И. Сочинения. В 5 т. СПб.: Logos, 2005. Т. 5.

Советский художественный авангард: Инскрипты книжного собрания РГАЛИ: [каталог]. Вып. 1 / сост. Л. Я. Дворникова. М.: Рудомино, 2012.

ТАТА (Татьяна Яковлева). М.: [ГММ], 2003.

Томпсон П. Дж. Маяковский на Манхэттене. М.: ИМЛИ РАН, 2003.

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Советский писатель, 1990.

Чуковский К. И. Собрание сочинений. В 15 т. М.: Агентство ФТМ, 2012–2013.

Якобсон Р. О. Будетлянин науки: Воспоминания, письма, статьи, стихи, проза. М.: Гилея, 2012.

Янгфельдт Б. Ставка – жизнь: Владимир Маяковский и его круг. М.: КоЛибри, 2009.

Content

Галина Антипова
Не таковский Маяковский! Игры речетворца

Игры, в которые играл Маяковский

Процесс и правила игры

Несерьезная игра с серьезным лицом

Игра мальчишки

Игра ради игры

Игра с чужим словом

Игра за игрой

Игра с любимыми

Игра с товарищами

Игра с противниками

Игра на публику

Игры по разным поводам

Конец игры

Результат игры

Как делать стихи?

Стихи о поэзии

Кофта фата

Послание пролетарским поэтам

Разговор с фининспектором о поэзии

Сергею Есенину

Библиография