Татьяна Бронзова

Венера в русских мехах

© Бронзова Т., 2009

© Разумов И., иллюстрации и художественное оформление, 2009

* * *

Все, что есть на этой земле – это ТЫ!

А не станет ТЕБЯ, не станет меня.

Потому, что все, что есть для меня

В этой жизни моей – это ТЫ.

Пролог

10 июня 1990 года самолет «Аэрофлота» приземлился в аэропорту «Шарль де Голль» и, медленно сбавляя скорость, мягко покатился по посадочной полосе к месту высадки. Пассажиры аплодировали мастерству пилота, благополучно доставившего их из Москвы в Париж. Не дожидаясь команды стюардесс, многие из них уже отстегивали пристяжные ремни и, хлопая дверцами полок, вытаскивали свою ручную кладь в предвкушении встречи с французской столицей.

– Просим пассажиров оставаться в креслах до полной остановки самолета. Пожалуйста, займите свои места, – взывала по радиосвязи бортпроводница на русском и французском языках.

Нехотя все стали опять рассаживаться.

Пассажиры первого класса в своем стремлении к скорой высадке из самолета ничем не отличались от остальных.

– Димочка! Вернись ко мне. Быстро! – молодая полная женщина, блистая огромными бриллиантами, отдавала команды малышу лет четырех, убежавшему по проходу между креслами.

– Что же вы, мадам, отпускаете ребенка, когда самолет находится еще в движении! – игриво проговорил с французским акцентом сидевший в соседнем ряду дородный мужчина в дорогом сером твидовом костюме.

– Не ваше дело, – огрызнулась «бриллиантовая».

Француз, явно не ожидавший такого резкого тона, обиженно поджал губы и, отвернувшись к иллюминатору, подумал про себя: «У этих новых русских никакого воспитания».

– Пожалуйста, посадите ребенка на место, – услышал он и, обернувшись, увидел, как стюардесса передает с рук на руки мамаше сбежавшего Димочку.

– Не указывайте, что мне делать. Если захочу, куплю весь ваш самолет и будете передо мной плясать! – наглым тоном парировала та, сверкая бриллиантами.

– Пожалуйста, посадите ребенка на место, – тихо повторила стюардесса, натужно улыбаясь, чтобы не потерять «лицо компании».

– Принесите ребенку кока-колы и прекратите указывать мне, как я должна поступать. Делайте то, что я вам говорю. Я плачу за этот первый класс такие деньги, что вы не смеете мне делать замечания, – почти срываясь на крик, нервно произнесла «бриллиантовая» дамочка.

Стюардесса, еле сдерживаясь, чтобы не ответить хамоватой пассажирке, пошла за кока-колой для ребенка. В последнее время на борту часто попадались подобные люди. Еще недавно ничего не имеющие кроме, может быть, десяти классов образования, а теперь по уши упакованные в бриллианты, с кредитными картами, на счетах которых значились цифры со многими нулями в долларовом эквиваленте, они считали, что им принадлежит весь мир, а все остальные – только малые песчинки, которые существуют исключительно для того, чтобы им прислуживать.

Вероника отстегнула ремни безопасности и хотела было привстать, чтобы защитить стюардессу от наглости женщины, но профессор Лямин, сидящий рядом, властным движением руки усадил ее обратно в кресло.

– Виктория Васильевна, не вмешивайтесь. Нарветесь только на очередное хамство. Эти нувориши абсолютно несносны. Разве мало мы с вами встречаемся с подобными в нашей клинике?

Вероника тяжело вздохнула и, утвердительно тряхнув головой, послушно села.

– Больше всего на свете ненавижу хамов, – тихо произнесла она.

Вероника впервые летела первым классом, равно как и вообще за границу. Профессор Лямин, руководитель института кардиологии, в котором она работала, импозантный, с густой седой шевелюрой, недавно переживший свой семидесятилетний юбилей, выглядел моложе своих лет.

– Виктория Васильевна, а ведь вы в первый раз в Париже? – обратился он к ней, отстегнув ремни и блаженно потянувшись в кресле.

– Да. Но хотя я никогда здесь не была, с этим городом у меня много связано.

– Странно, – Лямин посмотрел внимательно на Веронику. – Связывает хорошее или плохое?

– Никогда не задумывалась над таким вопросом, Константин Петрович, – ответила Вероника и слегка улыбнулась. – Пожалуй, и хорошее, и плохое. Все вместе.

– А вы загадочная женщина, Виктория Васильевна, – Лямин взял ее за кисть. – Будь я помоложе, влюбился бы в вас.

– А как же Елена Сергеевна? – мягким движением высвободив руку, засмеялась Вероника.

– Ну, это я так, теоретически, – усмехнулся Лямин и с сожалением вздохнул. – Поскольку моложе я не стану!

«Отстегните пристяжные ремни и приготовьтесь к выходу из самолета. Первыми выходят пассажиры экономического класса. Пассажиры первого и бизнес-класса будут приглашены дополнительно», – объявила стюардесса и повторила по-французски.

Пассажиры эконом-класса, уже давно отстегнувшиеся, толпились в проходе.

– Странное распоряжение! – удивился Лямин.

– Это по какому праву эконом-класс выходит раньше первого? – крикнула скандальным голосом «бриллиантовая».

– Иначе нарушится балансировка, – спокойно ответила ей стюардесса.

– А… – протянула удовлетворенная ответом «бриллиантовая». Незнакомое слово «балансировка» подействовало на нее магически.

– Что ж, посидим. Подождем, – пробурчал себе под нос Лямин.

Когда они вышли в зал прилета, то немедленно увидели человека, высоко державшего плакат, на котором было написано по-английски: «Международная конференция кардиологов. Господин ЛЯМИН, госпожа ВОРОНЦОВА».

– Это за нами, – констатировал очевидное профессор.

Гостиница располагалась в центре Парижа. В холле велась регистрация прибывавших специалистов. Кто-то кому-то радостно пожимал руки, раздавалась разноязыкая речь, и, несмотря на то, что люди были все солидные, в холле царила шумная суета от их веселых и громких возгласов. Зарегистрировавшись и получив все необходимые бумаги на конференцию, Вероника поднялась к себе в номер и подошла к окну. Оно выходило на довольно широкую улицу: неслись машины, между ними сновали мотороллеры, по тротуару спешили куда-то люди, обходя столики уличных кафе, заполненных любителями не спеша выпить кофе, поболтать, выкурить сигарету. Яркое июньское солнце палило в полдень нещадно.

«Париж – это праздник, который всегда с тобой», – вспомнились ей слова Хемингуэя.

Она решила, что должна немедленно увидеть этот город, который манил ее к себе столько лет. Сюда были устремлены все ее помыслы, сюда рвалась душа. Где-то здесь живет человек, которого она так любила! Что теперь это за чувство? Может быть, только воспоминания любви? Ведь прошло двадцать лет. Долгих двадцать лет. Жизнь поступила с ними жестоко. Она развела их и не позволила больше встретиться. Он ходит по этим улицам, сидит в этих кафе. Вдруг Вероника увидит его! Узнают ли они друг друга? Обрадуется ли он встрече? Наверняка уже женат и окружен детишками. Небывалое волнение охватило ее. Отбросив тревожные мысли, Вероника быстро покинула номер и вышла из гостиницы. Куда идти? Направо или налево? Подчиняясь внезапному импульсу, она пошла налево и очутилась на большой улице. «Шанзелизе», – прочитала она и, увидев не очень далеко Триумфальную арку, радостно направилась к ней. Дойдя до подземного перехода, Вероника решила перейти на теневую сторону, спасаясь от ярких солнечных лучей. Выйдя из прохладной подземки, она оказалась прямо напротив мехового магазина. Над входом висела вывеска «ВИКТОРИЯ». Огромная витрина манила красивыми, изящными шубками на манекенах, а в центре стояла статуя Венеры. У ее ног веером лежали соболиные шкурки, одна из них красовалась на шее. Как вкопанная, Вероника встала напротив и не могла сделать больше ни шагу. Ноги сделались ватными, сердце выпрыгивало из груди, чувство нежности и любовной неги разлилось по всему телу.

Николя! Неужели это Николя? Только он мог накинуть на плечи Венеры соболя. Только он мог назвать магазин «Виктория»! Он выполнил свои обещания?! Ощущения двадцатилетней давности вернулись к ней, как будто все происходило вчера. Она четко ощутила прикосновение его рук, вспомнила нежность в его глазах, от которой кружилась голова, и увидела его улыбку совсем рядом. Нет, не воспоминания любви терзали ее эти долгие годы! Сама любовь. Она любит его! Любит так же страстно, как тогда!

Часть первая. Виктория

Глава 1

Вероника, или, как ее записали в свидетельстве о рождении, Виктория, родилась в Ленинграде ранним январским утром 1952 года в семье потомственного врача Василия Алексеевича Воронцова.

Его отец, Алексей Петрович, талантливый хирург, руководил кафедрой медицинского института, мать, Екатерина Михайловна, преподавала французский язык. Успешно окончив школу, Василий поступил в медицинский, начав таким образом претворять в жизнь свою самую большую мечту: стать хирургом, как отец. Счастливое время оборвалось через год, в июне сорок первого. Грянула война. Сначала на фронт ушел Алексей Петрович. Он командовал полевым госпиталем и, когда Василия в начале второго курса призвали в армию, попросил определить сына под свое начало.

Екатерина Михайловна уехала из осажденного Ленинграда на Урал, где в небольшом городке жила ее двоюродная сестра. Все долгие военные годы она ждала вестей с фронта. То, что Василий находится рядом с отцом, утешало ее. Ей казалось, что так их сын защищен. Наконец наши войска прорвали блокаду Ленинграда и погнали немцев на запад.

– Пора возвращаться домой, – решила Екатерина Михайловна.

Летом сорок четвертого в тревоге и волнении стояла она перед зданием Московского вокзала в родном городе. Добралась до Сенной площади и пошла торопливо, насколько позволяла тяжесть чемодана, до поворота на Казначейскую улицу, и только убедившись, что все дома целые, облегченно перевела дух. Ни одна бомба не залетела в этот квартал. Она поставила чемодан на тротуар и несколько минут разминала затекшие пальцы. Потом, подхватив свою ношу, Екатерина Михайловна заспешила к своему подъезду. Она так соскучилась по дорогим ее сердцу вещам, напоминавшим ей о счастливой семейной жизни до войны. Однако в квартире ее ожидали большие перемены.

Когда она открыла своим ключом входную дверь, то увидела женщину, которая направлялась в кухню. Незнакомка остановилась и также в недоумении уставилась на Екатерину Михайловну.

– Вы кто? – изумленно спросила Воронцова.

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответила женщина.

В это время из комнаты около ванной выскочил мальчик лет девяти.

– Мама, я гулять, – буркнул он и, прошмыгнув мимо Екатерины Михайловны, побежал вниз по лестнице.

– Миша! Чтобы со двора ни шагу! – крикнула ему вслед женщина.

Оказалось, что в квартире, где Воронцовы жили одни до войны, теперь поселились еще две семьи из разбомбленного дома по Садовой улице. Небольшую комнату, рядом с кухней, заняла молодая женщина. Комнату побольше, около ванной, отдали Марии Дмитриевне с девятилетним сыном Мишей, а семье Воронцовых оставили две большие смежные комнаты. Екатерина Михайловна приняла все как данность и только молилась, чтобы живыми и невредимыми вернулись с фронта ее муж и сын. Горе ворвалось к ней ранним утром в декабре сорок четвертого. Она слегка простыла и лежала с небольшой температурой. Раздался звонок в дверь. Екатерина Михайловна услышала шаркающие шаги соседки Марии Дмитриевны, какие-то голоса, звук захлопнувшейся входной двери, и… полная тишина. Екатерина Михайловна даже подумала, что соседка тоже куда-то ушла. Но вот дверь комнаты приоткрылась:

– Екатерина Михайловна, можно?

– Конечно Мария, входи! Что там? Случилось что? – тревожно спросила она.

В глазах соседки была скорбь, а в руках она держала листок. Екатерина Михайловна села на кровати. Болью пронзила ее догадка.

– Похоронка? – глухо спросила она. – Кто?

– Алексей Петрович Воронцов, – с дрожью в голосе прочитала Мария.

– А Василий? – еле слышно задала вопрос Екатерина Михайловна.

– Про Василия ничего нет, – также тихо ответила соседка.

Екатерина Михайловна прошла к шкафу, достала лежавшую икону, установила в углу на столике, поставила рядом канделябр со свечой.

– Я сейчас, я быстро, за спичками, – рванула к дверям Мария Дмитриевна.

– Не надо. У меня есть, – прошептала Екатерина Михайловна.

Она зажгла свечу, встала на колени и начала молиться. Молилась она за упокой души своего горячо любимого мужа и за спасение своего единственного сына.

Мария тихо вышла, чтобы оставить ее наедине с Богом, но дверь не закрыла. Мало ли что…

Вся жизнь Екатерины Михайловны теперь сосредоточилась на сыне. Каждое утро и перед сном молилась она, чтобы Господь вернул его живым. И Господь услышал ее. Василий выжил и пришел с фронта в чине капитана медицинской службы. Отец и война научили его многому. Он стал первоклассным хирургом без диплома.

В пятьдесят первом году сын привел в дом девушку.

– Знакомься, мама. Это Надя. Мы решили расписаться.

Екатерина Михайловна растерялась:

– И когда же?

– В эту субботу, – ответил Василий, восторженно поглядывая на Надежду.

…Свадьбу сыграли более чем скромную: из гостей только свидетели с обеих сторон да соседи. Екатерина Михайловна перешла жить в проходную комнату, свою отдала молодоженам.

Надежда тоже была врачом и работала в одной больнице с Василием. Девушка Екатерине Воронцовой понравилась, хотя чувство ревности все-таки у нее порой возникало. Через год родилась Вероника, и Екатерина Михайловна не могла малышке нарадоваться. Став бабушкой, оставила школу, оформила пенсию и полностью посвятила себя домашним хлопотам. Василий с Надеждой допоздна пропадали в больнице. Возвращались они зачастую, когда дочка уже спала. Воспитанием занималась Екатерина Михайловна.

Вероника росла красивой, смышленой девочкой. С раннего детства она знала, что в стране, в которой растет, не все можно говорить при людях. К семи годам, когда пришло время идти в школу, она благодаря бабушке по-французски говорила так же хорошо, как и по-русски, но только с бабушкой или отцом и когда их не слышат посторонние.

– Не надо, чтобы другие знали, что ты понимаешь другой язык.

– Почему?

– Потому, что другие подумают, что ты умнее их и захотят тебя сослать в неведомые края за кудыкину гору!

– А как же я буду учиться в школе? Я хочу учиться на пятерки. Значит, если я буду умной, меня захотят сослать?

– Нет, дорогая, быть умной не значит быть умнее. Учиться на пятерки – это можно. Это даже очень хорошо. А вот другой язык знать – плохо. Есть такие люди, которые сразу думают: а зачем этот человек знает другой язык? Может, он шпион?

– Ну, какой же я шпион? Мне только шесть лет.

– Тогда они подумают: а кто тебя научил говорить на другом языке? Бабушка? А зачем она тебя научила? Может, она шпионка? И тогда меня заберут и сошлют за кудыкину гору.

– Что ты, бабушка! – испугалась маленькая Вероника. – Я ни за что никому не скажу, что говорю по-французски.

Учиться Веронику отдали в школу, где изучали английский. Учебники, соответствовали какому-то странному адаптированному английскому, на котором не говорил ни один англичанин, и потому в великой стране будущего коммунизма мало кто владел иностранными языками. И действительно, зачем? За границу ездили единицы и только по спецразрешениям, книги иностранных авторов допускались только те, которые были одобрены советской цензурой. Между Советским Союзом и остальным миром был возведен «железный занавес». Руководители государства считали: чем меньше людей владеют другими языками, тем спокойнее. Так жила Страна Советов, и не надо было в ней выделяться особыми талантами. Себе же во вред.

С самого раннего детства Вероника играла в «пациента и доктора». Она лечила своих кукол, подруг, бабушку и папу с мамой. Вопрос о том, куда поступать после школы, не стоял. Она была уверена, что обязательно будет врачом – как дед, которого она не знала, но о котором ей так много рассказывала бабушка, как ее отец и мать, которые очень любили свою профессию и были рады, что дочка выбрала именно этот путь во взрослую жизнь.

В институт Вероника поступила с первого раза. В течение всего десятого класса она усиленно занималась химией, так как этот экзамен страшил ее больше всего. В результате, и химия, и другие вступительные экзамены были сданы на пятерки, и было понятно еще до вывешенных списков, что Виктория Воронцова стала первокурсницей. По этому поводу дома устроили большой семейный праздник.

– В это воскресенье отправимся в Петродворец! – объявил отец.

Вероника любила эти поездки на речном пароходике по Неве в сказочную страну фонтанов. Девочкой она прыгала под детским шуточным аттракционом «Грибок» с другими детьми, ожидая, когда вдруг сверху обрушатся струи воды, и тогда все вместе они с криком разбегались в разные стороны, чтобы не промокнуть до нитки. Она никак не могла понять, почему это фонтан начинал работать только тогда, когда под «грибком» собиралась большая группа ребятни, и прекращал извергать свои струи, когда никого не было? Немного повзрослев, она узнала, что мужчина, мирно сидящий на скамеечке за кустом, и есть тот самый человек, который решал, работать фонтану или нет, нажимая ногой на педаль. Когда она узнала тайну, прыгать под «грибком» стало неинтересно.

В Петродворце они обычно проводили целый день. Каждый раз такая поездка превращалась в праздник. Всей семьей любовались красотой парка и фонтанов, сидели за столиками кафе, установленными прямо на свежем воздухе. Ели бутерброды, которые мама брала с собой, запивали чаем, принесенным официанткой, и лакомились вкусным мороженым. В парке устраивались концерты. Играл духовой оркестр.

Было так и на этот раз. А спустя неделю в дом пришло большое горе. Внезапно умерла бабушка. Она скончалась от сердечной недостаточности на даче, днем, когда никого рядом не было. Отец с матерью с утра уехали на работу в больницу. Уехала и Вероника в институт, где в этот день вывешивались списки поступивших.

Позже девушка вспоминала, как радовалась, увидев свою фамилию, как познакомилась со многими будущими сокурсниками, так же от счастья прыгавшими около доски объявлений (они старались не замечать перевернутые, а подчас и заплаканные лица не прошедших по конкурсу). Пока Вероника возбужденно щебетала и хохотала, как она не могла не почувствовать, что самый близкий ей человек в это время нуждался в помощи! Бабушка была для нее всем! От нее у Вероники не было секретов. Бабушка всегда давала правильный совет. И вот теперь ее не стало. Это было первое горе, которое Вике пришлось пережить. И горе это было неутешным. Тогда же Вероника решила, каким именно она будет врачом. Кардиологом!

Глава 2

Наступило первое сентября. В предвкушении нового этапа в своей жизни входила Вероника вместе с другими первокурсниками в здание медицинского института. Но проучились они недолго. Через три дня все студенты первого и второго курсов были направлены на сельскохозяйственные работы. Второй курс выехал в деревню помогать колхозникам собирать урожай картофеля, а первый курс направили на овощную базу. Каждое утро на автобусах от института их возили на окраину Ленинграда. Там студенты перебирали завезенный на базу обильный урожай капусты, отделяя хорошие кочаны от гнилых. Им выдали черные длинные халаты и такие же черные матерчатые перчатки. Гнилая капуста ужасно воняла, и потому работа казалась просто адовой. Спасали только молодой задор и юмор.

– Ребята! Представим себе, что мы в Древней Греции и чистим авгиевы конюшни! – предложил в первый же день для поднятия духа староста курса Семен Хохлов.

– У нас тут вонь такая, что никакие авгиевы конюшни не сравнятся! – откликнулась одна из девчонок.

Все ее дружно поддержали.

– Да вы что?! У Авгия хлев не чистился несколько лет, а доставшимся нам капустным нечистотам меньше месяца, – задорно возразил староста Семен.

– Этому Авгию надо было выговор по комсомольской линии вынести, сразу бы все вычистил!

– Какой выговор! Бери выше. Гнать его надо из комсомола, и точка!

И тут сквозь общий хохот раздался звонкий девичий голос:

– А что такое эти авгиевы конюшни? И кто такой Авгий?

Все смолкли и посмотрели на Людмилу Коротышкину, симпатичную стройную девушку с густыми темно-русыми волосами и огромными серыми глазами. Ненадолго воцарилась тишина.

– Молодец, что не постеснялась спросить, – первым откликнулся Федя Попов, невысокий парень с крупной и, вероятно, умной головой. Черный рабочий халат был ему длинен и волочился по земле, от этого Попов походил на волшебника. – Может, еще кто-нибудь не знает, что это такое? – обратился он к остальным и, вдруг, неожиданно повернувшись к Веронике, выпалил: – А ты знаешь?

– В общих чертах, – растерялась Вика. – Это из древнегреческой мифологии. Один из подвигов Геракла. Он очистил авгиевы конюшни за один день. А кто такой Авгий, не помню.

– Авгий – это элидский царь, который владел несколькими тысячами голов скота и не очищал свой хлев несколько десятков лет. И очистил его Геракл, как правильно сказала Воронцова, за один день, – улыбнулся Веронике Федор. Эта девушка ему понравилась с первой встречи, и явно ему было не безразлично, знает она, о чем идет разговор или притворяется, как, возможно, делали другие. – Это был седьмой его подвиг из двенадцати, которые возложил на него царь Еврисфей.

– Какой ты умный, Попов, – протянула Людмила Коротышкина, восхищенно глядя на Федора. – Ну, просто ходячая энциклопедия!

– Может, ты еще знаешь, как он это сделал за один день? Мы тут явно за такой срок с капустой не управимся, – поинтересовался кто-то.

Все засмеялись.

– Конечно, знаю. Только нам этот способ не подойдет.

– А вдруг подойдет! Ты рассказывай! Не утаивай седьмой подвиг Геракла! Делись опытом великого грека! – кричали ребята.

– Я тоже знаю, – вдруг вмешался староста Семен Хохлов, пытаясь переключить внимание на себя, когда Федор открыл уже было рот, чтобы продолжить свой рассказ. – Геракл перегородил плотиной реку и направил ее воды на скотный двор. Вода и промыла весь хлев, – довольный, что успел перехватить инициативу, важно закончил староста.

– Да, это действительно, нам не подходит, – разочаровались ребята. – Смоет тут всю капусту. А что народ-то есть будет?

На овощной базе первокурсники проработали весь сентябрь и, наконец, с октября приступили к учебе.

Умная, красивая Вероника привлекала внимание многих парней своего потока. Она же, со своей стороны, относилась ко всем по-дружески и никого не выделяла. Как-то в институтской библиотеке Вику, идущую со стопкой книг в руках, задел какой-то студент. Тома рассыпались по полу. Студент бросился их поднимать. Владимир, так его звали, учился на третьем курсе. Высокий, красивый парень с атлетической фигурой, он играл за институтскую баскетбольную команду.

Вместе сходили пару раз в кино, посидели в кафе, где ели мороженое. В первое же воскресенье он повел ее на игру. Команда медицинского института встречалась с университетской. Владимир вел мяч уверенно, прыгал высоко, кидал метко прямо в корзину. Каждое, принесенное им очко, встречалось громкими криками болельщиков. Когда после игры они вместе выходили со стадиона и Владимир держал ее за руку, Вика видела завистливые взгляды, которые бросали на нее другие девчонки. Тем же вечером он повел ее на вечеринку в свою компанию. Танцевали, пили вино. Было весело. Но потом Владимир зажал ее в прихожей, вдавив в навешенные пальто и начал целовать. Вероника пыталась сопротивляться. Он силой легко удерживал ее одной рукой, а другой, задрав подол платья, полез туда, куда совсем не следовало. Виктория еле вырвалась и, схватив с вешалки свое пальто, убежала домой. Ее тело охватила нервная дрожь от всего случившегося. Пока Вика ехала в метро, она не могла избавиться от ощущения его потных рук и слюнявых губ. Ее передергивало от отвращения, и она скорее хотела добраться домой, чтобы горячей водой смыть эти неприятные ощущения под душем. Володя не просто разонравился, он стал ей противен.

Вероника старалась обойти его стороной, если вдруг видела на горизонте в институтских коридорах. Он же, со своей стороны, никак не мог понять, чем девушка недовольна и почему отказывается вновь встретиться с ним.

– В чем дело? – недоумевал он. – Я тебе что, не нравлюсь? Со мной любая пойдет, только пальцем поманю. Но ведь я выбрал тебя!

– Вот и помани своим пальцем кого-нибудь другого. Неужели не понятно!

«Самовлюбленный эгоист», – решила про себя Вероника.

Он отбил у нее охоту влюбляться, и Вероника все свое время посвятила учебе.

Наступил Новый, 1970, год, а вместе с ним и январская сессия. Экзамены Виктория сдавала на одни пятерки и на студенческие зимние каникулы собралась с группой сокурсников поехать по городам Прибалтики. Тур, который им предложили в Комитете комсомола института, был очень интересный, но недешевый. Не все могли себе позволить выложить за поездку круглую сумму. Мать с отцом решили сделать дочке подарок:

– За успехи в твоей первой сессии, – сказал отец, протягивая ей деньги.

Инициативу в опросе и сборе денег Вероника взяла на себя, и уже скоро собралась группа из одиннадцати человек. «Неохваченной» осталась одна Людмила Коротышкина: Веронике было никак не пробиться к ней, поскольку ее окружала плотная толпа девчонок.

– Коротышкина, откуда такая классная кофточка? – не скрывая восхищения, спрашивали они.

– У меня бабушка шьет. А фасон я у Софи Лорен взяла. В одном журнале видела.

– Здорово! Коротышкина, а твоя бабушка заказы берет?

– Берет. Но у нее клиенток очень много. Заказов и без вас хватает.

– Да уж, одну тебя обшить сколько времени требуется!

Коротышкина с самого начала занятий выделялась на курсе тем, что всегда была модно одета, любила повеселиться и потанцевать. Порой она пропускала лекции, но первую зимнюю сессию сдала совсем неплохо. Все считали ее легкомысленной, но искренней и веселой девчонкой.

– Коротышкина, – прервала разговор сокурсниц Вероника. – Можно тебя на минуточку?

– А то! – с готовностью отозвалась Людмила, выбираясь из девичьего круга.

– Ты мне еще не говорила: поедешь в Прибалтику или нет?

– А я думала, ты тоже хочешь шить у бабушки, – весело улыбаясь, ответила Коротышкина. – Нет. Не поеду я в вашу Прибалтику. Я на это время работать устроилась.

– Куда? В больницу?

– В больницу? Кем? Утки выносить, что ли? – ужаснулась Людмила. – Там платят копейки, а мне деньги нужны. Я устроилась в «Союзпушнину», – гордо заявила Людмила.

– А что это такое? – удивилась Вероника.

– Это организация такая. Торгует мехами для иностранцев.

– А… Так ты там будешь меха продавать?

– Не продавать, а показывать иностранцам разные лоты с мехами.

– А что такое лоты?

– Это такие большие вязки по несколько шкурок. Каждый лот имеет свой номер, – пояснила Людка. – Сначала иностранные покупатели смотрят эти лоты в залах, а потом во время аукциона стремятся купить тот лот, который они выбрали. Нельзя покупать шкурки по одной. Только лот целиком. А в этом лоте может быть пятьдесят шкурок, например, норки. Лоты с лисами и соболями поменьше, так как они сами крупнее и длиннее. А лоты с каракулем тяжеленные, лежат на специальных полках штук по шесть шкурок, связанных между собой. Их таскать – ужас!

– Таскать? – удивилась Вероника.

– Конечно. Там к каждому иностранцу прикрепляют ассистентку. Он приводит тебя в зал с тем мехом, который хочет смотреть. Вот ты и таскаешь ему те лоты, которые он называет. Снимаешь этот лот, который весит несколько килограммов, и несешь. А еще перед клиентом их надо встряхнуть и красиво на столике веером разложить. Он тебе называет следующий и, пока он смотрит предыдущий, бежишь искать тот номер, который он назвал. А бывает, что нужного лота нет на вешалке.

– И где же он?

– Ну, его кто-то другой смотрит. Там ведь, в этом зале, ты не одна работаешь. Сразу может быть клиентов сорок.

– И что делать в этом случае?

– В этом случае, – важно продолжала Людка, – говоришь своему нанимателю по-английски, что, мол, нету. Он тогда называет следующий, ну, и параллельно надо ловить тот номер лота, который пропустили. Вот так и носишься целый день с девяти утра до пяти вечера.

– Так это очень тяжелая работа! – ужаснулась Вероника.

– Тяжелая.

– И хорошо оплачивается?

– Платят копейки. Но иностранцы это понимают и в конце рабочего дня дарят подарки. Они привозят с собой то, что у нас вообще купить нельзя. Духи французские, косметику, колготки улетные! Представляешь, такие тоненькие, кружевные и еще бывают с разным рисунком. – Людка с сожалением посмотрела на свои ноги, на которых были теплые колготки советского производства. – Сейчас зима, а вот как потеплеет, я их надену и тебе обязательно покажу.

– Я видела тебя в них. Ты их на экзамены надевала. Я еще подумала: откуда красота такая! – вспомнила Вероника.

– Там еще и на меха можно посмотреть, – довольная тем, что Воронцова заметила ее колготки, продолжила свой рассказ Коротышкина. – Даже рысь есть, леопард, тигр. Правда, их очень мало и они продаются уже по одной штуке.

– А ты там когда работала?

– В осенний аукцион. Оформила себе справку на неделю. Наша врачиха у бабушки себе всякие наряды шьет, ну и выписала мне больничный. Лекции, конечно, пришлось пропустить, но зато сколько колготок и духов в подарок получила! Кое-что бабушкиным клиенткам продала. Заработала целое состояние за одну неделю!

– А что, работы всего на неделю?

– Ну, да. Они неделю смотрят, а потом начинается сам аукцион. На время аукциона мало оставляют девчонок. Так, на всякий случай, может, кто еще какой лот посмотреть захочет.

– А что требуется, чтобы туда устроиться?

– Сейчас, я думаю, уже поздно. Штат набран, – протянула Людмила.

– Сейчас я в Прибалтику поеду. Я так, на будущее.

– А, – обрадовалась Людка, – если на будущее… Так вот девчонок на работу заведующая набирает. На внешность смотрит, чтобы бизнесменам было приятно со своими ассистентками работать, потом чтобы по-английски немного понимали, особенно цифры. Ведь номера лотов иностранцы из всех стран говорят по-английски. Сам аукцион тоже, между прочим, проходит на английском. Следующий будет в конце июня. Пойдешь?

– Думаю, да.

– Заметано! – радостно сказала Людмила.

Поездка в Прибалтику прошла весело и интересно. Стоял легкий морозец. Старинные города Эстонии, Латвии и Литвы были сказочно прекрасны. Узкие улочки, невысокие опрятные дома, скульптуры на небольших площадях, ратуши с необыкновенными часами, над которыми с боем курантов открывались дверцы и выезжали, кружась под музыку, разные фигурки. Все это и еще совершенно непонятная речь, которая звучала везде, давало ощущение, что ты находишься где-то за границей. Это путешествие сблизило однокурсников. Вероника подружилась с головастым Федей Поповым, который действительно был очень умным и много знал. К нему так и пристала кличка – «ходячая энциклопедия», которую ему дала Людка Коротышкина на овощной базе, когда они всем курсом разбирались в «авгиевых конюшнях». Теперь, во время поездки, они много общались, и Вероника впервые услышала от Попова о Солженицыне и его повести «Один день Ивана Денисовича», о сталинских лагерях и политических репрессиях.

– А откуда Солженицын так хорошо знает об этих лагерях? – спросила Вероника.

– Так он сам там сидел. Он, собственно, и описал практически себя.

– Ты хочешь сказать, что Иван Денисович – это Солженицын?

– Думаю, в основном, да. Хотя герой любого произведения – это все-таки собирательный образ. Странно, что ты не читала. Напечатан он был еще при Хрущеве в «Новом мире». Кажется, в шестьдесят втором году, – как всегда обстоятельно, с легким занудством, говорил все знающий Попов. – А сейчас, при Брежневе, его не переиздают, да и сам Солженицын в опале.

– Ведь в шестьдесят втором году я, как и ты, в четвертый класс ходила. Как же я могла «Новый мир» читать? Я тогда журнал «Мурзилка» читала, – засмеялась Вероника. – А ты-то когда успел?

– Я тоже только этой осенью прочел. Отец на следующий день, как мне исполнилось восемнадцать лет, дал. Решил, что я уже стал достаточно взрослым, чтобы понять, о чем там написано.

– Так у тебя дома этот журнал есть? Дашь? – обрадовалась Вероника. – Мне тоже восемнадцать лет исполнилось, значит, и я доросла, чтобы все понять, – шутливо добавила она.

– К сожалению, дома у меня его нет, – слегка расстроился Федор. – Отец брал у одного своего приятеля на несколько дней. Когда вернемся, я обязательно попробую для тебя достать, – пообещал он.

– Отлично.

Они сидели рядом в автобусе, который вез группу студентов в один из городков Латвии. Федору очень нравилась эта интеллигентная и умная девушка. «Как было бы хорошо, если бы она не была так красива. Она никогда не полюбит меня», – думал он, глядя на сидящую у окна Веронику. Сам он считал себя невзрачным. И на самом деле, Федор не был красавцем. Однако Веронике нравилось с ним общаться, поскольку она видела в нем очень интересную личность. Кроме того, он был всегда корректен по отношению к своей однокурснице, ловил каждое ее желание, смотрел восхищенными глазами, таскал ее дорожную сумку. И это тоже нравилось Веронике.

Но все имеет свой конец. Закончилась поездка. Закончились и каникулы. Дружба Вероники с Федором продолжилась. Она познакомила его со своей школьной подругой Наташей Прудниковой. Наташа была симпатичной пухленькой девушкой с улыбчивым добрым лицом и не менее добрым сердцем. Девочки дружили с первого класса. Наташа, также как и Вероника, с детства мечтала стать врачом. Только лечить она хотела не людей, а кошечек, собачек, птичек и другую живность.

– Они такие беспомощные, – говорила она, перевязывая лапку своей кошке, которая, как ей казалось, почему-то стала прихрамывать.

И Наташа поступила в ветеринарную академию.

Хотя подруги учились в разных институтах, но жили в одном дворе и потому виделись часто и все воскресения проводили вместе. Теперь в их компании появился Федор. Втроем они ходили в театры, кино, музеи, просто гуляли. Вероника неожиданно для себя стала замечать, что между Наташей и Поповым стали возникать какие-то совсем не дружеские чувства, и она становится третьим лишним. «Вот так! Быстро же он переметнулся», – подумала Вероника.

Как-то они отправились кататься на коньках в Юсуповский сад.

– Девчонки, предлагаю выпить по чашечке кофе, – предложил Федор, когда они снимали коньки в раздевалке.

Недалеко от сада располагалось небольшое уютное кафе, и они часто в него заходили после катка.

– К сожалению, я не могу, – отозвалась Вероника. – Обещала маме быть дома в три часа. У нас гости сегодня. Моя крестная приедет.

– А я могу, – сказала Наташа, и Веронике показалось, что они с Федором как-то радостно переглянулись, предвкушая, что останутся вдвоем.

Было немного обидно, но Виктория быстро смирилась, что Федору больше нравится ее подруга.

…К концу апреля вовсю пригревало солнышко, и на первомайскую демонстрацию вышли в легких демисезонных пальто. С каждым днем ночи становились все короче. И как-то сразу, без перехода, наступило лето. Скверы и парки были полны цветами, и теплый воздух был напоен ароматами. Наступил июнь – время белых ночей и студенческих экзаменов. В тот год лето в Ленинграде выдалось жарким, и Вероника уже мечтала об отдыхе на даче во Всеволжске, когда не придется ездить в душный город на экзамены и можно будет вволю купаться в Финском заливе, загорать, играть в волейбол с друзьями. Эта дача не принадлежала семье Воронцовых, но они снимали этот дом в течение многих лет с конца мая по сентябрь. Вероника там выросла, а потому считала это место родным. На соседних дачах отдыхало много ленинградцев с детьми. Ребята все с детства дружно играли на поляне около леса, ездили на велосипедах к Финскому заливу на пляж.

– Ты знаешь, я забираю документы и перехожу на второй курс в ветеринарную. На курс к Наташе, – гордо сказал Веронике Федор, когда они сдали последний экзамен летней сессии.

Попов, как и Вероника, был лучшим учеником на курсе. В деканате его не хотели отпускать, сулили радужные перспективы будущей учебы в аспирантуре, но он был непреклонен. И Вероника очень хорошо понимала почему. Он уже сделал главный выбор в жизни – Наташа.

– Воронцова, так что, ты идешь со мной? – неожиданно раздался голос подошедшей к ней со спины Людки Коротышкиной.

– Куда? – не поняла Вероника.

– В «Союзпушнину»! Завтра начинается набор на работу. Ты забыла? Я тебе зимой битый час рассказывала об этом аукционе!

– Ах, да! – вспомнила давний разговор Вероника. – Действительно, забыла.

– Так идешь? – нетерпеливо переспросила Людмила.

«Почему бы нет», – подумала Вероника. Любопытство взяло верх над желанием расслабленного отдыха на Финском заливе. И потом всего-то неделя работы, и можно получить такие красивые колготки да еще и французские духи! И она решительно ответила:

– Иду!

Глава 3

Огромное серое, монументальное здание советской постройки, на фасаде которого крупными буквами было написано «Союзпушнина», располагалось в двух остановках на трамвае от метро «Московские ворота». Глядя на высокие окна, сразу же представлялось, что в помещениях потолки не менее четырех метров, а может, даже и больше. И только на самом последнем этаже оконные рамы были обычных размеров. Там располагалась администрация этого солидного учреждения. Большие парадные дубовые двери открывались только на время приезда иностранных покупателей, в остальное время входили через дверь в торце дома. Аукционы проводились четыре раза в год: осенью, зимой, весной и летом – и приносили в казну Страны Советов крупные суммы в валюте. Перед аукционом покупателям предоставляли неделю для просмотра мехов.

Для бизнесменов были созданы все условия. По приезду им выдавались бумаги с описанием всех лотов и стартовой ценой. Участники торгов выбирали лоты, которые затем внимательно просматривали в залах, и прикидывали ту предельную цену, по которой смогут купить мех на аукционе. Каждому виду меха отводился отдельный зал. Вдоль высоких стен устанавливался длинный ряд специальных столов, за которыми и работали покупатели. Каждое место освещали лампы дневного света. Места эти расположены не очень близко друг к другу. Конкуренция! Никто не должен видеть ту цену, которую бизнесмен назначает шкуркам! Посередине зала стояли стойки, на которых по порядковым номерам висели лоты с мехами. Как и говорила Людка, на время подготовки к аукциону руководством «Союзпушнины» нанимались девушки для работы с клиентами. Девушки выполняли обязанности ассистенток. Они обязаны были работать быстро, поднося названные им лоты, улыбаться, чтобы создавать хорошее настроение клиенту и никогда не показывать, что им тяжело или они устали.

Пришло время для проведения летнего аукциона, и девушки стайками тянулись к служебному входу наниматься на работу. Коротышкина решительными шагами перемещалась в общем потоке. Вероника едва поспевала за ней. В помещении, где набирали работниц, набилось много девчонок. Было душно и шумно. Многие пришли сюда не в первый раз и разговаривали между собой как старые знакомые. Открыли окна. Наконец вошла высокая, со строгим лицом женщина в белоснежном накрахмаленном халате, лет пятидесяти, с высоко поднятыми наверх, будто взбитыми, волосами: ее прическа напоминала огромное птичье гнездо. В руках она держала пачку анкет. За ней шла дама в таком же белом халате, небольшого роста, гладко причесанная, с толстой тетрадкой в руках.

«Как в больнице, все в белых халатах», – мелькнула мысль у Вероники.

Разговоры сразу стихли. Только стук каблучков невысокой женщины, направлявшейся к столу, нарушал тишину. Она села, открыла тетрадь и приготовилась записывать. Рядом встала сотрудница с птичьим гнездом на голове, причем подошла она совершенно бесшумно. Как дородной женщине удавалось ходить на каблуках, не издавая никаких звуков, так и осталось для Вероники загадкой.

– Все, кто уже работал ранее и заполнял анкеты, отойдите влево. Постройтесь четко по одному и по очереди подходите к Елене Владимировне с паспортами. Те, кто впервые пришел, постройтесь по одному справа от меня. Я буду с вами беседовать. Приготовьте также паспорта. Меня зовут Маргарита Львовна. Каждая, кого я буду называть, выходите вперед.

Высокая подошла к первой девушке и раскрыла ее паспорт:

– Кацман Фрида Соломоновна.

Фрида вышла вперед. Стройная девушка с каштановыми упруго вьющимися волосами смотрела на Маргариту Львовну, ожидая приговора. «Еврейка», – прочитала та в графе «национальность» и тут же протянула Фриде ее паспорт обратно.

– Вы нам не подходите. Можете уходить.

– Почему? Я учусь в педагогическом институте. Я немного знаю английский язык, – нерешительно пролепетала Фрида.

– Не положено, – отчеканила Маргарита Львовна. – Свободны.

– Миронова Галина Сергеевна, – читала она паспорт следующей в шеренге девушки.

«Какая несправедливость. Почему не положено?», – думала Вероника.

– Миронова, возьмите анкету, заполните ее четким подчерком и сдадите мне. Через два дня в пятнадцать часов придете сюда за ответом. Заполняйте в коридоре.

– У меня ручки нет, – испуганно смотрела на «высокую» Миронова.

– Это ваша проблема.

– Вот, возьми, – протянула ручку одна из девушек, – только верни.

– Егорова Наталья Сергеевна, – продолжала Маргарита Львовна, взяв паспорт у следующей претендентки.

До Вероники было еще далеко, но Высокая работала быстро. Зачитывала фамилию и просматривала паспорт от корки до корки: национальность, где учится или работает, откуда уволилась. Все было в советском паспорте отштамповано. У двух девушек она даже паспорт не взяла, сразу сказала:

– Не подходите.

Одна из них была маленького роста, она вопросительно смотрела на строгую даму, задрав голову.

– Вы не снимете лот с вешалки. Просто не достанете, – объяснила ей коротко Маргарита Львовна и кивнула на дверь.

Другая была нормального роста, но действительно очень некрасивая, с лошадиными зубами.

– С вами никто из клиентов не захочет работать, – безжалостно отчеканила кадровичка.

Очередь дошла до Вероники.

– Воронцова Вероника Васильевна, – раскрыла ее паспорт Маргарита Львовна и стала его листать.

«Что-то знакомое в ее имени – Маргарита Львовна», – мелькнуло в голове у Вероники. – «Ах, да! Это же фильм «Весна».

Фильм был снят режиссером Александровым почти сразу после войны и вышел на экраны в 1947 году, но оставался популярным и в 1970-м. Он шел порой в кинотеатрах, его часто показывали по телевидению, и все, от мала до велика, цитировали разные фразы из этого фильма. Фаина Георгиевна Раневская играла в этой картине персонаж с именем Маргарита Львовна. Когда она решает, что сходит с ума, путаясь, называет себя сначала Маргарит Львович, а потом Лев Маргаритыч.

«Вот точно! Это имя для нее – самое то! Настоящий Лев. Лев Маргаритыч», – решила Вероника, глядя на властную даму.

– Возьмите анкету. Внимательно заполните в коридоре, – прервала ее мысли Лев Маргаритыч.

Анкета была аж на трех страницах. В нее входили вопросы о родителях, братьях и сестрах. Не сидел ли кто в тюрьме, не был ли сослан, не эмигрировал ли кто из родственников за границу, не работал ли во время войны на немцев, не был ли в плену, не воевал ли на стороне Белой армии, не давал ли ты когда-нибудь подписку о неразглашении какой-нибудь государственной тайны, не работал ли на засекреченном предприятии и так далее. Вероника на все каверзные вопросы писала «НЕТ». В графе «какими языками владеете» написала: «Никакими. В школе учила английский язык».

Вероника и здесь скрыла, что она хорошо владеет не только французским, но и английским. Английскому ее учила со второго класса крестная, подруга бабушки с гимназических лет, окончившая еще до революции курсы английского языка. Язык этот с конца XIX века начал входить в моду в связи с развитием Америки, и многие в России его изучали. Говорить в свете по-английски было в начале ХХ века высшим шиком. Крестную звали Виктория Матвеевна, и бабушка настояла, чтобы новорожденную внучку окрестили и нарекли именем крестной матери.

– Виктория означает по-гречески «победа», – говорила бабушка, и мать с отцом уступили. Но дома с самого начала они стали звать ее Вероника.

– Почему Вероника? – удивлялась бабушка, – Это скорее производное от имени Вера.

– При чем тут Вера? – спорила с ней Надежда, любуясь на свою крошку. – Виктория, Вика, Вероника. Посмотрите, какая она миленькая. Ве-ро-ни-ка! – наклонилась она над дочкой. – Это имя более нежное. А официально пусть будет Виктория. Виктория Васильевна Воронцова! Звучит, – удовлетворенно подытожила счастливая мать.

Крестить уехали в церковь под Псковом. В этом городе жили родственники Надежды. От друзей этот факт тщательно скрывался. Крестить советских детей было нельзя. «Не положено», как сказала бы Лев Маргаритыч. Крестик Вероника надевала только на ночь, когда ложилась спать и вместе с бабушкой читала молитву «Отче наш» перед иконкой, которая доставалась из шкафа. Бабушки теперь не было, а привычка перед сном читать молитву осталась.

Наконец Виктория заполнила анкету и, благополучно сдав ее Льву Маргаритычу, уехала на дачу.

Через два дня она узнала, что принята на работу.

Теперь надо будет успевать ежедневно на шестичасовую электричку, но это Веронику не пугало. Всего-то неделя!

Глава 4

В понедельник, в свой первый рабочий день, Вероника приехала раньше назначенного времени. Однако она не была первой, большинство девушек уже собрались в комнате для переодевания. Каждой выделили отдельный шкафчик. Работницы меняли обувь на легкие туфли без каблука, принесенные из дома, и надевали белые халаты, которые выдавались один раз на все время работы. Каждой вменялось в обязанность самостоятельно его стирать и крахмалить, когда это понадобится.

– Чтобы всегда был, как новый, и хорошо отпарен утюгом. В грязных и мятых халатах к работе никого не допущу, – грозно рыкнула Лев Маргаритыч. Сама она всегда была в свежем, отутюженном белоснежном халате, как и все бизнесмены. Но их халаты стирались в прачечной и каждый день выдавались перед началом отсмотра мехов.

После того как девушки отметились в явочном листе и переоделись, они вышли в парадный вестибюль, куда к девяти часам подъехали бизнесмены. Лев Маргаритыч приветствовала клиентов, бойко говорила с ними на английском языке, мило улыбалась и была просто обворожительна. Каждому из потенциальных покупателей пушнины полагалась одна ассистентка, и Лев Маргаритыч быстро распределяла девушек, которые уходили со своими боссами вверх по лестнице, где располагались залы с меховыми лотами. В первый день Вероника попала на работу к немцу, который приехал для закупки каракуля.

Тут она вспомнила, что Коротышкина еще зимой рассказывала об этом «каракулевом» труде. «И, конечно, «самое ужасное» досталось именно мне!» – подумала Вероника, входя следом за немцем в зал. Все было так, как рассказывала Людмила. Мягкие, хорошей выделки, довольно большие по размеру шкуры лежали, связанные по несколько штук на специальных полках в два этажа. Каракуль был черный, коричневый и белый. В каждом лоте только один цвет. Лоты были очень тяжелыми, и возили их девушки на специальных небольших тачках. Но загрузить такой лот на тачку, потом разгрузить и разложить на столе для осмотра – все это требовало больших усилий от юных ассистенток, а ведь следовало еще вернуть мех обратно и заложить следующую партию. И все в быстром темпе, ни разу не присев. Собственно, присесть было и некуда. Если только завалиться на эти самые шкуры. Бизнесмены также работали стоя, склонившись над столами. Во всем зале не было ни одного стула.

– «Не положено», – вспоминая интонацию Льва Маргаритыча, решила Вика.

Она работала старательно, но скоро очень устала. Кроме того, мездра каждой шкурки была пересыпана мелкими опилками. Вика чувствовала, что постепенно покрывается этими стружками с ног до головы.

Наконец в двенадцать громко прозвенел длинный звонок на перерыв. Целый час отдыха! Иностранцы отправились обедать в ресторан на втором этаже. Подкрепившись, они расположились в удобных креслах перед входом в ресторан, закинули усталые ноги на низкие журнальные столики, закурили дорогие сигареты. Свои записи по отсмотренным лотам бизнесмены не выпускали из рук. Конкуренция!

Наши девушки, прошедшие с тяжелыми лотами немало километров, сидели в рабочей столовой на шестом этаже, вытянув натруженные ноги под столом.

– Тебе не повезло, – разглагольствовала Людка, доедая свою котлету. – В первый же день попала на каракуль. Это самый тяжелый мех. Единственный зал, где используются тачки. Потом, мездра у них вся в опилках. Они сыплются. Б-р-р!

– Ужас как не повезло. Я еле отряхнулась от этой пыли, – согласилась Вероника. – А ты в каком зале работаешь?

– А я чудесно! С норочкой. Это самые удобные лоты. Они, конечно, тоже тяжелые, но не длинные и на ощупь приятные. А ты знаешь, какая красивая норка голубого цвета? Чудо! – Людмила слегка наклонилась к Вике и многозначительно произнесла. – И работаю я с двумя французами.

– Почему у тебя два француза? Ты что, таскаешь по два лота сразу? – изумилась Вероника.

– Нет, конечно. Просто они – одна фирма, – пояснила Людка. – Поль – пожилой, видно, главный, а Николя – молодой. Только учится в мехах разбираться. Симпатичный такой, жуть! – добавила она, глотнув компота. – Кстати, немного по-русски петрит. Я-то в иностранных языках ни бум-бум, так с ним хоть могу общаться. Он мне сильно нравится, – доверительно добавила она.

В пять часов вечера рабочий день закончился. Вероника еле передвигала ноги. Когда прощалась со своим дотошным немцем, тот положил ей в карман халата какой-то пакет и сказал по-английски, что доволен ее работой.

«Если завтра меня опять поставят на каракуль, я паду на этой работе смертью храбрых», – думала Вероника, направляясь в раздевалку. По дороге она заглянула в туалет. Там толпилось много девушек. Кабинок было всего четыре, очередь двигалась медленно. Когда, наконец, Вероника добралась до унитаза, она почувствовала, что что-то ей мешает в кармане халата и вспомнила о пакете. В нем оказались две пары великолепных тонких кружевных колготок.

«Все-таки этот Дитер не такой уж зануда», – решила Вероника.

В раздевалку она вошла одновременно с двумя девушками. Лев Маргаритыч встретила их у дверей.

– Если вам что-либо подарили, выкладывайте. Не положено, – зыркала она своими глазами по халатам девушек.

– Ничего, – разочарованно протянули девушки и прошли к своим шкафчикам.

– Колготки, – робко сказала Вероника и разочарованно протянула обе пары, которые торчали из кармана.

– Хорошо! Молодец. Честная! – Лев Маргаритыч назидательно окинула взглядом раздевалку и бросила пакеты в полупустую сумку, стоящую на столике возле двери.

Когда Вероника вместе с Людмилой вышли из здания и направились к трамвайной остановке, Людмила набросилась на сокурсницу.

– Ты чего, ненормальная? Подарки надо в туалете хорошенько под халат прятать. Она же все отбирает. Ты так тут ничего не заработаешь, кроме тех грошей, что в зарплату получишь. Вот смотри!

Она открыла свою сумочку и вынула оттуда маленькую изящную коробочку.

– Знаешь, что это? Это «Кристиан Диор» от моих французов. Настоящий! Я его в лифчик запихала между грудями. А пока переодевалась, незаметно в сумочку сунула, – сказала она с гордостью.

– Ты же меня не предупредила.

– Прости, подруга. Забыла, – искренне расстроилась Людмила.

– Теперь я понимаю, почему очередь в туалете двигается так медленно, – усмехнулась Вероника.

Глава 5

Было у Льва Маргаритыча еще одно правило, о котором не предупредила Людмила. Если у клиента не было претензий к работавшей с ним девушке, то ассистентка прикреплялась к нему до конца осмотра лотов по всем мехам, а потому Вероника была обречена на работу с господином Дитером и на следующий день. Немец, слава богу, пошел в зал, где выставляли лоты с молоденькой каракульчой. Вероника не видела такого мягкого и нежного каракуля. Шкурки были совсем маленькие и очень нежные. То ли от только что родившихся ягнят, то ли вообще от еще не родившихся. Об этом Вероника старалась не думать, так как маленьких особей ей почему-то было очень жалко в отличие от взрослых, которых она натаскалась вчера.

В конце рабочего дня Дитер опять положил ей в карман две пары колготок и выразил свое удовольствие от ее работы. Он также был доволен и тем, что ассистентка хорошо понимает его и даже немного говорит по-английски, что большая редко в Ленинграде.

– Могу я пригласить вас поужинать со мной сегодня вечером? – спросил немец.

Вероника оторопела. Когда ее принимали на работу, Лев Маргаритыч говорила о том, что девушек могут приглашать на ужин, в театр или на прогулку по городу, и отказываться не следует. Бизнесмены должны себя чувствовать комфортно и иметь возможность провести время в приятном для них обществе, если пожелают. Страна заинтересована получить как можно больше валюты во время торгов, а значит, у покупателя должно быть хорошее настроение.

– Но о каждом приглашении я должна знать. Так положено, – изрекла она в тот день.

Вероника смотрела на Дитера и колебалась, соглашаться ли, но и отказать вроде бы не имела права.

– Я живу за городом и боюсь опоздать на электричку, – робко возразила она, делая вид, что старательно подбирает английские слова.

– Если мы встретимся в девятнадцать часов, вы успеете. Ведь есть у вас десятичасовые поезда?

– Есть.

– Так как? Дело в том, что я уже все отсмотрел, что наметил, и завтра улетаю. Я вернусь только на сам аукцион. На один день, когда будет продаваться каракуль, – Дитер просительно посмотрел на нее. – Так что это, так сказать, прощальный ужин.

– Хорошо, – ответила Вероника, обрадовавшись, что избавляется от «каракулевого короля».

– Я буду ждать вас у входа в гостиницу «Астория». Там хороший ресторан.

Дитеру на вид было лет пятьдесят, может, чуть больше или меньше, но ей, восемнадцатилетней девчонке, он казался невероятно старым. Отказать пожилому человеку в том, что он хочет поужинать перед отъездом в «приятной компании», как выразилась Лев Маргаритыч, Вероника не смогла. Расставшись с Дитером, она поспешила в дамскую комнату, отстояв очередь, заскочила в свободную кабинку и спрятала обе пары колготок, зажав их по бедрам плотно обтягивающими трусиками.

Лев Маргаритыч, как всегда стояла на страже и вопросительно взглянула на Веронику, когда та вошла в раздевалку.

– Ничего, – развела руками Вероника. – Сегодня господин Дитер пригласил меня на ужин.

– Куда? – заинтересовалась Лев Маргаритыч.

– В ресторан гостиницы «Астория».

Вероника была в ресторане всего один раз в одиннадцать лет, когда отцу исполнилось сорок. И жена, и мать говорили ему, что сорокалетие справлять – плохая примета, но в тот год отца повысили в должности, назначив завотделением, и он решил отметить это событие вместе с празднованием дня рождения. Новорожденный завотделением пригласил весь свой коллектив и друзей в ресторан «Нева», расположенный в «Пассаже» на Невском проспекте. Было весело, играла музыка. На столе стояла вкусная еда. Некоторые блюда Вероника тогда пробовала впервые. Она танцевала с отцом, а потом с молодым врачом из отцовского отделения, но бабушка ровно в девять вечера увезла ее домой, как и предупреждала накануне:

– Одиннадцатилетние девочки не ходят по ресторанам. Только потому, что это праздник твоего папы, ты сегодня пойдешь туда, но ровно в девять мы уйдем.

Что же там будет происходить после девяти вечера? Это очень интересовало Веронику.

– Ничего особенного. Все напьются и будут вести себя неадекватно. Видеть тебе это ни к чему, – отвечала бабушка на заданный ей вопрос, когда они вдвоем возвращались в тот вечер из ресторана на трамвае по Садовой улице.

Ехать было недалеко. Воронцовы жили все в той же квартире в доме на Казначейской улице недалеко от Сенной площади. После того как на этой площади в пятидесятые годы взорвали необыкновенной красоты храм, оборудовав вместо него вход на станцию метро, ее почему-то переименовали из Сенной в Площадь Мира. Может, для ленинградских властей уничтожение храмов было как-то связано с миром?

Теперь Вике уже восемнадцать. Она совершеннолетняя. А бабушки уже скоро год как нет рядом. И как бы она отнеслась к походу Виктории в ресторан, было неизвестно.

Приняв предложение Дитера, Вероника сразу после работы поехала домой. Вбежав в свою комнату, она быстро переоделась в халат и, схватив банное полотенце, чтобы принять душ, остановилась у зеркала распустить и причесать волосы. Вика торопилась. Ведь надо было еще успеть смыть с себя пыль от опилок, подвить локоны и надеть нарядное платье. Оно было у девушки единственное. То самое, которое ей сшили на выпускной школьный бал в прошлом году: голубое, из легкого шифона, на тонкой шелковой подкладке. Широкий пояс подчеркивал талию, короткая юбка лежала мягкими складками, открывая красивые стройные ноги. Небольшой вырез гармонировал с изящной линией шеи, и высокая упругая грудь вырисовывалась под облегающим лифом. Нежно-голубые туфельки и маленькая сумочка дополняли ее наряд. И туфельки, и сумочку, и этот удивительный шифон, из которого сшили платье в ателье, достала для Вики папина пациентка. Она работала в Гостином дворе директором.

– Пользоваться услугами пациентов неприлично, но что делать, если ничего нельзя купить. Надо только доставать! – сетовал тогда отец.

– Да уж, – отвечала ему бабушка, – на дворе апрель шестьдесят девятого года! Уже больше полувека, как вся власть отдана Советам, а все нечего купить! Когда я оканчивала гимназию, мне купили крепдешиновое платье во французском магазине в «Апраксином дворе». А ведь тогда шла Первая мировая война, однако, несмотря на трудности, в магазинах можно было купить красивые вещи без всякого блата.

Вероника достала из шкафа свой выпускной наряд и, аккуратно разложив его на диване, поспешила по длинному коридору в душ. К своему ужасу, она увидела, что, закрыв своим телом дверь в ванную комнату, на полу лежит сосед дядя Коля.

Он разошелся с женой и, в результате долгой цепочки обмена, оказался в маленькой комнате около кухни, выменянной им четыре года назад у той самой молодой женщины, которую поселили во время войны. Первый раз он, бравый морской офицер, явился при полном параде с медалями и кортиком на боку. Просто картинка, а не мужик! Поначалу дядя Коля вел себя тихо, так что соседи недоумевали, почему жена развелась с таким положительным мужчиной. Но скоро всем все стало ясно. Дядя Коля пил. И пил страшно.

– Зачем военным платят такую большую пенсию? – недоумевала соседка Мария Дмитриевна. – Вот они и пьют. Куда ему одному ее девать?

– Он платит алименты сыну, – возражала мама Виктории Надежда, – не так уж много у него остается.

– Остается немного, а кажный день в коридоре валяется. До своей двери дойти не может. На что, на что, а на выпивку у мужика всегда деньги найдутся.

– Это точно, – сокрушалась Надежда.

Дядя Коля возвращался по вечерам в таком состоянии, что, войдя в квартиру, вероятно, он решал, что уже дома. Расслаблялся и падал замертво около своей двери в комнату. Но, как назло, эта дверь была между ванной с туалетом и кухней, и мощная, двухметровая распластанная фигура морского офицера перекрывала доступ во все стратегически важные помещения, включая и его собственную комнату. Дверь в кухню открывалась вовнутрь, поэтому, переступив через мощное препятствие, туда можно было попасть, а вот в ванную комнату и туалет дверь открывалась наружу, и дядя Коля становился непреодолимой преградой.

Сдвинуть с места грузное тело Вероника не могла и постучала соседям. Дома оказалась одна Мария Дмитриевна, которую Вика с детства звала почему-то бабой Машей, хотя Мария была старше ее отца всего на восемь лет. Она была полненькой, с добрым круглым лицом, голову всегда покрывала платочком. Может, этот платочек и ввел в заблуждение маленькую Вику? Мария не возражала. Казалось, что ей даже нравится, что ее так называют.

– Лежит, бедолага, уже полчаса. Миша скоро должен прийти с работы, он и перетащит.

У бабы Маши не получалось прыгать через дядю Колю, когда она шла на кухню. Она наступала на него со словами: «Господи, прости меня грешную» – и шагала дальше, а вот в туалет пройти была проблема, и на всякий случай она стала держать в комнате ночной горшок.

Сын бабы Маши Михаил уже давно превратился из маленького, худенького мальчика в рослого, плотного сложения мужчину. Он работал на заводе и появлялся дома только к семи часам.

– Что он так рано тут развалился? Еще и шести часов нет, – возмутилась Вероника. – Баба Маша, мне срочно в ванную нужно.

Дядя Коля чаще всего проделывал этот трюк, возвращаясь поздно вечером, когда все уже собрались дома после работы. И тогда Михаил вместе с отцом Вероники Василием совершали маневры, волоча бывшего офицера прямо за ноги по полу. Оттащив тело несчастного от его двери, которая тоже открывалась наружу, они получали возможность открыть ее и втащить в его комнату.

– Путь свободен, – возвещали они хозяйкам.

Сколько ни давал дядя Коля слова, что не будет чинить неудобства соседям, все было напрасно. Но человек он был тихий, совестливый и, как ни странно, все его жалели и злобы к нему не испытывали.

– Ну, что ж, попробуем, – согласилась соседка. – Мы его от дверей ванны и туалета оттащим, а потом его в комнату Миша запихает. Нам будет не под силу. Твои-то тоже сегодня домой приедут?

– Нет. Они с работы на дачу. Я только переодеться.

– Идешь куда?

– Да, баба Маша. Помогите, а то опоздаю, – просительно глядела на Марию Дмитриевну Вика.

– Ну-ну, твое дело молодое, – одобрительно кивнула соседка и взялась за одну ногу дяди Коли. – Бери вторую ногу и жди моей команды. Тянуть надо одновременно. Готова?

– Готова, – выдохнула Вероника.

– Раз, два, три, взяли! – крикнула браво баба Маша. Тело немного сдвинулось.

– Пошло, – обрадовалась баба Маша, – повторим. Раз, два, три, взяли!

Так, минут через пять дядя Коля освободил подход к вожделенным дверям. Повернув его на бок, Вероника с бабой Машей придвинули мужчину поближе к стене коридора, и в результате образовался узкий проход.

Приняв душ и смыв с себя всю пыль от стружки, которой были посыпаны шкурки каракуля, Вероника вышла в коридор. Дядя Коля лежал, уже перевернувшись на спину. Проход вдоль стены, который они так хорошо организовали с соседкой, был перекрыт. И подражая бабе Маше, Вероника сказала:

– Господи, прости меня грешную, – и, наступив дяде Коле на грудь, прыгнула вперед и поспешила к своей двери.

Глава 6

Когда Вероника появилась у «Астории», Дитер не сразу узнал ее. До этого он видел ее в рабочем белом халате. И хотя эти халаты были слегка приталены, под ними сложно было разглядеть стройную фигуру.

– Вы очень красивы, Вероника, – с уважением в голосе проговорил немец по-английски и, взяв ее под руку, направился к дверям.

Швейцар почтительно распахнул двери.

Вероника действительно выглядела великолепно. Цвет платья подчеркивал синеву ее глаз, и они светились искрами из-под длинных темных, слегка подкрашенных ресниц, а светлые волосы локонами опускались на плечи. Многие мужчины заглядывались на девушку.

Ресторан произвел на Вику сильное впечатление. Лепной потолок, картины на стенах, большие хрустальные люстры. Кругом сидели одни иностранцы. Слышалась разноязычная речь. Вышколенные официанты бесшумно сновали между столиками. Еда была превосходной, и даже запах сигарет был какой-то особый, приятный. Вероника больше всего боялась, что ей не о чем будет говорить с пожилым малознакомым человеком, но Дитер оказался хорошим собеседником. Он захватывающе рассказывал о своей семье, о своей дочери, которая была чуть старше Вероники и училась в Геттенгенском университете, много шутил. Вероника увлеклась разговором и, забывшись, не заметила, что перестала притворяться и свободно говорит по-английски. Дитер тоже сначала не обратил на это внимание, но вдруг осекся на полуслове и внимательно посмотрел на Веронику.

– А вы очень хорошо знаете язык. Правда, фразы строите слишком правильно.

– Меня обучала крестная, а она окончила английские курсы в начале века, – смутилась Вероника.

– О, с тех пор язык много упростился. Но вы говорите превосходно.

Время пролетело быстро. Было уже начало десятого, когда они вышли на улицу. Дитер предложил довезти ее до вокзала.

– Нет, нет, – отказалась поспешно Вероника. – До свидания! Рада была нашему знакомству.

И быстрым шагом пошла в сторону Синего моста через Мойку.

Она торопилась забежать домой, опять переодеться в свое ситцевое платье и нестись в метро. Ехать до вокзала было недалеко, и Веронике так хотелось успеть на одиннадцатичасовой поезд, чтобы до полуночи оказаться на даче. Самое разумное было бы остаться ночевать в Ленинграде, но сообщить об этом родителям она никак не могла, а они сойдут с ума, если она не приедет.

Когда Вероника соскочила с поезда во Всеволожске, то сразу увидела высокую папину фигуру на перроне. Василий Алексеевич ждал дочь, встречая уже третью электричку.

– Почему так поздно, детка, – обрадовался отец, увидев ее. – Мы с мамой переволновались.

– Спасибо, папочка, что встретил.

Стояла вторая половина июня, самый разгар белых ночей. На улице было светло, как днем, хотя часы показывали почти полночь. В городе в это время многие гуляли по улицам, и, если бы не разводились мосты через Неву, что являлось признаком ночного времени в Ленинграде, то и вообще было бы непонятно, какое время суток. А здесь за городом тихо и пусто. Идти от станции одной страшновато. Чувство благодарности к отцу, что встретил ее, она выразила, крепко поцеловав его в щеку.

Пока шли к даче, Вероника вкратце рассказала о проведенном вечере.

Отца несколько взволновало то, что она должна сопровождать бизнесменов в театры и рестораны, но, взяв с нее слово, что она будет осторожна и будет общаться с ними только на людях, он успокоился. На семейном совете решили, что остаток дней на этой неделе она проживет в Ленинграде, но каждый день станет звонить отцу в больницу.

– Вот видишь, Вася, как плохо, что у нас на квартире нет телефона. Так могли бы ходить на станцию и сами звонить по вечерам Веронике домой, – выговаривала мать отцу.

– Конечно, Надюша, ты, как всегда, права. Завтра же пойду в дирекцию требовать установки телефона.

– Да тебе просто давно обязаны это сделать, – возмущалась Надежда, – Ты завотделением! В конце концов, за тобой в этом году сколько раз присылали машину по срочному вызову на операцию! А если бы дома был телефон, это сэкономило бы время твоего приезда к больному вполовину! Объясни как следует Григорию Ефимовичу. Он должен тебе помочь.

Эти разговоры велись уже так давно. Отец обещал сходить в дирекцию, но когда доходило до дела, тушевался перед кабинетом и уходил. Ему было неловко просить что-либо для себя, в то время как, ему казалось, за этой дверью решались более насущные проблемы. Веронике же, по большому счету, это было все равно. Она прекрасно обходилась без телефона и только в редких случаях вспоминала, что было бы неплохо его иметь.

Глава 7

В среду немец утром должен был улететь в свой Гамбург, и Вероника немного волновалась, с кем ей придется работать сегодня! Выйдя в зал, где Лев Маргаритыч распределяла девушек, она внутренне молилась: «Только бы не попасть снова к какому-нибудь любителю каракуля». Ей повезло. Японец, маленький и с чудовищным английским произношением, повел ее в зал с соболями. Он расположился за столом, раскрыл свою папку с описанием лотов. И тут Вероника услышала французскую речь. Французы говорили тихо, но некоторые слова можно было разобрать. Пожилой что-то втолковывал молодому, указывая на подшерсток шкурки. Внезапно появилась Людка Коротышкина с соболями в руках, заметила Веронику и радостно кивнула в сторону молодого француза. Мол, вот он, мой красавец!

Вероника одобрительно кивнула ей в ответ и даже показала большой палец в знак восхищения, хотя видеть француза не могла. Он стоял к ней спиной, и она оценила только его высокую и стройную фигуру, вырисовывающуюся под белым халатом.

– Двадцать семь, – прервал ее пантомиму японец, и Вика побежала за названным лотом.

В это время Людмила разложила перед своими французами соболя, забрала тот лот, который они смотрели прежде, и побежала за следующим, догоняя уже ушедшую вперед Веронику. Девушки встретились в проходе между рядами с вывешенными мехами.

– Ну, как он тебе? Я влюблена, жуть! – зашептала Людка.

– Я его не очень рассмотрела, – с сожалением ответила Вероника. – А ты ему как?

– Никак. Только улыбается. Но ничего, я своего добьюсь. Еще день-два, и будет моим! – уверенно выпалила Коротышкина.

Шкурки норки – пушистые, нежные, довольно длинные, и нести их было удобнее на обеих руках. Когда Вероника разложила соболя перед японцем, он сердито посмотрел на нее и отрывисто протявкал по-английски:

– Почему так долго? Работать надо быстро, русский лентяй!

Веронику даже бросило в жар от этого наглого тона, но она сделала вид, что не так хорошо знает язык, чтобы понять его и улыбнулась в ответ.

– Следующий, …два, – рявкнул японец.

– Простите, тридцать два или сорок два? – переспросила тревожно Вероника. Японец не очень понятно произнес цифру, а в английском произношении цифры 30 и 40 очень похожи.

– Ты что не слышишь? Я сказал ясно …два, – опять непонятно повторил японец.

«Черт с ним, принесу тридцать два. Сейчас он смотрит двадцать седьмой. Логично будет не перескакивать на сорок через тридцатку», – подумала Вероника и отправилась за лотом.

Проходя мимо французов, она постаралась посмотреть, как же все-таки выглядит Николя, но он опять стоял к ней спиной, слегка потягивая мездру шкурки в разные стороны, проверяя ее на прочность и переговариваясь с Полем. Она видела только, что это стройный высокий юноша с копной светлых волос. В пол-оборота был виден и кончик носа, но составить представление о его внешности она не могла. Людка бегала где-то по залу, и Вероника углубилась в ряды за своим тридцать вторым лотом.

Когда она раскинула перед маленьким японским чудовищем меха, забрав предыдущий лот, японец вдруг, увидев номер лота, стал совсем красным от натуги и закричал по-английски так, как будто сейчас будет делать себе харакири.

– Я сказал …два, а ты принесла …два, – при этом он опять абсолютно одинаково произносил цифры.

Вероника даже ничего еще не успела ответить, как японец, вдруг схватив этот злополучный лот, со всего размаху бросил мех в лицо девушки, продолжая кричать неожиданно на русском языке, но с невероятно жутким акцентом:

– Русский болван!

Из глаз Вероники полились слезы. Она не могла сдержать себя. Таких оскорблений она никогда ранее не испытывала. В руках Вероника держала предыдущий двадцать седьмой лот, который еще не успела вернуть на место, и так же со всего размаха она без слов запустила его в мерзкого японца. Тот от неожиданности на секунду оторопел и потом закричал что-то на японском языке так, что было понятно, что харакири он сделает не только себе, но и Веронике. Оба лота валялись на полу между ними, и, похоже, что копна меха стала единственным препятствием для японца, готового стереть свою ассистентку с лица земли. Тут Вероника почувствовала, как ее мягко отстраняют от иностранца.

– Успокойтесь, господин Ятагама. Успокойтесь! Не надо так нервничать, – говорил Николя на английском, поднимая с пола дорогие лоты.

«Опять он ко мне стоит спиной», – несмотря на почти драматическую ситуацию, мелькнуло в голове Вероники.

– Что тут происходит? – раздался голос Льва Маргаритыча. Появилась она бесшумно и внезапно.

– Господа, в чем дело? – повторила она по-английски.

Тут Николя повернулся, и Вероника впервые увидела его лицо. Он был действительно хорош.

Японец на своем чудовищном английском начал оговаривать Веронику, повторив несколько раз, что та его избила. Лев Маргаритыч не все поняла, но усвоила одно: господин Ятагама недоволен работой своей ассистентки. В то, что Вероника могла побить японца, она не поверила, но принять меры была обязана.

– Вы уволены. Можете идти переодеваться, – изрекла она, строго глядя на Вику, и повторила для японца по-английски. – Она уволена, господин Ятагама.

– Мадам, – вдруг неожиданно вмешался Николя. – С нами работает одна помощница, и мы с месье Полем как раз хотели просить вас дать нам вторую ассистентку. – Николя подумал секунду и добавил, выразительно посмотрев на Поля. – Оставьте девушку для работы со мной.

Поль сделал удивленные круглые глаза, но изрек:

– Да, мадам. Николя готов работать самостоятельно и нуждается в ассистентке.

– Ну, что ж! Я не против, если вы так хотите. До сегодняшнего дня Воронцова работала с господином Дитером Маллером, и он хорошо отзывался о ней.

– Нет! Я не буду работать рядом с этой нахальной девицей, – тявкал японец, тыча пальцем в сторону Вероники.

– Пойдемте со мной, господин Ятагама, – заворковала Лев Маргаритыч. – В том конце зала есть прекрасное место. Там установлены отличные лампы, и вы будете лучше видеть и мездру, и подшерсток, и блеск меха. В этом году соболя у нас высочайшего качества. А я пришлю вам другую девушку. Вот увидите, вы будете довольны.

Лев Маргаритыч была настолько обворожительно сладкоголоса, что японец вдруг успокоился так же внезапно, как и взбесился. Он безропотно отправился вслед за ней. По-видимому, Лев Маргаритыч обладала гипнотическими способностями.

Людмила, наблюдавшая эту сцену с самого начала, подбежала и, поцеловав Веронику, крепко обняла ее.

– Молодец! Правильно ты его! Он и в прошлый аукцион скандал устроил. То ли нервно-больной, то ли на русских за что-то зуб имеет. Я тебя, как с ним увидела, так сразу испугалась.

– А что же не предупредила?

– Подумала, может, обойдется.

Теперь Вероника хорошо рассмотрела Николя. Высокий, светловолосый, с правильными чертами лица, с синими глазами, он напоминал ей актера из какого-то зарубежного фильма. Вероника чувствовала, что он тоже посматривает на нее с интересом. Несколько раз она встретилась с ним взглядом, и в сердце ее что-то екнуло.

«Какие у него красивые руки», – думала она, любуясь его пальцами, перебиравшими мех.

Вдруг девушка услышала, как Поль спросил:

– Зачем ты вмешался? Этот япошка такой вредный, может отомстить.

– Каким образом? – усмехнулся Николя. – Вызовет на дуэль?

– Возьмет и скупит те лоты, за которые мы будем торговаться на аукционе. Он злой и очень богатый. Просто чтобы нам навредить, перебьет нашу цену.

– Но ты же не оставляешь меня на время самого аукциона. В воскресенье я улетаю, а к тебе, дядя, у него претензий не должно быть.

– Да, теперь-то ты точно улетишь, хотя у меня была мысль оставить тебя на выходной и отправить домой только в понедельник. Скажи честно, тебе жалко девушку стало или она тебе понравилась? – лукаво спросил Поль.

Вероника напрягла слух, чтобы услышать ответ и замешкалась с лотом, который должна была отнести, как бы удобно укладывая его на руках.

– Понравилась. Она смелая. Может постоять за себя.

– Да, это вызывает уважение, – согласился Поль. – Ну и очень хорошенькая. Так? – добавил он.

– И это тоже, конечно, – слегка смутился Николя.

Больше задерживаться было нельзя, и Вероника, как бы ни хотелось ей послушать разговор о себе дальше, пошла за следующей связкой соболя. Ей были приятны слова, которые Николя сказал в ее адрес. Он ей тоже понравился. Очень! Он защитил ее. В прямом смысле закрыл своей спиной, и потом – он не дал ее уволить!

«В нем столько благородства! И Люда права, он очень красив», – мечтательно думала Вероника.

Навстречу шла Коротышкина с мехами на перевес. Веронике стало немного неловко перед подругой за свои мысли о Николя. Работали они теперь не торопясь. Их было двое, а Поль с Николя так и продолжали смотреть один лот вдвоем. Вероника поняла, что Николя только учится оценивать качество меха.

Во время обеда Людмила с восхищенными глазами выспрашивала:

– Ну, ты его разглядела? Теперь ты меня понимаешь?

– Понимаю, – отвечала Вероника. – Только мне кажется, ты уж очень явно строишь ему глазки.

– А тебе-то что? – возмутилась Коротышкина.

– Просто он может тебя неправильно понять, – Вероника спрятала за эту фразу появившееся раздражение на реплики Людмилы.

– Ну и пусть. За один вечер, проведенный с ним наедине, я готова на все! – запальчиво ответила Коротышкина.

От такого Людкиного заявления Вероника слегка опешила.

– Тогда у тебя остается мало времени. В воскресенье он улетает, – съязвила она.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Людка.

Вероника осеклась, но деваться было уже некуда и пришлось отвечать.

– Я немного понимаю по-французски.

– Вот черт! И по-английски ты неплохо понимаешь, и по-французски! Откуда у тебя такое образование, Воронцова?

– Просто сначала я училась в школе, где изучали французский. Потом мы переехали, и я стала ходить в школу с английским языком, – соврала, не моргнув глазом, Вероника.

– А-а! – понимающе протянула Людмила. – Я вот всегда учила только английский, а двух слов связать не могу и ни черта не понимаю, что они лопочут. Только цифры и разбираю. В аттестате, между прочим, твердая четверка.

После обеда Николя с Полем действительно разделились. Теперь Николя смотрел мех сам, оценивал и потом передавал свой лот Полю. Поль после своего осмотра одобрял Николя или делал какие-то замечания. Таким образом, учеба Николя продолжалась, а работа девушек изменилась. Вика носила лоты, подавая их Николя, а Людмила забирала их от Поля и относила обратно. Теперь Людмила стояла только со стороны Поля, и Вероника видела ее ревнивые и недобрые взгляды. В конце рабочего дня Николя сказал Вике на русском языке:

– Спасибо. Я надеюсь, завтра вы снова будете работать со мной. Вы не возражаете?

– Нет, – тихо ответила Вероника, пытаясь скрыть свою радость.

– Я скажу мадам Маргарита, – обрадовался Николя.

Людмила зло посмотрела на Веронику и вдруг произнесла:

– Месье Николя, она понимает по-французски. Можете не утруждаться разговаривать с ней на русском. Она тут подслушала вашу беседу с месье Полем и сказала мне, что вы уезжаете в воскресенье. Это правда?

Николя удивленно посмотрел на Веронику.

– Так вы говорите по-французски? – перешел он на родной язык.

– Да, немного.

– Во всяком случае, достаточно, чтобы все понимать. Надо предупреждать. Ведь мы думаем, что ведем разговоры только между собой, – Николя говорил с легкой досадой.

– Личные разговоры ладно, но мы говорим и обсуждаем при вас достоинства лотов, а это уже профессиональное. Вы поняли сейчас все, что я вам сказал? – строго спросил Поль.

– Да.

– Я надеюсь, вы никому не будете передавать нашу оценку мехам? – продолжал Поль.

– Нет, что вы, – искренне испугалась Вероника, – даже в голову такое придти не могло! Извините меня, ради бога! Я не подумала, что это так важно. Я хотела сказать, что знаю французский язык, но как-то случая не представилось.

– А вы очень хорошо говорите, – вмешался в разговор Николя. – Кто вас учил?

– Бабушка, – призналась Вероника.

Что теперь с ней будет, если узнают о ее знании языков, ей было уже все равно, а бабушке никто ничего плохого сделать уже не сможет. Ее душа отлетела на небо и сейчас, глядя на Веронику сверху, она, наверняка, неодобрительно качает головой.

Людмила, заварившая всю эту кашу, стояла, ничего не понимая, о чем идет речь. По тону она уловила недовольство в голосе Николя и Поля и обрадовалась, но потом голоса их смягчились, и Людмила, поразившись, как свободно Вероника общается по-французски, уже была не рада своей выходке. Она явно проигрывала Веронике во всех отношениях. А между тем разговор продолжался.

– Может, мы сегодня поужинаем вместе, – неожиданно произнес Николя.

– С вами и господином Полем?

– Да, если дядя не против, – умоляюще глядя на Поля, ответил Николя.

– Нет, дядя не против, – язвительно парировал Поль.

Тут, увидев напряженные глаза Людмилы, Вероника спросила:

– И Людмила пойдет с нами?

Людмила насторожилась, услышав свое имя.

– Я не знаю. Как она захочет, – обескураженно протянул Николя.

– Она захочет. Пригласите ее, – мягко предложила Вероника.

– Вы хотите поужинать сегодня вечером в нашей компании? – спросил Николя Людмилу по-русски.

Глаза Людмилы засветились.

– Да, да! С удовольствием! – не скрывая своей радости, воскликнула она.

– Тогда мы с дядей будем ждать вас около гостиницы «Европейская», где мы остановились, – продолжил Николя по-русски. – У нас в ресторане вкусно кормят, – добавил он и, перейдя на французский, произнес. – Ужин в ресторане нашей гостиницы. Ты согласен, дядя?

– Теперь молодые все решают сами, а мы, старики, подчиняемся, – покорно склонив голову, ерничал Поль.

– Какой же вы старик? – возразила Вероника.

– Спасибо, девочка. Хоть кто-то меня оценивает правильно.

Договорились встретиться в девятнадцать часов. Поль положил каждой из девушек по маленькой коробочке с духами в карманы халатов, и девочки уже привычно прошли в туалет, перепрятали подарки и поспешили в раздевалку.

«Если бы мне эти духи положил Николя, я бы не взяла», – мелькнула мысль в голове Вероники. Из фойе служебного входа она позвонила отцу в кабинет, отчиталась, что жива-здорова и просила передать привет маме.

Глава 8

Прибежав домой, она обрадовалась. Путь к ванной был открыт. Дядя Коля еще где-то гулял, «заливал свои зенки», как говорила баба Маша. Быстро приведя себя в порядок, она одела то же шифоновое платье, что и вчера, так как другого у нее не было. Она знала, что платье ей очень идет, и чувствовала себя в нем комфортно и уверенно. И, нарядная, распустив завитые в локоны волосы, поспешила к гостинице.

Людка Коротышкина в коротком розовом платье с небольшими белыми цветочками уже стояла на месте встречи вместе с Полем и Николя. Вероника невольно взглянула на свои часики. «Нет, я не опоздала. Только без десяти семь», – радостно подумала она и прибавила шаг. Все трое смотрели в ее сторону.

– Какая вы красавица, – сделал комплимент Поль, а Николя молча взял ее руку в свою, как бы говоря Полю «мое», и предложил:

– Идем?

Ресторан в «Европейской» показался Веронике более роскошным, чем в «Астории». А может, причина заключалась в том, что рядом сидел Николя? Разговор за столом велся, в основном, на французском. Дядя Поль не говорил по-русски, а говорить по-английски ради Людмилы было глупо. Она все равно ничего не понимала. Иногда Людмила вступала в разговор, обращаясь по-русски к Николя, он отвечал односложно и уделял все свое внимание исключительно Веронике. Людмиле было явно не по себе и, почувствовав это, Вероника переводила ей основные темы разговора. В половине восьмого появился оркестр, и Николя пригласил Веронику на танец. Вероника мягко покачивалась в его объятиях в такт музыке. Оба они чувствовали сильное влечение друг к другу и ничего не могли с этим поделать. Людка злилась, но что-либо изменить не могла.

– Извините, месье, но почему Николя называет вас дядей? – заинтересовалась Вероника, когда они вернулись за столик.

– Потому что я родной брат его мамы. Николь моя младшая сестра.

– Николь? – удивилась Вероника.

– Николь, – засмеялся Николя. – Поэтому меня так и назвали.

– Что там смешного? – пыталась понять, о чем речь, Людмила.

И когда Вероника перевела, Коротышкина восторженно воскликнула, пытаясь обратить на себя внимание:

– Николь и Николя – потрясающе красиво!

– Значит, ваша мама француженка? – спросила Вероника Николя.

– Да. А мой отец – русский. Родился он уже, правда, в Париже, куда мои бабушка с дедушкой бежали в семнадцатом году из Петербурга. Они только поженились и свой медовый месяц потратили на то, чтобы выбраться из России.

– Почему же тогда у вас французская фамилия Леви?

– Когда мои предки в эмиграции получали новые паспорта, они изменили свою фамилию Левитины, отбросив окончание. Так их фамилия стала звучать на французский манер – Леви, – ответил Николя.

– Девочки, я хочу поднять этот бокал за вас! За здоровье и красоту вашу! – провозгласил тост дядя Поль. Все протянули к нему свои бокалы, раздался легкий хрустальный перезвон.

Поль решил переменить тему разговора, чтобы прервать откровения Николя о своей семье. Зачем девочкам знать подробности?

– Расскажите лучше о себе. Вы не знаете, почему в России столько хорошеньких девушек? – продолжил он.

Время летело быстро. Рядом с Николя Вероника даже ни разу не взглянула на часы.

– Сейчас я приготовлю вам любимое блюдо буржуев! – пообещал юноша и заказал ананас. Николя вынул из вазы фрукты, налил в нее шампанское из бутылки и опустил в пенящуюся жидкость кусочки нарезанного ананаса.

– Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском, – провозгласил Николя по-русски.

– А где же рябчики? – воскликнула Людка. – У Маяковского, я помню:

Ешь ананасы,

рябчиков жуй,

день твой последний приходит,

буржуй.

Они смеялись, пили шампанское из вазы, как из братины, закусывали, выловленными кусочками ананаса. Было весело.

– Мой бог! – вдруг испугано вскрикнула Людмила, взглянув на часы. – Уже первый час ночи! Скоро метро закроют.

– Разрешите вас проводить до такси? – предложил ей галантный дядя Поль на английском языке.

Людмила, конечно, ничего не поняла и вопросительно посмотрела на Вику и Николя.

– Дядя предлагает посадить вас на такси, разумеется, оплаченного заранее, – перевел Николя.

– А вы? – взволнованно спросила Людмила.

– А я провожу Викторию, если она не возражает.

– Я не возражаю, – улыбнулась Вика.

Людмиле ничего не оставалось, как подчиниться. Она жила в районе Автово, и перспектива комфорта такси, да еще и оплаченного, ей понравилась. «Лучше хоть что-то, чем ничего», – подумала она, глядя на потерянного для нее Николя, а вслух произнесла:

– Поймать у нас в городе такси очень сложно.

– Вы не будете его ловить, – ответил Николя, – его просто подадут к подъезду. Дядя только скажет на ресепшн.

Что такое ресепшн, Людка, конечно, не поняла, но это был точно какой-то волшебник.

– Может, мы немного прогуляемся? Вы далеко живете? – спросил Николя Викторию, когда они попрощались с Людмилой, благополучно уехавшей на «Волге» с бело-черными шашечками на дверях, а дядя Поль отправился в отель спать.

– До моего дома можно отсюда дойти пешком.

Воздух был напоен свежей прохладой после знойного дневного пекла. По Невскому проспекту гуляли парочки и небольшие шумные, подвыпившие компании туристов, приехавших на белые ночи в Ленинград, а также финны, прибывшие в город хорошо выпить, так как в их стране имелись свои белые ночи, равно как и закон, ограничивающий продажу спиртного. Николя с Вероникой медленно пошли по Невскому проспекту в сторону Невы.

Сижу, читаю без лампады

И ясны спящие громады

Пустынных улиц и светла

Адмиралтейская игла,

– продекламировал Николя Пушкина.

– Кто вас так хорошо учил русскому?

– Тоже бабушка, – улыбнулся Николя. – Правда, перед поездкой в Россию она наказала мне притворяться, что я плохо знаю язык. Так, на всякий случай.

– Как наши бабушки похожи, – засмеялась Вероника. – Скоро мы с вами выйдем на Неву и пройдем мимо Адмиралтейства, и вы сами увидите его иглу.

– Ваш город невероятно красив. И девушки здесь действительно очень красивые, дядя Поль прав, – искренне добавил он, глядя на Веронику.

– Да. Город у нас очень красивый, – подтвердила Вероника, игнорируя его замечание о девушках. – Я живу недалеко от Исаакиевского собора. Так что мы пройдем по самым красивым уголкам северной Пальмиры. Кстати, мы пересечем Синий мост на Мойке. Это самый широкий мост в Европе, – добавила она с гордостью.

– Мойка? Так ведь там жил Пушкин! – воскликнул Николя.

– Да. Там он жил, там и умер от раны в живот, полученной во время дуэли. Там сейчас музей.

– Очень интересно. Хочу побывать.

– У нас много мест, где стоит побывать, – засмеялась Вероника.

– Вы правы.

– Я так поняла, вы первый раз в России?

– Да!

– А почему раньше не приезжали?

– Родные были против. Я потомок белоэмигрантов. У нас много пишут, как тут расправляются с подобными людьми. Каторга или расстрел.

– У нас про такое не пишут, – сказала Виктория. – Знаю, что у нас напечатали в «Новом мире» повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Там что-то про это есть. Если ты иначе думаешь, чем положено, то тебя ссылают в лагеря. Мне обещал дать почитать один парень, но он, к сожалению, так и не достал журнал.

– А я читал, – неожиданно для Вероники сказал Николя. – В Париже много русской литературы, о которой вы и не знаете. Хочешь, завтра вечером пойдем вместе в одну компанию? Там ты много чего услышишь и поймешь.

– Ты же сказал, что в России первый раз, а у тебя уже есть здесь своя компания? – удивилась Вероника.

– Я там был в первый день моего приезда. Это компания моего друга по Парижу Гюстава. Он работает здесь в Ленинграде во Французском консульстве.

– А как же тебя родные отпустили в Россию? – поинтересовалась Вероника. Они и не заметили, как оба перешли на ты.

– Гюстав обещал, что я вернусь во Францию живым и невредимым, – засмеялся Николя. – И они ему поверили.

– Конечно, у нас теперь не сталинские времена, – подтвердила Вероника.

– Ваш Брежнев, конечно, – не Сталин, но тоже дай бог как закручивает гайки, которые немного отпустил Хрущев.

Молча они вышли к Неве. По реке плыли речные трамвайчики. На набережной было многолюдно и шумно. В Александровском саду благоухали розы. Казалось, в воздухе был разлит эликсир любви. Николя слегка обнял Веронику за плечи, и она не отстранилась.

– Может, прокатимся на пароходике? – предложил Николя.

– Напротив Медного всадника прогулочная станция, – согласилась Вероника. – Если бы ты не улетал в воскресенье, мы могли бы оттуда в этот выходной с утра уплыть в Петродворец. Там очень красиво. Такие фонтаны!

– Бабушка мне рассказывала. С нашим Версалем не сравнить. Она говорит, что Версаль по сравнению с Петродворцом – просто провинциальная дыра.

Маленький речной трамвайчик, на который они сели, отошел от пирса и медленно поплыл вдоль гранитной набережной. Николя и Виктория стояли на палубе, любуясь проплывавшими мимо видами. Шпиль Адмиралтейства упирался в светлую синеву неба; сфинксы напротив Академии художеств хранили тайну веков; здание Зимнего дворца, украшенное множеством скульптур, смотрелось величественно на фоне неба; стрелка Васильевского острова с ростральными колоннами разделяла Неву на два рукава. Холодное величие Петропавловской крепости и решетка Летнего сада; дома с причудливыми колоннами и фигурами; атланты, подпирающие арочные своды – все это вызывало восхищение. Ни один мост через Неву не походил на другой, и каждый удивлял своей кажущейся воздушностью. Поражало и то, что ночь стояла такая светлая, что казалась днем. На чистом, нежно-голубом, без единого облачка небе не хватало только солнца! Не было видно ни звезд, ни луны. Ничего! Только одна большая синева!

– Какой величественный город, – выдохнул восхищенно Николя. – У меня нет слов.

– Как твой Париж?

– Нет, лучше, – уверенно ответил он, глядя на Веронику влюбленными глазами.

Когда начали разводить мосты, Вероника с Николя стояли у Дворцового, и у них захватило дух от величия этого зрелища. Веронике стало стыдно, что она сама впервые видела это чудо, впервые гуляет по ночному городу.

По аллее вдоль набережной весело гуляла большая компания молодежи, человек пятнадцать. На скамейке стояли бутылки с вином и закуски. Было ясно, что они что-то отмечают, так как все протягивали свои стаканчики, вероятно, предусмотрительно прихваченные из гостиницы, произнося «Прозит», к высокому парню. Может, у него день рождения? По отдельным словам, долетавшим до Вероники, она определила:

– Это болгары!

– Почему ты так решила? А может, югославы? Славянские корни и в одном, и в другом языке.

– Поспорим? – предложила Вероника.

– На что? – сразу откликнулся Николя.

– Ну, я не знаю… – протянула Вика, придумывая фант.

– На поцелуй! – прищурившись, предложил хитрец.

– Банально. Почему все мальчишки предлагают спор на поцелуй?

– Наверно, потому, что это им нравится.

– Хорошо, согласна! – засмеялась Вероника.

Они подошли к компании, и Николя обратился к ним на русском языке:

– Ребята, мы вот с девушкой поспорили: из какой вы страны?

– И как считает девушка? – спросил виновник торжества по-русски с акцентом.

– Я считаю, что вы из Болгарии, – с готовностью сказала Вероника.

– А как считаете вы? – спросил парень Николя.

– А я думаю, что вы из Югославии.

– И на что вы спорили?

– На поцелуй, – ответил Николя. – На что же еще!

Все засмеялись.

– Ты проиграл, парень. Целуй девушку!

– Я так и знал, что мне все-таки придется выполнить этот долг! – радостно закричал Николя, схватил Веронику за плечи и крепко, со звоном, поцеловал в губы.

– Подождите, – недоумевала Вероника. – Я думала, что все наоборот! Целует тот, кто выиграл!

– С удовольствием повторим в обратном порядке, – еще больше обрадовался Николя.

Болгары хохотали и кричали:

– Поцелуй! Поцелуй!

– Да ну вас! Совсем меня запутали, – смеялась вместе с ними Вероника.

Болгарская делегация студентов из Софийского университета приехала в Ленинград на белые ночи и, действительно, отмечала день рождения парня, которого, как оказалось, звали Цветан.

Все болгары неплохо говорили по-русски.

– У нас в школах русский язык обязательный, – сказал Цветан на реплику Николя по этому поводу. – Выпьем вина за мое здоровье?

– Почему нет, – ответил Николя.

Так они провели весело время с болгарскими студентами, пока небо не начало из голубого постепенно превращаться в розовое.

– Это называется по-русски «светает», – засмеялась девушка из болгарской делегации.

Действительно вокруг было и так светло.

Просто начало подниматься солнце. Восход в белые ночи практически не отражается на видимости, меняются только краски освещения.

– Надо хоть немного поспать, – сказала Вероника, и попрощавшись с веселой компанией, Николя пошел ее провожать.

Первые лучи солнца уже начали пригревать, когда они остановились около парадной ее дома.

– Иди по этой улице, упрешься в Садовую. Если повезет, поймаешь машину, а если нет, поверни по улице налево и никуда не сворачивай. Выйдешь прямо к Пассажу на Невском проспекте, там опять налево, и будет твоя гостиница. Машину ты сейчас вряд ли поймаешь. У нас в городе почему-то свободных такси никогда нет, в этом Людмила права, – пытаясь высвободить свою руку, сказала Вероника.

– Ну, я пошел?

– Иди.

– Сначала ты.

– Хорошо, – Вероника опять хотела освободить свою руку, за которую он ее держал, но Николя не выпустил, а, наоборот, притянул ее к себе и ласково поцеловал в губы легким прикосновением.

– Теперь иди, – сказал он.

В квартире было тихо, и Вероника не пошла в душ, чтобы не разбудить соседей плеском воды. Ей не хотелось, чтобы баба Маша засекла время ее возвращения. Тихонько, на цыпочках она сходила в туалет и, улегшись в кровать, странным образом сразу уснула блаженным и глубоким сном. Через два часа ее уже разбудил будильник. Времени было в обрез. Наскоро умывшись и даже не попив чаю, она выскочила из дома.

Глава 9

Вероника радостно летела на работу. Увидеть! Скорее бы его увидеть! Каждая минута без него казалась вечностью. Странно, они познакомились только вчера, а ей казалось, что она знает его давным-давно. Всю свою жизнь. Таким близким и родным он стал для нее за это короткое время! Таким необходимым! А может, это и есть любовь? Любовь с первого взгляда?

…Когда, переодевшись в белый халат, ровно в девять часов она вышла в парадный вестибюль «Союзпушнины», ей навстречу сразу поднялся Николя, сидевший в глубоком кресле около колонны.

– Дядя Поль с Людмилой уже пошли в зал. Идем, – и почтительно поклонившись Льву Маргаритычу, он направился к лестнице. Виктория поспешила за ним.

– Ну, здравствуй, – прошептал он, когда они исчезли с поля зрения вездесущей Маргариты.

– Здравствуй, – так же шепотом ответила Виктория.

Они медленно поднимались по лестнице на третий этаж, где располагались залы с нужными им мехами.

– Я еле дождался девяти часов, чтобы вновь увидеть тебя. Спать не мог ни секунды!

– А я, наоборот, уснула сразу, только голова коснулась подушки.

– Ты совсем не думала обо мне? – разочарованно протянул Николя и даже на секунду приостановился, посмотрев на нее.

– Ты мне снился, – придумала Вероника, чтобы не обижать его.

– Это здорово, – обрадовался он, как ребенок. – Хорошо снился?

– Очень хорошо снился, – продолжала врать Вика.

– Расскажешь?

– Ты предстал передо мной в образе чудовища, но я тебя не испугалась. Я тебя поцеловала, и ты превратился в прекрасного принца.

– Что ты мне сказки рассказываешь! Ты сказала неправду, – догадался он. – Я тебе не снился.

– Не снился! Ну, что теперь делать, если я спала, как убитая? – обезоруживающе улыбнулась она.

Людка еле кивнула Веронике, когда они с Николя подошли к месту работы. Коротышкина злилась и даже не скрывала своего раздражения. При удобном случае, когда они столкнулись в меховых рядах, Людка прошипела:

– Довольна? Отбила у меня парня? Я первая на него глаз положила.

– Извини, но ведь он-то к тебе не прибивался.

– Неважно, еще денек, и я бы своего добилась. Ты поступила нечестно!

Спорить с Людкой о справедливости было бесполезно. Виктория никакой вины за собой не чувствовала, и даже шипение Коротышкиной не могло испортить ей настроение.

Во время обеденного перерыва к ней неожиданно подошла та маленькая женщина, которая делала записи в тетрадь, когда они пришли наниматься на работу.

– Воронцова, вас просит зайти Маргарита Львовна.

Доев куриную котлету, Вероника, даже не попив чаю, поспешила в кабинет заведующей. Лев Маргаритыч восседала за своим массивным столом, заваленным бумагами.

– Проходи, Воронцова. Садись.

Вероника присела на стул около стола.

– Воронцова, ты в своей анкете указала, что едва знаешь английский. А сама свободно владеешь не только английским, но и французским.

Веронике вдруг стало очень страшно, как будто она владела не языками, а огнестрельным оружием, не имея на то разрешение.

«Ну, вот, и пришло время моей ссылки за кудыкину гору. Бабушка предупреждала», – подумала она.

– Я не могу утверждать, что свободно владею. Если мне не изменяет память, я указала, что понимаю и могу немного читать, – выкручивалась она, – впрочем, я не помню точно, что написала.

– Да? – Лев Маргаритыч прищурила один глаз, – а о французском языке ты вообще ничего не указала.

– Я знала, что здесь важно понимать по-английски, потому и не написала, – продолжала выпутываться Вероника, а про себя мучительно думала: «Кто же донес? Кто? Или здесь у стен есть уши?»

– Кроме того, ты не сообщила, что тебя пригласили в ресторан гостиницы «Европейской». Почему ты скрыла это?

От напряжения у Вероники выступил пот на лбу и ладони стали почему-то влажными.

– Я забыла. Но ведь вы все равно знаете.

– Знаю, потому, что мне доложила Коротышкина.

«Так вот кому я обязана!» – мелькнуло в голове Вероники.

– Я хочу тебя предупредить, Воронцова. Ты девушка умная, красивая. Если будешь себя правильно вести, можешь многого в жизни добиться.

От этой фразы Вероника оторопела и вопросительно посмотрела на Льва Маргаритыча.

– Я могла бы рекомендовать тебя начальству нашей конторы на постоянную работу. А это ой какие перспективы! – сладко пропела она.

Вероника даже не стала выяснять, что это за контора такая. КГБ. Какая ж еще! Ей стало страшно.

– Я подумаю, – выдавила она из себя два слова.

А что ей еще было говорить? «Из любого неприятного положения надо выходить достойно, – учила ее бабушка. – Когда не знаешь, что ответить, постарайся перевести разговор на другую тему. Если ты все-таки должна дать ответ, а он у тебя отрицательный и это ведет за собой плохие последствия, не торопись. Отвечай: «Я подумаю». А там, может, время сработает на тебя».

– Думай, думай, – пропела Лев Маргаритыч. – Ладно, ступай.

– Да, Воронцова, – вдруг спохватилась Лев Маргаритыч. – А что, этот француз Николя Леви, он, что, действительно хорошо говорит по-русски?

– Нет. С большими ошибками, – испугалась за Николя Вероника.

Людка еще сидела в столовой, попивая чай, и болтала с какой-то девушкой.

– Коротышкина, можно тебя на пару слов? – подошла к ней Вероника.

Людмила, ничего не подозревая, заинтересованно посмотрела на Веронику и, взяв свою чашку с чаем, поднялась.

– Почему же нет, Воронцова.

Девушки остановились около окна в пустынном коридоре.

– Ты зачем доложила Льву Маргаритычу, что я владею французским? Зачем сказала, что Николя говорит по-русски?

– А что? – изумилась Людка. – Просто я сказала ей, что французы пригласили меня в ресторан, а она съязвила, что удивлена, как я там буду с ними общаться, так как ни бельмеса не понимаю по-английски. Тут я и сказала, что Николя говорит по-русски, а ты можешь и на французском. «А что, Воронцова тоже идет с вами?» – спросила она. «Да», – ответила я. Вот и весь разговор.

– Теперь все понятно.

– А что? Что-нибудь случилось? Ведь я ничего такого не сказала. Ведь знание языка – не преступление!? – испуганно шептала Людка.

– Смотря с какой стороны посмотреть и смотря кто смотрит, – ответила Вероника. – Ладно, пошли работать. Перерыв кончается.

– Ведь ты на меня не сердишься? – допытывалась Людка, чувствуя себя виноватой, только не понимая в чем.

– Нет, – мирно сказала Вероника. – Я понимаю, что ты все это брякнула, не подумав.

«Как с таким примитивным умом и ничего не замечающей наивностью можно жить! – думала Вика. – Одни парни на уме». И тут в подтверждение ее мыслей Коротышкина вдруг спросила, догнав Веронику в коридоре:

– А у тебя с Николя что-нибудь было?

– Что ты имеешь в виду?

– Не понимаешь? Не строй из себя дурочку!

– Конечно, не было, – возмущенно ответила Вероника.

– Ты, что, девственница? – изумилась Людка.

– А ты что, нет? – так же изумилась Виктория.

– Конечно, нет. У меня в десятом классе, знаешь, какая любовь была! А с Петряковым со второго курса, думаешь, я просто так этой зимой встречалась? Но любовь закончилась с первым растаявшим снегом, а другая так и не началась, – картинно закатив глаза, проговорила Людка.

Девушки остановились на площадке перед лестницей.

– А у меня еще никого не было, – сказала Вероника.

– Сколько тебе лет? – воскликнула Людка.

– Восемнадцать.

– Да ты скоро старой девой будешь! Ну, ты и уникум. Ты много теряешь! Мне тоже восемнадцать, а в моей копилке уже два парня.

– Бабушка говорила, что девушка должна беречь себя до свадьбы.

– До какой свадьбы? Девушка должна влюбляться и получать удовольствие с любимым. А замуж надо выходить, когда найдешь человека достойного, чтобы мог тебя содержать и баловать. Вот так говорит моя мама, испытав все это на себе. Кстати, сегодня мы с тобой никуда не приглашены? – добавила вдруг она.

– Николя пригласил меня в гости к своим знакомым, – смутилась Вероника. – Но только меня, одну.

– К кому?

– Кажется, к какому-то художнику. Нас повезет туда друг Николя Гюстав.

– Гюстав тоже француз?

– Да.

– Великолепно! Возьмешь меня с собой. Ты мне должна, – добавила Людка, увидев удивленное лицо Вероники. – Увела у меня парня! А на вечеринке я с кем-нибудь познакомлюсь. Тем более у художника! Обожаю богему!

Николя был не в восторге от идеи Вероники взять Людмилу с собой.

– Пожалуйста! Она просто хочет немного развлечься после рабочего дня. У нас есть пословица: «Одним человеком меньше, одним больше – не все ли равно», – настаивала Вероника.

– Это у вас неправильная пословица. – отвечал Николя. – Но, если ты настаиваешь…

Гюстав должен был подъехать ровно к пяти часам на своей машине к «Союзпушнине». Веронике не хотелось докладывать Льву Маргаритычу о своей вечерней встрече с Николя. Она надеялась, что та ничего и не узнает. Ведь они идут не в ресторан, где их могут видеть швейцар и официанты, наверняка, все как один работающие на КГБ. Вот только Людка…

– Люда, у меня к тебе просьба. Не говори Маргаритычу о сегодняшнем вечере у художника, – попросила Вероника, когда после рабочего дня они шли в раздевалку.

– О чем речь! Заметано, – радостно откликнулась Людка.

В раздевалке Вероника молча вынула коробочку, которую получила от Поля, и протянула Льву Маргаритычу. Та также молча взяла и одобрительно кивнула. Людка, конечно, свой флакончик опять запихала в бюстгальтер.

Глава 10

Садиться в машину Гюстава около «Союзпушнины» было крайне легкомысленно. Николя с Гюставом должны были проехать до метро «Московские ворота» и ждать девушек там. Вероника с Людмилой проехали на трамвае две остановки и вышли. Николя стоял недалеко около красивого авто золотистого цвета. Прохожие заглядывались на иномарку. Подобных в Ленинграде было немного, а в этой части города и вообще редкость.

– Привет, конспираторы, – приветствовал девушек Гюстав, когда те уселись на заднем сидении.

Он был чистокровным французом, но неплохо говорил по-русски. Как оказалось, он работал в Ленинграде уже три года. Людка сразу «распушила хвост» и стала кокетничать с ним, счастливая, что можно говорить на родном языке. Гюстав был типичным французом: темноглазый, небольшого роста, со слегка вьющимися волосами, веселого нрава и явный любитель пофлиртовать, что соответствовало Людкиным желаниям.

Мастерская находилась на чердаке огромного каменного дома на Петроградской стороне. Петр, как звали художника, здесь не только работал, но и оборудовал себе жилище из спальни, ванной и кухни. Последняя располагалась прямо при входе. Здесь же стоял большой, сколоченный из струганых досок стол, за который на длинные лавки можно было усадить не менее тридцати человек. Во главе стола стояло огромное старинное кресло с резной спинкой. Вероятно, место самого хозяина. Мастерская была заполнена картинами. Они висели на стенах, стояли на полу, скрывались за тряпками на мольбертах. В дальнем углу огромного широкого и довольно длинного помещения виднелись скульптуры. Это были изображения вождя пролетариата. Ленин был воссоздан и в полный рост, с кепочкой и без, и в виде бюстов. Маленькие и большие, они стояли на постаментах на разных уровнях. Вылепленным из глины, им еще предстояло быть отлитыми как минимум из бронзы. Петр, закончивший скульптурное отделение Ленинградской академии художеств, был признанным ваятелем Ильича. Он получал много заказов, за счет которых жил на широкую ногу. Его дом всегда был полон интересными людьми, холодильник ломился от разной снеди. В мастерской велись споры о литературе, обсуждались премьеры в театрах, здесь художники говорили о новых и старых течениях в изобразительном искусстве, здесь много пили, ели и здесь часто рождались новые идеи, которые, воплотившись, могли претендовать на то, что будут признаны потомками.

На кухне хозяйничали две неопределенного возраста женщины. Одна из них, поэтесса Молчанова, была одета в легкий ситцевый сарафан до пят, напоминающий крестьянскую одежду. Вторая, художница Грекова, – в брюках и широкой белой блузе навыпуск. Около них крутился начинающий литератор Семен. За столом сидели двое мужчин, выпивая под селедочку и только что поданную дымящуюся от жара картошечку.

– Ты не прав, Евгений, – утверждал лысый человек, обращаясь к солидному, с красным лицом, то ли от загара, то ли от выпитого, мужчине. – Не прав! – повторил он еще более уверенным тоном. – Квадрат Малевича – это не вызов художника обществу. Это наше страшное черное будущее, ставшее нашим настоящим. И мы теперь все в нем живем! Черная дыра – вот куда привел нас этот! – Лысый махнул в сторону скульптур не менее лысого вождя. – Огромная черная дыра! И нам из нее не выбраться!

– Гюстав! – бросился к вошедшим мужчина с красным лицом, как к своим спасителям от, вероятно, надоевшего ему лысого.

Гюстав отдал начинающему литератору Семену коробку, которую принес из машины, и радостно обнимался со многими, находящимися в мастерской. Коробку Гюстава тут же вскрыли. Вынули из нее смирновскую водку и деликатесы из валютного магазина «Березка», в котором отоваривались иностранцы. Тут были копченая колбаса, красная рыба и черная икра, разные сорта сыра, паштет из гусиной печенки и много такого, чего в магазинах для простого советского покупателя никогда не бывало в продаже.

Навстречу им спешил и хозяин мастерской Петр. Небольшого роста, атлетического сложения, с сильными крупными руками, на вид ему можно было дать немногим за тридцать. В непринужденной атмосфере девушки быстро почувствовали себя своими. Гости все прибывали. Появился и очень известный артист из БДТ в сопровождении очаровательной молодой актрисы.

За столом не смолкали разговоры, но было понятно, что все чего-то ждут.

– Должен подъехать Высоцкий, – пояснил Гюстав.

– Он в Ленинграде? – восхищенно воскликнула Вика.

– Да. У него сегодня выступление в общежитии «Корабелки», то есть Кораблестроительного института, – пояснил Петр. – Оттуда обещал к нам.

Вика сидела на лавке рядом с Николя, слегка касаясь его бедра, и это прикосновение волновало. Ей казалось, что никогда она еще не была так счастлива. Известный артист рассказывал о новой постановке в театре и очень смешно пародировал Товстоногова. Поэтесса Молчанова читала свои стихи, в которых призывала к свободе «чувств и слова».

Я буду счастлива тогда,

Когда приду к тебе нагая,

И радость твоего труда

Разделим мы с тобой, внимая

Той красоте твоих творений,

Что говорят нам, не тая,

О чувственной любви, волнений

Свободно прожитого дня,

– напевно закончила Молчанова.

Молодой литератор Семен прочел главу из новой повести, где с большим юмором описывал убожество колхозной жизни и полный развал в деревне. Все от души смеялись и поздравляли писателя с рождением нового талантливого произведения.

– Этого никогда не напечатают, – сквозь смех изрек лысый, и все закивали головами в знак согласия.

Хорошо выпив и закусив, гости стали разбредаться группами по мастерской. В одной из таких групп, собравшихся между фигурами вождя, звучал голос известного артиста, читающего чьи-то стихи:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Вика, увлеченная талантом как чтеца, так и поэта, приблизилась и остановилась под ленинской простертой рукой с кепкой.

– Ты знаешь, чьи это стихи? – прошептал Николя. Вика отрицательно покачала головой.

Я памятник воздвиг себе иной!

К постыдному столетию – спиной,

К любви своей потерянной – лицом.

И грудь велосипедным колесом.

А ягодицы – к морю полуправд…

– читал артист следующее стихотворение.

– Нравится? – спросил тихо Николя.

– Очень.

– Это Иосиф Бродский. Ваш ленинградский поэт.

– Никогда не слышала. А ты его стихи откуда знаешь?

– Я же тебе говорил, я много знаю.

Никто уже не кричит «По коням!»

Дворяне выведены под корень.

Ни тебе Пугача, ни Стеньки.

Зимний взят, если верить байке.

Джугашвили хранится в консервной банке.

Молчит орудие на полубаке.

В голове моей только деньги…

– звучал голос артиста.

– А где можно купить его сборник стихов? – спросила Вика.

– Во Франции, – усмехнулся Николя. – На своей родине его не печатают. Переписывают его стихи от руки, перепечатывают. Таким образом и распространяются.

– А почему не печатают?

– Не нравится он вашей власти. Они его арестовали и сослали на пять лет. Потом, под давлением некоторых имеющих влияние честных людей в вашей стране, а также возмущением в заграничной прессе, его досрочно освободили.

– За что арестовали и сослали? – испуганно спросила Вероника.

– Есть у вас такая уголовная статья: «За тунеядство». В вашей стране каждый должен работать, а если ты не член Союза писателей, ты не поэт, а, следовательно, безработный. Безработный – значит, тунеядец.

– Ничего не понимаю. По-моему, он настоящий поэт, и его надо принять в этот Союз писателей.

– Если бы от тебя тут что-нибудь зависело, жизнь была бы прекрасной! – засмеялся Николя.

– А сколько Бродскому лет? – не обращая внимания на его замечание, спросила Вероника.

– Когда арестовали в шестьдесят пятом году, ему было двадцать пять, значит, сейчас тридцать.

– Такой молодой? – удивилась Вероника. – Сколько же он пережил!

– Вы балерина? – прервал их разговор высокий человек в летах, обращаясь к Вике.

– Нет, – опешила Виктория. – Почему вы так решили?

– По вашей фигурке. Очень уж вы стройная и хрупкая.

– Мадемуазель будущий врач. Заболеете, через пять лет можете обращаться, – обняв за плечи Веронику, отвечал за нее Николя, как бы давая понять собеседнику: «Если желаете клеиться, то имейте в виду: девушка занята».

Но тут все как-то оживленно заспешили в сторону входной двери, где с шумом, окруженный какими-то людьми входил Высоцкий.

– Володя, дорогой! – обнимал его Петр. – Заждались!

– Разве студенты просто так отпустят, – громким, низким, с хрипотцой, веселым голосом парировал артист.

Все быстро вновь собрались за столом, и опять полилась рекой выпивка и на плите закипела картошка в мундире. Только теперь все внимание было направлено на Высоцкого.

– Володя, есть новые стихи?

– Вы споете нам?

– Хочу вам сказать, я считаю вас самым лучшим из современных бардов!

– Ну, что вы, – отвечал Высоцкий, – а как же Галич, Визбор, Юлий Ким, я уже не говорю о мэтре?

– Вы имеете в виду Окуджаву?

– Конечно!

– Если все писатели вышли из гоголевской «Шинели», то все барды вышли из окуджавской «Виноградной косточки», – изрек свою гениальную мысль лысый.

Но вот Высоцкий взял в руки гитару и, ударив по струнам, запел:

Власть исходит от народа,

Но куда она приходит,

И откуда происходит,

До чего она доходит?

Его хриплый голос, наполненный необыкновенной энергетикой, завораживал.

Все внимательно слушали. Молчанова смотрела на Высоцкого, как на бога, и от умиления у нее даже выступили слезы на глазах.

Власти ходят по дороге.

Кто лежит там на дороге?

Кто-то протянул тут ноги,

Труп какой-то на дороге.

Э, да это ведь народ.

– Смело! – закричал лысый. – За такие тексты головой поплатиться можно.

– Гениально, – восторгалась поэтесса Молчанова, – «Кто-то протянул тут ноги, / Труп какой-то на дороге. / Э, да это ведь народ». Надо записать, – и быстро стала записывать поразившие ее строки в свой блокнотик.

Высоцкий пел много, пел вдохновенно, с большой отдачей, как будто и не выступал только что перед студентами в течение трех часов.

Я не люблю фатального исхода,

Поэтому об этом не пою.

Я не люблю любое время года,

В которое болею и не пью.

Я не люблю открытого цинизма,

В доверчивость не верю и еще,

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

– Какой мужчина, – шептала Людка Веронике. – Умереть и не встать!

И Людмила, и Вероника еще никогда не были в обществе, где так откровенно говорили о том, что происходит в их стране. Мало того, они еще не очень и понимали, что, собственно, происходит. Вероника слушала, впитывала в себя все новое, тревожащее ее привычные представления о мире, и ей хотелось только одного: познать и понять. Людмила же особо не вникала в смысл того, что она слышала. Ее будоражило то, что она находится в одной компании с такими знаменитыми людьми и что хозяин мастерской Петр бросает на нее совсем не невинные взгляды. Она чувствовала, что нравится ему, и это поднимало ей настроение. Он ей тоже понравился сразу, как только она переступила порог этого дома. Предвкушение нового романа волновало ее, и больше ни о чем ей и не хотелось думать.

Ищу я выход из ворот

Но нет его. Есть только вход

И то – не тот…

– пел Высоцкий.

Только под утро, которое дало о себе знать тем, что вышло на светлое голубое небо яркое красное солнышко, стала расходиться богема по домам. Некоторые, правда, уже не могли двигаться от изобилия принятого, но таких было мало. Лысый похрапывал на диване под бюстом Ильича, и поэтесса Молчанова прикорнула в глубоком кресле на другом конце мастерской. Высоцкого увезли те же люди, что и привезли.

Вероника огляделась, но нигде не увидела Людку. Николя разговаривал с какими-то деятелями культуры, Гюстав прощался с молодым начинающим литератором Семеном, и Виктория заметила, что тот отдал французу свой отпечатанный на пишущей машинке роман, из которого читал им главу в начале вечера. Петра тоже нигде не было. «Хозяин устал и пошел спать», – решила Вероника.

«Хозяин должен быть бодрым и свежим до ухода последнего гостя», – учила ее в детстве бабушка. Но здесь, в этой мастерской, все было вопреки правилам. Здесь люди свободно приходили и уходили не прощаясь, говорили, о чем хотели; здесь сами доставали себе тарелку и рюмку из буфета, здесь каждый мог заглянуть в стоящий на кухне холодильник, сварить картошку и сосиски на закуску.

– Кто же уберет все это за нами? – спросила Вероника Гюстава, указывая на стол, заваленный грязной посудой.

– С утра к Петру приходит одна старушка.

– Тогда можно уходить, – обрадовалась Вероника тому, что перспектива уборки ее не касается. – Вот только не понимаю, куда Людмила подевалась?

– Людми-ла мне измени-ла, – подчеркивая рифму, ответил Гюстав. – Ты не беспокойся. Она в порядке и давно в постели.

– Я и не заметила, когда она уехала, – удивилась Вероника.

– Она и не уезжала. Она с Петром. И он просил нас о ней не беспокоиться, – добавил Гюстав.

«Нашла, значит, себе приключение», – подумала Вика.

Когда Гюстав остановил машину у дома Вероники, Николя вышел тоже.

– Подожди меня, – попросил он друга.

В подъезде Николя крепко обнял Веронику и поцеловал. На этот раз по-настоящему. Так, что у нее дух захватило и коленки стали подкашиваться. Чтобы не упасть, она освободилась из его рук и быстро побежала вверх по лестнице. Хотелось кричать от переполнявшего ее счастья. Наверно, это и есть любовь! Таких чувств она еще ни к кому не испытывала!

– До завтра, – крикнула она.

Глава 11

В восемь пятнадцать утра Людмила Коротышкина, как было приказано накануне, сидела в кабинете майора внутренней государственной безопасности Лыковой Маргариты Львовны.

– Художника зовут Петр Волгов. Он Ленинов лепит.

– Не «Ленинов лепит», а делает скульптуры вождя мирового пролетариата, – сурово поправила ее Маргарита Львовна. – Знаю такого.

Маргарита Львовна сняла телефонную трубку и набрала чей-то номер.

– Здравствуй, Быков! Лыкова говорит. Вас интересует мастерская скульптора Волгова? – спросила она, в упор глядя на Людмилу. – Хорошо, я подожду.

Пауза была довольно долгой. Маргарита Львовна держала трубку у уха, а сама смотрела на Людмилу, как удав на кролика. Коротышкиной стало не по себе. У нее было такое чувство, как будто она в чем-то провинилась, и ей стало страшно. Всей тяжестью она вдавилась в стул, на котором сидела, а ноги приросли к полу. Как загипнозитированная, она тоже смотрела на Льва Маргаритыча, не в силах отвести глаза от ее взгляда. Наконец на том конце трубки заговорили, и Маргарита коротко ответила:

– Одна из моих девушек была там вчера. Есть! Все будет сделано.

Лыкова положила трубку и строго произнесла:

– За его мастерской идет наблюдение. Там собираются неблагонадежные люди, порочащие Советский строй. Можешь что-нибудь рассказать?

– Да, – торопливо согласилась Людка, боясь, что ее тоже причислят к этим неблагонадежным. – Там был один писатель. Молодой, Семеном зовут. Он читал из своей книги. Я сразу подумала, что он порочащий.

– Почему?

– Уж больно смешно он колхозную жизнь описывает.

– Кто еще был?

– Один известный артист из БДТ, – и Людка назвала фамилию.

– Понятно. Этот увлекается Бродским. Читал? – спросила Лев Маргаритыч, и явно предаваясь каким-то приятным воспоминаниям, слегка улыбнулась.

– Не знаю. А кто такой Бродский?

Маргарита Львовна не ответила, полуулыбка сразу исчезла с ее лица, и оно стало суровым. Молча, в упор она посмотрела на Коротышкину.

Людка испуганно продолжила:

– Поэтесса была одна. Фамилия ее, кажется, Молчанова. Я в ее стихах ничего не поняла. Еще был Высоцкий.

– Актер Высоцкий?

– Да. Он поздно подъехал, после какой-то встречи. Я так поняла, что все из-за него и собрались вчера.

– Пел?

– Кто?

– Высоцкий! – Маргарита Львовна чуть не добавила слово «дура», но сдержалась. «Эта Коротышкина – просто клад, – подумала про себя майор, – в меру трусовата, в меру глуповата. Может быть хорошим информатором».

Глава 12

Вероника в этот рабочий день просто «летала» с мехами в руках по залу, сияя от счастья. Николя сказал ей, что улетает в Париж только утром в понедельник.

– У нас целых два дня впереди и сегодняшний вечер, – шепнул он. – Дядя Поль был так добр, что разрешил задержаться в Питере на воскресенье.

«Хороший, славный дядя Поль», – подумала Вика.

Людка была сама любезность. При встрече даже обняла Веронику.

«Слава богу, – подумала та, – она больше не сердится за Николя».

Между сокурсницами восстановились дружеские отношения.

– Ну, ты вняла моему совету вчера ночью? – спросила ее Людмила.

– Нет, – смущенно ответила Вероника. – У нас все по-другому.

– Ну, ты даешь, подруга! По-другому не бывает. Все равно к этому придешь. Чем быстрее, тем лучше. Времени-то у вас всего ничего.

– А что у тебя с Петром? – перевела разговор Вероника.

– Порядок. Он на меня сильно запал. Утром показывал мне свою картину. Это одну из тех, что тряпками завешаны были. Вот, говорит, – это то, что я создаю в искусстве настоящего. Гордо так сказал и тряпку снял. А там черт-те что! Кубы какие-то разноцветные с треугольниками. Я ничего не поняла, но соврала. Изобразила восхищение. Он мне вообще-то очень даже нравится. Зачем его обижать? Правда?

– Правда.

– Вы идете сегодня куда вечером? – заинтересованно спросила Людка.

– Дядя Поль купил билеты в Мариинский на «Лебединое озеро», а потом не знаю.

– Я в Кировском театре еще ни разу не была. Надо будет Петру сказать. У него наверняка там какие-нибудь знакомые есть. Смешно! Мы в Питере живем, а в Мариинку только иностранцы попадают.

– Да, – согласилась Вероника, – я тоже еще ни разу не была.

Многие в Ленинграде называли свой город по старинке Питером, Кировский оперный театр величали «Мариинкой» и Пушкинский драматический – «Александринкой».

Так уж получилось, что именно эти новые названия не привились у коренных петербуржцев. Бабушка как-то давно рассказывала маленькой Веронике, что и Невский проспект был переименован в двадцатых годах в проспект то ли Жданова, то ли Кирова. Уж она и сама точно не помнила, так как продержалось это название совсем недолго. Лидеры коммунистической партии скоро поняли, что даже они сами не могут называть эту улицу по-другому, и вернули ей старое название.

– После театра приезжайте к нам с Петром в мастерскую, – по-хозяйски пригласила Людмила.

Глава 13

Внутреннее великолепие Мариинского театра поразило Веронику.

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла, все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит…

– процитировал Николя из «Евгения Онегина», когда они вошли в зал.

– Ты что, всего Пушкина наизусть знаешь? – удивилась Вероника.

– Я тебе уже который раз говорю: я много чего знаю, – с лукавством ответил Николя. – Так интересно увидеть своими глазами то, что раньше лишь представлялось в воображении, – разглядывая зал, продолжал он.

«Мне тоже интересно все увидеть своими глазами», – подумала Вероника.

Она стыдилась было сознаться Николя, что она здесь, как и он, в первый раз. Многое, что Вероника за последние дни слышала и видела, было в первый раз, и все благодаря Николя.

Оркестр занял свои места, вышел дирижер, и зазвучала дивная музыка Чайковского. Вероника была потрясена спектаклем. Выражение чувств через танец поражали. Не нужен никакой перевод. Только музыка, движение и глубина чувств, которую актеры передают через жест.

После спектакля Николя с Вероникой поехали в мастерскую Петра. Они сидели на заднем сидении такси, которое было заранее заказано из гостиницы, и держались за руки.

– Ты очень красивая, – под впечатлением балета вдруг сказал Николя. – Ты похожа на Венеру с полотна Боттичелли.

– Какого полотна?

– У Боттичелли есть такое полотно – «Рождение Венеры».

– Я не видела, – сказала Вероника с сожалением. – А как она родилась?

– Из морской раковины. Сегодня ты сделала такую прическу, как у Венеры. Тебе очень идут эти локоны, – он дотронулся до ее волос и поцеловал их, потом поцеловал ее в губы.

Вероника отстранилась.

– Водитель нас может видеть, – смущенно прошептала она.

– Ну и что? – удивился Николя.

«Не положено», – мелькнуло в голове Вероники любимое слово Льва Маргаритыча, но вслух она его, конечно, не сказала, а перевела разговор на другую тему, как советовала бабушка.

– Тебе понравился балет?

– Очень. И балет, и театр.

– «А также в области балета мы – впереди планеты всей», – процитировала Вероника.

– Что это?

– Песня Визбора. Полностью куплет звучит так:

Зато мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы – впереди планеты всей,

Мы – впереди планеты всей,

– пропела Вероника.

– Талантливо. В твоем исполнении она звучит прекрасно. – Николя снова хотел поцеловать Веронику, но она отстранилась и быстро задала новый вопрос.

– А как ваш «Гранд Опера»? Тоже красивый театр?

– Конечно! Кстати, потолок в зале расписан вашим художником Шагалом.

– Про Шагала я знаю. У него очень интересные картины. Там все летают. И животные, и влюбленные. Поскольку он покинул Советский Союз, то его у нас не выставляют. А может, он все картины с собой вывез?

– Что ты? Наверняка где-нибудь в запасниках лежат.

Глава 14

Несмотря на поздний час, вечеринка была в самом разгаре. Петр крутился вокруг Людмилы, глядя на нее влюбленными глазами, а она уже абсолютно освоилась в его доме. Что привлекло в этой девушке умного и талантливого человека, можно было только догадываться.

Люди приходили, уходили, спорили, пили, курили, что-то горячо обсуждали.

Лысый, который стал неотъемлемой частью мастерской, изрекал вселенские мысли:

– Брежнев захватил власть! Но кроме власти надо иметь еще и голову! – тут его взгляд упал на фигуру вождя, тянувшего всем свою кепку. – Вот! Этот лысый был головастый! Мозги только не в ту сторону направил. Нет чтобы поднять Россию, он решил ее уничтожить. Почему? Потому что был немецкий шпион! Решил продать немцам Россию, иуда!

– А в твоей голове полно каши, пойди, отдохни! – отвечал ему молодой журналист Максим.

– Никакая не каша, – протестовал лысый, наливая себе еще водки в рюмку. – Моя голова хорошо варит!

– Кашу… – как бы закончил его предложение Максим.

Все за столом засмеялись.

– Идите к черту! Утверждаю и буду утверждать! Кроме власти надо иметь голову! – философски заключил лысый и залпом опорожнил рюмку.

– А кто с тобой спорит? – возмутился полноватый мужчина, поддевая вилкой соленый гриб из глубокой тарелки на столе.

– Власть должна знать и любить свой народ, – тихо сказала художница Грекова и влюбленно посмотрела на молодого литератора Семена.

– Она права! – подтвердила слова Грековой поэтесса Молчанова, встав с лавки. – Я предлагаю тост. Наполните свои рюмки! – все, у кого еще что-то было в рюмках, быстро выпили и наполнили их снова, глядя на поэтессу. Молчанова стояла, как памятник, с протянутой рукой, держащей бокал. И когда стало тихо, величественно произнесла:

О, мой народ многострадальный!

Люблю тебя я всей душой.

И стон твой тихий, погребальный,

Терзает душу мне порой.

Стенания твои я не забуду! Нет!

Пока жива, хранить в душе их буду,

И чувств моих не перекроет звон монет!

– закончила Молчанова и слегка поклонилась. Ей дружно и коротко похлопали.

– Это из моей новой поэмы, навеянной вчера Высоцким, – скромно сказала она. – Вы помните: «Кто-то протянул тут ноги, труп какой-то на дороге. Э, да это ведь народ». Гениально! Так выпьем за наш многострадальный народ! – провозгласила Молчанова и залпом выпила рюмку водки.

Все дружно чокнулись и тоже выпили с удовольствием. Здесь действительно думали о народе, и тост этот не был дежурным, как на банкетах в Кремле.

Немного разгоряченные, гости разбредались по мастерской. Устроившись на диване под рукой Ильича, расположилась с гитарой молодая актриса, опять пришедшая с известным артистом БДТ.

Слава богу, погода мглистая,

На дворе шаром покати.

Покупаю гирлянд за триста я,

За семьсот пятьдесят «Коти».

Приходи ко мне ночью, ночью.

Я нежна, я тебе нужна.

Ляжем ночью, закроем очи,

А жена? Подождет жена,

– пела она со страстью, приятным грудным голосом.

– Вероника, – прошептала Людка Вике. – Я так понимаю, ты не можешь привести Николя к себе домой?

– Конечно, нет. У меня там соседи.

– Тогда слушай внимательно. Завтра суббота. Мы работаем до трех. Как я освобожусь, мы с Петром уезжаем за город к его друзьям. Вернемся к вечеру в воскресенье. Вот тебе ключи от мастерской. – Людмила протянула Веронике связку. – Петр сам вчера дал, – гордо добавила она. – Наша квартира в полном твоем распоряжении. Намек поняла?

От одной мысли, что может произойти завтра между ней и Николя, у Вероники засосало под ложечкой и что-то сладко разлилось внизу живота.

– А как я ему это объясню? Что я ему скажу? – растерялась она. В душе она очень сомневалась, что поступит так, как советует ей Людка.

– Ничего. Просто покажешь ключ и скажешь, что мы уехали. Он сам все сообразит.

Около часа ночи Николя поехал провожать Веронику. Свободной машины они долго не могли поймать, о такси даже и говорить не стоило. Метро уже было закрыто.

– Что делать? – вопросительно взглянула на Николя Вероника.

– Я готов с тобой прошагать сколько угодно километров. Знать бы куда?

– Я сама точно не знаю.

И тут она сообразила, что они ведь находятся на другой стороне Невы, а через час начнут разводить мосты! Они бежали по наитию, вспоминая, каким образом подъезжали к мастерской. Мост оказался недалеко, и, благополучно проскочив его, они остановились отдышаться.

– Весело вы тут живете! – задыхающимся голосом выпалил Николя. – Чтобы жить в этом городе, надо быть хорошим спортсменом или иметь свою машину.

– Иметь свою машину не каждому разрешается, а вот спортсменом быть поощряется.

– Ты уже стихами заговорила! Это на тебя так Молчанова подействовала? – засмеялся Николя.

– Не знаю, само выскочило, – смеялась и Вероника.

– А что это ты сказала про машины? Как это не разрешается?

– А у нас машины можно купить только по особому разрешению профсоюзной организации на своей работе. Там запись! По несколько лет ждут, да еще не всех в эту очередь ставят, – объясняла Вероника. – Мой отец уже три года в списке. Все ждет!

– Бред какой-то. У нас машины в магазинах стоят – только деньги плати! – удивился Николя! – Вообще-то я сразу поразился, когда еще приехал, почему у вас пробок нет. Просто потому, что машин на дорогах мало?

– А что такое пробки?

– Живете тут и не знаете, что такое пробки! Счастливые! – воскликнул потрясенный Николя. – Пробки – это когда проехать нельзя. Это когда трасса перегружена.

– У нас такого не бывает.

– Вот я и говорю. Машин мало.

Отдышавшись, они медленно пошли вдоль набережной в сторону Адмиралтейства. Веронике и Николя не хотелось расставаться, и они уже не обращали внимание на редкие такси, что пробегали мимо. Зачем их останавливать? Идти этой светлой ночью рядом им хотелось долго-долго. Начали разводить мосты, и опять, как и в первый раз, они стояли и не могли сдвинуться с места от величия зрелища.

Около «Медного всадника» Вероника с Николя наткнулись на свадьбу. Счастливые молодожены со своими гостями пили шампанское у подножия памятника. Вверх летели пробки, издавая звук выстрела, и почти все шампанское выливалось на асфальт. Все хохотали, молодожены целовались под крики: «Горько!».

– Если бы это была наша свадьба, то в это время я давно бы разогнал всех гостей и заперся бы с тобой в спальне, – внезапно сказал Николя.

Вероника промолчала, не зная, что ему ответить на это замечание, но вдруг почувствовала, что к ее щекам начала приливать краска. Может, потому, что в ее сумочке лежал ключ от мастерской?

Когда они расставались, всходило солнце и небо на горизонте уже из ярко-розового начинало приобретать красный оттенок.

Прежде чем расстаться, Николя крепко прижал ее к себе, и они долго целовались, не обращая внимания на уже высоко поднявшееся солнце, которое нежно согревало их своими лучами.

– Мне пора, – еле оторвавшись от любимого, проговорила Вероника и, быстро вбежав в подъезд, исчезла.

Глава 15

Ровно в восемь часов сорок пять минут, как и в предыдущее утро, Коротышкина сидела перед Маргаритой Львовной. Напротив Людмилы расположился молодой человек лет тридцати пяти, представившийся Владимиром Ивановичем Скобцовым.

– Теперь, Людмила Викторовна, ответьте, вы готовы сотрудничать с органами и помогать своей Родине строить коммунизм? – спросил он.

– Конечно, – не задумываясь над сутью вопроса, ответила Людмила. – Я же комсомолка!

– Вот и хорошо. Вы правильно рассуждаете. Нам надо, чтобы вы стали частым гостем в мастерской и запоминали тех, кто бывает у Волгова, о чем говорят, – продолжал Владимир Иванович.

– Хорошо. Но там много народу бывает, всех не упомнишь.

– Заведите тетрадочку и записывайте.

– А если Петр спросит, зачем я всех в эту тетрадочку записываю?

«Все-таки она непроходимая дура», – подумала Маргарита Львовна. Владимир Иванович подумал то же, что и майор Лыкова, а вслух произнес:

– А зачем ему показывать тетрадочку? Записывать надо тайно. Никто не должен об этом догадаться.

– Поняла, – воскликнула Людмила. – Я ужас как всякие тайны люблю.

– Поняли, и хорошо. Встречаться мы с вами будем в первый четверг каждого месяца на квартире, адрес которой я вам дам. Ровно в четыре часа дня. – Владимир Иванович протянул ей бумажку с адресом.

– А если я буду занята в это время?

– Должны быть свободны. Обязаны! И никому не имеете права об этом говорить, – добавил он. – Адрес запомните и бумажку порвите. Поняли?

– Что ж тут непонятного. Прямо детектив какой-то, – засмеялась Людмила.

– Отнеситесь к поручению серьезно и не вздумайте передумать, – вдруг с угрозой сказал ей Владимир Иванович. – Мы вас везде найдем и примерно накажем.

– Я приду, почему нет, – испугалась, сама не зная чего, Коротышкина, и ее веселое настроение вмиг улетучилось. – Да, Маргарита Львовна, – продолжила она, вдруг вспомнив о своей проблеме. – Я хотела вам сказать, что сегодня я в последний раз работаю. Ведь с понедельника начинается аукцион, и вы все равно уволите большую часть ассистенток за ненадобностью.

– Да, сегодня после работы я объявлю, кто останется еще работать на время самого аукциона. Часто господа снова хотят пересмотреть те лоты, которые покупают, – пояснила она, обращаясь к Владимиру Ивановичу. – Ты у меня в списке и должна остаться.

– Почему должна? – возмутилась Коротышкина. – Волгов улетает во вторник в Крым и берет меня с собой.

Майор Лыкова и ка-питан Скобцов переглянулись.

– В какое место Крыма летит Волгов? Когда планирует возвращение?

– В Коктебель. Я никогда не была в Крыму, и мне очень хочется. А вернемся мы двенадцатого июля.

– Конечно, конечно. Летите, – участливо сказал Владимир Иванович и посмотрел в календарик. – Так, двенадцатое будет суббота. Мы встретимся с вами в понедельник четырнадцатого. Вы расскажете, как отдыхали, кого видели, о чем говорили. Поделитесь, так сказать, впечатлениями. А с августа мы будем придерживаться намеченного графика.

– Конечно, поделюсь! – обрадовалась, что ее отпустили, Людка. – Значит, сегодня после работы я могу получить расчет?

– Сделаю для вас исключение, хотя всем другим расчет будет платиться только в понедельник, – ласково проворковала Лыкова.

Перед началом короткого субботнего рабочего дня Лев Маргаритыч подошла к Веронике.

– Вы помните наш разговор?

– Да.

– У вас было время подумать, и я жду ответ.

– Я боюсь, что не смогу совмещать учебу с работой в вашей организации. Я хочу стать хорошим хирургом-кардиологом. Хочу спасать людей. Другого не хочу!

– Значит, нет?

– Получается – нет! – твердо ответила Вероника.

Глава 16

В субботу был последний день осмотра мехов перед началом аукциона. Поль направился в залы с лисами, и вся группа его помощников следовала за ним. Николя шел последним, любуясь ножками Вероники. Она чувствовала, что он смотрит на ее ноги, и от этого ей было неловко. Споткнувшись на совершенно ровном месте от напряжения, она рассердилась на себя и обернулась. Николя улыбнулся ей совершенно обезоруживающей улыбкой. Она невольно улыбнулась ему в ответ и пошла дальше. Почему она так нервничает? У нее красивые ноги, пусть любуется! Мало того, ей это нравится. Вообще, ей все нравится, что он делает и говорит. Нравится, как он на нее смотрит, нравится его белозубая улыбка, которой он так часто улыбается ей. Она даже спиной чувствует его на расстоянии. Сегодня ночью Вероника почти не сомкнула глаз. Она думала о Николя, и ей было хорошо! Там, в сумочке, лежали ключи, и это волновало ее. Но она очень хорошо знала себя. Она знала, что ни за что не достанет их! Как бы ей этого ни хотелось. Уж так воспитала ее бабушка!

Поль, а за ним и вся группа пришли в зал с лисами. Началась работа.

Чернобурка была необыкновенна! «Вот бы такой воротник на зимнее пальто!» – подумала Вероника, неся тяжелый лот на плече и ощущая нежность меха на шее. По цене чернобурка была вполне доступным мехом. И еще ей хотелось иметь воротник из серебристого соболя. Этот мех очень редко появлялся на прилавке магазинов и стоил колоссальные деньги. «Соболя – это царские меха», – сказал как-то отец матери, принеся ей воротник из кролика, который достал по большому блату опять же через своих пациентов.

– Вика, – шепнул ей Николя, подхватив у нее лот и раскладывая его по столу. Если бы это было возможно, он сам бы уже давно бегал и приносил себе меха вместо нее. – Сегодня короткий рабочий день.

– Я знаю.

– Значит, мы увидимся раньше. Я буду ждать тебя у «Медного всадника» в пять часов.

Вероника кивнула и, слегка покраснев, быстро побежала за следующим лотом. «Медный всадник» теперь ассоциировался у нее с фразой, произнесенной Николя вчера: «Разогнал бы всех гостей и заперся бы с тобой в спальне».

Ключи от мастерской лежали в сумочке, и Вика была переполнена сладкой истомой только от одной этой мысли.

В три часа дня, когда прозвенел звонок по всем меховым залам, возвещая о конце рабочего дня, все девушки собрались в раздевалке. Лев Маргаритыч зачитала список остающихся на время прохождения самого аукциона. Вероника, как и ожидала, не услышала в этом списке своей фамилии. Но не прозвучала и фамилия Коротышкиной.

– И ты тоже? – удивилась Вероника.

– Я сама попросила. Мы с Петром улетаем на следующей неделе в Крым.

– Здорово! – порадовалась за однокурсницу Вероника.

– Ты мне лучше скажи, ты-то решилась? Воспользуешься сегодня ключом? – заговорщицки подмигнула ей Людмила.

– Не знаю. Возможно, – неуверенно ответила Вероника, и опять теплая волна разлилась по всему телу.

Глава 17

Времени оставалось в обрез, а ей так хотелось выглядеть особенно хорошо. «Волосы уложу локонами, как у Венеры на картине Боттичелли», – решила она. Картину она так и не видела, но хорошо помнила, какую прическу делала вчера.

Дома никого из соседей не было. Дядя Коля где-то пил, баба Маша поехала с утра на дачу к приятельнице, а ее сын дядя Миша был еще на работе. Когда он вернется, точно неизвестно, но абсолютно точно придет не один. …Дядя Миша встречался с Соней давно. Она мотала какие-то роторы-статоры на заводе, а он был мастером этого цеха. Соня была девушкой крупной, с крашеными рыжими волосами. Жениться дядя Миша не торопился, но каждую субботу все понимающая баба Маша уезжала к подруге до понедельника, а дядя Миша приводил Соню.

Вероника наскоро мылась под горячей струей душа и старалась не думать о том, как покажет ключи Николя и как он отреагирует, а может, она так и не решится на этот шаг. Когда Вика позвонила отцу в больницу и сообщила, что не приедет ни в субботу, ни в воскресенье, он был очень огорчен. Об этом Вероника тоже старалась не думать. Отключив воду, она протянула руку за полотенцем. Надо еще успеть накрутить волосы на бигуди и высушить их в духовке. Фена у них не было, и Вероника зажигала газовую духовку, слегка прикрывала ее, и сушила волосы теплым воздухом, струящимся сквозь щель. Обычно на все мероприятие уходило минут двадцать. Времени было в обрез. Вдруг она услышала звук захлопнувшейся входной двери и тяжелые шаги по коридору.

«Дядя Миша? Один что ли?» – только и успела подумать она, как ее оглушил звук падающего тела.

– Дядя Коля! – Вероника в ужасе кинулась к двери ванной. Заблокированная мощным торсом морского офицера, она уже не поддавалась.

– Дядя Коля! – надрывалась Вероника, пытаясь открыть дверь. – Дядя Коля!

Все было бесполезно! Она билась в дверь, кричала, выдыхалась из сил. Отдохнув, снова билась в дверь, но дядя Коля пал замертво. Вероника рыдала, замурованная в этой маленькой комнате, заполненной парами горячей воды. Сколько времени она так провела, она не знала, ей казалось, что прошла целая вечность. И вот когда уже совсем обессиленная от попыток выбраться, она рухнула на половой коврик, ей пришла мысль помолиться.

«Наверно, это Господь мешает мне встретиться сегодня с Николя. Он дает мне испытания за мои грешные мысли. Или, может, это бабушка оберегает меня?»

Вероника встала на колени и, повернувшись к вожделенной двери, произнесла:

– Боже милостивый! Выпусти меня! Я очень люблю этого человека! Я хочу быть с ним. Никогда и никого я не полюблю так сильно! Бабушка моя дорогая, ведь ты сейчас слышишь и видишь меня! Бабушка, помоги!

Слезы катились из ее глаз, и в это мгновение Вероника услышала, как хлопнула дверь. Она напряглась и вскочила на ноги. «Неужели Господь Бог послал ей спасителя?! Он услышал ее!»

– О, уже разлегся! – раздался голос дяди Миши.

– Скотина! Хрен старый, – подала голос Соня.

– Дядя Миша, миленький! – обрадовано закричала Вика, стуча в дверь. – Выпусти меня поскорее! – и, перекрестившись, тихо прошептала. – Спасибо, Господи!

За дверью послышалась возня.

– Вот несчастье! И давно ты там сидишь? – участливо спрашивал дядя Миша, освобождая ей выход.

Когда Вероника вбежала в комнату, часы показывали половину седьмого. Лихорадочно натянув на себя свое ситцевое платье и наскоро перевязав волосы лентой, которые она так и не успела превратить в локоны Венеры, она помчалась к Медному всаднику.

«Конечно, он уже ушел, – думала она, несясь к Мойке. – Ведь уже прошло два часа с момента, как мы должны были встретиться».

Пробежав Синий мост, миновав огромную Исаакиевскую площадь, она вбежала в Александровский сад. От памятника ее уже отделяли секунды, и тут она увидела Николя. Он сидел прямо на асфальте около небольшого бордюра, окаймляющего цветник, высаженный вокруг постамента, и терпеливо ждал.

– Николя! – закричала она на бегу.

– Вика! – Он уже несся ей навстречу. – Я знал, знал, что ты обязательно придешь, – ласково говорил он, обнимая и целуя ее.

– Какое счастье, что ты дождался меня!

– Я готов ждать тебя вечность!

Они целовались на виду у всех, и «целомудренное» советское «не положено» даже не промелькнуло в голове Вероники. Неожиданно для самой себя она достала из сумочки ключи и, показав их Николя, выпалила на одном дыхании:

– Мастерская наша. Петр с Людмилой ухали до завтрашнего вечера.

Глава 18

– Ты знаешь, сегодня произошла удивительная вещь, – говорила Вероника, прижавшись к любимому. – У меня такое ощущение, что бабушка благословила меня и Господь Бог одобрил. – И она рассказала, что произошло с ней в ванной комнате. Как стоило ей только помолиться и попросить Господа, чтобы он помог ей выйти из заточения, так сразу и пришел спаситель в виде дяди Миши и его рыжей подруги.

Они лежали в широкой постели Петра, крепко обнявшись, счастливые и умиротворенные.

– Удивительно! – произнес Николя. – Это действительно какая-то мистика!

– А я так хотела уложить волосы локонами, чтобы походить на Венеру, хотя и не знаю, как это должно выглядеть. Не успела!

– Ты и так похожа на Венеру, – Николай поцеловал ее волосы, рассыпанные по его груди.

– А где находится эта картина?

– В музее Уффици во Флоренции. Мы с тобой обязательно поедем туда вместе.

Вероника усмехнулась, понимая, что это несбыточно.

– У нас в Эрмитаже тоже есть Венера. Статуя. Венера Милосская. Она без рук, но несмотря на это, совершенно прекрасна.

– Ты моя Венера, – ласкал ее тело Николя. – У тебя мраморная кожа, крутые бедра, высокая грудь. Ты прекрасна, как Венера! Я одену тебя в меха. Венера Милосская без рук, а моя будет в соболях. Венера в соболях! Красиво? Красиво!

– Очень красиво, Николенька!

– Как ты меня назвала?

– Николенька. Коленька, – повторила Вероника, целуя его в плечо.

– Меня так называет только бабушка. Мне нравится.

Через несколько часов, обессилившие от любовных ласк, они захотели есть и отправились на кухню к холодильнику, завернувшись в простыни. В холодильнике обнаружились ветчина, две бутылки вина, сыр, сосиски и записка: «Ешьте, пейте! Надеюсь, вы оба счастливы. Людмила».

– А она совсем неплохая девчонка, – обрадовался Николя, открывая штопором бутылку.

– Просто замечательная! Раньше я ее недооценивала, – ответила Вероника, жадно глотая, почти не жуя, кусок ветчины.

Ублажив свой желудок, они отправились гулять по мастерской.

– Так непривычно. Здесь всегда столько народу, а сейчас такая пустота. Мне бы очень хотелось взглянуть на эти холсты под тряпками. Что там? – говорила Виктория, медленно двигаясь по мастерской. Закутанная в простыню, она напоминала древнюю римлянку. – Наверно, без хозяина это неприлично? Это как прочитать чужое письмо без спроса, да?

Она остановилась и вопросительно смотрела на Николя. Он любовался своей любимой, не в силах оторвать взгляда. Он даже не расслышал ее вопроса. Как она была прекрасна в этой позе, обтянутая простыней!

– Когда-нибудь я обязательно напишу твой портрет. Ты сейчас похожа на богиню!

– На Венеру?

– Да, – он подбежал и поднял ее на руки. – Ты навсегда будешь моей богиней! Моей Венерой!

На следующее утро они думали поехать в Петродворец, но так и не смогли оторваться друг от друга и провели весь день в постели. Ленины тянули им свои кепки и смотрелись как-то зловеще из темного угла мастерской, когда влюбленные ненадолго выходили из спальни. На звонки в дверь они не реагировали и к телефону не подходили.

Николя, которому в марте месяце исполнилось двадцать пять лет, только что закончил Сорбонну и был дипломированным экономистом. Дядя Поль стал приучать его к своему бизнесу, но Николя было неинтересно просто торговать мехами. Он хотел открыть свой магазин и продавать там шубы, пошитые по собственным эскизам. С детства Николя любил рисовать, и у него неплохо получалось. Но на семейном совете было решено, что большого художника из него не выйдет, а посредственных и так полно на Монмартре. Так он оказался на экономическом факультете, понимая, что это вполне может пригодиться в его дальнейшем бизнесе.

– Ты хочешь сам создавать модели?

– Да! У меня уже есть кое-какие задумки, и я их обязательно воплощу. Свою первую модель я посвящу тебе.

– Жаль, я не увижу ее.

– Она будет твоя. Это будет мой свадебный подарок. А свой магазин я назову «Виктория» в твою честь.

– Ты делаешь мне предложение? Но это невозможно!

– Почему? Я приеду к тебе в сентябре. Дядя Поль обещал послать меня для подписания контракта. Я напишу тебе, а до этого все узнаю: что надо, чтобы жениться на девушке из Советского Союза.

– Но мне надо закончить институт, – улыбнулась счастливая Вероника.

– Твое совершенное знание французского позволит тебе учиться в Париже.

– Каким бы это было счастьем, если бы оказалось реальностью!

Молодые решили отпраздновать помолвку и отправились на кухню. Николя открыл вторую бутылку, предусмотрительно оставленную Людмилой, и они ее быстро осушили.

– Ты такой славный! – говорила, слегка опьянев, Вероника. – Я уверена, ты будешь отличным мужем!

– А ты отличной женой!

– Мы с тобой будем два отличника! Нам дадут медали.

– Медали за отличное поведение в замужестве!

– Товарищ Ленин! Товарищ Ленин! – вдруг закричала Вероника и бросилась к статуям. – Вы дадите нам премию за наше отличие, товарищ?

В порыве Вероника снесла напрочь огромную статую вождя. Статуя упала и развалилась на части.

– Что это с ним? – испугалась Вероника. – Почему он весь распался по кускам?

Лицо ее побелело от страха. Она в ужасе представила себе реакцию Петра на уничтожение его скульптуры:

– Он же памятник…

– Он из гипса! – хохотал Николя. – Этот Ленин – миф. Хрупкая девушка стукнула – и все! Нет Ленина!

От хохота у Николя катились слезы из глаз. Перепуганная Вероника была такая смешная, пытаясь приложить к сохранившемуся торсу то голову, то часть руки, то часть ноги.

Постепенно Вероника вслед за Николя тоже начала хохотать, понимая комичность ситуации при всей ее трагичности.

– Смотри-ка, а кепка-то целехонькая, – сказала она, уже смеясь. Вероника комично пыталась одеть ее себе на голову.

Вволю нахохотавшись, они решили замести следы своей кощунственной расправы над вождем пролетариата. Фигура была слишком большая, чтобы ее можно было просто вынести в мусорный бак.

– Представляешь, приедет завтра утром мусоровоз, а из бака торчит голова Ленина! – живописал картину Николя.

– Кошмар! – испугалась Вероника, – Надо его совсем измельчить, чтобы непонятно было, что это такое.

Николя взял молоток и стал разбивать гипс. Это оказалось нелегкой работой. Вероника ему во всю помогала, топча те куски, которые, как ей казалось, напоминали Ильича:

– Что я Волгову скажу? Людке? Она нам еду, вино, а мы им – ленинскую пыль!

Потом они таскали обломки гипса в ведрах, найденных в мастерской, на помойку. Вся уборка заняла почти три часа. Наконец все было вынесено, выметено и помыто.

– Как ты думаешь, Петр заметит, что один Ленин исчез? – спросила Вероника.

– Думаю, нет. Вон их тут сколько, – Николя осторожно передвинул пару статуй, чтобы пустое место затерялось.

– Действительно! – устало произнесла Вероника и упала на диван.

– Этот марксист занял у нас столько драгоценного времени! – воскликнул Николя, увидев Веронику, лежащую на диване. Подол халатика, который она на время уборки позаимствовала в Людкином гардеробе, откинулся, и обнажился красивый силуэт ноги Вероники до бедра. Николя подхватил любимую на руки и унес в спальню.

Около шести вечера они покинули мастерскую, оставив ключи под ковриком у входной двери. Влюбленные долго не могли расстаться. Гуляли по городу. Ужинали в каком-то небольшом кафе на Невском проспекте, потом опять, как в первый день их свидания, они сели на пароходик и поплыли по Неве. Вероника и Николя стояли, прижавшись друг к другу на палубе, и им обоим хотелось, чтобы так продолжалось вечно. Им даже не хотелось разговаривать. Они смотрели, обнявшись, на проплывающий мимо город. Расстались они только тогда, когда надо было уже ехать в аэропорт.

Ранним рейсом в понедельник Николя, Николенька, улетел в Париж с вложенным листочком в бумажнике, где был записан адрес любимой, и с надеждой на скорую встречу.

Глава 19

Вероника не могла найти себе места от тоски. Сердце ее поделили на две половинки. В мечтах она уже вся была в сентябре. Но до встречи следовало как-то пережить оставшиеся два месяца. Теперь она сердилась на отца, что он не установил до сих пор у них дома телефон. Николя наверняка уже прилетел и обязательно бы ей позвонил. Она могла бы услышать его родной голос. Тут она вспомнила, что любимый написал ей номер своего телефона на салфетке, в кафе, где они ужинали вчера. Она нашла сложенную бумажку в своей сумочке и помчалась на Международный телефонный узел. На улице было пасмурно, и собирался пойти дождь.

«Зонтик не взяла», – пожалела Вероника, но решила не возвращаться. Плохая примета!

Когда она добралась до телефонного узла, закапали первые крупные капли. Она сделала заказ. Услышав номер, у нее попросили паспорт. Потом что-то долго проверяли по каким-то бумагам, а затем вежливо отказали под предлогом, что линия с Парижем занята и ждать бесполезно. По лицу телефонистки Вероника поняла, что для нее она будет занята всегда. Обескураженная и в полном непонимании того, что происходит, Вероника вышла на улицу. Дождь уже лил вовсю. Поднялся ветер. Вероника встала под козырьком входа, где стояли, прячась от дождя несколько людей. Рассеянно она так и держала салфетку с записанным адресом. Вдруг сильный порыв ветра вырвал этот листок у нее из рук, и он полетел по мокрому асфальту в сторону Невского проспекта. Вероника побежала следом. Намокшая салфетка попала в лужицу и крутилась в ней от падающих капель. Когда же Вероника подняла ее, она, размякшая, развалилась в ее руках, превратившись в кашицу. Слезы текли по лицу Вероники. Досада на саму себя бесила ее! Так под дождем она пошла к дому пешком. Когда уже вышла на Казначейскую, дождь внезапно прекратился и выглянуло солнце.

«Значит так Богу угодно. Он забрал у меня номер телефона, чтобы даже желания снова идти на этот узел у меня не было. Что я так расстроилась? Все равно меня с ним не соединят. Мне ясно дали это понять. Буду ждать письма от Николя», – думала Вероника, подходя к своей парадной.

Вечером того же понедельника она заехала в мастерскую повидать Людмилу, отчасти чтобы поблагодарить за ключи и попрощаться перед ее отлетом в Крым, отчасти чтобы увидеть реакцию на пропажу Ленина, отчасти чтобы хоть перед кем-то излить свою тоску, которая поселилась в ее сердце после отъезда Николя.

– Ну, я была права? Тебе было хорошо? – встретила ее Людмила.

– Ты была права. Спасибо тебе за все! И за ключи, и за еду! – сказала Вероника и на ее глаза навернулись слезы. – Он улетел! Как я переживу эти два месяца без него, не знаю!

– Надо себя чем-то занять. Читай книжки, – неожиданно посоветовала Людмила. – Я тут одну такую смешную книжку прочитала! Автор Булгаков. Называется «Собачье сердце». Там один профессор пытается из собаки человека сделать. Я тебе дам. Издание, правда, плохое. Бумага серая и очень тонкая. И без картинок! Какой-то самиздат. В Самаре, что ли печатают?

– А Солженицын есть? – спросила Вероника, вспомнив о давно волнующем ее романе «Один день Ивана Денисовича».

– Не знаю. Я еще не успела посмотреть, чего там есть. Много всяких книг. Бери все, что хочешь. Возвращать не надо. Петр их так всем раздает.

– Люда, а как ты думаешь, Петр очень бы расстроился, если бы одна из его скульптур Ленина разбилась? – решила повиниться в содеянном Вероника.

– Конечно! – воскликнула Людка. – Ты представляешь сколько уборки! А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Да, так. Просто интересно.

– Зачем о такой ерунде говорить, время только терять. Смотри, какая у меня шляпа от солнца! Петр подарил – хвасталась Людмила. – А в Симферополе нас встретят друзья Петра и увезут к морю в Коктебель, – продолжала она, вертясь перед зеркалом в сомбреро, которое ей очень шло. – Коктебель – это родина одного поэта. Он был очень знаменит до революции, а потом его так преследовали во времена Сталина, что сердце его не выдержало, и он умер. Волошин его фамилия, – пояснила Людмила, пользуясь информацией, которую получила от Петра.

Она вся уже была в мечтах на Черноморском берегу, представляя, как покроется красивым загаром. Купила себе новый итальянский купальник и пляжные шлепанцы, достав все это где-то «из-под полы», и была необыкновенно счастлива. В Питере можно было купить кое-какие вещи, которые привозили моряки, но надо было знать места и иметь деньги.

Вероника уехала из мастерской с большой авоськой книг.

На следующий день Людмила со своим скульптором улетела в Симферополь.

Оставшееся время до начала занятий Вике предстояло провести на даче во Всеволожске. На заработанные в «Союзпушнине» деньги она решила купить ткань для нового осеннего костюма, но ей хватило только на отрез для юбки. Отец с мамой добавили на пиджак и, сделав заказ в ателье, Вероника уехала на дачу, прихватив авоську с книгами.

Читала она запоем, и эти книги заставляли ее всерьез задуматься о том мире, в котором она жила. Что-то было не то, в том коммунистическом строе, который раньше ей казался единственно правильным. Этот рай был фальшивым, но что было там, за его пределами, она не знала. Надо было с кем-то поговорить, но с кем?

Надежда с Василием слишком выматывались в больнице, чтобы заметить, что с дочерью что-то происходит. Школьная подруга Наташа уехала отдыхать к бабушке на Украину. Следом за ней помчался и Федя Попов.

– Я не смогу жить, так долго не видя тебя. Я приеду и сниму комнату в этой деревне, – твердо заявил он ей.

– Это неудобно, – говорила ему Наташа, втайне радуясь, что внушает такую любовь.

Сколько же всего накопилось в душе у Вероники, чтобы поделиться с подругой! Ей необходимо было срочно поговорить о Николя, о тех интересных людях, которых она встретила в мастерской Петра, дать ей и Феде прочесть эти удивительные по своей остроте книги. Обсудить их с умницей Поповым. Теперь она прочитала «Один день Ивана Денисовича» и многое другое, чего он, может, и не знает!

Странно, но крутому повороту в своей жизни Вероника была обязана Людке Коротышкиной, которая привела ее с собой в «Союзпушнину». Эта казавшаяся недалекой, но такая добрая, искренняя и отзывчивая сокурсница, с которой раньше Вике говорить-то было не о чем, стала теперь очень близким человеком. Вероника заметила, что скучает без нее и считает дни до ее приезда. Каждое утро Вероника ездила на велосипеде на пляж Финского залива, играла с ребятами в волейбол, однако на вечерние посиделки на поляне уже не ходила, как бы они ее туда ни заманивали. Каждый раз девушка находила разные предлоги, чтобы отказаться, и вскоре ребята оставили ее в покое. Наконец наступило двенадцатое июля – дата возвращения Людмилы с морского берега в напоенный зноем Ленинград. Это была суббота, и отец с матерью вернулись на дачу очень рано.

– В больнице объявили ленинский субботник. Моют, чистят, морят тараканов, – радостно сообщила мама. – Отец провел сегодня с утра незапланированную срочную очень сложную операцию, и главный его отпустил, ну, и меня вместе с ним «под шумок». А так, все занимаются кто чем. Терапевты моют окна, а хирурги красят двери.

– Когда уже в этой стране начнут уважать труд по профессиям? Хирург должен делать операции, полы и окна мыть – уборщицы, а двери красить – маляры, – возмущался отец.

– Пошла выполнять свои обязанности жены, – смеясь, мама отдала честь под козырек, – Товарищ майор медицинской службы! Разрешите отправиться на кухню!

– Разрешаю! Одна нога здесь, другая – там! – громко скомандовал отец.

– Есть, товарищ майор! Полчаса, и обед будет готов! – отрапортовала мама и, прихватив сумки, скрылась на кухне.

Отец обратил внимание на книгу, которую держала дочь в руках.

– Что читаем? – он протянул руку и посмотрел на обложку.

– «Роковые яйца» М. Булгаков, самиздат – прочитал он на мягкой серой обложке. – Что это? Откуда ты взяла? – глухо спросил он.

– Подруга по институту дала, – недоуменно ответила Вероника. – А что?

– Какие книжки тебе еще дала подруга? – так же глухо спросил он.

Когда он прошел в комнату дочери и увидел на тумбочке стопку книг самиздата, он закрыл за собой дверь, посадил Веронику на кровать и сел на табуретку около шкафа.

– Ты хоть понимаешь то, о чем читаешь?

– Да, папа. Эти книги открывают мне глаза на очень многие вещи, о которых раньше я не задумывалась.

– Это все запрещенные книжки, девочка. Их нельзя читать, а тем более держать у себя дома. За это сажают в тюрьму и ссылают на каторгу. Ты же видишь – Самиздат.

– Людка сказала, что самиздат – это значит издательство в Самаре.

– Какая Самара, дочка! Самиздат, он и есть самиздат. Сами издают, значит. Понимаешь? Сами печатают, без цензуры. Те, кто распространяют эти книги, конечно, смелые люди, но они очень рискуют. Они могут очень плохо кончить и оказаться в местах, откуда мало кто возвращается.

Вероника представила себе Людку на каторге, и ей стало страшно. «Надо ее предупредить», – подумала она.

– Я чувствовала, папа, что эти книги не похожи на те, что я читала раньше.

– Мы с тобой еще поговорим об этом. А сейчас обещай, что никому о них ничего не скажешь и срочно вернешь.

– Их не надо возвращать папа.

– Тогда их надо спрятать. Убери их пока в шкаф. Обложку читаемой книги заворачивай в газету. Из дома не выноси. Читать никому не давай, а то тебя обвинят в распространении нелегальной литературы, а это не шутки! – сказал отец, выбрал из стопки «Раковый корпус» Солженицына и удалился.

Глава 20

Рано утром в воскресенье тринадцатого июля Вероника отправилась в город. Ей не терпелось увидеть Людмилу. Она ехала в электричке и думала под стук колес о Николя. Прежде всего Вероника заедет домой. Она была почти уверена, что письмо ждет ее. Ведь прошло уже две недели!

Но дома, когда она с волнением просмотрела почту, ее ждало разочарование. Там были только газеты. Вероника даже перетрясла их все. Вдруг письмо завалилось между страницами. Но, увы! Письма не было.

Обеспокоенная таким долгим молчанием любимого, она поехала к Людмиле.

– Воронцова! – радостно бросилась к ней на шею подруга, – Петр! Вероника приехала!

– Привет! – раздалось из глубины мастерской.

– Привет! – крикнула в ту же глубину Вика.

Людмила загорела, посвежела. Волосы выгорели и из темно-русых превратились в светлые, и даже глаза как будто тоже выгорели и из серых стали бледно-голубого цвета.

– Представляешь, Петр говорит, что в наше отсутствие здесь кто-то побывал, – окинув взглядом мастерскую, поделилась новостью Людмила.

– Воры? – Вероника, невольно посмотрела на скульптуры и бюсты Ленина. «Надо было сразу сознаться тогда», – промелькнуло в ее голове. И собравшись с духом, она произнесла. – Если Петр обнаружил, что пропал…

– Нет, ничего не пропало, – перебила ее Людка. – Но в его письменном столе явно рылись и тряпки на картинах висят не так, как он их накрыл перед отъездом. Как будто искали что-то.

– Странно. Да, кстати, мне папа сказал, что книги, которые ты мне дала, – нелегальные, и их запрещено читать и кому-нибудь давать. Ты будь осторожна! Папа сказал, что за это могут и на каторгу сослать.

– За книги? На каторгу? – изумилась Людка. – Не дури.

– Ты лучше с Петром об этом поговори.

– Ладно, потом! Давай-ка крымского вина выпьем. А с какими известными людьми я в Коктебеле познакомилась! – возбужденно говорила Людмила, накрывая на стол.

В дверь позвонили. Людмила открыла и радостно воскликнула:

– Максим! Проходи.

– Тебе очень идет загар, – сделал ей комплимент Максим. – А где Петр?

– Там, – махнула рукой Людмила, и Максим исчез в указном ею направлении.

– Ну, что? Есть что-нибудь от Николя? – спросила Людмила, наливая вино.

– Нет. Это очень странно, но ничего нет! Не случилось ли с ним чего-нибудь?

– Не бери в голову! Мужчины все очень рассеянные. Написал. Забыл отправить, – весело сказала Людмила и протянула Веронике бокал. – Давай выпьем за нашу встречу.

Вскоре мастерская заполнилась людьми. Пили вино, о чем-то спорили, но всех волновал один вопрос. Уже почти неделя, как исчез молодой литератор Семен. Заявление от его родных до сих пор милиция не принимала, уверяя, что взрослый человек мог уехать куда угодно. Художница Грекова, с которой его связывали далеко не дружеские отношения, уверяла, что он не мог никуда отправиться, не предупредив ее. Она обзвонила всех знакомых, но нигде следов его пребывания не было обнаружено. Грекова постоянно бегала к телефону и куда-то звонила. Эта новость, а также то, что в мастерской кто-то негласно побывал, тревожили собравшихся.

Вероника уехала рано, так как не хотела возвращаться поздней электричкой, чтобы не волновать родителей.

Глава 21

На следующий день, четырнадцатого июля, в понедельник, ровно в четыре часа, как было договорено ранее, Людмила приехала по указанному ей адресу.

– Хорошо выглядите! Загар вам к лицу, – впуская Людмилу в квартиру, проговорил Владимир Иванович. – И на удивление точны.

Людмила огляделась. Квартирка была маленькая, однокомнатная, обставлена добротной, но какой-то казенной мебелью. Не было похоже, что здесь кто-то живет.

– Вот, – протянула небольшой блокнот Людка. – Здесь все, с кем мы встречались.

– О чем разговаривали?

– Ни о чем. Купались. В волейбол играли, в теннис. А я, в основном, на пляже валялась.

– А по вечерам?

– А по вечерам вино пили. Петр с другими художниками часто в горы уходили. То закат рисовали, то рассвет. Стихи читали.

– Какие стихи?

– Волошина, который там раньше жил. Стихи хорошие. Оказывается, он был еще и прекрасным художником. Похоронен в горах на том месте, где больше всего любил стоять с мольбертом, – спешила поделиться своими вновь приобретенными познаниями Людмила.

– Кто читал? – пропустив ее оценку творчеству опального поэта, спросил Владимир Иванович.

– Один артист из Москвы. В театре «Современник» работает. У меня в блокноте записана его фамилия. Ахматову читали, Цветаеву. Мне их стихи тоже очень понравились, особенно о любви. Там боли много.

– Еще что? – прервал ее рассуждения о поэзии Скобцов. – Может, тебя удивили какие-то разговоры?

– Да нет. Некоторых их разговоров я вообще не понимаю, другие мне скучно слушать.

– Ну, например, припомни хоть один, – раздраженный ее глупостью, проговорил капитан.

– Ну, говорили что-то о наших танках в Праге. Поминали погибшего два года назад товарища. Я у Петра спросила, а он мне ничего объяснять не стал. А что, мы воевали что ли с Чехословакией в шестьдесят восьмом году? – наивно спросила Людка Владимира Ивановича.

– Петр ничего не объяснил, а я и подавно, – отрезал он. – Забудь об этом. Поняла?

– Поняла, – вздохнула Людка.

Разговор длился еще где-то полчаса, и, устав от напряжения, от воспоминаний, которые от нее требовал Скобцов, Людка произнесла:

– Все! Больше ничего не могу вспомнить. Меня давно Петя дома ждет.

– Хорошо. Последний вопрос. Твоя подруга Воронцова часто у вас бывает?

– Нет, – отчеканила Людмила. – Она мне и не подруга, так просто, сокурсница, – интуитивно соврала Людка.

– У нее есть какие-нибудь сведения от господина Николя Леви?

– Никаких, – насторожилась Коротышкина. – А почему они должны у нее быть? Он уехал, и все. Мы просто работали вместе на аукционе, – продолжала защищать Вику Людмила, тем более что никаких сведений действительно от Николя не было.

– Предположим, она не просто с ним работала, – усмехнулся Скобцов. – Так вот, передайте вашей подруге Воронцовой, что ей никак нельзя поддерживать с ним никаких отношений. Нам известно, что она пыталась звонить ему в Париж. Господин Леви оказался врагом нашей страны и больше никогда не будет допущен в Советский Союз. Виза для него закрыта навсегда.

– Почему? – испугано, совсем тихо произнесла Людмила.

– Он пытался провезти через таможню во Францию роман одного писателя, порочащего нашу русскую деревню и наши колхозы.

– Семена, что ли? – пролепетала еле слышно Людмила.

– Откуда знаешь? – сурово уставился на нее капитан.

– Он читал что-то о колхозе, когда я в первый раз пришла в мастерскую. Я же говорила.

– Молодец, что говорила. Вот с этим романом и был задержан господин Николя Леви.

– А что плохого, что он взял его почитать?

– Он его не почитать взял, а издать, чтобы дискредитировать идею социализма в глазах западной общественности.

– А где сам Семен, вы не знаете? – осторожно спросила Людмила. Ей почему-то стало ясно, что Владимир Иванович знает ответ и на этот вопрос.

– Откуда мне знать, – строго на нее глядя, ответил Скобцов. – Да, и вот еще что, – продолжил он. – Ты Воронцовой скажи об этом господине Леви. Пусть девочка не марается в этой грязной истории. Но не говори обо мне. Наши с тобой разговоры – это тайна. Скажешь, что узнала от Маргариты Львовны. Зачем к ней заехала на работу, сама придумаешь.

– Крымским вином угостить, – вяло проговорила Людмила.

– Вот-вот! Прекрасно! А Маргариту я предупрежу, вдруг Воронцова к ней с вопросами заявится, – обрадовался Владимир Иванович. – Хотя едва ли, – с усмешкой добавил он.

Людмила переживала за подругу. Ведь та только и живет встречей с Николя в сентябре. Мало того, Вероника в глубине надеется, что Николя женится на ней. Верит и не верит своему счастью, а тут такой удар. Он никогда не сможет приехать сюда, а шанс у Вероники выехать во Францию – вообще нулевой. Девушки, прощаясь вчера, договорились, что увидятся восемнадцатого июля, когда Вероника приедет в город забирать свой костюм из ателье.

Глава 22

Ночью восемнадцатого июля Вика проснулась от страшного грохота. Гроза полыхала за окном, и ветер рвал занавеску, взметавшуюся под потолок. Громыхали створки открытого окна. Эта разыгравшаяся стихия была закономерным исходом предыдущего знойного дня, когда даже вечер не принес с собой прохлады. Дождь лил как из ведра. Вероника закрыла окна. Молнии сверкали так ярко, гром гремел так близко, что дрожали стекла. Белые ночи закончились, и световой день пошел на убыль, но сейчас за окном было совсем темно. И потому от всполохов молний, освещающих черное небо, становилось страшно. Постепенно звуки грома стали удаляться. Гроза двигалась дальше пугать своим грохотом других людей, и вскоре Вероника снова уснула.

Ее разбудило утреннее солнышко, и, открыв окно, она вдохнула свежий воздух, напоенный благоуханием цветов в саду, обильно политых теплым ночным дождем. Листочки на деревьях и трава на газоне радовали особенно яркой зеленью, на дорожках не прсохли лужицы. Отец с матерью уже уехали на работу ранней электричкой, и Вероника, наскоро позавтракав, тоже отправилась в город.

Прежде всего, следовало заехать в пошивочное ателье, где ее ждали с готовым заказом.

Костюм сидел на ней, как влитой. Элегантный, из черной мягкой тонкой шерсти, он облегал ее стан, подчеркивая стройность фигуры.

– На вас приятно шить, – любовалась своим произведением закройщица.

«Лучше всего, если у тебя нет возможности иметь много нарядов, сшить хороший черный костюм, – когда-то учила ее бабушка. – Он и на каждый день уместен, приколи к лацкану красивую брошь, надень легкую блузку – вот уже и выходной наряд. Не говоря о том, что с юбкой отдельно можно носить разные кофточки и свитера».

Бабушки уже не было, а ее советы пригождались Веронике очень часто.

– Красиво, – осталась довольна собой Вероника, глядя в зеркало, про себя подумала: «Вот так и встречу в сентябре Николя».

Она завезла костюм домой и с замираньем сердца просмотрела почту.

Там опять лежали только газеты.

– Снова ничего нет! Почему он не пишет? Обещал написать сразу, как прилетит в Париж, – сердце ее тревожно забилось. – Случилось с ним что-то?

Около двух часов дня, как она и договаривалась с Коротышкиной, Вероника стояла у дверей мастерской. Людка встретила ее как-то напряженно, с натянутой неестественной улыбкой, и было понятно: что-то ее мучает.

– Вероника! Я тебя жду. Заходи. Петр с утра уехал куда-то по делам. Я одна.

Вероника прошла в мастерскую, в которой было непривычно тихо.

– Что-то случилось? Нашелся Семен?

– Нет. До сих пор неизвестно, где он. Но это не все. Виктор тоже пропал. Но его нашли. Соседка видела, как его увозили на «Скорой помощи» санитары, а сам Виктор был в смирительной рубашке. В психушке его и нашли. Никто понять не может, когда он с ума тронулся и кто эту перевозку вызвал.

– А кто такой Виктор? – участливо спросила Вероника.

– Журналист. Он с нами в Коктебеле отдыхал. Он своего чешского друга, тоже журналиста, там, в Чехословакии, похоронил, когда его наши танки в Праге задавили.

– Ничего не понимаю, какие наши танки?

– Сама не знаю. Но наши танки почему-то вошли в Прагу, а этот приятель Виктора каким-то образом под этот танк попал.

– Когда?

– Вроде в позапрошлом году. Может, он потому с ума и сошел, что его друга танк раздавил? Как думаешь?

– В позапрошлом году раздавил, а в этом с ума сошел? – ответила Вероника, ничего не понимая из того, что ей говорит Людмила.

– Но и это еще не все. Помнишь Бориса? – и, увидев удивленное лицо Вероники, добавила. – Ну лысый такой.

– А! Лысый! Это тот, что любит выпить и пофилософствовать? В последний раз что-то про голову Брежнева размышлял.

– Да-да. Тот самый. Оказался в том же сумасшедшем доме. Доразмышлялся или допился, черт его знает.

– Странно все это. Прямо эпидемия какая-то, – недоумевала Вероника.

– Но не это главное. Ты садись. Я должна тебе что-то еще рассказать.

Людмила посадила Веронику на лавку около стола. Сама села рядом.

– Я была у Маргариты Львовны. Решила угостить ее вином из Крыма. Ведь осенью я опять хочу к ним на аукцион работать устроиться, – начала Людка, – Так вот…

Она медленно пересказала то, что узнала от капитана Скобцова.

Вероника сидела, ошарашено глядя на Людмилу. Ей казалось, что на нее навалилась какая-то тяжелая плита, которая давила на все тело и грозила раздавить совсем. Стало трудно дышать! Она больше никогда не увидит Николя? Она больше никогда не услышит его голоса? Его руки больше никогда не будут ласкать ее тело?

Но этого не может быть! Так не должно быть! Комок перехватил ее горло, и она стала задыхаться. Из груди вырвался глубокий стон.

Людка испуганно обнимала подругу и, гладя по спине, приговаривала:

– Поплачь, поплачь! Легче будет! По себе знаю.

Вероника не замечала ни саму Людку, не слышала ее слов. Она раскачивалась из стороны в сторону, и стон ее уже был похож на крик, с хриплым шумом вырывающийся из груди.

– Да заплачь ты! – кричала Людка, сама рыдая навзрыд. – Господи, горя-то сколько!

Наконец из глаз Вероники брызнули слезы и полились рекой. Стоны стали тише, и вскоре она затихла в обхвативших ее руках Людмилы.

– Вот и хорошо, – всхлипывая, повторяла та, – поплакала, и хорошо. Живой же он! Как-нибудь все образуется.

Людмила налила в два стакана белое сухое вино из стоявшей на столе бутылки, и они залпом его выпили.

– Что же теперь делать? – спросила Вероника.

И тут ее осенило:

– Надо поговорить с Гюставом. Он точно что-нибудь знает.

– Правильно. Мы дождемся Петра, и он свяжется с Гюставом, – поддержала ее Людмила.

Почему-то это решение показалось им спасением, вселяло надежду. Ехать на дачу сегодня Вероника не могла. Не могла она остаться одна, чтобы не с кем было поделиться и поговорить о своем горе. Мало того, может, уже сегодня Петр узнает что-нибудь или Гюстав сам сможет приехать к ним в мастерскую! Она позвонила отцу в больницу сказать, что не приедет сегодня и переночует у подруги.

– У какой подруги? Ведь Наташа, кажется, еще не вернулась? – забеспокоился отец.

– У моей однокурсницы.

Коротышкина перехватила трубку у Вероники и заговорила нежным голосом:

– Здравствуйте. Меня Людмила зовут. Мы с Викой вместе в одной группе учимся.

– Очень приятно познакомиться, – ответил отец. – Василий Алексеевич.

– И мне приятно с вами познакомиться, Василий Алексеевич. Я только что вернулась из Крыма. Мы давно не виделись. А так много надо рассказать друг другу, фотографии хочу Веронике показать. Вы не беспокойтесь.

– Хорошо. Передайте ей трубку, пожалуйста.

– До свидания, Василий Алексеевич, – попрощалась Людмила.

– Я тебя слушаю, папа, – проговорила Вика, посмотрев благодарно на Коротышкину.

– Хорошо, дочка. Только завтра обязательно приезжай! – миролюбиво согласился отец.

– Приеду, – пообещала Вероника и с облегчением повесила трубку.

– Это правильно. Проведешь ночь здесь на диване, – обрадовалась Людка.

Веронике сразу вспомнился лысый, уснувший на этом диване под утро в тот первый раз, когда Гюстав привез их к Петру. Теперь несчастный лысый спит в сумасшедшем доме, а молодой талантливый литератор Семен, из-за которого весь сыр-бор с Николя, вообще куда-то пропал. Веронике еще вспомнилось, что эту злосчастную стопку отпечатанных страниц брал у Семена именно Гюстав. Почему она оказалась у Николя? Почему Гюстав подставил своего друга, а не провез сам этот роман о несчастной деревенской жизни колхозников, написанный, кстати, с таким юмором, что все покатывались со смеху?

К вечеру приехал Петр. Узнав о конфискации романа на таможне, он сразу связал этот эпизод с исчезновением Семена.

– Теперь я начинаю что-то понимать, – проговорил он и ушел кому-то звонить по телефону.

Вероника с Людмилой тихо сидели за столом на кухне и ждали. До них доносились лишь обрывки каких-то фраз, по которым ничего нельзя было понять.

Наконец Петр положил телефонную трубку и направился к входной двери.

– Ты куда? – услышал он встревоженный голос Людмилы.

Петр обернулся и увидел четыре напряженных встревоженных глаза, направленных на него.

– Я скоро вернусь. Надо съездить в одно место.

– Простите, а вы дозвонились Гюставу? – робко спросила Вероника.

– Вернусь, все расскажу, – пряча глаза, ответил Петр.

– Но ты сегодня даже не обедал. Может, перекусишь что-нибудь перед тем, как уедешь? – также робко спросила Людмила.

– Вернусь, накормишь. – И Петр быстро вышел, захлопнув за собой дверь.

Воцарилась тишина. Это было так непривычно для этой мастерской, где раньше всегда жизнь била ключом, раздавался смех, звучали песни и стихи, где люди еле помещались за столом, за которым этим вечером сидели две одинокие девушки, полные грусти и печали.

Вернулся Волгов поздно ночью с осунувшимся лицом. Новости ошеломляли.

Оказалось, что когда на таможне задержали Николя, в аэропорт примчался Гюстав как представитель консульства. Чтобы спасти репутацию друга, он взял на себя всю вину за провоз романа, объяснив, что именно он положил ее в багаж господина Леви. Но это не помогло Николя, мало того, это погубило и Гюстава. Он был выслан из страны на следующий же день.

Молодого писателя Семена арестовали. Он оказался за решеткой за написание и передачу за границу произведения, порочащего советских граждан. В знаменитых «Крестах», наконец, нашла его мечущаяся по всем инстанциям Грекова.

От всех этих новостей поэтесса Молчанова, очень напуганная и боящаяся ареста или помещения в сумасшедший дом, собирается уехать в сибирскую деревню, где живет какой-то родственник.

– Нам надо всем затеряться в Сибири, – пересказал ее слова Петр, жадно поглощая еду, поданную ему на ужин и запивая ее красным вином.

– А мы-то здесь при чем? – испугалась этой перспективы Людка. – Я против советской власти ничего не имею.

– Я имею, – оборвал ее Петр. – Будет лучше, если ты переедешь к родителям, и мы будем реже видеться. А тебе, Вероника, вообще надо сюда дорогу забыть. Хотя бы на время, девочки. Тревожно мне.

Втроем они засиделись за разговорами далеко за полночь. Вероника не смогла уснуть в эту ночь и долго лежала с открытыми глазами.

Рано утром Виктория покинула мастерскую. Она, как и Петр, теперь тоже имела кое-что против Советской власти. Она чувствовала себя рабом в этой огромной клетке под названием Советский Союз, вырваться из которой было невозможно. Раздавят, уничтожат. Внутри Вероники росло огромное чувство протеста. «Марионетки, – думала она, глядя на людей, толпящихся в электричке. – Жалкие марионетки. И я одна из них». А ведь совсем недавно она была так счастлива, что родилась в этой стране, а не в страшном капиталистическом обществе, где, как их учили в школе, столько бедных и голодных людей, которых эксплуатирует маленькая кучка богатеев. Детям внушалось, что капиталисты хотят разрушить нашу Родину, потому что боятся, что люди в их стране увидят, как хорошо мы живем в социализме, и свергнут их капиталистическую власть. Теперь Вероника свергла бы эту жестокую власть коммунистической партии, которая распоряжалась ее жизнью и жизнью других людей, как хотела.

Глава 23

С этого дня Вероника думала только о том, чтобы скорее начались занятия в институте. Учеба должна была спасти ее от терзающих ее мыслей. Находиться на даче и ничего не делать она тоже не могла и, получив разрешение родителей, на август устроилась работать нянечкой в отделение отца. Она с остервенением мыла полы, протирала пыль, выносила утки, помогала медсестрам разносить лекарства. Иногда Вероника оставалась и на ночное дежурство. Время было отпускное, и нянечек в больнице не хватало.

– Виктория, срочно в десятую палату, там у Тарасовой рвота, – крикнула медсестра Лиза, пробегая мимо нее с лотком, в котором лежал шприц и другие необходимые медикаменты для укола.

Подхватив ведро с водой и чистые тряпки, Вероника бросилась следом.

Вчера утром Тарасовой сделали операцию по удалению камней из желчного пузыря. Ей было семьдесят девять лет. Операция прошла без осложнений, и после дня, проведенного ею в реанимации, ее с утра перевели в палату. Тарасова чувствовала себя удовлетворительно. Весь день ни на что не жаловалась и крепко уснула после вечернего обхода врачей. И вдруг ночью проснулась от сильной боли в спине, а потом у нее появились позывы к рвоте.

В палате лежало пять женщин, которые, конечно, не спали и участливо переживали за происходящее. Та, которая бегала на пост к медсестре за помощью, крутилась рядом с кроватью Тарасовой.

– Комова, ложитесь. Вы мешаете, – прикрикнула на нее Лиза и ввела шприцом противорвотный препарат. – Сейчас вам станет легче.

Ненадолго Тарасова затихла, но потом тихим голосом произнесла:

– Боль в спине невыносимая. Помогите.

Срочно вызвали дежурного врача. Она крепко спала на диване в ординаторской и была раздражена тем, что ее разбудили. Не сразу она поняла, где находится, но, осознав, что на работе, медленно поднялась, брызнула себе на лицо холодной водой из-под крана и, хорошо вымыв руки с мылом, отправилась в палату. Она уже два года как была на пенсии, но продолжала работать в летний период, когда большинство врачей уходило в отпуск.

– Больно. Очень больно, – стонала Тарасова.

– Лиза, принесите мне все необходимое из перевязочной. Я осмотрю шов, – распорядилась дежурный врач.

Лиза с Вероникой побежали за медикаментами. Врач осмотрела операционный шов, на всякий случай заново обработала его и наложила повязку. А Тарасова все стонала.

– Не понимаю. Все у нее нормально, – заявила врач.

– Не могу. Жуткая боль в спине. Я хочу сесть, – продолжала жаловаться Тарасова.

– Нельзя. Утром придет ваш лечащий врач, и если он разрешит, тогда хоть садитесь, хоть бегайте, а пока лежите. Эти боли в спине вполне могут быть после операции, которую вы перенесли.

– Не могу терпеть. Больно, – продолжала стонать Тарасова.

– Давайте дождемся утра, – гнула свое дежурный врач. – Сейчас три часа ночи. Хирург будет в семь. А сейчас Лиза сделает вам обезболивающий укол.

Лиза выполнила указание врача, добавив еще немного снотворного. Пусть бедная, измученная болями женщина спокойно поспит. Вика вынесла ведро с водой и тряпки, которые так и не понадобились. В палате погасили свет. Все уснули. Наступила тишина. Пошли отдыхать и Лиза с Вероникой. А когда утром Лиза отправилась ставить больным градусники, она никак не могла добудиться Тарасову. Лиза попыталась поставить ей градусник подмышку и прижала ее рукой, но рука не слушалась и снова беспомощно упала вдоль тела.

– Да не трогайте вы ее, пусть поспит. Так намучилась ночью бедная, – робко вступилась за нее Комова.

«Что-то тут не так», – испугалась Лиза и попыталась нащупать пульс у больной. Пульса не было.

Быстро прибежал врач, за ним санитары, которые перенесли тело Тарасовой на каталку и увезли. Никто в палате даже ничего и не понял. Женщины решили, что Тарасову повезли снова в реанимацию.

После вскрытия оказалось, что Тарасова умерла, примерно за полчаса до прихода Лизы с градусником от обширного инфаркта. Боль в спине, которая ее мучила, была сердечной. Ошибка дежурного врача? Невнимательность? Если бы больной вовремя оказали помощь еще ночью, она осталась бы жива!

Вероника впервые почувствовала ответственность, которую берет на себя в будущем за жизнь каждого своего пациента. Врач не имеет право ошибаться. Не имеет право быть усталым, невыспавшимся, невнимательным. Она впервые на практике поняла, какую трудную работу себе выбрала.

Слава богу, это был единственный случай врачебной халатности за то время, пока Вероника трудилась в отделении. В основном, пациенты покидали больницу с благодарностью за выздоровление, и этот факт давал чувство удовлетворения за те сложные дни и ночи, когда она дежурила.

Заканчивался август.

Как-то Вероника заскочила к отцу в кабинет. Он оказался на месте и в очень хорошем настроении.

– Нам с Наденькой дали путевки в санаторий на сентябрь, как мы и просили. Отгадай куда… – спросил отец радостным голосом.

– Куда?

– На Черное море. В Сочи! – победно провозгласил он. – Надежда пошла получать.

– Когда отправляетесь?

– Третьего сентября. Останешься одна. Ты уже взрослая девочка, справишься, – добавил он.

В конце августа семья Воронцовых переехала в город. Книги самиздата перевозить не стали, а сложили их в коробки вместе с постельным бельем, посудой и дачной одеждой. Коробки, как обычно, перевязали веревками и оставили под столом занимаемой родителями комнаты. Мама радовалась предстоящему отдыху на море в бархатный сезон и, пересматривая свои наряды, что-то подшивала, что-то перешивала.

– Ты уже взрослая, справишься, – повторила она слова отца.

Они впервые уезжали, оставляя Веронику одну надолго и, конечно, волновались.

Наконец, наступило первое сентября. День выдался солнечный, и Вероника, надев новую черную юбку, легкую розовую кофточку с короткими рукавами, тонкие колготки, заработанные в «Союзпушнине», черные босоножки на маленьком каблучке, спешила в институт. Ей не терпелось увидеть Людмилу, которая была частицей того нового, что теперь было в Веронике. Девушки радостно бросились друг к другу, удивив всех на курсе. Раньше никогда между ними дружбы не замечалось. Да и какая дружба могла быть между умной, энергичной Вероникой, лучшей ученицей курса, и наивно-легкомысленной Коротышкиной?

– Как же долго мы не виделись, – говорили, обнимаясь, девушки.

– Как ты? Как Петр? Что слышно о других? – закидывала вопросами подругу Вероника.

До начала лекций еще было целых полчаса, и девушки уединились в небольшом закутке под лестницей, чтобы никто не отвлекал их от разговора.

– Я так и живу у Петра. Никуда я от него не уехала. Что будет, то и будет. Я поняла, что люблю его и буду с ним до конца.

– Так ему и сказала?

– Да.

– Вы поженитесь?

– Нет. Петр сказал, что не может жениться, так как не уверен, что с ним завтра будет, а мне портить жизнь не хочет, – ответила Людмила и вдруг добавила. – А ты знаешь, у нас обыск был.

– Как это? – испуганно прошептала Вероника.

– Пришли несколько человек в штатском, и понятые какие-то двое уселись на нашей кухне. А те, что в штатском, все рыскали, рыскали, но так ничего и не нашли.

– А книжки?

– Петр тем же утром, как ты у нас в последний раз была, все вместе с товарищем куда-то вывез. Я тоже помогала таскать. И книжки, и еще коробки какие-то. Целую машину набили. А ты помнишь художницу Грекову?

– Конечно. Это подруга нашего несчастного литератора, – кивнула Вероника.

– Да. Так вот у нее несколько картин конфисковали.

– А на картинах-то что?

– Я только одну видела. Там на одной картине очередь наших граждан в магазин «КОЛБАСЫ», на дверях надпись: «Колбасы нет», а в небе ракеты летают.

– Актуально, – сказала Вероника.

– Не то слово! У нее все картины актуальные, – повторила Людмила, понравившееся ей слово. – Их нелегально за границу переправляют. Вот ей и предложили покинуть Родину и писать там, на Западе все, что ей угодно.

– Как это?

– А так. Лишают российского гражданства и высылают из страны. Даже взять с собой ничего не разрешают. А она, кроме русского, никакого другого языка не знает. Что она там будет делать? Совсем одна, без денег, да еще и без Семена. А он в тюрьме сидит.

– Что же это такое? – возмутилась Вероника. – Неужели этому никогда не будет конца?

– Конечно, не будет. Если кто что не так говорит, как надо нашей партии, его быстро в чувства приводят. В психушку забирают, в тюрьму бросают или вон, как Грекову, из страны выкидывают, – темпераментно говорила Людмила.

Она быстро впитала в себя атмосферу мастерской и стала ярой сторонницей демократии и свободы слова.

Прозвучал длинный звонок, приглашая к началу первой лекции нового учебного года.

– Давай после лекций погуляем, поговорим, – предложила Вероника.

– Сегодня не могу. Занята. Давай завтра.

Сегодня был первый четверг сентября. Людмила собиралась после занятий ехать на встречу со Скобцовым. Она была вся в сомнениях: идти ей к нему или не идти?

В последний раз они виделись в первый четверг августа. Когда в тот день Коротышкина появилась на явочной квартире, Владимир Иванович Скобцов был сама любезность. Благодаря информации, которую он получал от Людмилы, его повысили в звании. За свои новые майорские погоны он решил ее отблагодарить и принес набор французской косметики, партия которой была конфискована на таможне и распределялась среди своих в Комитете Госбезопасности. Людка взяла коробку, поблагодарила и твердо сказала:

– Я в последний раз пришла к вам, Владимир Иванович. У нас в мастерской уже никто не бывает. Все куда-то пропали. Рассказывать мне вам больше нечего.

– Неправильно рассуждаешь, Коротышкина. Поговорить нам с тобой, тема всегда найдется, – а сам подумал: «Надо было с нее подписку взять о сотрудничестве, тогда бы она никуда не делась».

Еще вначале, когда майор Лыкова порекомендовала ему Людмилу для работы, она сказала:

– Девчонка – абсолютная дура, но пуглива. Если брать с нее подписку, может испугаться и не согласиться. Так, со страху, а не по убеждениям. Лучше без официальных бумаг. Она и без этого помогать будет.

Вышло все, как и говорила великолепный психолог Маргарита Львовна (психология, кстати, была ее профессией по диплому). Но теперь что-то поменялось, и девчонка заупрямилась. Так и не дав никакой информации, она вдруг положила коробку с косметикой на столик и пошла к двери.

– Я тебя жду в сентябре. Только попробуй не прийти! Увидишь, что будет! – крикнул ей вслед новоиспеченный майор.

…И вот оно настало, это первое сентября, первый четверг месяца. Что делать? Идти или не идти?!

Конечно, Людка даже сейчас не была уверена, что именно ее болтовня с Владимиром Ивановичем привела за собой столько бед ставшим для нее близкими людям. Но то, что каким-то образом сказанное ею могло отразиться на их судьбе, мучило девушку. Вначале она предполагала, что представители управляющих нашей необъятной страной, такие как Скобцов, должны знать все обо всех, так как беспокоятся о том, как живут люди и что надо сделать, чтобы они жили лучше. Теперь ее посещали уже другие мысли. Наоборот, эти представители делают все, что бы жилось хуже, и помогать им она больше не будет.

И вот теперь, первого сентября, по воле судьбы оказавшимся первым четвергом месяца, расставшись после окончания лекций с подругой у метро, Людмила боролась со своим чувством страха, который ей нашептывал: «Иди на встречу с Скобцовым. Хуже будет!».

«Все равно, ничего ему больше говорить не буду. Зачем идти? Что он может мне сделать? Не пойду!» – говорил ее разум.

Она послушалась разума и решительно села в метро на поезд, который повез ее к дому. Людмила застала Петра за мольбертом. Он делал с нее наброски почти весь август и теперь уже, придя, вероятно, к решению композиции, приступил к картине.

– Хорошо, что пришла! – крикнул он ей, услышав хлопнувшую входную дверь. – Можешь сейчас немного попозировать?

– Конечно, – с готовностью откликнулась Людмила.

Она разделась и приняла нужную позу. Тревожные мысли продолжали мучить ее. А вдруг этот Владимир Иванович посадит ее в психушку? Может, у них так принято, если кто не подчиняется – в психушку! Ведь кричал же он ей вслед, что она пожалеет, если не придет. Людмила представила себя рядом с сумасшедшими в палате, и ей стало себя очень жалко. Она разрыдалась.

– Что случилось? – бросился к ней Петр.

Сбивчиво Людмила рассказала ему все. И как познакомилась с Владимиром Ивановичем у Маргариты в кабинете, и как рассказывала ему все, о чем он спрашивал, не отдавая себе отчета, что ему не просто интересно знать, как люди проводят время. Как отдала ему блокнот, в который аккуратно вписывала имена, с кем они встречались в Коктебеле, и как люди, о которых она с ним говорила, вдруг стали пропадать. И только теперь она начала понимать, что этот Владимир Иванович Скобцов как-то причастен к этому.

– Какая же ты дура! – кричал Петр, бегая по мастерской, – Так это мы все тебе обязаны!..

Людка рыдала так горько, так искренне каялась, что, немного остыв от возмущения, Петру стало ее жалко. Она действительно не понимала, что делала. Ведь совсем еще девчонка. Откуда она могла знать о подобных паскудных людях, втирающихся в доверие, как Владимир Иванович и эта Маргарита? Петр любил Людмилу, и нежность к ней пересилила злобу и возмущение. Он обнял и поцеловал свою глупую и так быстро повзрослевшую возлюбленную.

– А в прошлый раз, в начале августа, я ему сказала, что больше не приду. А он мне кричит: «Тебе же хуже будет». Эта встреча должна была состояться сегодня. Понимаешь? А я не пошла! – хлюпала носом Людка. – Я к нему не пошла! – кричала она, рыдая. – Что же теперь будет?

– Нам надо срочно уехать, – решительно сказал Петр.

– А как же институт?

– Завтра же попытайся взять академический отпуск на год. Эти владимиры ивановичи нас в покое не оставят. Права Молчанова. Нам всем надо затеряться в Сибири. У меня в Новосибирске есть друг. Устроимся у него. Не пропадем! А через год, когда все уляжется и забудется, мы вернемся.

Из угла мастерской, протягивая им свою кепку, взирал на них великий вдохновитель новой жизни Владимир Ильич Ленин.

Майор Скобцов не забыл своей угрозы и выполнил ее в тот же день.

Около двенадцати часов ночи в дверь позвонили. На пороге стояли трое в штатском. Петра увели. Людмиле приказали собрать свои вещи и ехать домой, а дверь мастерской опечатали.

Глава 24

Людмила выросла, как говорится, в неполной семье. Отец ушел от них, когда ей было пять лет, а ее младшей сестре всего два месяца от роду и она только училась говорить слово «агу». Мать Людмилы Елена плакала, а бабушка радовалась его уходу:

– Алкоголик проклятый! Деньги все равно все пропивал, никакого от него толку, – успокаивала она дочку. – Я всегда была против твоего замужества с этим уродом. Да нам без него лучше будет.

– Кому я теперь нужна с двумя детьми? – сокрушалась Елена о своей женской доле. И действительно, была она еще очень молода. Всего двадцать семь лет. Сама Елена тоже росла без отца, который погиб в самом конце войны.

– Уж такова наша судьба без мужиков жить, – причитала бабушка.

Они жили бедно. Отец бесследно исчез в алкогольных конвульсиях, и никаких алиментов на детей от него не поступало. Елена работала машинисткой в каком-то НИИ и часто брала работу на дом.

– Все стучишь, стучишь на машинке. Сходила бы куда. Развеялась, – иногда жалела свою несчастную дочку мать.

Сама же она получала небольшую пенсию, вела хозяйство и воспитывала внучек. Окончив курсы кройки, шитья и вязания, она все шила и вязала своими руками. Так что девочки были всегда хорошо и модно одеты, хотя их платьица были из простых тканей, а свитера и кофточки – из обычной домашней шерсти. Причем Людка свои вещи не занашивала, и со временем все это передавалось младшей сестре Даше. Брала бабушка и заказы от знакомых. Так девочки и росли под звуки печатной и швейной машинок. Почти оркестр!

Людмила никогда не училась на «отлично», но стабильно переходила из класса в класс как хорошистка. Каждое лето с пятнадцати лет она подрабатывала в магазине около дома, сортируя овощи для продажи, и к началу нового учебного года покупала себе новые туфельки. У нее рано появились ухажеры, но долго они не задерживались. Лишь в десятом классе она влюбилась, сходила с ума, даже на несколько дней убегала из дома. Но к весне вдруг ее угар как рукой сняло. Она засела за учебники и усиленно стала готовиться к выпускным экзаменам. Мама с бабушкой мучались вопросом о ее будущем после школы, но она сама определилась и огорошила их своим решением.

– Буду поступать в медицинский. Самая лучшая профессия для женщины, и в семье полезная, – объявила она.

– Не поступишь! Туда конкурс большой, – воскликнули ее родные.

Но Людка была упряма. Обычно она добивалась того, что задумывала. Всю весну она очень много занималась и неожиданно получила очень хороший аттестат.

– Все равно не поступит без протекции, – сетовала бабушка. – Елена, ты позвонила бы тому профессору, которому на прошлой неделе его книгу по медицине печатала. Яковлев, кажется, его фамилия. Сказал, что скоро принесет еще работу. Может у него там, какие знакомые в институте этом есть.

Елене было неудобно, но она уступила и набрала номер телефона. Судьба дочери ее волновала больше, чем собственная щепетильность.

– Здравствуйте Михаил Юрьевич, – робко начала она, когда услышала его голос. – Уж и не знаю можете ли вы мне помочь… У меня к вам просьба. Дочка моя, Людочка, с детства грезила быть врачом. Только и мечтает, чтобы людей лечить. Может быть, у вас есть кто знакомый в этом медицинском институте. Если вы нам поможете, и она поступит, то я вам все ваши работы бесплатно печатать буду. Должница ваша буду на всю жизнь.

Усилия матери не пропали даром. Людмила поступила, а Елена с потрохами продала себя в рабство профессору.

Стипендия была маленькая, и Люда опять нашла себе подработку. Теперь в «Союзпушнине». Там она получала не только деньги, но одела себя и мать в роскошные капроновые колготки и обеспечила семью на несколько месяцев, продав французские духи на круглую сумму. Когда Людмила переехала к Петру, мать с бабушкой были не очень довольны такими неузаконенными отношениями, но потом, поняв, что Петр – успешный скульптор и хорошо зарабатывает, успокоились. То, что не сегодня, так завтра сыграется свадьба, они не сомневались. Уж больно он много тратился на Людмилу, а мужик просто так бросаться деньгами не будет. Их совместная поездка к Черному морю вообще воспринималась ими почти как свадебное путешествие. Они радовались, что старшенькая устроила свою жизнь. Теперь бы Дашеньку поднять, и можно жить спокойно.

Во втором часу ночи мать услышала звук поворачиваемого ключа входной двери и испуганно вскочила с кровати. Следом за ней вскочила и бабушка. На пороге стояла Людмила с большой сумкой своих вещей.

– Выгнал?! – охнула Елена.

– Такова наша судьба без мужиков жить, – тихо сказала бабушка.

Людмила молча прошла в квартиру. Она ничего не рассказывала, а мать с бабушкой ничего и не спрашивали, щадя ее чувства. Они видели ее заплаканное лицо, ее опухшие глаза и недоумевали. Ведь Петр казался им таким приличным человеком.

На первую пару Коротышкина не пришла, и Вероника заволновалась.

– Вот, твоя новая подруга! Всего второй день занятий, а она уже прогуливает, – злорадно выговаривал ей староста группы, отмечая присутствовавших на лекции.

– Зачем ты так? Может, она заболела или случилось что? – защищала Людмилу Вика.

В перерыве она побежала к телефону-автомату, но в мастерской никто не поднимал трубку. Людмила появилась только под конец занятий. Лицо серое, глаза опухшие.

Даже староста промолчал, увидев ее.

– Что случилось? – бросилась к подруге Вероника.

– Я пришла, только с тобой повидаться. Так и знала, что ты волноваться будешь, а еще не дай бог в мастерскую поедешь.

– Почему? – изумилась Вероника.

– Пойдем на улицу. Там поговорим.

Девушки сели в скверике. День был по-летнему теплым. Дети бегали и катались на своих трехколесных велосипедиках так весело, красно-желтая осенняя листва так радостно кружилась и мягко ложилась на дорожки, шелестела под ногами безмятежно прогуливавшихся людей, что жизнь должна была казаться сказочно прекрасной. Но девушки ничего не замечали вокруг себя. Горе Людмилы было велико, а чем ей помочь, Вероника не знала. Теперь уже у них обеих Власть отняла тех, кто был им дороже всего на свете. Тех, без кого невозможно было жить – их любимых.

Глава 25

Петр сидел в маленькой комнате в подвале, на стуле, привинченном к полу. Прямо в глаза бил луч света от направленной в лицо лампы. Он не видел того, кто задавал ему вопросы. Допрос длился уже несколько часов. Дознавателей было двое. Работали они по очереди. Вопросы были одни и те же. По кругу. Вероятно, хотели сбить с толку, утомить, чтобы человек оговорил себя, повторив, что им угодно.

– Кто входил в вашу преступную группу по изменению строя нашего государства?

– Я уже говорил: такой группы я не знаю, – устало повторял Петр.

– Как называется ваша преступная организация?

– Если я не знаю такой организации, как я могу знать ее название.

– Есть ли у вас союзники в других городах?

– Мы все живем в большом Союзе. Мы все союзники, – ухмыльнулся Волгов.

– Дал бы я ему в его наглую рожу, быстро бы заговорил, – зло выкрикнул один из дознавателей и вскочил с места.

– Сиди, – прикрикнул на него другой, – майор дал приказ телесных наказаний не применять.

– Да он просто нарывается на эти самые телесные, – опять зло выдавил из себя первый дознаватель. – Кто переправляет порочащие советский строй произведения за границу? – кричал он, выведенный из себя.

«Э, да у вас нервы сдают», – подумал Петр.

В комнату допросов открылась дверь, и вошел кто-то третий. Оба дознавателя вскочили из-за стола и встали на вытяжку.

– Что тут у вас? – мягко проговорил человек. – Зачем так кричите на обвиняемого? Не надо. О, да вы совсем ослепили его! Уберите лампу.

– Есть, товарищ майор!

Дознаватели отвернули лампу от лица Петра и направили ее в пол. Сначала Волгову показалось, что в помещении стало совсем темно, но постепенно глаза начали различать предметы, и зрение восстановилось. Он увидел тех, кто мучил его этот час и нового следователя, по всему – главного. Майору было на вид лет тридцать пять. Коренастый, с приятными чертами лица, он скорее располагал к себе, чем отталкивал.

– Что, гражданин Волгов, замучили вас мои ребята? – ласково спросил он.

– Да нет. Если им так нравится со мной беседовать, я не против. Ребятам, видно, не спится, охота поболтать. Ведь сейчас глубокая ночь, как я понимаю. Вам тоже не спится? – с сочувствием в голосе спросил Петр. – А может, уже утро? Я что-то совсем потерял тут чувство времени.

– Да вы шутник! Ну, шутите, шутите, – опять миролюбиво сказал майор и неожиданно сменил тон на жесткий, с присутствием металла в голосе. – Вы не понимаете, по-видимому, по какой статье вам выдвигается обвинение. Расстрельная статья, гражданин Волгов. Вам надо дать показания, и суд будет к вам более снисходителен за помощь государству.

– Я не понимаю, почему вы меня обвиняете по этой статье. Я скульптор. Созданные мной образы великого вождя стоят на каждой площади Советского Союза, а вы меня бросили в тюрьму. Вам не нравится, что я создаю? Вы против скульптур Ленина?! Так, может, это вам надо предъявить эту самую расстрельную статью?

– Ах ты, гад! Да как ты смеешь так говорить с товарищем майором?! – закричал нервный дознаватель и бросился на Волгова, ударив его мощным выбросом кулака в челюсть. Петр упал на пол. Из губы лилась кровь.

– Ну, зачем ты так, – мягко пожурил нервного майор. – Капитан, помогите гражданину Волгову подняться.

Другой дознаватель подошел, подхватил Петра подмышки и рывком усадил на стул.

– Не надо сердить лейтенанта, – посоветовал майор. – А что касается доказательств вашей антисоветской деятельности, то они у нас есть. У нас много доказательств. И знаете, от кого мы получали сведения? – проговорил майор, предвкушая тот удар, который он нанесет противнику и заранее радуясь результату. – Сейчас вы очень удивитесь.

– Не удивлюсь. От Людмилы. Ведь вы, по-видимому, и есть тот самый Владимир Иванович Скобцов? – неожиданно догадавшись, спросил Волгов. – А мой арест – это ваша месть за ее вчерашний неприход на вашу явку? Ведь я не ошибся?!

«Что за черт! Эта дура ему все рассказывала?» – внутренне взорвался майор. Ведь у него было все рассчитано. Он сообщает Волгову, что его предавала любовница, и потрясенный Волгов выкладывает то, что знает. Но сценарий, по которому действовал майор, затрещал по швам. Он резко поменялся, и не в лучшую сторону. И никаких доказательств у него против Волгова действительно не было.

– Молчать! – закричал майор с перекошенным злобой лицом.

От того что его план провалился, Скобцова переполнило чувство ненависти, и он накинулся на Волгова, не отдавая отчет, что делает. Майор ударом кулака свалил его на пол и бил ногами неистово, пока постепенно не стал приходить в себя и чувство злости стало отступать. Волгов лежал на полу безжизненно. Он даже не стонал, вероятно, потеряв сознание.

– Капитан, проверьте, он жив? – устало спросил Скобцов.

– Жив. Пульс прощупывается, – ответил Нечипоренко, склонившись над телом Петра.

– Запишите в протокол, что гражданин Волгов набросился на лейтенанта Ливнева и он вынужден был защищаться. А чтобы все было правдоподобно… – со всего размаху майор ударил Ливнева кулаком в челюсть. Тот от неожиданности упал. Из его разбитой губы шла кровь. – Вы все правильно поняли?

– Все будет сделано, товарищ майор! – торопливо отрапортовал Нечипоренко.

– Слушаюсь, товарищ майор. Я защищался, когда этот гад набросился на меня, – медленно поднимаясь с пола, проговорил Ливнев, вытирая кровь рукавом.

– Оформите протокол, зафиксируйте повреждения челюсти лейтенанта, потом отправьте этого скульптора в тюремную больницу. Меня в протоколе не отмечайте. Меня здесь не было! Все поняли?

– Поняли. Все будет сделано, товарищ майор!

Глава 26

Третьего сентября, после отъезда родителей Вероники в Сочи, Людмила переехала на время их отсутствия к Воронцовой. Вместе им легче было переносить свои невзгоды и не предаваться отчаянию. Вечером того же дня к Веронике забежала подруга детства Наташа, которой Веронике так не хватало совсем недавно, чтобы поделиться своими любовными переживаниями. Они не виделись всего два месяца, но за это время Вероника пережила столько, что повзрослела на несколько лет, а Наташа!.. Слушая ее лепет о том, как за ней ухаживал Федя Попов, который все же приехал в ту же деревню, и как она с ним целовалась, и он трогал ее грудь, Вероника думала: «Какая же ты еще маленькая в свои почти девятнадцать».

– Ну, а ты? У тебя этим летом было что-нибудь интересное? – щебетала Наташа.

– Ничего! На даче сидела. Книги читала.

– Ничего? Совершенно нечего рассказать? – изумилась такой скучной жизни подруги Наташа.

– Совершенно, – ответила Вероника.

– Девчонки, давайте по стаканчику вина выпьем, – достала из своей сумки бутылку крымского вина Людмила. Оставалось всего две бутылки, и она прихватила их с собой, когда покидала мастерскую. Чтобы этим, в штатском, не досталось!

– За знакомство, – произнесла Наташа, чокаясь своим бокалом с Коротышкиной.

– За все хорошее, – отозвалась ей та.

– За все хорошее! – повторила эхом Вероника.

Проводив Наташу, подружки почти до утра проговорили. Они искали выход из создавшейся ситуации, строили разные планы. А утром Коротышкина отправилась на поиски следов своего Петра.

Куда бы она ни обращалась, нигде ей не давали ответа. Спрашивали паспорт, а потом везде одно и то же:

– Вы кто ему?

– Жена, – ответила она в первый раз.

– Где отметка в паспорте? – строго спросил военный. – Справки выдаются только близким родственникам.

В другом месте она схитрила:

– Сестра.

Военный внимательно посмотрел сначала в паспорт, потом на нее, и тут же, спохватившись, Людка добавила:

– Сводная. У нас отцы разные.

– Справки даем только матерям, отцам, женам и детям, – произнес дежурный в справочной прокуратуры и захлопнул перед Людмилой окошко.

Где живет хоть кто-нибудь из друзей Петра, она не знала. Надежда узнать хоть что-нибудь, рушилась. И тут она вспомнила об известном актере БДТ, который бывал у них в мастерской. Она подошла к концу спектакля, в котором, как она выяснила, он играл и, изображая поклонницу, встала у служебного входа с букетом цветов. Туда же, по окончании представления, сбежались и другие девицы за автографами. Когда актер появился в дверях, все бросились к нему, оттеснив Людмилу. Переждав этот сумасшедший ажиотаж, Людка почти поймала его за рукав, когда он, бросив подаренные ему поклонницами цветы на заднее сидение, уже садился за руль своей «Волги». Впихнув свой букет ему в руку, она быстро спросила:

– Простите, вы ничего не знаете о Волгове?

Актер удивленно посмотрел на нее.

– О Петре Волгове, скульпторе, – добавила она.

– Нет, нет. Не знаю такого, – поспешно ответил ей актер, сел в машину и быстро, насколько ему позволил двигатель, уехал.

Понимая, что это будет последняя возможность и надежда узнать хоть что-нибудь, Людмила поехала в «Союзпушнину». Дежурный у входа преградил ей путь.

– Мне надо увидеть Маргариту Львовну, – просительно произнесла она.

– Вы по поводу работы? Так это с десятого октября, – произнес он.

– Нет, мне по личному делу.

– А по личному она дома принимает, – равнодушно ответил служака и закрыл дверь.

– Значит, с десятого октября начнется прием на работу для осеннего аукциона? – обрадовалась Вероника, когда Людмила рассказала ей о своей поездке в «Союзпушнину». – Пойдем с тобой устраиваться. Ведь дядя Поль обязательно приедет! Я хоть что-нибудь узнаю о Николя!

В конце сентября довольные, отдохнувшие и загорелые вернулись с курорта родители Вероники, и Людмила переехала к себе.

Девушки с нетерпением ждали десятого октября. И наконец, этот день настал.

Глава 27

С утра лил дождь. Комната была опять переполнена желающими работать. Мокрые плащи сдали в гардероб, но зонтики туда не принимали, и девушки пристроили их в коридоре сушиться. В большом количестве разноцветные открытые зонтики создавали сказочно праздничную атмосферу.

– Меня зовут Маргарита Львовна. Те из вас, которые уже работали и заполняли анкеты, вставайте в очередь к Елене Владимировне. Приготовьте паспорта. Те, кто пришел впервые, встаньте в шеренгу справа. Также приготовьте паспорта. Я буду с вами беседовать, – проговорила Лев Маргаритыч и окинула всех присутствовавших в комнате девушек своим цепким взглядом. Увидев Веронику и Людмилу, она вскинула брови.

– Воронцова и Коротышкина! Подойдите ко мне, – властно скомандовала майор Лыкова.

– Вы обе не принимаетесь на работу и больше сюда никогда не приходите. Можете идти!

– Что? Не положено? – съязвила Виктория.

– Не дерзите и уходите по-хорошему, а то вас выведут.

– Зачем ты так? – сглатывая слезы, выговаривала Людмила Веронике, когда они вышли на улицу. – Ведь ты лишила меня возможности даже спросить ее о Петре. Вдруг она может что-нибудь узнать.

– Извини, нервы не выдержали, – виновато ответила Вероника.

Вечером около пяти часов первого же дня, когда съехались бизнесмены, Людмила с Вероникой устроились недалеко от входа в гостиницу «Европейская» и стали ждать появления дяди Поля. Вероника хорошо запомнила, как Поль говорил, что всегда останавливается именно в этой гостинице. Было уже довольно темно, и разглядеть кого-нибудь на расстоянии от их наблюдательного пункта было трудно. Даже зайти и спросить, где проживает господин Поль, они не могли, так как не знали его фамилию, а может, их бы даже и не пустили. Прождав где-то час, они передвинулись поближе к входным дверям, и вдруг перед ними вырос огромного роста, с широкими плечами парень.

– Что, клиентов ловите, девочки? Может, пройдем в опорный пункт милиции?

– Что вы! Мы так! Мы гуляем, – испугались подруги.

– А ну, быстро отсюда! И чтобы я вас больше здесь не видел! Гуляйте в другом месте.

Вероника очень надеялась, что Поль привезет ей весточку от Николя, и опять каждый день она заглядывала в почтовый ящик. Но все ее ожидания оказались напрасными.

– А может, он так же случайно потерял твой адрес, как ты номер его телефона? – предположила Людмила, пытаясь успокоить подругу.

– Тогда это вообще ужасно! – пришла в отчаяние Вероника. – Как он в таком случае сможет связаться со мной?!

– Когда ему разрешат приехать, он придет к тебе. Ведь он помнит твою парадную.

– Но он не знает номера моей квартиры! – испуганно возражала Вероника.

– Это уже ерунда! Он обязательно тебя найдет. Только бы ему разрешили приехать.

– Да! Только бы разрешили приехать! Ты права, он найдет меня. Я уверена.

Так в тревоге прошла осень, пролетела морозная и ветряная зима, и пришел первый день весны – первое марта тысяча девятьсот семьдесят первого года. Еще было холодно, но листок календаря радовал своей датой. Значит, скоро пригреет солнышко, растает снег и пойдет ледоход по Неве, набухнут почки на деревьях, зазеленеет травка и природа начнет оживать, а вместе с ней и надежды. И действительно, в мае, когда расцвели тюльпаны, вернулся из заключения Петр Волгов. Он отсидел по обвинению за «нападение на дознавателя во время следствия», но в связи с тяжелой травмой правой почки, которую нанес ему, защищаясь, этот дознаватель, Волгова отпустили досрочно.

Ранним утром вышел он из тюремных ворот на залитую солнцем улицу. Какое счастье вот так свободно шагать по мокрой мостовой, только что промытой поливальной машиной! Свободно дышать теплым весенним воздухом любимого города! Тревожила его только мысль о Людмиле. Он ничего не знал о ее судьбе с той памятной ночи, когда его забрали. Что с ней? Скорее добраться до телефона и позвонить. Петр поспешил в мастерскую, но…

Мастерскую Петра, по решению Союза художников, отдали другому скульптору. Картины его или уничтожили, или конфисковали. Никто не посчитал нужным уведомить его об этом. Всех Ильичей тоже куда-то вывезли. Наверно, отлили в бронзе и поставили на площадях многочисленных городов Советского Союза.

– Ваши вещи там, – указал новый хозяин мастерской на угол, куда свалил личные вещи Петра. – Что поместилось, я уложил в чемодан, а остальное, извините, укладывайте сами.

– Я сейчас не могу их забрать. Сначала я должен понять, куда это перевозить, – устало проговорил Петр. – Если разрешите, я только переоденусь.

– Переодевайтесь, – недовольно буркнул новый хозяин мастерской.

– И еще одна просьба. Разрешите сделать один звонок.

– Звоните, но недолго, – ответил тот.

Волгов набрал номер. Раздался зуммер гудка, и он услышал такой родной голос:

– Алло.

От волнения Петр не мог сказать ни слова. Он даже не думал, что так сильно любит эту девочку.

– Алло, говорите! Вас слушают.

– Это ты? У тебя все в порядке? – проговорил он.

У Людмилы перехватило дыхание, и самопроизвольно брызнули из глаз слезы радости.

– У меня все в порядке, если не считать, что тебя нет рядом. Где ты?

– Меня отпустили.

– Я немедленно лечу к тебе в мастерскую.

– Нет, дорогая. Мастерская теперь не моя.

– А где же мы будем жить? Тогда сейчас же приезжай к нам. Мои не против. Они очень жалеют тебя. А потом мы с тобой что-нибудь придумаем.

– Не беспокойся, у меня есть комната на Васильевском острове, в которой я прописан, – говорил Петр. Сердце его радостно билось от осознания того, что его любимая ждала его возвращения, оттого, что она говорит местоимение «мы», объединяя их вместе, как единое целое. – Правда, я не очень уверен, что и эту комнату не отдали какому-нибудь страждущему. Надо проверить.

– Тогда, действительно, сначала к нам, а потом мы вместе поедем смотреть, свободна ли твоя комната. Я жду тебя у метро «Автово».

Людмила, вне себя от счастья, примчалась на место встречи. Сильно исхудавший, плохо выбритый, в помятой одежде стоял ее Петр. Людка бросилась ему на шею и, плача счастливыми слезами, приговаривала:

– Наконец-то ты вернулся! Я так тебя искала! Теперь никуда от меня не денешься!

Она повезла автобусом Волгова к себе домой и всю дорогу крепко держала его за руку, как будто боялась, что он действительно исчезнет. А ему и самому не хотелось отпускать ее. Он любил свою Людмилу и был счастлив.

Его отмыли, покормили, и вечером того же дня Люда с Волговым уехали жить в его комнату, которую, слава богу, никому не отдали и в которой сохранилась его прописка.

Десятиметровая комната располагалась в огромной коммунальной квартире, но зато это было их собственное, отдельное жилье. Многочисленные соседи косо смотрели на Людмилу, поселившуюся в их владениях на непонятно каком основании. Это подтолкнуло Петра на то, что он все-таки сделал ей предложение руки и сердца.

В июле они поженились. Теперь Коротышкина стала Волговой, прописалась к мужу и совершенно на законных основаниях заняла свое место на кухне. Все лето Людмила занималась устройством семейного быта, а Петр пытался найти работу. Из Союза художников его исключили, но от этого он не разучился рисовать и лепить. Только занимался творчеством мастер теперь в свое удовольствие. Творил то, что хотел. Деньги он зарабатывал, иногда разгружая по ночам товарняки, а днем подрабатывал грузчиком в магазине. Но в их маленькой комнате был мольберт, за которым Петр проводил долгие часы, и небольшой стол вдоль стены, за которым лепил из глины свои будущие скульптуры в малом масштабе. В комнате почти всегда было открыто окно, так как стоял устойчивый запах красок и глины. Осенью, когда у Людмилы уже начались занятия в институте, Волгов вернулся как-то с большой суммой денег.

– Продал две картины. Вот возьми, – сказал он, протягивая пачку.

– С ума сойти! – воскликнула молодая жена. – Поздравляю! Сегодня закатим пир!

– Люд, как ты думаешь, если мы снимем себе что-нибудь побольше. Мы можем снять за городом. Там дешевле.

– Правильно! – обрадовалась Людмила. – Надо снять две комнаты. В одной мы будем жить, а в другой ты будешь работать! А эту комнату мы сдадим.

– За нее копейки дадут, – засомневался Петр. – Я ее никогда даже не пробовал сдавать.

– Нам и копейки пригодятся.

На следующий день между лекциями в институте Людмила поделилась этой идеей с подругой.

– Отлично! Давай поищем у нас во Всеволожске. Мы там уже очень давно дачу снимаем. Наша хозяйка поможет. Электрички ходят часто, до Питера близко, – предложила Вероника.

Хозяйка действительно помогла, и Волговы сняли на соседней улице не только две комнаты, но еще и примыкающую к ним большую светлую веранду. Они переехали за город и наслаждались простором.

– Представляешь, мы теперь уже все будущее лето будем вместе, – радовались подруги.

Хозяйка дачи выделила Волговым небольшой участок земли около их веранды, и Людмила планировала посадить весной грядки с зеленью, морковью и огурцами. Жизнь начала налаживаться. Людмила любовно обставляла свое новое жилище. В комиссионном магазине они приобрели широкую кровать с упругим, почти новым матрасом, трельяж с большим зеркалом и двухстворчатый шкаф. Впервые у Людмилы была спальня, и она чувствовала себя в ней королевой. Во второй комнате устроили столовую, а на залитой светом веранде, которая протапливалась двумя электрическими обогревателями, Петр оборудовал себе мастерскую. Он писал картины и увозил их куда-то на продажу. Дела шли неплохо. Материально они стали прочно становиться на ноги.

Виктория теперь почти все воскресенья проводила с ними на даче.

– Я ведь впервые здесь зимой. Красота какая! – говорила она, гуляя с Людмилой по заснеженному поселку.

Девочки заканчивали уже третий курс. Вика собиралась в эти летние каникулы уехать на месяц со стройотрядом на Урал. Людмилу как замужнюю студентку освободили от этой повинности. Виктории же, наоборот, было интересно, и отлынивать от поездки она не собиралась.

И вдруг, как гром среди ясного неба! Петру пришла повестка! Зачем его опять вызывают в КГБ? Вдруг он опять не вернется!

– За что? Живем тихо, у нас даже никого не бывает, кроме Вики! Что они опять от тебя хотят? – рыдала Людка.

На всякий случай она собрала ему чистое белье с собой.

– Сволочи! Не дают спокойно жить, – рыдала она, протягивая ему пакет с бельем.

– Нет! Не возьму, – твердо сказал Петр, – Теперь ты моя жена. Тебе должны ответить, куда меня запекут. Сама принесешь.

Людка зарыдала еще громче.

– Я поеду с тобой!

– С ума сошла? Ни в коем случае. Не дай Бог, еще и тебя привлекут. Жди дома.

Этим утром Людмила не поехала в институт. Она ждала.

Вероника почувствовала что-то неладное в ее отсутствии и после занятий отправилась во Всеволожск. Людка была очень рада приезду подруги. В такие минуты, если рядом близкий и понимающий человек, всегда легче. Так они вместе и ждали.

– Если он не вернется хотя бы семичасовой электричкой, то вряд ли он сегодня вообще вернется, – предрекала Людмила.

Но Петр вернулся живой и невредимый уже около шести вечера.

– Меня высылают из страны. Лишают гражданства, – мрачно сообщил он.

– За что? – недоумевала жена.

– Мои картины появились в Америке. Рецензии напечатали в «Нью-Йорк Таймс».

– Что написали?

– О притеснении талантливого художника и скульптора Волгова в Советском Союзе. О том, что мне не дают работать. О том, что мои работы волнуют и представляют собой яркие произведения в искусстве.

– Вот здорово! Поздравляю, – бросилась его целовать Людмила.

– Оно, конечно, здорово. Только теперь я должен уехать. «Добровольно». Они с меня подписку взяли, что я уезжаю добровольно.

– И ты подписал?

– А что мне оставалось делать? Мне сказали так: либо вы уезжаете добровольно, либо вас выдворят насильно. Конечно, я подписал «добровольно». Надоели они мне!

– А я? – испуганно спросила Людмила.

– Ты вольный человек. Можешь от меня отречься, развестись и остаться.

– Ты что! – Людка крепко вцепилась в него, как будто их сию же минуту хотели разлучить. – Я с тобой. Куда скажешь, лишь бы с тобой!

– Декабристка ты моя, – обнял ее Петр.

Потом они проводили потрясенную Викторию на вокзал, посадили на поезд и, обнявшись, вернулись на дачу. Будущее было неопределенным, размытым. Но зато они будут вместе! Всегда вместе!

– Мне с тобой ничего не страшно! Я очень тебя люблю! Мне страшно только без тебя! – шептала, обнимая его, Людка.

Соединенные Штаты были готовы предоставить Волговым политическое убежище. Людмилу несколько раз вызывали в разные серьезные организации, уговаривали развестись с врагом народа, угрожали. Но она была непреклонна. Наконец от нее отстали и подписали ее документы на выезд.

Родные Людмилы в свою очередь подписали бумагу на отречение. Они должны были так поступить, так как боялись за судьбу младшей дочери Даши. На самом же деле они благословили Людмилу при тайном свидании с ней перед отъездом.

Все это время Виктория усиленно занималась с Петром и Людмилой разговорным английским языком. У Петра почти не было времени на это, а Людмила оказалась способной ученицей.

И вот, спустя время, которое им дали на получение необходимых документов, они отбыли из страны Советов. Вместе бесстрашно делали шаг в неизвестную бездну – капиталистический мир.

Теряя подругу, Вероника горько плакала. Девушки прощались, крепко обнявшись. Придется ли снова увидеться?

Глава 28

От Николя не было писем. Все еще надеясь, Вероника перелистывала газеты, вынутые из почтового ящика: вдруг оттуда выпадет конверт. Она хорошо понимала, что сам он не может ей ничего послать, но передать письмо с дядей Полем он ведь мог! Каждый раз, когда начинался аукцион в «Союзпушнине», она начинала ждать весточку. А ее все не было. «Неужели он действительно потерял мой адрес? А может быть, его конфисковали вместе с романом?» – терялась она в догадках. «А вдруг он забыл меня?» – думала она и не верила в это. Они так любили друг друга! Ведь в ней до сих пор живет это сильное чувство. Внутренне она чувствовала, что он тоже сохранил свою любовь к ней.

Шли годы. Вероника окончила институт с отличием и поступила под начало своего учителя крупного кардиолога Константина Петровича Лямина. Все свое время она отдавала работе.

Как-то к ней в гости зашли Наташа с Федей Поповым.

– Мы пришли сказать, что решили расписаться, – радостно сообщила подруга. – Я хочу, чтобы ты была свидетельницей на нашей свадьбе.

Вероника радовалась за них. Она знала, что Наташа не испытывает к Федору больших чувств, но он любил ее, и ей этого было достаточно.

– Вдруг я не встречу такого человека, который так относился бы ко мне, как Федя! Он хороший человек, с ним спокойно. Мне уже двадцать пять лет, пора замуж. Не хочу остаться одной, – говорила Наташа подруге, когда Федор оставил их одних. – Тебе тоже не мешало бы о себе подумать. Ждешь какого-то принца, а если он не появится?

– А вдруг дождусь? – усмехнулась Вероника.

Жили молодожены Поповы дружно. Работали в ветеринарной клинике и были счастливы. Веронике нравилось ходить к ним в гости, и так же, как в студенческие годы, они втроем ходили в театры, кино, проводили вместе отпуск. Потом Наташа родила двойню и засела дома. Вероника иногда приезжала к ней помочь и с удовольствием возилась с мальчишками. Глядя на подругу, она думала о том, что ей ее жалко. Ведь Наташа никогда не испытала такого сильного и настоящего чувства, которое носила в себе она, Вероника. Наташа не испытала чувств любви и страсти, которые полностью подчиняют себе разум. Не испытала разлуки, когда не находишь себе места от страданий, рвущих душу, и не испытала разочарований. Вероника так и не рассказала подруге о том, что произошло с ней в то памятное лето. Она понимала, что Наташа не поймет ни того, что им с Людмилой пришлось пережить, ни того, что произошло между ней и Николя. Представления о счастливой жизни у Наташи были слишком просты: муж, дети и достаток в семье. Ничто другое ее не волновало. Федя тоже изменился. Но все-таки его еще интересовали и другие проблемы. Они все также обсуждали интересные книжные новинки, просмотренные фильмы, спектакли в БДТ, но ведь не могла же Вероника говорить с ним о своей любви, хотя, может быть, он что-нибудь и понял бы. Веронике казалось, что это некорректно.

Ей очень не хватало Людмилы, и она часто думала о ней и Петре, упоминая их в своей молитве перед сном.

В семидесятые годы участились процессы по выдворению лучших людей России из страны. Следом за отъездом Волговых лишили гражданства Иосифа Бродского, позже убрали Солженицына, следом за ним совсем уж непонятно для Вероники были лишены гражданства известные артисты: виолончелист Ростропович вместе с женой, примой Большого театра Галиной Вишневской. Кто-то говорил, что они подписали какое-то письмо протеста в правительство, и их выдворили именно за это! Другие утверждали, что Ростропович предоставил свою дачу Солженицыну, где тот написал, а потом и опубликовал книгу за границей про сталинские лагеря, и артистов убрали из страны именно за это. Но во всех советских газетах их клеймили как врагов народа и распространяли грязные сплетни, а никто газетам не верил. Разговоры о несправедливости строя велись не только при закрытых дверях на кухнях, но и вырывались на улицу. Уже все понимали, что там, за стенами Кремля, какая-то своя счастливая страна, а по эту сторону, на огромном пространстве всего Союза – совсем другая: нищая и бесправная. Должно было что-то меняться.

– Виктория Васильевна, – как-то обратился к ней секретарь партийной организации их клиники, ухватив ее за локоток во время обхода больных. – Зашли бы ко мне. Вам давно пора вступить в наши ряды. Я сам дам вам рекомендацию.

– Спасибо. Обязательно при случае загляну, – с улыбкой ответила ему Вероника, зная, что никогда не переступит порога его кабинета, на котором красуется надпись «ПАРТКОМ».

В течение года он еще несколько раз заговаривал с ней об этом.

– Я отношусь к этому шагу очень серьезно, – выкручивалась Вероника. – Когда я пойму, что готова, я обязательно приду.

– Хорошо. Я вас жду, – удовлетворился ее ответом секретарь и перестал ее донимать. Видимо, поверил и стал ждать.

Глава 29

Как-то в декабре восемьдесят первого года Вероника отдыхала в ординаторской, когда туда влетела старшая медсестра, совмещающая свою должность с должностью председателя профсоюзной организации института кардиологии.

– Мы организовываем туристическую поездку во Францию. Получили разрешение от вышестоящих инстанций. Запланировано посмотреть несколько городов. В группу планируется собрать двадцать восемь человек. Кто хочет, подавайте заявления секретарю. Будем рассматривать.

У Вероники перехватило дыхание. Неужели возможно!

– А сколько будет стоить такая поездка? – заинтересовался хирург Букин.

– Сейчас точно сказать не могу. Но где-то два месячных оклада. Остальное будет доплачивать профсоюз медицинских работников.

– А Париж входит в состав городов, которые запланированы? – робко спросила Вероника.

– Конечно! Какая же может быть Франция без Парижа? – воскликнула председатель профкома и исчезла так же внезапно, как и появилась.

Все находящиеся в ординаторской стали шумно обсуждать перспективы поездки. Всем хотелось в Париж.

На стол секретаря легла целая кипа заявлений. На совместном заседании парткома и профкома отобрали достойные тридцать пять человек. Воронцова Виктория Васильевна входила в их число. Тридцать пять отобранных собрали в комнате профкома.

– Вас сейчас больше, чем надо. Это потому, что надо будет пройти отбор еще в партийной организации нашего района. Там будет свой отсев. Если опять вас окажется больше, чем надо после районного партийного отсева, то мы сами пересмотрим состав. Повторяю, поедут только двадцать восемь человек, – вещала старшая медсестра, она же председатель профсоюза.

– Вы едете? – спросил ее в упор прошедший по списку Букин.

– Конечно. Я руководитель поездки. Потом с нами еще будет представитель от органов госбезопасности, который будет нас защищать.

– От кого? – испуганно спросила врач рентгенолог.

– Это я так, образно, – успокоила ее председатель. – Просто с ним спокойнее. Он будет держать связь с нашим посольством. Так положено по инструкции.

– Значит, два места уже занято. И будут отбирать только двадцать шесть, – подвел итог Букин.

– Хорошо считаете, – одобрительно кивнула председатель. – В понедельник в два часа я вас жду около десятого кабинета в партийной организации нашего района. Будет заседать комиссия старых большевиков.

В понедельник все собрались около кабинета в назначенный час. Со списком в руках старшая медсестра скрылась за дверью. Через какое-то время выглянула и сказала:

– Заходить будете по одному. Выходящий, назовет вам фамилию следующего. Первый – Букин.

– Наверно, по алфавиту, – сказал Букин и вошел в кабинет. Дверь за ним захлопнулась.

– Если по алфавиту, то я буду вторая, – произнесла Вика.

Все стояли и сидели, кому хватило места на расположенных вдоль стены стульях, молча. Какие-то присмиревшие, как нашкодившие школьники. А ведь среди них было немало хирургов, смело выполняющих сложнейшие операции. Вероника присела на кончик стула, скрестив пальцы и крепко сжав руки. Она нервничала, как будто шла сдавать экзамен, но не знала ответ ни на один билет. У нее вдруг задрожали губы от внутреннего волнения. Кто там за этой дверью будет сейчас решать ее судьбу? Почему они имеют право делать это? Она должна поехать в Париж. Это ее первый шанс за многие годы попробовать найти любимого человека.

Дверь открылась, и Букин вышел.

– Круглов, – объявил он следующего.

Круглов, который никак не ожидал, что вызовут именно его, так как все настроились, что будут идти по алфавиту, вдруг побелел и, подбежав к двери, с испугом произнес:

– А что там спрашивают?

– Иди. Ерунду всякую спрашивают, – ответил Букин.

Круглов исчез за дверью.

Все обступили Букина:

– Что там? Тебя взяли?

– Я прошел на ура! Спросили, какой политический строй во Франции. Кто у них сейчас президент. Как называется правящая партия. Я ответил. Как раз вчера мой друг из АПН мне все это наговорил.

– А откуда ты знал, что это может понадобиться?

– Так друг сказал, что это обязательно надо знать, – гордо отвечал Букин.

– Поделись своими знаниями, – закричали все и, достав карандаши, начали лихорадочно записывать то, что им говорил Букин, на обрывках бумаги, раздобытых также друг у друга.

Наконец вышел анестезиолог Круглов. Он был красный, как рак.

– Я не прошел, – дрожащим голосом сказал он. – Меня спросили, какие страны граничат с Францией на севере. А я не помню. Какая разница, какие там страны! – недоумевал он.

– А кого вызывают следующего? – сочувственно спросила рентгенолог.

– Воронцову, – все еще дрожащим голосом ответил Круглов.

Вероника вошла в кабинет. За столом сидело человек десять довольно старых большевиков, которые и составляли комиссию по отбору. Они решали, кто достоин поехать за границу, а кто нет. Сбоку сидела старшая медсестра и зачитывала характеристику, составленную профсоюзом и парткомом института кардиологии на стоящего перед ними человека. Она зачитала то, что было написано о Веронике, и положила эту бумажку перед председателем комиссии. Председателю было лет восемьдесят. «Вероятно, он еще брал Зимний», – мелькнуло в голове Вероники.

– У вас хорошая характеристика, – прошамкал он. – В каких странах бывали?

– В Прибалтике.

– Прибалтика – это наши страны. Я вас спрашиваю про заграницу.

– В таком случае, ни в каких, – ответила Вероника.

Большевики переглянулись.

– Я так думаю, что прежде, чем ехать в капиталистическую страну, вам сначала надо съездить в какую-нибудь социалистическую. Болгарию, например, или в Польшу. А уж потом мы с вами будем говорить о Франции, – проговорил председатель, и другие большевики закивали в знак согласия.

– Простите, я не поняла. Хотите, я вам расскажу о политическом строе во Франции?

– Нет, зачем же? Мы решаем, что пока вам рано во Францию. Будет поездка в любую социалистическую страну, пожалуйста. Мы решим тогда с вами вопрос положительно.

– У меня есть вопрос к товарищу Воронцовой, – обратился к председателю старый большевик в больших роговых очках и с абсолютно лысой головой.

– Спрашивайте, – милостиво согласился председатель.

– Почему вы не в партии? Из комсомольского возраста вы вышли.

– Я считаю, что еще не готова к этому, – ответила Вероника, уже понимая, что Франции ей не видать как «своих ушей».

– Надо быть готовой. Вас воспитала партия. Теперь вы должны потрудиться в ее рядах на благо своей Родины.

– Я тружусь. Я хирург. Я спасаю людей. Уверяю вас, я приношу много пользы. Конкретной пользы, – жестко ответила Вероника. Она их уже не боялась.

Старый большевик как-то сник и обидчиво поджал губки.

– А вы дерзкая, – выступила со своей репликой старая большевичка в белоснежной блузке, с гладко зачесанными назад и собранными в пучок редкими седыми волосами. – Считаю абсолютно правильным решение об отклонении разрешения на поездку за границу товарища Воронцовой.

«Пошли вы к черту», – подумала про себя Вероника, а вслух сказала:

– Оставайтесь при своем мнении. Прощайте!

И вышла из кабинета.

– Ну что там? Вас взяли?

– Нет. Я им не понравилась, – весело ответила Вероника.

– А кто следующий?

– Не знаю, спросите у этих старых большевистских героев сами.

Вероника вышла из районного партийного здания и быстро пошла от него прочь.

«Больше ноги моей никогда там не будет, – твердо решила она. – Неужели этому произволу никогда не будет конца?»

Глава 30

В 1982 году умер Брежнев. За ним и два других, сменяющих друг друга на посту Генерального секретаря старца.

И в 1985 году к власти пришел молодой, энергичный Горбачев. Повеяло переменами. Началась перестройка. Разрешили малый частный бизнес под названием «кооператив». Те, кто раньше сидели в тюрьме за спекуляцию, теперь стали уважаемыми людьми и назывались бизнесменами. В стране начали бороться с алкоголем. Рубили виноградные лозы в Крыму, водку выдавали по талонам, проводили показательные безалкогольные свадьбы. Вся страна, не выдержав натиска борцов за трезвость, приступила к самогоноварению. В бутылях, закрытых перчатками, что-то бродило, и перчатки постепенно выпрямлялись, растопырив во все стороны пальцы. На газовых плитах что-то варилось в кастрюлях и перетекало по каким-то трубочкам в другую посуду. Народ трудился, не покладая рук. Вовсю трудился над изготовлением разного пойла и дядя Коля, пока не получил токсичного отравления и не отошел в мир иной. Похоронили его всей квартирой. А помянуть было нечем. Но, видно, отравился не один дядя Коля, а потому, поняв, что эта борьба не доведет до добра и большая часть мужского населения погибнет, антиалкогольную кампанию отменили. Некоторые, правда, утверждали, что отменили ее только потому, что без продажи водки опустела государственная казна. Может и так!

И, наконец, произошло то, чего все так ждали: в августе 1989 года рухнула Берлинская стена! Рухнул символ разделения мира на два лагеря. Началась новая эра жизни.

Ломался прежний уклад, и вместе с ним пошел на капитальный ремонт и дом, в котором жили Воронцовы. Они получили новую отдельную квартиру и, наконец-то, установили телефон. Вероника защитила кандидатскую диссертацию. Ее работы начали печатать в иностранных медицинских журналах, а операции, которые она проводила, стали эталоном для многих кардиологов страны.

Только в личной жизни Воронцовой никаких перемен не было. Ни на какие ухаживания она не отвечала. Каждого она начинала сравнивать с Николя. Причем совершенно ненамеренно. И ни один не выдерживал этого сравнения. С годами ее любовь к Николя стала превращаться в нереальность. В мираж, порой ускользающий от нее. Что она любила? Самого Николя или уже только созданный ею идеал? Лишь однажды у нее мелькнуло что-то, похожее на ответное чувство.

К ним в институт пришел анестезиолог Николай Левитин. Когда она впервые услышала его имя и фамилию, сразу вздрогнула и подумала: «Судьба? Или испытание?»

Он был полной противоположностью Николя: среднего роста, кареглазый, с большой копной рыжеватых волос, очень энергичный и с хорошим чувством юмора. В коллективе он быстро стал своим человеком. Он был неженат, и это привлекало к нему многих одиноких женщин и молоденьких медсестричек. Сам же Николай сразу обратил внимание на красивую, стройную Воронцову.

– Виктория Васильевна! Вы непротив, если я провожу вас домой? – как-то обратился он к ней после того как, закончив операцию и навестив своего тяжелобольного в палате, она выходила из больницы.

– У меня машина, – кивнул он в сторону припаркованного «москвича».

Вероника согласилась.

– Виктория Васильевна. У меня к вам большая просьба, – сказал Левитин, когда она устроилась на переднем сиденье рядом с ним.

– Я вас слушаю, – насторожилась Вероника.

– Не пугайтесь, ничего серьезного, – засмеялся Николай.

– Меня трудно напугать, – ответила Вероника.

– Вот и хорошо. Давайте проведем этот вечер вместе.

– Каким образом?

– У моего друга день рождения. Я был бы счастлив прийти к нему с такой красивой женщиной, как вы. Пусть немножко позавидует.

– Вы откровенны. Хотите выставить меня как щит?

– Что вы! Я сам для вас готов быть щитом. Если правда, то мне просто не хочется с вами расставаться.

Вероника думала всего несколько секунд. Почему бы ей действительно не поехать с ним?

– Хорошо! Я согласна, – решительно сказала она.

По лицу Николая она увидела, что он счастлив. Его глаза засветились, он заулыбался и воскликнул:

– Великолепно! Едем за цветами.

Друг Николая оказался музыкантом. Он играл в Ленинградском филармоническом оркестре на скрипке. Гости, собравшиеся в его доме, в основном, тоже были музыкантами.

– Это ваш друг с юности? – спросила Вероника Левитина.

– С детства. Сколько себя помню, столько и его. Мы жили в одной коммуналке. Дружили. Вместе ходили в музыкальную школу. Правда, потом он перешел в школу при Консерватории.

– А вы? – заинтересованно спросила Вероника.

– У меня не было такого таланта, да я и не стремился быть музыкантом. Мой отец – врач. Я тоже знал, что буду врачом. С раннего детства знал.

– Я тоже, – сказала Вероника.

Николай впервые пришел в дом к другу не один. Красивая Вероника вызвала большой интерес. Все обратили внимание, как влюбленно Николай смотрит на нее, как хочет ей нравиться. И действительно, Левитин был в ударе. Николай, как оказалось, и сам прекрасно играл на рояле и неплохо пел.

После совместно проведенного вечера они стали встречаться, и постепенно их отношения переросли в роман. Вероника часто оставалась у него ночевать. Но в этих отношениях не было таких чувств, которые она испытала с Николя. Не было сжигающей страсти, не было желания его целовать, прижиматься к нему, смотреть на него. Не было любви!

– Ну, наконец-то Виктория устроит свою жизнь, – радовались ее родители. – Парень порядочный и даже со своей отдельной квартирой! Пусть однокомнатной, но зато отдельной!

И когда уже все говорили о скорой свадьбе, они неожиданно расстались.

Нет, Вероника не могла, как Наташа, выходить замуж за человека только потому, что он любит ее. Она не боялась остаться одной.

Как-то в начале февраля 1990 года она оперировала тяжело больного. Мальчишке исполнилось только шестнадцать. Родители привезли его из Твери.

– Виктория Васильевна, – просила его мать, – мы надеемся только на вас! Мы вам верим! Спасите нашего сына!

Конечно, она не могла отказать. Но случай был очень тяжелый и стопроцентной гарантии на успех операции не мог дать никто. А если что-то пойдет не так? Как она потом посмотрит в глаза матери?

Только отойдя от операционного стола, Вероника почувствовала усталость. Ныли ноги, руки. Она взглянула на часы. Более пяти часов шла битва за жизнь, и она вместе со своими ассистентами ее выиграла. Чувство удовлетворения, которое ее переполняло, сняло напряженность в теле. Хотелось лечь и хотя бы полчаса полежать без движения.

Выйдя из операционного блока, она сразу направилась в свой кабинет и прилегла на диване, вытянув ноги и закрыв глаза. Спустя какое-то время открылась дверь, и Вероника уловила легкие шаги. Она знала, что это принесли ей чашку крепкого чая.

– Вероника Васильевна, вас просили зайти к директору.

Директор института кардиологии Константин Петрович Лямин курировал докторскую диссертацию, над которой она сейчас работала.

«Наверно, просмотрел мои записи. Быстро. Только вчера дала», – подумала Вероника и, выпив чаю, поспешила в административный корпус.

– Вот, красавица. Получил приглашение. Читайте, – и Лямин протянул ей официальную бумагу на красивой гербовой бумаге. – В Париже в июне состоится международная конференция кардиологов, – продолжал он, радостно глядя на Веронику. – И они надеются на выступление кандидата медицинских наук Воронцовой Виктории Васильевны в связи с ее новыми разработками по трансплантации. Поздравляю! Готовьте доклад! У вас в запасе три месяца.

Ноги у Вероники стали ватными, сердце учащенно забилось, и она почувствовала, что от волнения у нее задрожала рука, и лист гербовой бумаги предательски зашелестел.

– Не волнуйтесь вы так, Вероника Васильевна! – испугался Лямин, видя, как лицо молодой женщины белеет у него на глазах. – Присядьте. Вы с легкостью прочтете этот доклад.

– Нет, нет! Ничего. Просто сегодня была сложная операция. Это усталость, – нашлась Вероника.

Она не могла объяснить всего ни Лямину, ни кому-либо другому. Единственный человек, который понял бы ее, – это Людмила, но она далеко.

– Я пойду? – спросила Вероника и, так и не прочитав приглашение, положила бумагу на стол.

Париж! Все-таки она полетит в Париж! Сколько она мечтала о встрече с Николя! И вот теперь это может стать реальностью. Вдруг она найдет его там?

«Николя! Николя!» – стучало в ее мозгу в такт стука каблучков, когда она шла по коридору. «Николя! Николя!» – стучало в такт ее сердце.

За окном стоял февраль. Мела метель. Морозец пощипывал нос и щеки, когда Вероника спешила после работы в метро, но на душе ее стало тепло и радостно. Появилась надежда.

Зима долго не хотела сдавать свои позиции в тот год. Весна пришла только в конце апреля. На майские праздники Вероника поехала на дачу к Наташе с Федором. Было еще прохладно. На деревьях только начали появляться почки.

– Я тебе так завидую. Увидишь Париж! Франция – это такая несбыточная мечта, – щебетала Наташа, накрывая на стол.

– Да, повезло тебе, что эта конференция будет в Париже, – вторил ей Федор, подбрасывая дрова в печку.

– Федя, хватит топить. И так очень жарко! Иди лучше позови мальчишек с улицы. Стол уже накрыт.

Сыновья, которым было по десять лет, играли с собакой на участке.

– Сейчас, Ната, позову.

Федор поднялся со скамеечки около печки и направился к двери, но вдруг резко обернулся и сказал:

– А в Париже, между прочим, цветут каштаны и тюльпаны. Там сейчас двадцать градусов тепла.

– Откуда ты знаешь? – изумилась Наташа.

– Знаю, – вяло ответил Федор и вышел из комнаты.

К концу мая и в Ленинграде зацвели тюльпаны, а десятого июня Вероника уже была в Париже и стояла теперь на улице Шанзелизе перед витриной магазина «Виктория», напротив статуи Венеры.

Часть вторая. Николя

Глава 1

Николя родился 11 декабря 1945 года в Париже. Продолжительная война с Германией только закончилась, генерал Де Голь, триумфатором вошедший в освобожденный город с возрожденной французской армией, успешно налаживал в стране мирную жизнь. Как следствие этой мирной жизни было рождение здорового, крепкого мальчика в семье молодых адвокатов Александра и Николь Леви. Оба они только начинали свою юридическую карьеру, и было решено, что воспитанием сына займется бабушка. Соня, бабушка Николя, ни одного дня не работала, кроме того, что вела хозяйство в семье. В большой и просторной квартире бабушки и дедушки внуку выделили самую светлую, солнечную комнату, куда его поселили вместе с няней. Родители часто приезжали, но, в основном, это происходило только по выходным дням. Дедушка Николя, Леонид Леви, был крупным ученым – химиком и почетным членом Французской академии. В далеком, страшном для них 1917 году молодожены Соня и Леонид Левитины бежали из революционного Петербурга. Путь до Парижа был долог и опасен.

Леонид, талантливый молодой химик, успешно работавший с выдающимся русским ученым, профессором Федоровым, в химической лаборатории по разработке полимеров, даже не заметил, что в России готовится революция. И тем не менее она произошла. Сначала в феврале, к власти пришло Временное правительство во главе с Керенским. Свергли царя, и тот подписал отречение. Смута пришла на родную землю. Николая II с семьей по решению Временного правительства перевозили с места на место, а тем временем в стране уже готовился другой переворот. Большевики во главе с Лениным решили взять власть в свои руки…

Как-то ранним утром, когда Леонид вместе с другими работал в лаборатории, профессор Федоров, буквально влетев в помещение, почти крикнул:

– Левитин, я срочно жду вас у себя в кабинете.

– Я с семьей покидаю Петербург. Оставаться здесь очень опасно, – без предисловий начал профессор, как только Леонид зашел к нему. – Предлагаю вам с вашей молодой женой выехать с нами. Мне обещали подписать разрешение на проезд до города Одессы. Я запросил разрешение и на вас. Оттуда мы на пароходе отправимся во Францию. У меня в Париже большие друзья в научной среде, и мы с вами сможем продолжить нашу работу. Я прошу вас поехать со мной, – профессор сделал небольшую паузу в своей страстной речи и продолжил уже более спокойно. – Во-первых, мне одному будет трудно закончить наши изыскания, во-вторых, я к вам с Соней слишком хорошо отношусь, чтобы бросить в Петербурге в такое страшное время.

– Я очень благодарен за такую высокую оценку моего труда, а также за заботу о моей семье, но это очень неожиданно. Я посоветуюсь с Соней. Надо подумать.

– Некогда думать. Надо решаться! У правительства нет денег на финансирование наших опытов, и нас скоро просто прикроют. Большевики готовят восстание. Ленин, прибывший еще в апреле в Петербург из Германии, выступал на Финляндском вокзале с призывом к перевороту. Сейчас начало октября. Смотрите, что творится на улицах! Я чувствую, что скоро грянет другая революция, и она будет пострашнее первой. Решайтесь! – опять взволнованно говорил профессор Федоров.

Леонид решился. Соня сначала сопротивлялась:

– Этот кошмар скоро кончится. Зачем уезжать?

– Профессор говорит, что будет еще хуже. Едем! – твердо сказал Леонид.

Соня подчинилась. Быстро собрались, с трудом достали билеты на поезд и отбыли в Одессу. Соня даже толком не успела попрощаться со своими подружками Машей и Викторией, так как профессор просил никому не говорить об истинной цели их отъезда. Только ближайшим родственникам.

– Для свадебного путешествия вы выбрали не слишком ли смутное время? – волновалась Маша. – Кроме того, отдыхать сейчас в Одессе крайне некомфортно. Там стоит военный флот. И потом, разве в октябре можно купаться?

– Сонечка, давай поцелуемся на прощание, вдруг жизнь так сложится, что мы больше не увидимся, – сказала прозорливая Виктория, и девушки обнялись.

До Одессы добирались долго. Поезда ходили без расписания, орудовали многочисленные банды, нападавшие на составы, но им повезло. Они избежали участи быть ограбленными, но прибыли в Одессу на трое суток позже намеченного срока. В гостинице «Красная», где забронировали номера, им поселиться не удалось. Ссылаясь на их опоздание, администратор сообщил:

– К сожалению, ваши номера мы отдали. Мы уже не были уверены, что вы приедете.

Мужчины, оставив женщин и вещи в вестибюле отеля, отправились на поиски жилья.

Если семья Леонида Левитина состояла только из него и жены Сони, то профессора Федорова, кроме жены, сопровождали его шестнадцатилетняя дочь, а также теща. В скором времени им удалось снять одну на всех небольшую квартиру недалеко от «Привоза».

Корабль на Марсель отправлялся через два дня. Но, о ужас! На нем не было ни одной свободной каюты. Следующий корабль должен был плыть во Францию только через две недели.

– Мы поедем через Стамбул, – решительно заявил профессор, узнав, что на отплывающем через три дня пароходе есть места.

– Зачем так торопиться? А что мы будем делать в Стамбуле? А вдруг там тоже не будет ближайшего судна до Франции? – волновались женщины.

– Главное – поскорее убраться из России, – продолжал настаивать профессор.

– Предлагаю заказать каюты и подождать корабля на Марсель, – категорично заявила теща. – В России, конечно, неспокойно, но здесь совсем не так страшно, как в Петербурге. Я даже забыла на время о вооруженных солдатах, патрулирующих по улицам. В Одессе этого нет.

– Действительно, дорогой, – поддержала свою мать жена профессора. – За эти две недели мы немного отдохнем на море. А на «Привозе» столько овощей и фруктов!

Левитины поддержали женскую половину семьи профессора. Были заказаны три каюты до Марселя, и все ожидали, когда наступит день отплытия. В первой половине октября погода в Одессе стояла великолепная. Настоящий бархатный сезон. Температура воздуха не опускалась ниже двадцати трех градусов по Цельсию. Вода в Черном море стала уже прохладной для купания, но на пляже еще было достаточно отдыхающих, принимающих солнечные ванны. Загоревшие и посвежевшие, обе семьи ходили по вечерам ужинать в различные многочисленные ресторанчики на Дерибасовской улице. Ели устриц и крабов, запивали их вкусным красным вином, и уезжать из этого рая никуда не хотелось. Но вот задул северный ветер, пошли дожди, и прибыл в порт корабль из Франции. В шесть часов вечера двадцать четвертого октября Левитины вместе с семьей профессора благополучно отплыли на комфортабельном судне в Марсель. На следующий день они попали в сильный шторм. Их огромный корабль кидало, как щепку. В окна кают первого класса, где расположились Левитины и семья профессора, било высокой волной так страшно, что казалось, стекла не выдержат и вода вот-вот хлынет прямо в каюты. Соня плохо переносила качку. Она лежала пластом на койке. Ее мутило непрерывно. Она сплевывала желчь и думала, что умирает, но помолиться сил недоставало. Леонид, оказавшийся стойким к морской болезни, ухаживал за женой, как мог. Он принес ей какую-то таблетку от судового врача и нашатырный спирт.

– Доктор уже раздал все медикаменты. Очень многим пассажирам плохо. Я навестил профессора. У них только дочка на ногах. Мечется между двумя каютами, ухаживая за всеми, – говорил муж, растирая несчастной виски уксусом, который перелил в небольшую бутылку из-под воды на камбузе, и давая ей понюхать нашатырь. На какое-то время Соне действительно стало легче, но потом все началось по новой. И опять Леонид растирал ей виски и водил ваткой с нашатырем перед ее носом.

Пока корабль кидало с волны на волну на море, в Петербурге двадцать пятого числа произошел большевистский переворот. Керенский бежал, Временное правительство было арестовано.

Шторм постепенно начал стихать и прекратился под утро двадцать шестого октября. Усилиями опытного капитана и моряков корабль преодолел качку в восемь баллов без повреждений. Море успокоилось, и обессилившие пассажиры стали выползать на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха.

А в России остановить большевиков было уже невозможно. Не раз потом, в Париже, Левитины вспоминали свой отъезд, который благодаря профессору произошел так вовремя!

Сначала Леонид с Соней думали, что их пребывание в Париже будет недолгим. Офицеры царской армии восстановят мир в стране, и появится возможность вернуться домой. Каждый день они читали в газетах сводки из России. Те, кому удавалось выбраться из этого ада, рассказывали жуткие истории о повальной национализации всех предприятий, домов и другого имущества, включая банковские вклады. О расстрелах дворян и интеллигенции без суда и следствия. Страшное впечатление произвело на всех известие о расстреле царской семьи в Екатеринбурге. В русской церкви Александра Невского в Париже был отслужен молебен по невинно убиенным царевнам, цесаревиче, царю с царицей и их приближенным, включая врача семьи Боткина. Уже с большими сложностями, без средств к существованию переправлялись теперь беженцы через границу. В стране укреплялась власть большевиков, и постепенно Леонид с Соней поняли, что Россия потеряна для них навсегда.

Их судьба во Франции складывалась удачно. У профессора Федорова действительно оказались очень влиятельные друзья в научном мире, и профессор вместе со своим верным талантливым учеником почти сразу получили работу в Академии, где они смогли продолжить свои опыты. Хорошая зарплата и начальный капитал, который был вывезен из России позволил им небедно жить. Соня занималась ведением хозяйства в их небольшой парижской квартире и готовилась стать матерью. Когда родился Александр, семья Левитиных, теперь уже после получения французских паспортов получившая фамилию Леви, переехала в просторную квартиру. Дом, в котором находилась новая квартира, располагался в престижном дорогом квартале в районе Булонского леса.

Окончив школу, Александр поступил на юридический факультет в Сорбонне, где очень быстро влюбился в свою сокурсницу Николь. После свадьбы они поселились отдельно и открыли свое собственное адвокатское бюро. Работа отнимала очень много сил, и когда у Александра и Николь появился малыш, они его отдали бабушке Соне, так как у них вообще на ребенка не было времени.

Соня не могла нарадоваться этим переменам в своей жизни. Внуком она занималась с большим удовольствием. Николя платил ей ответной привязанностью и любовью. Когда ему исполнилось пять лет, внезапно умер от сердечного приступа дедушка. Леонид Леви к этому времени стал уже видным ученым в области химии, был награжден Орденом Почетного Легиона, его избрали в число членов Французской Академии. Похоронили его с большими почестями, а Соне назначили хорошую пожизненную пенсию. Николя вскоре пошел в гимназию, но родители не рискнули забрать его от бабушки к себе. После того как Соня потеряла своего горячо любимого мужа, внук был для нее всем тем, что помогало ей справиться с этим большим горем. Так он и рос у бабушки, а родители довольно часто навещали их.

С раннего детства Николя проявлял интерес к рисованию. Соня даже наняла ему учителя, но потом взрослые все вместе решили, что особого дара у него нет, хотя художник говорил, что у мальчика есть чувство линии и цвета.

– Чувство линии и цвета должно быть у каждого, кто берет в руки кисть и краски. Вон их сколько сидит на Монмартре! И у каждого есть чувство линии и цвета! – говорил дядя Поль.

– Я согласен с Полем, – подвел черту отец. – Великим художником ему не быть, а потому незачем заниматься этой ерундой.

В воспитании Николя большое участие принимали и старший брат его матери Поль со своей женой Габриель. Своих детей у них не было. Габриель думала, что все дело в ней. Ходила по дорогостоящим врачам, проводила исследования и лечение. Но однажды один из честных докторов сказал, что у нее все в порядке и не нужно тратить впустую такие большие деньги, а к врачу должен сходить ее муж.

Доктор оказался прав. После того как они поняли, что своих детей у них никогда не будет, всю свою невостребованную родительскую любовь дядя Поль и тетушка Габриель направили на своего племянника. Николя был единственным ребенком у своих родителей, единственным внуком и единственным племянником. Он был единственным наследником всего имущества своих родных и считался завидным женихом среди студенток в Сорбонне, где учился на экономическом факультете. Кроме того, он постепенно превратился в красивого парня ростом метр девяносто с большой копной светлых волос, глазами глубокого синего цвета, как у матери, и стройной спортивной фигурой, как у отца. С успехом он выступал за университетскую команду по плаванию. Влюблялся Николя довольно часто, и всегда девушки ему отвечали взаимностью. Но так же часто, как влюблялся, он и разочаровывался. Когда Николя учился на последнем курсе, он настоял на переезде от бабушки на квартиру, которую снял в Латинском квартале. В этой квартире происходили студенческие застолья, оставались ночевать подружки. В этой квартире Николя делал первые шаги своей самостоятельной жизни.

– Это ему необходимо, – поддерживал сына Александр. – Я очень хорошо помню себя в его возрасте.

После того, как Николя окончил университет, дядя Поль решил приобщить его к своему бизнесу. Племянник работал в его конторе по продаже мехов, и было решено, что он поедет вместе с Полем в Россию на пушной аукцион.

Глава 2

Петербург ошеломил Николя своей красотой, белыми ночами и массой красивых, стройных девушек, прогуливающихся по улицам. Ему представлялось, что здесь все одевались во все серое, ходили с суровым выражением лица тружеников производства. А увидел он открытые, приветливые глаза встречных прохожих, девушек в коротких мини-юбках. И ножки у них были намного стройнее, чем у парижанок. Да, конечно, на улицах не было красочной иллюминации, а вокруг висели странные плакаты, призывающие любить коммунистическую партию, но девушки были действительно прекрасны, в ресторанах подавали вкусную еду, и Николя был очень доволен, что дядя привез его в Россию, о которой так много рассказывала ему бабушка Соня.

В первый же день работы в «Союзпушнине» он обратил внимание на красивую, статную девушку в зале, где администратор Маргарита Львовна распределяла работниц. У девушки был необычный благородный облик, как будто она сошла с какой-то старинной картины. Николя очень захотелось сделать набросок с ее лица. Давно он уже не испытывал такого страстного желания рисовать. Но девушку распределили для работы с немецким господином, и она быстро ушла с ним. Весь день он оглядывался, ища ее глазами, но нигде не встретил. Не увидел он ее и на следующий день. А вот на третий… О, чудо! Она оказалась рядом с ними, прямо за его спиной, где расположился японский бизнесмен Ятагама. Господин Ятагама пользовался плохой репутацией в пушном мире. Он был очень богат и часто перебивал цену у закупщиков мехов из Европы, чтобы держать монополию на продажу. Исподволь Николя подсматривал за девушкой, любуясь ее лицом и стройными ногами, которые не скрывал бесформенный белый халат. Он стоял к ней, в основном, спиной, делая вид (для дяди), что внимательно смотрит подшерсток соболя, а сам при каждом удобном случае бросал взгляд на девушку. Он обратил внимание на то, что она тоже посматривает на него. В его голове проносились разные мысли, направленные только к одной цели – с ней познакомиться! И тут произошло непредвиденное. Господин Ятагама проявил себя, как варвар, бросив меха в лицо девушки. Николя ринулся спасать красавицу от чудовища. Знакомство завязалось само собой, и уже вечером они сидели все вместе в ресторане за ужином, танцевали, а потом он отправился ее провожать.

– Девушка из России тебе не нужна. Не вздумай влюбляться! Будут одни неприятности, – тихо предупредил дядя Поль племянника перед тем, как уйти к себе в номер спать, и оставляя Николя с Викторией одних на улице.

Но было уже поздно! Николя испытывал такое влечение к этой удивительной Виктории, какого не испытывал еще никогда. Чувство необычайной нежности разливалось в его груди, когда он смотрел на нее. Быть рядом с ней, прикасаться к ней было для него уже счастьем. Их прогулка по Ленинграду, закончившаяся под утро, пронеслась для него, как один миг. Так не хотелось расставаться!

Вернувшись к себе в номер гостиницы «Европейская», Николя взял листы бумаги и стал делать наброски облика Вероники. Он рисовал вплоть до того времени, пока не раздался звонок дяди, приглашавший его на завтрак. Постель молодого человека в номере так и осталась нетронутой. Николя не мог спать.

Волна любви накрыла его, и он уже не мог оттуда выбраться. С каждым днем он погружался в эти необыкновенные чувства все глубже и глубже. Дядя видел, что с племянником что-то происходит, но он не мог себе и представить, насколько это было серьезно. Николя влюблялся часто и быстро остывал. Дядя решил, что так будет и на этот раз, а потому, когда племянник стал упрашивать его разрешить поменять билет в Париж на утро понедельника, Поль уступил. Пусть мальчик съездит в воскресенье в Петродворец! Погуляет среди фонтанов. Именно это свое желание высказал ему Николя, и Поль не видел ничего предосудительного в том, что он поедет туда вдвоем с Вероникой. В понедельник Николя улетит в Париж и забудет свою русскую красавицу. Но как Поль ошибался!

Когда Вероника не пришла в назначенное время субботним вечером, Николя сел около памятника основателю города Петербурга, приготовившись ждать сколько угодно. Он был твердо уверен, что рано или поздно она придет. Те два часа ожиданий показались ему вечностью, и каково же было его счастье, когда Вика появилась. Он летел к ней навстречу так же стремительно, как и она к нему. Они целовались на виду у всех. Никого для них в тот миг не существовало. Только он и она!

Мастерская Петра, приютившая их в ту ночь, стала для влюбленных волшебным дворцом. Никогда еще Николя не испытывал такого наслаждения. Ему хотелось непрерывно ласкать, обнимать и целовать ее, смотреть в эти бездонные глаза. Он был на вершине блаженства. Он хорошо понимал, что только ему были распахнуты эти руки, только для него одного трепетали эти губы, только он один обладал этим прекрасным телом. Она была создана для него, и они должны были встретиться на этом свете. Какое счастье, что это произошло!

Расстаться с Викой было очень тяжело. Но ранним утром в понедельник это все-таки пришлось сделать.

Николя совсем забыл, что в его чемодане лежит роман Семена, который дал ему Гюстав еще в пятницу.

– Я сам смогу быть дома только к Рождеству. Роман слишком хорош, чтобы задерживать его издание. Но решай сам. Если будет досмотр, могут быть неприятности, – говорил тогда Гюстав, протягивая ему отпечатанный первый экземпляр.

– Я рад оказать хоть какую-то помощь русской литературе, – откликнулся Николя. – Я знаю, сколько перевез ты.

– Я прохожу таможню по дипломатическому статусу, без досмотра.

– А почему ты думаешь, что меня будут досматривать? – удивился Николя.

– Действительно, это бывает крайне редко. Я уверен, что все будет хорошо. Но предупредить тебя я все-таки должен.

Оказалось, что этот крайне редкий случай досмотра пал почему-то именно на Николя.

Его попросили вместе с вещами пройти в комнату, которая именовалась «просмотровая».

– Передавали ли вам какие-либо вещи для провоза? – спросил его довольно молодой человек в штатском на русском языке, – не хотите ли сами предъявить нам эти вещи?

– Я не понимаю по-русски, – ответил ему Николя на французском.

– Вы отлично все понимаете, – усмехнулся человек в штатском. – Но сделаем вид, что я вам поверил, – и, перейдя на английский язык, спросил. – Вы ведь не будете отрицать, что знаете английский?

– Теперь я вас понимаю. Да, я знаю английский. Так что вы хотите? – отвечал Николя, внутренне собравшись. Гюстав его предупреждал, что в случае чего надо все отрицать: «Ничего не знаю, ничего не видел, откуда это взялось в моем багаже, не представляю», что он и сделал, когда человек в штатском снова задал ему свои вопросы.

– Приступайте к досмотру, – отдал команду таможенникам человек в штатском. – Смотрите хорошенько. Вынимайте все бумаги, какие найдете!

Было ощущение, что он знал, что искал, но сомневался, что это будет именно в вещах Николя, поэтому нервничал. Но когда на стол легла толстая стопка скрепленных бумаг, он радостно схватил их и начал просматривать. Разочарованно он протянул их Николя. Бумаги были на французском языке и пестрели цифрами.

– Что это? – спросил он по-английски.

– Мои записи по меховым лотам.

Но тут таможенник достал, наконец, то, чего так ждал штатский.

– Я предвидел, что именно вы будете переправлять этот пасквиль на Советскую жизнь, – самодовольно заключил он. – Меня зовут Скобцов Владимир Иванович, капитан КГБ, – представился он. – Теперь господин Леви вы имеете право вызвать своего представителя из вашего консульства.

Глава 3

Испытав большой нервный стресс, Николя все же вылетел в Париж вечерним рейсом.

– Я как чувствовала, что тебя в этой России арестуют, – причитала бабушка. – Как я не хотела, чтобы ты туда летел, видит Бог! Гюстав уговорил.

– Он же и спас меня, бабушка. Видишь, я дома, цел и невредим, как он тебе и обещал.

Я же вернулся!

– Надо подальше держаться от этих коммунистов! Спасибо твоему деду, что мы вовремя бежали оттуда. Я-то, дура, говорила ему: «Зачем уезжать? Этот кошмар долго не продлится!». А он настоял, слава Богу! – бабушка перекрестилась. – Больше не пущу тебя в эту страшную страну.

– А меня теперь туда и без тебя не пустят. Мне объявили, что я лишен права въезда на территорию СССР.

– Ну, вот и ладно, вот и хорошо. Очень нам нужно на их территорию! Агрессоры!

На следующий день в Париж прилетел и Гюстав. Его карьера в России была закончена, и в Департаменте решался вопрос о его дальнейшем трудоустройстве.

– Я очень переживаю за роман, который арестовали. Пропало такое замечательное творение! – поделился при встрече с другом Николя.

– Не волнуйся, – усмехнулся Гюстав, – переправка идет по нескольким каналам, как раз на тот случай, если где-то будет прокол. Так что роман уже в Париже. А вот мы с тобой пострадали.

– Слава богу, мы тоже в Париже, а не в коммунистических застенках! – засмеялся Николя, но, вспомнив о своих личных трудностях, погрустнел. – Что мне-то теперь делать? Если я не смогу видеть Веронику, я умру.

– Не болтай чушь! Ты не Ромео, она не Джульетта. Сейчас двадцатый век. Выход обязательно найдется!

– Мне тоже так кажется. Ведь не может же кто-то взять и разлучить нас насильно? Но в настоящий момент у меня есть проблема. Я обещал ей сразу написать.

– По почте ты ей не можешь отправить письмо, у нее сразу будут неприятности.

– Это и есть моя проблема. А если я пошлю ей письмо из другой страны и на конверте поставлю другое имя?

– Все письма из любой заграницы проверяет КГБ. Боюсь, они как-то умудряются досматривать даже дипломатическую почту, – саркастически добавил Гюстав. – Мы сделаем по-другому, – предложил умный дипломат, хорошо знающий систему в СССР. – Ты напишешь письмо, и мы его отдадим Жаку Дандрэ, который отправляется вместо меня работать в Ленинград. Там он положит твое письмо в обычный советский конверт с маркой и отправит на адрес Виктории.

– Гениально! – просиял Николя.

– Нет, нет и нет! И не просите! – воскликнул Жак, когда Гюстав с Николя обратились к нему с этой просьбой. – Даже говорить на эту тему не буду. Хотите, чтобы и меня задержали на таможне? Никаких посторонних бумаг!

Когда дядя Поль полетел в город на Неве, как и предполагалось в сентябре для заключения контракта, он также категорически отказался передавать что-либо Веронике, но из других соображений.

– Тебе надо забыть о ней! Ни к чему хорошему это не приведет!

Дядя Поль сделал несколько фотографий Николя в его первую и, как оказалось, последнюю поездку на бабушкину Родину. Среди снимков был один, где Николя вместе с Вероникой стояли на фоне Мариинского театра.

– Красивая девушка, – сказала бабушка, просматривая виды родного города, которые дополняло лицо внука.

– Правда, она похожа на Венеру с картины Боттичелли? – спросил восхищенно Николя.

– О, сколько пыла! Ты что, влюбился? – воскликнула бабушка. – Ну, ладно, ладно, не сердись, – добавила она. – Действительно, похожа на Венеру. Ну, если не на Боттичелливскую, то на Милосскую.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Ну, что ты! Девушка действительно прекрасна, как Венера. Как ее зовут?

– Вероника, – с удовольствием произнес ее имя Николя.

Эту фотографию он размножил. Одна стояла около кровати, другая лежала в бумажнике, а третья смотрела на него с письменного стола. Таким образом Вероника как бы все время была рядом.

Николя страдал! Он не мог связаться с любимой, он не понимал, сможет ли это сделать в ближайшее время. Тоска сжимала его сердце. Он и раньше увлекался, но таких чувств, как к Веронике, еще никогда не испытывал.

«Наверно, это и есть настоящая любовь», – думал он. Ему нужно было, чтобы она была рядом, слышать ее дыхание, ощущать ее запах.

В начале декабря один из знакомых Гюстава летел в Москву и согласился взять письмо.

– Наконец-то, – ликовал Николя.

«Милая, дорогая моя Вероника!

Передо мной твоя фотография, с которой я не расстаюсь ни на минуту. Спасибо дяде Полю, что снял нас тогда вместе у театра. Помнишь? Со мной произошло страшное недоразумение в аэропорту. Я не могу пересказать всего того, что я там пережил. Это не для письма. Надеюсь, когда-нибудь расскажу тебе все сам. Но у меня теперь нет права въезда в СССР. Это недоразумение встало преградой к нашему свиданию не только в сентябре, но и на непонятное пока для меня время. Но есть же какой-то выход!? Я верю, что мы скоро будем вместе, потому что я тебя люблю! Сердце мое осталось там, с тобой. Я очень страдаю, что тебя нет рядом. Я задыхаюсь без тебя! Никогда и ни к кому я не испытывал подобных чувств! Я очень люблю тебя! Если действительно по белому свету бродят две половинки одного целого и им надо только встретиться, то я знаю точно, мы с тобой эти две половинки. Какое счастье, что мы встретились! Нас не могут разлучить навечно. Мы с тобой одно целое! И мы будем вместе!

Мы расстались, когда все цвело, ярко пригревало солнце и не было темных ночей. Сейчас уже декабрь, и, наверно, у вас полно снега. Скоро Рождество! Мне очень плохо, что я буду встречать его без тебя. Мне плохо без тебя!

Я пытался купить туристическую путевку по России. Уже оплатил ее и отдал паспорт для посольства. Неужели, думаю, получится? Но нет. Не получилось. Через неделю мне позвонили из турагентства: «Вам отказано в визе!»

Может, ты попробуешь выехать по путевке куда-нибудь? Только дай мне знать, и я примчусь в любую страну и уже не выпущу тебя из своих объятий! Наконец я нашел человека, который согласился передать тебе письмо вот таким странным образом. Он вложит в конверт адрес одной дамы в Москве, с которой он дружен. Напиши для меня по этому адресу. Она передаст нужному человеку, а тот привезет его мне. Вот какими сложными путями мы сможем с тобой общаться. Как видишь, я боюсь даже писать какие-нибудь имена, чтобы никого не подвести.

Прошло уже почти полгода, как я не видел тебя, но я до сих пор храню тепло твоего тела. Любимая моя, я верю, что мы будем вместе. Без этой веры я не мог бы жить. Иногда мне страшно, а вдруг ты забыла меня? Но сердце говорит мне, что это не так! Я очень люблю тебя, и моя любовь пусть согреет тебя через это письмо. Я прикасаюсь к нему губами. Посылаю тебе и нашу общую фотографию, чтобы ты тоже могла иметь ее при себе. Крепко тебя целую. Обнимаю.

Всегда твой Николенька».

Николя вложил письмо в конверт, положил туда фотографию и ощутил впервые за эти месяцы радостное чувство.

Глава 4

Знакомый Гюстава Мишель Брэдли летел в Москву со служебными бумагами для посольства, в которые он и заложил данный ему конверт. Прилетев в аэропорт Шереметьево, он благополучно прошел таможню как дипломатический работник без всякого досмотра. В первый же день он приобрел советский конверт с маркой, вложил в него письмо, фотографию и записку с адресом своей знакомой. Вывел по-русски адрес и фамилию девушки, старательно заклеил, послюнив палец, и вышел за территорию французского посольства в поисках почтового ящика. Этот ящик оказался на удивление совсем недалеко, буквально в пятидесяти метрах, на противоположной стороне. Довольный тем, что честно выполнил просьбу своего приятеля, Мишель вернулся на свою территорию.

Он не мог знать, что корреспонденцию всех почтовых ящиков вблизи посольства отправляют на досмотр в соответствующие органы. Письмо Николя попало в руки молоденького солдата, только что определенного на эту службу. Он неумело распечатал конверт, оторвав треугольник заклейки.

– Попадет, – испугался новобранец и, оглядевшись, сунул надорванный конверт в карман брюк. Надо было срочно избавиться от улики. Солдат попросился в туалет. Там разорвал все на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Довольный, что его не засекли за нерадивость, солдатик вернулся на место и, взяв следующий конверт, старательно стал водить местом заклейки над паром.

Глава 5

Прошел месяц, пошел второй, а Вероника так и не ответила.

– Никуда письмо не могло деться, – говорил Мишель Николя, вернувшись в Париж. – Я все сделал, как надо, а за то, что она не хочет тебе писать, я не отвечаю. Сам подумай, какие у нее с тобой перспективы? Никаких! Она выбросила тебя из головы и все!

– Вот, сам говоришь «из головы», а не из сердца, – возражал Николя.

– Какая разница, – отмахнулся Мишель.

Глядя на Веронику, стоящую с ним у Мариинского театра, Николя не мог поверить, что она разлюбила его. Сердце говорило ему обратное всем доводам Мишеля, которые поддерживал и Гюстав:

– Знакомы вы были всего пять дней! С тех пор прошло восемь месяцев! Да она уже забыла, как ты выглядишь!

«Нет, – думал Николя. – Не забыла. Я чувствую, она также помнит меня и ждет! Милая моя! Напиши! Хотя бы напиши!»

Прошел еще год. На московский адрес подруги Мишеля так и не пришел ответ, и Николя перестал его ждать. «Что-то мешает ей ответить», – думал он.

Он решился и снова подал документы в посольство. А вдруг про него забыли! Но нет! Не забыли! Николя получил отказ.

«Ничего, – думал Николя, – я сейчас займусь разработкой фасонов шуб. Я обещал Виктории создать для нее необыкновенный свадебный подарок и открыть магазин под ее именем. Добьюсь признания, а там, может, и в Союз визу дадут. Ведь не вечны же циркуляры о запрете!»

Николя купил себе большое помещение в центре города, наладил работу по пошиву шуб и меховых курточек, сапожек с меховыми отделками, меховых накидок, муфт и сумок по собственным эскизам. Свои изделия он стал показывать на дефиле зимней одежды и постепенно стал видным и модным дизайнером. Вскоре Николя открыл большой меховой магазин «Виктория» в центре Парижа, прямо на Елисейских полях. Все одобрили название, решив, что оно означает слово «Победа». Магазин пользовался успехом, и дела шли очень хорошо. Николя тоже пользовался успехом. Женщины боролись за его внимание, но серьезных отношений он ни с кем не заводил.

Каждый год Николя подавал документы в посольство Советского Союза и каждый раз получал отказ.

Так прошло десять лет.

– Ты ведешь слишком разгульную жизнь! – как-то сказал ему отец.

– Что ты имеешь в виду, папа? Разве я дебоширю, пью? – удивился Николя. – Я успешно работаю и считаю, что уже многого добился в своем бизнесе.

– Я не об этом. Я о том, что вокруг тебя крутятся эти красотки с подиума. Каждую неделю у тебя новый роман. Пора остепениться. Тебе уже тридцать четыре года, – продолжал свою мысль папа.

– Все понятно. Тебя мама ко мне послала!

– Не только мама, я и сам так же думаю, – возразил отец, – И Поль тоже.

– Мама, что, захотела стать бабушкой?

– Сначала женись, а потом будем думать о детях, – парировал отец.

Вскоре дядя Поль привел к нему в гости очаровательную, ладно скроенную девушку, дочь своего коллеги по меховому бизнесу. Мари только что окончила, как и Николя в свое время, экономический факультет Сорбонны, хорошо разбиралась в мехах и уже работала в фирме своего отца.

– Она будет тебе отличным помощником в твоем бизнесе. Ведь я не вечен, – трагически закончил дядя Поль.

Мари, с гладкими густыми черными волосами и блестящими черными глазами, похожими на спелые вишни, была действительно прелестна. Они стали встречаться. Вскоре Николя стал подумывать, а действительно, не жениться ли ему? Родные стали поговаривать о предстоящей свадьбе, но Николя никак не мог сказать тех слов, которые сами собой вырывались из его уст, когда он был с Вероникой. Он никак не мог сказать: я люблю тебя! Он не мог этого сказать, потому что этих чувств у него к Мари не было. Даже в минуту близости. Образ Вероники не пропадал с течением лет, а, как ни странно, становился ближе, а потеря любимой невосполнимой. Может, этот образ превратился в некий идеал, с которым не мог сравниться никто?

Постепенно роман с Мари сошел на нет, к полному разочарованию близких. На рабочем столе и в спальне опять появился портрет с Вероникой и не убирался уже никогда. Разве только в тех редких случаях, когда в его спальне оказывалась очередная подружка, и, чтобы она не задавала лишних вопросов, он убирал фотографию в тумбочку.

Каждый год Николя с упорством кретина продолжал подавать документы в Советское посольство и все так же каждый год получал отказ в визе. «Когда же там что-нибудь поменяется?» – думал он.

Глава 6

В 1982 году бабушке Соне исполнилось восемьдесят пять лет, и этот юбилей они отмечали в ресторане «Серебряная утка», хозяин которого был другом отца и имел большое сходство с актером Ивом Монтаном. Он лично встретил их внизу в холле для аперитивов и поднялся с ними на лифте в зал. Ресторан был одним из самых фешенебельных в Париже. Сюда надо было приходить только в вечерних нарядах. На дамах сверкали дорогие ожерелья, а в бокалах искрилось дорогое вино. Обед прошел на высшем уровне. Гости остались довольны как блюдами, которыми их угощали, так и разговорами, которыми их развлекали. После обеда Николя повез бабушку домой. В последнее время он не часто заезжал к ней, так как готовил новую коллекцию, и Соня обижалась на него.

– Ты за своими мехами совсем про меня забыл. Смотри, я ведь старая уже. Сколько мне еще жить осталось, бог его знает!

– Бабушка, не кокетничай! Ты у нас еще о-го-го! До ста лет жить будешь, я тебе обещаю.

– Хватил! До ста! – засмеялась Соня. – Хотя пожить хочется!

Она действительно хорошо выглядела, бодро ходила и ясно мыслила. Но с возрастом бабушка превратилась в очень разговорчивую старушку и ударилась в воспоминания. Любила она вспоминать свое детство и свою молодость еще до замужества. Иногда это напрягало Николя, но бабушка была единственным человеком, с которым он говорил по-русски, и была единственным человеком, с которым он мог говорить о Веронике.

Так и сейчас, когда он доставил ее и помог подняться в квартиру, Соня не отпустила его уехать домой:

– Посиди! Ведь еще не поздно. Ты так редко бываешь у меня! Мне сегодня исполнилось восемьдесят пять! Это не шутка!

– Посижу, – согласился Николя.

Они прошли в гостиную и сели на диване около камина.

– Когда в пятнадцатом году я оканчивала школу, на наш бал были приглашены выпускники из Адмиралтейства. Все, как один, бравые будущие офицеры морского флота. Такая красивая парадная форма на них была. И все должны были в скором времени ехать на фронт. В наших глазах они были уже героями. Мы, три подруги, были тоже ой как хороши: я, Катя и Виктория.

– У тебя была подруга Виктория? – невольно задал вопрос Николя, услышав родное имя. Даже произнести его вслух было для него радостью.

– Ну да, а чего ты удивляешься? – спросила бабушка.

– Да, нет. Это я так. Просто спросил.

– Про свою Викторию вспомнил? – прозорливо заметила старушка. – Кстати, никогда тебя не спрашивала, а какая у нее фамилия? Помнишь?

– Воронцова. Виктория Воронцова, – опять с удовольствием произнес Николя вслух имя любимой.

– Громкая фамилия. За моей подружкой Катериной ухаживал один студент с медицинского факультета. Воронцов. Он был старинного, но обедневшего рода и приводился каким-то дальним родственником графу Воронцову. Твой дедушка тогда уже химический факультет закончил и работал на кафедре в институте вместе с профессором Федоровым. А Воронцов этот, дай бог памяти, кажется Алексеем его звали, еще учился. Должен был стать хирургом, – бабушка пригубила вина из бокала, который подал ей Николя. – А где мы познакомились с ними? Знаешь?

– Где? – без интереса спросил Николя, так как разговор от Вероники явно ушел в сторону.

– На поэтическом вечере футуристов! Ах, что это был за вечер! Тогда я впервые увидела Маяковского. Как он читал! Какой голос! Темперамент! Ну и стихи тоже были ничего. Вот на этом вечере мы и познакомились. Мы с твоим дедушкой сразу стали встречаться. Катенька с этим Алексеем Воронцовым тоже.

– Бабушка, а Есенина ты видела? – хотел перевести разговор на другую тему Николя. Ему было мало интересно слушать про какую-то Катеньку с каким-то Алексеем, даже если у того и была фамилия Воронцов.

– Ну, конечно, мы на все поэтические вечера ходили. Есенин был очень красивым, и стихи его мне тоже очень нравились. В него была влюблена Виктория наша. Ужас, как страдала. На все его выступления бегала. А я была влюблена до встречи с твоим дедушкой в Блока, а Катенька тоже была влюблена в Блока, и мы с ней вместе страдали. Тогда было модно влюбляться на расстоянии и страдать в подушку о несбыточной мечте.

– Сейчас тоже есть такие дурочки. Фанатками называются. Избирают себе кумира и бегают за ним.

– Значит, девчонки во все времена одинаковы, – засмеялась бабушка. – Но как только появился на моем горизонте твой дедушка, так я всю эту дурь из головы выбросила, – продолжала вспоминать бабушка. – Через год твой дедушка сделал мне предложение. Он на кафедре хорошо зарабатывал и мог уже себе позволить семью завести. Я согласилась. Свадьба была, а потом революция эта началась. Он меня в охапку – и в Париж. Слава тебе, Господи, от коммунистов сбежали. А Катенька и Виктория в Петербурге остались. Так и не знаю, вышла Катя за этого Воронцова замуж или нет? Тогда говорили, что он очень талантлив был и из него должен был получиться хороший хирург. И вообще, что там с ними сталось? Ничего не знаю о своих подругах.

– Бабушка, мне уже домой надо. Пока доеду, а завтра рано в ателье. Ты же знаешь, я новую коллекцию готовлю, – прервал воспоминания бабушки, которые его уже начали утомлять, Николя. Он и не догадывался, что его бабушка рассказывала ему о Екатерине Михайловне и Алексее Петровиче Воронцовых, бабушке и дедушке его Вероники.

Если бы он знал!

«Наверно, всех к старости воспоминания одолевают. Неслучайно после шестидесяти садятся мемуары писать. – думал Николя, подъезжая к своему дому. – Надо будет бабушке посоветовать. Пусть пишет. Ей есть о чем вспомнить».

Глава 7

Шли годы. У Николя появилась легкая седина на висках, и только с фотографии на него смотрела молодая и счастливо улыбающаяся Вика.

В России началась перестройка. Рухнула Берлинская стена, а вместе с ней и огромный социалистический лагерь.

– А вдруг? – подумал Николя с надеждой, и опять отдал свой паспорт в посольство.

И, О СЧАСТЬЕ, 7 июня 1990 года он получил визу!

Николя летел в Ленинград, предвкушая встречу, и очень нервничал. Ведь прошло уже двадцать лет, как он не видел Веронику. Вдруг она замужем, вдруг забыла его! Сердце его билось учащенно, и в такт этому ритму ему казалось, звучало: «Люблю, люблю, люблю»… Почему-то он был уверен, что ее сердце бьется так же. Он вдруг ощутил на мгновение даже тепло ее тела, услышал ее голос.

– Милая, любимая моя! Неужели я увижу тебя! – с замиранием сердца думал он.

Даже увидеть ее казалось ему счастьем.

8 июня 1990 года стройный, но уже немолодой француз стоял у дома на Казначейской улице. Дом был весь в лесах. Вместо окон зияли пустотой дыры, а за ними проглядывались порушенные стены квартир. Шел капитальный ремонт здания.

Где теперь ее искать? Обратиться в адресное бюро? Но он не знает ни ее отчества, ни года рождения. А если она вышла замуж и поменяла фамилию? Хотя попытаться можно.

В адресном бюро очаровательная девушка заявила, что с теми данными, которые он ей дал, легче найти иголку в стоге сена.

– А если за отдельную плату, – проговорил с надеждой в голосе Николя и протянул ей сто долларов.

Девушка немного подумала и, взяв валюту, проговорила:

– Хорошо, я попробую, но это может быть очень много адресов. Будете обходить?

– Да, буду, – улыбнулся ей Николя.

– Хорошо, давайте ваш паспорт.

– Зачем?

– Как зачем? Я должна зафиксировать, кому я дала адресные данные.

– Пожалуйста, – ответил Николя и протянул свой французский паспорт.

– Так вы иностранец? – разочарованно протянула девушка, возвращая ему сто долларов. – К сожалению, я не могу дать вам справку, вам надо обращаться только через ваше консульство.

– Ну а если без паспорта, если вы не будете фиксировать мой запрос, – просительно смотря на нее, Николя вернул ей стодолларовую купюру и прибавил к ней еще одну.

Соблазн был очень велик. Девушка заколебалась. Но когда она уже решила согласиться, так как за одну только справку она получала деньги, равные ее зарплатам за три месяца, у нее вдруг мелькнула мысль: «А почему он не хочет делать это через свое консульство? Может, он хочет убить эту Воронцову?» Ее охватил страх. Если он убьет, потом могут вычислить, что справку он получил от нее, и тогда она окажется в тюрьме! И все из-за каких-то двухсот долларов? Да и вообще, почему она будет помогать убийце? Воображение ее разыгралось, и она, решительно отодвинув деньги, жестко произнесла:

– Есть порядок, обращайтесь в консульство.

Николя знал, почему он не будет обращаться в свое консульство. Просто по одной фамилии и имени там никто никого искать не будет, если только это не будет нужно для блага и безопасности Франции. А взятку в консульстве никто никогда не возьмет.

Именно здесь, сейчас, у этого окошка решалась его судьба.

– Тысяча, – сказал Николя и положил купюры. Он готов был выложить сколько угодно денег. Он готов был обойти сколько угодно адресов. – Я люблю ее! Помогите мне ее найти! – сказал он в отчаянии.

Девушка не поверила. Глядя на немыслимую сумму денег, лежащую сейчас перед ней, она совсем испугалась. Ее воображение рисовало ей страшные картины. Постоянные истории о киллерах и их жертвах, которые она регулярно видела в новостях по телевизору, в последнее время не давали ей спокойно заснуть. Она за каждым углом ожидала встретить убийцу или грабителя. Человек, положивший перед ней такую сумму денег, напоминал ей персонажа ее кошмаров…

«Киллер! Наверно, ему обещали большие деньги, что он тысячей зеленых швыряется», – подумала она.

– Обращайтесь в консульство, – упрямо повторила она, отодвинув от себя пачку денег.

Когда иностранец, так подозрительно хорошо говорящий на русском языке, отошел от ее окошка, она набрала «центральную».

– Центральная? Говорит справочная 43. Очень подозрительный человек с французским паспортом, прекрасно говорящий по-русски, интересуется гражданкой Викторией Воронцовой. Передайте по всем службам: справку не выдавать, – проговорила она и добавила с трагизмом в голосе. – По-моему, он киллер.

Девушке было бы очень обидно, если бы другая вместо нее взяла бы эту тысячу. Теперь она была спокойна, так как все справки служащие получали только по запросу в «центральную».

Неудивительно, что при обращении в другие справочные службы, которые Николя с трудом находил по городу, он везде получал отказ.

– Мастерская! – вдруг озарило Николя, – Наверняка Петр знает, что-нибудь про нее.

Это была его последняя надежда. Опять бешено заколотилось сердце. Довольный тем, что помнит еще адрес на Петроградской стороне, он поймал машину.

С волнением Николя поднялся по ступеням к мастерской и нажал на звонок. Дверь открыл незнакомый мужчина. Руки его были в глине, и он торопливо продолжал протирать их тряпкой.

– Простите, я к Волгову. Он дома? – спросил Николя с надеждой в голосе.

– Волгову?! А вы кто? – изумился мужчина.

– Я его друг.

– Друг? – с сомнением в голосе спросил мужчина. – Если друг, то должны знать, что Волгова здесь нет.

– Простите, я давно не был в Ленинграде.

– Как давно? – продолжал, подозрительно глядя на незнакомца, мужчина.

– Двадцать лет.

– Двадцать? Тогда понятно. Волгова давно выгнали из Союза художников. Теперь здесь работаю я.

– А где же Волгов? – Николя хорошо понимал, что следует за тем, когда выгоняют из творческих Союзов.

– Я не слежу за его биографией, – отрезал мужчина. – Все? Ваши вопросы закончились? Я могу вернуться к работе?

– Да, конечно, – обреченно сказал Николя.

Оборвалась последняя ниточка. Дверь мастерской захлопнулась.

Самолет на Париж вылетал рано утром. Купив билет, Николя ночью вышел из гостиницы «Европейская» и медленно пошел по Невскому проспекту, решив повторить тот путь, который они с Вероникой проделали в свое первое путешествие по городу. Прошло уже двадцать лет с того дня, а Николя казалось, что это было совсем недавно. Время не стерло его ощущений и воспоминаний.

Он шел по этому удивительно прекрасному городу, небо было таким же нежно-голубым, так-же вокруг было много гуляющих туристов, приехавших посмотреть на «белые ночи», так же бегали речные трамвайчики по Неве, а тоска сжимала его сердце все больше и больше. Не было самого главного. Не было рядом Вероники!

Рано утром таксист доставил его в аэропорт. Задержки вылета не было, и, устроившись в салоне первого класса, пристегнувшись ремнями безопасности, Николя Леви вылетел в Париж.

«Господи! Услышь меня! Помоги мне найти мою Веронику! За что ты так поступил со мной? Почему позволил разлучить меня с ней? Дай мне хотя бы увидеть ее! Если ты хотел испытать меня, то это испытание слишком затянулось! Мне плохо! Я задыхаюсь! Я в полном отчаянии! Я люблю ее! Я не хочу больше жить без нее! Если ты милосерден, то помоги же мне, Господи!» – молился Николя, сидя у окна в салоне самолета со слезами на глазах и обращаясь к широкому простору небес. Он устал жить надеждами, а они рушились с каждым годом. Как будто весь мир восстал против них.

Эпилог

На следующий день Николя сидел у себя в кабинете магазина. Мысли о Веронике не оставляли его. Оставалась одна надежда на Гюстава. Он должен был что-нибудь придумать, чтобы помочь отыскать новый адрес Вероники. Во всяком случае, когда вчера Николя прилетел из Ленинграда и позвонил ему, тот обещал попробовать как-то решить эту проблему.

Очень хотелось курить. Николя взял пачку с сигаретами и обнаружил, что в ней ничего нет. Он нажал на кнопку вызова в телефонном аппарате.

– Слушаю вас, – раздался голос Аннет.

– У меня кончились сигареты… – начал Николя, но тут же передумал посылать секретаршу и решил пройтись в кафе сам.

«Заодно выпью хорошего кофе», – решил он и встал из-за стола.

Когда он проходил по магазину вдоль витрины, взгляд его привлекла женщина, стоящая на улице прямо напротив статуи Венеры. Что-то неуловимо знакомое было в ней! Он приложил руки к стеклу и замер, разглядывая ту, что стояла там, на улице. Женщина тоже подалась вперед и так же неотрывно смотрела на Николя. И тут его пронзило: так ведь это же Вероника! Бешено заколотилось сердце.

И, не веря своим глазам, он побежал к выходу, не отводя от нее глаз, и закричал:

– Вероника! Только не исчезай! Только не исчезай!

А Вероника уже бежала к нему навстречу. Сердце ее так же выпрыгивало из груди! Столько долгих лет они ждали этой встречи! Нет, не воспоминания любви терзали их эти долгие годы! Сама любовь! Она не исчезла. Она просто ждала момента, чтобы вновь вырваться наружу, вырваться из плена, куда была заточена. Они бежали друг к другу так же стремительно, как когда-то в то памятное свидание у «Медного всадника», когда в ее сумочке звенели ключи от мастерской. Только тогда он прождал ее два часа, а теперь – двадцать лет. Когда они обнялись, глаза их были полны слез от счастья, и Николя повторял:

– Спасибо, Господи! Спасибо! Ты услышал меня! Ты вернул мне мою Венеру!

И, глядя в любимые глаза, добавил:

– Помнишь, я тебе тогда у памятника сказал, что готов ждать тебя вечно?

– Помню, – прошептала Вероника. – Я все помню, как будто это было вчера.

Они стояли, прижавшись друг к другу. Никто и ничто никогда уже не могло разлучить их. Николя крепко держал ее в своих руках.

– Теперь я тебя не отпущу. Я боюсь снова потерять тебя.

– Я согласна.

Вероника уткнулась лицом в его плечо. Она ощущала теплоту его тела, слышала его голос, и ей хотелось только одного, чтобы так было вечно.

Жизнь для них только начиналась. Счастливая жизнь двух любящих сердец!

КОНЕЦ

Content

Татьяна Бронзова
Венера в русских мехах

Пролог

Часть первая. Виктория

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть вторая. Николя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог