Дмитрий Косырев

Советский Кеннеди. Загадка по имени Дмитрий Шепилов

Книга издана в авторской редакции

Мнение автора может не совпадать с позицией издательства

В оформлении использованы фотографии из архива автора

© Косырев Д.Е., 2017

© ООО «Бослен», оформление, издание на русском языке, 2017

Царь царей

Ключ ко всему, начало начал, начало этой книги: какой он был. То есть – просто физически; каким образом один его вид, внешность действовали на людей. Хотя еще и голос, то, как он разговаривал…

Вот, например, фильм – документальная теледрама про Дмитрия Шепилова, вышел в 2011-м году, называется, естественно, «И примкнувший к ним Шепилов». Главного героя играет Юрий Васильев из Вахтанговского, и ведь как похоже играет, не говоря об удачном гриме. То есть все похоже, кроме одного – Васильев маленький.

А Шепилов был… не то чтобы громадного роста – 185 сантиметров, но дополнительные пять добавляли волосы, роскошные, волнистые, белого шелка. Седеть они стали еще когда ему было пятьдесят.

Я всерьез познакомился с собственным знаменитым дедом позже, видимо, после 1960 года – поскольку дело было в квартире на Кутузовском, которую он получил в том году; до того в его жизни были ссылка, больницы, бездомность, мы не виделись. То есть в младенчестве-то моем мы с ним тоже встречались, но мне он запомнился только после этого долгого перерыва, в относительно сознательном шести- или семилетнем возрасте, на Кутузовском.

Я тогда настолько поразился оттого, что у меня, оказывается, есть такой великолепный дед, что начал называть его на «вы». Так всю жизнь и называл. Хотя, вроде бы, ближе у меня никого не было.

Итак, громадный, с потрясающей сединой. Толстый? Ну, не худой, но – скорее просто большой. Всегда и везде больше, чем кто-либо в комнате, зале; возвышающийся над всеми. И не только физически.

В том самом фильме мы видим драму маленького человека. А то, что случилось в жизни Шепилова, – это, наоборот, драма великана.

Как они на него смотрели, все, с кем он встречался и общался!

Вот сцена года, наверное, из 1970-го. Мне пятнадцать лет, ему шестьдесят пять. Ленинград; дед взял меня и приехал к давно звавшим его друзьям – походить по театрам. И вот они, его друзья, его круг.

Я только сейчас понимаю, что видел тогда чудо.

Квартира: старая, петербургская, огни люстры рассыпаются по лакированным изгибам черных боков рояля, за бархатными портьерами промозглая ветреная ночь. Они рассаживаются в кружок – Нинель и Аскольд Макаровы, звездная пара, два солиста балета тогдашней Кировки, теперь Мариинки. Поэтесса Ольга Берггольц, маленькая, хрупкая, со вздернутым носиком. Мой дед, я, кто-то еще. И – на стуле, обнимаемом выемкой рояля, – человек странно неприметной для такой компании внешности, как бы никакой. Человек с небольшой, темной и необычно плоской гитарой.

Сейчас будет домашний концерт.

Сегодня, слушая записи, я понимаю, что у этой гитары тембр, который не спутаешь ни с какой иной, и этот маленький старичок, игравший на ней, был удивительным музыкантом.

Его гитару – вот эту самую, считается, что она принадлежала Марии Антуанетте, – слушали Блок, Куприн, Рахманинов. Он с этой гитарой аккомпанировал Шаляпину, когда тот пел в императорской Думе «Кари глазки» и «Что вы головы повесили, соколики?».

Сергей Александрович Сорокин. Великий аккомпаниатор, легенда, но не для всех, для очень узкого круга людей.

Все молчат. Вот высокие струны гитары зазвучали жалобным стоном под ее же отрывистые аккорды на средних струнах (как будто это два инструмента). И вдруг Ольга Берггольц от этих рвущих душу звуков срывается с места и бросается к моему деду, целоваться: «дорогой вы мой Дмитрий Трофимович…»

Сорокин обрывает игру; резко, властно вскидывает руку. И – поразительно – она успокаивается.

А потом он начинает петь.

Я тогда очень хорошо понимал – с таким голосом в то время у него не было шансов оказаться на сцене концертного зала: только среди друзей. Я подумал даже, что так вообще петь нельзя, что же это такое – сдавленный, резкий, странно высокий фальцет металлического тембра, и эти неожиданные страстные вскрики, и умение тянуть ноту почти на шепоте…

Но он пел, и это было почти страшно, потому что невозможно.

И – когда тишина в комнате после нескольких романсов стала почти невыносимой – он запел «Нищую» Алябьева и Беранже.

Не меланхолично, а гневно, с яростью бросал он своим металлическим фальцетом эти фразы:

Когда она на сцене пела,

Париж в восторге был от ней.

Она сопер-р-рниц не имела…

Так дайте ж милостыню ей!

И вдруг я понял: что-то происходит. Они все, украдкой, смотрели на Дмитрия Шепилова. А тот, со строгим, каменным лицом, сидел, чуть вздернув подбородок, и делал вид, что ничего не замечает.

И вообще, да разве это о нем?

Какими пышными словами

Кадил ей круг ее гостей.

При счастье все дружатся с нами,

При горе нету тех друзей.

Нету друзей? А кто сидел в кружочек рядом с бывшим министром иностранных дел, бывшим секретарем ЦК, бывшим самым молодым и образованным деятелем послесталинского руководства – а в тот момент всего лишь старшим архивистом и, что страшнее всего, человеком, исключенным из КПСС?

Это сейчас я понимаю, что тогда в Ленинграде и еще десятки раз до и после этого наблюдал уникальный политический феномен, нечто совершенно невероятное. Невероятное для тех, кто думает, что в СССР выгнанный с позором из высшей власти, исключенный из партии человек становился изгоем и сдувался, как воздушный шар.

Ничего себе изгой. Да он год за годом после своей катастрофической отставки в 1957 году, в возрасте 52 лет, был объектом искреннего, но еще и демонстративного обожания людей, которые вообще-то могли за это и поплатиться. И некоторые даже платили.

Но об этой политике чуть позже, у нас вся книга будет пронизана политикой. Пока все же – о внешности.

Почти сразу после смерти Дмитрия Шепилова в 1995 году о нем вышла книга, названная, понятно, «И примкнувший к ним Шепилов». С подзаголовком «Правда о человеке, ученом, воине, политике». Это сборник воспоминаний его родных, близких и не очень близких друзей. Давайте посмотрим на характеристики того самого, важного, если не главного – впечатления, которое он производил на людей. Внешностью и не только ею. Заметим, что одни пишут о фронтовых годах, другие о 50-х, 60-х или 70-х, но общая картина примерно одна и та же.

Владимир Карпов, писатель, автор книги о маршале Жукове, по поводу первой встречи с Шепиловым в больнице в 1977 году: «Высокий, величественный, недоступный. Больные говорили шепотом, словно шипели: Шепилов. Его имя окружала некая завеса таинственности, что-то неизвестное простым смертным».

Тихон Хренников, в СССР – бессменный глава Союза композиторов, близкий друг Шепилова: «кто хоть раз его видел прежде, не мог забыть или спутать с кем-нибудь». И, добавляет он, никогда и никто на улице не то чтобы враждебного, а и недружелюбного отношения не выказывал.

Аскольд Макаров, упоминавшийся выше: «человек с удивительно впечатляющей внешностью»

Вера Дехтеренко, работавшая с Шепиловым в Архиве Совета министров: «карие глаза не вписывались в общий облик великана».

Михаил Домогацких, знакомство Шепилова с которым началось еще на фронте: «голос Левитана», «красивый бархатный смех».

Юлия Дзагурова (также из архива): Шепилов «держался просто и доброжелательно, но с чувством глубокого достоинства». Михаил Егоров, военный историк, фронтовой друг: «бесхитростный, удивительно человечный человек». Василий Тюхтяев, тоже боевой товарищ: «Интеллект без какого-либо подчеркивания своего превосходства над другими. Уважительное отношение к человеку любого звания и положения».

Как видим, мы уже не совсем о внешности, ну и хорошо, и вот опять Аскольд Макаров: «Не было такого предмета, по которому Шепилов не проявлял бы прекрасной эрудиции». Тамара Кузнецова, написавшая о Шепилове биографическое исследование в рамках программ Института экономики РАН: «Нетипичный представитель советской номенклатуры. Получил хорошее образование, четко мыслил и говорил, владел пером, притягивал к себе людей, не уклонялся от ответственности и всегда брал ее на себя». Снова Хренников: «Непохож на всю партийную элиту и номенклатуру», потому что «тихий, спокойный голос и обходительные манеры».

А вот говорит также хороший знакомый Шепилова, зовут которого Сергей Михалков: «исключительно честный и правдивый человек». Характеристики от Михалкова-старшего дорогого стоят, потому что он в случае чего дипломатией не занимался.

И, наконец, жемчужина из этой коллекции. У нашей семьи, то есть прежде всего у деда, был друг почти на полвека, ее звали Тамара Толчанова. Она описывает свое знакомство с Шепиловым в начале пятидесятых так: «поразили его внешность, статность, строгость, внушительность, и я мысленно назвала его – “Царь царей”».

Если бы не эти последние два слова, у нас была бы распадающаяся мозаика, россыпь фраз, быстро гаснущий фейерверк: нет целого образа, нет удивительного Шепилова.

Хотя… а если все-таки есть? Если кое у кого такой образ получился?

Это для меня произошло даже как-то неожиданно: я получил зимой 2013–2014 годов шепиловский архив и начал перебирать фотографии, думая, как бы сделать свой, словесный его портрет… а слово рассказывает о человеке куда больше, чем любая фотография, слово действует сильнее и может больше, чем даже кино, – и тут я вспомнил.

Да ведь такой портрет существует. Я его сделал.

Дело было в 2006 году, я писал свой первый роман – «Любимая мартышка дома Тан». Сегодня, конечно, ясно, что он получился слабее всех последующих без исключения, этакое лоскутное одеяло с очевидными белыми нитками, но некоторые лоскуты… некоторые… И вот она, эта сцена, с сильными сокращениями (поскольку здесь не та книга, где были бы уместны взятые из романа геополитические расположения середины 8-го века). Вот она, вот она.

«И тут в коридоре, в этом мире напуганного шепота и семенящих шагов, раздался невероятно красивый, спокойный, бархатный баритон, внятно и неторопливо выговаривающий каждое слово:

– Ну, без столика с благовониями тут придется, наверное, обойтись, милый мой дружок? Мы ведь можем принять нашего офицера и без этих церемоний, правда?

Доски пола тихо задрожали от ровного шага властителя величайшей из империй.

Я видел многих властителей, в том числе в самые тяжелые для них минуты. Вблизи они редко напоминали самих себя на дворцовых церемониях, где нашим глазам являлись живые статуи, сверкающие золотом и разноцветным шелком. Вблизи же, по моему опыту, то были несчастные, раздраженные люди с помятыми лицами и загнанными глазами.

Человек, возникший передо мной на пороге, был не просто красив. Светлый император был великолепен.

Лицо седого льва в расцвете сил было свежим, губы чуть улыбались, а устремленные на меня молодые умные глаза сияли искренним уважением и сочувствием: я не мог бы и на мгновение усомниться, что встреча со мной для него – радость, что я ему приятен и интересен.

Этот человек нес свой немалый, как у всех принцев Ли, живот легко и с удовольствием. Он излучал веселую энергию и несокрушимое здоровье. Простые одежды пурпурного цвета были чистыми и сидели на нем ловко и аккуратно, как будто он не провел ночь в экипаже, а утро – среди собственной взбунтовавшейся гвардии.

Я замер в своем углу, боясь пошевелиться.

Потом начал бормотать извинения “простого офицера-варвара, который не знает дворцового этикета”. Гао, возвышаясь чуть сзади над плечом своего продолжавшего стоять властелина, молчал бесстрастно, но с явным одобрением.

– А ведь вам нелегко пришлось, офицер, – тихо и очень отчетливо сказал мне Светлый император, подходя совсем близко и всматриваясь в мое лицо. – Знаете что, вот вам мой первый приказ. Как только мы сейчас поговорим, зайдите-ка вы на здешнюю кухню и передайте им мое распоряжение, чтобы вам немедленно дали поесть. Там с этим большие проблемы (тут он иронично улыбнулся), но, например… (тут последовала красивая пауза, длившаяся ни на мгновение больше или меньше, чем нужно) например, кунжутную лепешку…

Снова пауза, но совсем маленькая.

– Прошлой ночью, в дороге, – снова раскатился этот невероятный баритон, – один… друг… принес мне такую лепешку вместо ужина. И знаете ли что (он повернул тяжелую львиную голову к Гао и просиял почти детской улыбкой)… Я никогда не забуду, как она была хороша.

Я чувствовал, что от близости этого человека, легко пахнувшего чем-то свежим и лимонным, по моим щекам сейчас польются слезы. Я хотел сказать ему, что и сам навсегда запомню вкус этой лепешки под звездами на теплом летнем небе. И еще – что я знаю то, о чем он молчит: голова того друга, который принес ему этот дар, воткнута сейчас на острие копья над воротами.

Я хотел упасть к его ногам и, захлебываясь словами, успеть высказать все – как я спешил сюда, как боялся не успеть. И как сейчас, когда я увидел его, пришли самые важные и прекрасные минуты всей моей жизни, о которых я, если останусь жив, расскажу только самым дорогим и близким.

– Вот это и будет весь наш с вами дворцовый этикет, – совсем тихо закончил властитель половины мира, чуть улыбнувшись мне глазами.

Затем он легко повернулся и уверенно пошел к подушке у стены. Гао показал мне рукой на рогожу напротив, а сам, поддержав садящегося властителя под локоть, с кряхтеньем начал устраиваться на подушке сбоку от него.

– Так что там от Чжоу? – снова зазвучал этот баритон, но теперь уже в нем чувствовалась тревога.

С усилием я проглотил комок в горле, пытаясь напомнить себе, что этому невероятно красивому и сильному человеку – 72 года, что он сидит в кольце мятежников и заговорщиков, которые требуют от него послать на казнь самую любимую женщину всей его жизни, что он борется как лев уже не только за свою власть, а и жизнь…

…Дальше я говорил чрезвычайно быстро, рублеными фразами, иногда чертя план двора пальцем на грязном полу. Лицо императора было непередаваемо – помню только, что он был абсолютно неподвижен и глаза его казались огромными.

– А дальше, как только эта неприятная история разрешится, мы, на Восточных островах, получим ваш приказ – и исполним его. Можем вернуться, или остаться там навсегда. Или – что пожелает государь.

– А что ты мне скажешь, Лиши, – тихо и почти саркастически прозвучал, наконец, этот прекрасный голос. – Ведь без тебя тут, как я вижу, не обойтись…

Я перевел дыхание. И тут наступил момент, о котором я до сих пор вспоминаю с ужасом. Я чуть не совершил страшную ошибку. Потому что государь в этот момент смотрел прямо на меня без всякого выражения, чуть выпятив вперед подбородок с небольшой седой бородкой, и как будто чего-то ждал – а я не имел понятия, чего же именно.

Император почти незаметно двинул подбородком еще дальше вперед. “Меня побуждают сказать еще что-то важное”, – подумал я в панике.

– Шелк, государь, – извиняющимся голосом сказал наконец я. – Когда кончатся нынешние бедствия… а я уже давно в строю, и не молод… моя семья в Согде торгует шелком… Я бы хотел монополию на три года на закупку шелка из одного маленького уезда под Сучжоу.

Я, видимо, угадал. До сих пор не знаю, что сделал бы император, если бы я не высказал этой столь уместной и очевидной в такой ситуации просьбы. Но теперь плечи его опустились, он чуть вздохнул. Я понял, что прошел испытание.

Властитель повернулся к Гао Лиши, энергично кивнул, потом обратил ко мне свое умное лицо и поклонился чуть глубже. Согнулся в поклоне и я.

Только императоры умеют давать согласие на подобные авантюры так, что при желании всегда можно потом утверждать, что на самом деле никакого согласия и не было.

И только позже я вспомнил буквально искру, мелькнувшую в его глазах, когда он уже поворачивался и вставал, как бы в виде милости опираясь на руку евнуха.

Это был не тот человек, которого можно обмануть. Он сидел на троне уже 44 года. Он выиграл несколько войн и еще больше проиграл, он казнил минимум трех сыновей и пережил множество заговоров. Он все знал или чувствовал кожей. Он знал, кто я такой (а иначе – еще неизвестно, стал ли бы он говорить еще с одним человеком в ненавистном красном мундире). Он отлично понимал, что я всего лишь предлагал ему выбор – отдать единственную любимую женщину на убой заговорщикам и полностью унизиться в их глазах или отдать ее более молодому любовнику.

Это был очень плохой выбор. Но заговорщики не предлагали ему никакого выбора вообще.

И в любом случае мне не следовало встречаться с ним еще раз или даже оказываться близко.

Оставляя за собой аромат лимонной свежести, владыка рушащейся империи скрылся во тьме коридора».

Конец цитаты.

Я, конечно, никогда (точнее, в сознательном возрасте) не видел Дмитрия Шепилова – политика, человека, принимавшего тяжелые решения в сложных, почти невыносимых ситуациях. Угадал ли я? Был ли он жестким в тех ситуациях? Не знаю. Но все остальное – да, это хороший портрет, причем портрет Шепилова именно в 72 года, плюс-минус. Кроме маленькой седой бородки, конечно. Она-то уж точно принадлежала никак не Шепилову, а тому, о ком речь в романе. Императору, потерявшему империю.

Его звали Ли Лунцзи, в народе именовали Светлым императором, даты жизни – 685–762 годы нашей эры. В историю он вошел с посмертным титулом Сюань-цзун («Тайный предок»).

И – раз уж у нас тут книга об истории – в том же романе была еще одна сцена, которая сегодня, в этой книге, тоже оказывается очень уместной.

«– Он как-то говорил мне, что сам придумал такой титул для себя, осталось только, чтобы его волю принял будущий Верховный цензор… Такой красивый иероглиф: сверху крышка, а под ним – так, так и так (она сделала мгновенный росчерк пальцем по воздуху, будто молния бьет из облаков): Сюань-цзун.

– О, – сказал я, – и о нас будут говорить: они жили в эпоху императора Сюань-цзуна.

– Великую эпоху, – эхом отозвалась Ян. – Эпоху великих побед и страшных поражений, несравненных поэтов и музыкантов. Когда весь мир восхищался империей, а она распахивала объятия всему миру…»

А ведь похоже. Про эпоху похоже.

Вот тут – говоря об эпохе – мы возвращаемся к этому поразительному феномену, массовой демонстрации восхищения низвергнутым политиком; длилась эта демонстрация всю жизнь Шепилова от 1957 года, времени падения, до его смерти в 1995-м.

Я бы даже сказал, что его жизнь после 1957 года во многом интереснее и важнее для нас, чем до. Хотя бы потому, что об этой, второй жизни, жизни после катастрофы мало кто знает, а она чрезвычайно поучительна, в том числе для понимания нашей с вами истории.

Как он жил эти тридцать восемь лет, особенно после 1964 года, когда хрущевская травля была закончена вследствие падения самого Хрущева? По-моему, отлично он жил, хотя сам Шепилов с этим бы никак не согласился. Он купался в восхищении окружающих, как близких друзей, так и совсем незнакомых людей.

Вот брежневская эпоха; время дефицита. Все надо было «доставать», от места в хорошей больнице до какой-нибудь особо вкусной еды. «Достать» можно было по должности, и не обязательно руководящей (иногда у «простых рабочих» всяческих благ оказывалось больше, чем у служащих какой-то вроде бы престижной московской конторы). Но чаще «доставали» по знакомству. Так вот, у Шепилова была репутация человека, который мог добыть что угодно. Редкое лекарство и прием у хорошего врача – прежде всего; не знаю, сколько людей он спас. Билеты в любой театр – ну, вы уже поняли. Администраторы, правда, спрашивали: а кто пойдет? Если шел сам Шепилов, то это была директорская ложа или первый ряд. Если кто-то из родных (я, например), то – как получится. Были просьбы и поскромнее, кусок осетрины, допустим, как сейчас помню… Одной школьнице, пишущей стихи, он долго устраивал встречу с поэтессой Юлией Друниной. Школьницу эту не видел никогда в жизни. Друзья отмечали у него «патологическую потребность помочь» кому угодно и в чем угодно.

У него была такая телефонная книжка, он открывал ее, задумчиво листал… Вот она, эта книжка, тыкаю пальцем наугад: «курортный отдел МВД, Антонина Федоровна, очень любезна и знает меня давно».

Но иногда подходящих знакомых не оказывалось. Тогда Шепилов узнавал нужный телефон по справочной и говорил в трубку: «Здравствуйте. Это профессор Дмитрий Трофимович Шепилов» (тут его губы чуть улыбались, что проявлялось в голосе). Или – как вариант – «генерал-майор Шепилов».

Так вот, на моей памяти не было случая, чтобы совершенно незнакомые люди не сделали для него то, о чем он просил. Ну, а про знакомых и говорить нечего.

В следующих главах вы прочтете, что на рубеже 50–60-х Шепилов просто-напросто боролся за физическое существование, то, что с ним происходило, было избиением еле живого инвалида. Но он выдержал и в каком-то смысле победил. А дальше произошло удивительное: здоровье вернулось. Никто не давал ему его возраста, он отлично – нет, не чувствовал себя, а выглядел – в 60-е, 70-е, 80-е годы. Был бесконечно обаятелен, помогал множеству людей (да-да, с помощью той самой телефонной книжки, и не только).

Я думаю, он просто питался потоками энергии своего окружения, этим всеобщим преклонением и восторгом. Мужчин и особенно женщин. И, раз уж у нас тут биографическая книга или что-то вроде этого, то давайте будем искренни друг с другом. Вы же этого ждете – о личной жизни? Ну, сейчас будет. Да-да, вот прямо в первой главе.

Вообще-то достаточно посмотреть на фотографии, до- и послевоенные, чтобы сделать очевидный вывод: не могло не быть. Чтобы такой красавец, и никаких женщин?

Да вот хотя бы тот самый фильм 2011-го года. Там фигурирует некая Фаина… фильм вообще-то великолепный, мне было очень занятно смотреть, как из моего деда делают настоящего Джеймса Бонда, который спасает Фаину от следователей, даже досиживая последние часы в должности секретаря ЦК. Ну, а уж что она к нему чувствует…

У этого фильма было два сценариста – хорошо мне знакомые Алексей Волин и Екатерина Гудова. С Екатериной мы недавно сидели в книжном магазине «Москва» на Воздвиженке и беседовали. Вот ее признания, записанные мною собственноручно: жанр документальной драмы придумали не у нас. Тут должны быть никому не известные страницы истории, но должна ведь быть и драма как таковая. Однако когда сценаристы начали разбираться в событиях 1957 года, оказалось, что не хватает остроты, и возникла идея добавить таковой для кассовости.

Екатерина, добавляя этой остроты, по ее словам, была не вполне «в согласии с собой». Но ей сказали: представьте, что это будет Дюма. Гасконец д’Артаньян был на самом деле, но масса подробностей из книг Дюма – все-таки фантазия автора.

Да, сценаристы многое сочиняли здесь из головы. Но пытались при этом реконструировать характер героя. Екатерина понимала, что Шепилов в ее фильме и в жизни – боевой генерал, человек с характером, решителен и способен на сильные поступки (в конце концов, добавляет она, он ведь ушел рядовым в ополчение летом 1941-го, хотя имел профессорскую броню, не правда ли?). Как к такому человеку должна была относиться женщина? Ну, а без женщины и без романа с ней «кина бы не было».

Так в фильме возникла Фаина. Сюжет романа с ней, конечно, выдуман. Но в каком-то смысле прототип у Фаины был, на самом деле ее звали Ирэн, Ирэн Аргинская, дочь его фронтового друга, – эта история им же самим описана в мемуарах, вышедших под заголовком «Непримкнувший» (мы будем постоянно возвращаться к этой книге). И как минимум начало ее истории реальное: арест, следователи…

Но продюсерам показалось, что «Ирэн» – то есть имя – это как-то чересчур. И, в полном согласии с принципом «реальность всегда эффектнее вымысла», девушку переименовали в «Фаину». Поскольку Фаин тогда было множество, не то что нынче.

И тут началось настоящее волшебство, которого вокруг фигуры Шепилова вообще-то мерцает сколько угодно.

Та самая Тамара Толчанова, которой принадлежит вот это «царь царей»: мы обсуждали с ней фильм, который тогда еще не вышел, и я чисто случайно полюбопытствовал: кстати, а может, и правда была Фаина?

«Ой, Димочка, да как же вы об этом узнали?» – раздался в телефонной трубке ее бас.

Так, сказал я себе. Похоже, что мы говорим о двух разных людях, но – все же…

А вот и разгадка. Из того самого архива. Там – история всех братьев Шепиловых, ташкентцев, которых вообще-то было шесть, Дмитрий родился пятым. И вот она, Фаина. Жена Федора, самого красивого и интеллигентного из всей семьи. После 1917-го он работал служащим какой-то внешнеторговой организации в Ташкенте, ездил в Китай, там сел на кокаин, заболел туберкулезом и умер в 1935-м. Фаина – его жена, стенографистка, пережила его на 40 лет. Очень брата любила, замуж больше не вышла, «хотя имела поклонников». Детей у них не было.

И вот фотография, подаренная ею Дмитрию, с надписью: «всегда тебя любила». Хотите – понимайте так, хотите этак. И больше мы об этом ничего и никогда не узнаем. Кроме одного: редкой красоты была женщина.

Вот еще письмо из архива, без даты.

«Дмитрий Трофимович!

Полвека мечтала и наконец сбылось! Если бы не Муся, так и умерла бы, не сказав или, вернее, не написав доброго слова! Сколько косых взглядов, улыбок ироничных. В общем, все полвека сплошные страдания. Может быть, и не так все это переживалось бы, если бы частичка Вас, оставленная в последнюю встречу, была при мне… теперь, конечно, немного стала умнее и кляну себя, что был бы отрадой сын и тоже Дима…

Итак, прощайте, незабываемый друг.

М.А.»

И тоже, кроме этого – больше ничего, даже полного имени.

Хорошо, тут речь идет об очень давних временах и очень молодом человеке. Но вот то, что я называю «Особой папкой» шепиловского архива, – письма Н. В. (инициалы изменены, и не ждите, не назову ни имени, ни откуда взялась).

«Вот и кончился наш медовый месяц… и остались со мной пластинки и скамеечка, на которой мы прощались. Я так же стремительно, как вместе с Вами (мы почему-то всегда стремительно вместе ходим) туда пошла, села и вспоминала… Ведь я ваша, и “мы повенчаны”, как Вы однажды сказали».

Письмо от 1 августа 1969 года. Шепилову 64 года. Господа мужчины, жизнь есть в любом возрасте. Дорогие дамы, есть мужчины, от которых теряешь голову, даже если им за 60.

Потрясающие письма. Там есть «отреклась от своей семьи», «наша весна», «старалась, как могла, подчинять свою жизнь нашим встречам», «я не могла без Вас обходиться, не могла не видеть, не общаться с Вами хотя бы один день». «Вы можете быть счастливым, погрузившись в Рахманинова и Чайковского и без меня, а я вместе с Вами теряю и Чайковского, и красоту волнующегося моря».

И – лучшая из фраз – «я обнимаю и целую Вашу большую и красивую голову».

Потом, в письмах, Н.В. вдруг все же перешла на «ты».

И еще: он ей пел. Она все время об этом просила. Мы еще к этой теме вернемся – Дмитрий Шепилов мог бы, вместо политики, стать певцом, по крайней мере великий Иван Козловский, с которым они пели дуэтом, говорил ему: вот пошел бы по моей стезе, ничего бы с тобой плохого не произошло.

Итак, 64 года – но проходит несколько лет, Шепилову за 70, и возникает дама, которую в семье именовали с ненавистью: «голубая норка». Кажется, я ее видел, волосы она и правда красила в голубой цвет. Потом пришел 1976 год, моя первая зарубежная поездка – в Сингапур, в университет. И от деда приходит письмо с серьезной, очень серьезной просьбой, со словами «любой ценой». Любой ценой достать лекарство.

Но индийская аптекарша на Орчард-роуд посмотрела на мою запись и в ужасе покачала головой: только по рецепту. Причем не любому, а местному. Сильнейшее лекарство против рака.

Такой вот конец романа.

А теперь все же скажем, что мы обсуждаем эту приятную тему не просто так, а с целью – внести совсем не пустяковый штрих к портрету героя.

Есть разные категории любимцев женщин. Одна описана у уважаемого мной Бориса Акунина: «зверушка». Мужчина-животное, привлекающее женщин звериной силой без всякой романтики. Это обычно «рекордсмены», которые заносят в свой личный список вторую-третью тысячу женщин, потом сбиваются со счета. Один из таких моих знакомых в итоге купил себе ранчо в штате Колорадо, где 20 лошадей и ни одной женщины, и счастлив безмерно. Правда, некоторые дамы до сих пор достают его и там.

Дмитрий Шепилов – нечто совсем другое. Знал ли он, что в большинстве случаев ему достаточно было только поднять бровь? Знал, конечно. Пользовался ли этим? Смотря в каком смысле. Вообще-то для таких мужчин не надо чисто физически ставить рекорды «по штукам», им достаточно просто знать, что они могут все, стоит только взглянуть – и купаться в море восхищения. И, собственно, взгляд бросать вовсе не обязательно, главное удовольствие просто от того, что знаешь.

Как относятся к подобным людям женщины? Одна из таковых в кругу нашей семьи сказала мне однажды, в припадке откровенности: да вы не понимаете. Перед таким, как Шепилов, не то чтобы раздеться – на него даже посмотреть страшно, потом час сгоняешь краску с лица и думаешь: ведь видит же, что со мной творится.

Зато у таких мужчин бывают длинные и прекрасные романы. Так лучше, ей-богу.

Но наша книга все же об одном из самых ярких, если не о самом ярком – ну, хорошо, самом парадоксальном – политическом деятеле страны середины 20-го века. Так что вернемся к политике – а впрочем…

А впрочем, хорошо бы сразу сказать, что это за книга. Ни в коем случае не классическая биография, как в серии «Жизнь замечательных людей», где первая фраза – родился, а последняя – сами понимаете; где главы идут в строгой хронологической последовательности.

Да, есть такой жанр, мною не любимый, да и все они… Потому что жанр – это что? Это гирлянда красных флажков, которой пытаются опутать писателей всякие личности, называющие себя «литературной общественностью». Сначала какая-нибудь Агата Кристи пишет детективные романы, потом общественность вытаскивает свои флажки и предупреждает автора: Агата писала вот так, ты теперь тоже обязан строить книгу именно этаким образом, потому что ведь – детектив. Жанр. Стандарт. Читатель привыкает к стандартам; обидишь его – не заплатит денег. Нам, общественности, тоже будет тогда плохо, потому мы питаемся крохами с этого (скромного) пира, так что извольте вести себя прилично. И что им, таким людям, сказать? Разве что – за флажки спасибо, хоть видно теперь, за что можно и нужно выскакивать.

Итак, это не совсем биография. Гибрид таковой с автобиографией автора? Тоже не совсем, хотя иногда, не очень часто, я буду выходить из-за спины моего героя. Диалог, даже спор героя и автора? Ну, если мы с моим дедом вели таковой при жизни, то почему бы и не здесь.

Беспристрастность: да вы что, шутите? К Шепилову невозможно быть беспристрастным, так было при его жизни, так будет всегда. А с моей стороны – тем более. Даже не надейтесь.

Теперь посмотрим, как эта книга выстроена. Начинается с пика карьеры нашего героя – с 1957 года, его яростного выступления против Никиты Хрущева. 1957-й, как бы его потом не пытались «замести под ковер», – то был один из переломных для всей нашей истории моментов, важнейшая развилка… И дальше повествование доходит до смерти героя.

Почему так, с середины? Дело в том, что эта книга – скорее для тех, кто не слышал о Шепилове ничего, кроме имени. Для нового поколения. Оно в каком-то смысле находится в выигрышном положении, ему будет легко избежать ловушки прошедшей эпохи, когда сложнейшие события пытались объяснить упрощенными и бессмысленными формулами. Но единственный способ «зацепить» новые поколения – начать разговор с чего-то хоть немного известного, пусть даже только по упомянутому фильму.

Но реальность-то была куда интереснее фильма, а личность героя и подавно. Поэтому дальше мы идем назад, чтобы понять, как та переломная эпоха могла произвести на свет такую никуда, вроде бы, не вписывающуюся личность, как Дмитрий Шепилов: мы прочитаем о Шепилове как ученом, военном, дипломате…

И, в завершение, мы попытаемся понять, что же это было – что мы видели, но не заметили. То есть там, ближе к концу, начнется книга-исследование и даже расследование, где к каким-то вроде уже проговоренным фактам интересно будет вернуться (да хоть в третий раз) и увидеть в них то, что было не видно раньше.

Дело вовсе не в прояснении каких-то неясных мест в биографии героя, хотя и это будет, сколько угодно.

Дело также вовсе не в прошлом, а резко наоборот. Мне скорее хотелось ответить на вопрос – а кто такой Дмитрий Шепилов в современном понимании? Кто он по вкладу даже не в политику как таковую, а в развитие нашего сегодняшнего общества?

Подозреваю, что множество людей из поколения моего деда вообще не поняло бы, чем я занят – пытаюсь перевести мышление и реальности той эпохи на современный язык. Они с этим языком были незнакомы. Да и сам Шепилов не понял бы.

Шепилов интересен не только тем, что ни в какие простые схемы того времени не вписывается. Важнее то, что он хорошо вписывается в систему координат нашей, совсем другой, только начинающейся эпохи. Он для нее неожиданно оказывается очень важным и интересным явлением, вот только понять это не так просто, потому что мы свою эпоху только-только начинаем видеть, не говоря о том, чтобы ее осознать.

Итак, возвращаемся к вопросу: что же это было? Вот посмотрите: формулировка исключения Шепилова из партии – «за участие в антипартийной группировке, фракционных антипартийных действиях». Да это как выживший (поскольку репрессий прежних уже нет) Бухарин или Рыков, то есть, в общем, «враг народа». Из всех энциклопедий вырезан – не было такого человека! Ну, о списке репрессий против него мы скажем позже. Должность на протяжении долгих лет – ученый археограф Главного архивного управления при Совете Министров СССР. Никто, а то и хуже чем никто. Ну, а то, что в газетах или по телевидению о нем – строго-строго чтобы ни одного слова, вплоть до времен перестройки, – это и так ясно.

И тем не менее Тихон Хренников, Дмитрий Шостакович и Арам Хачатурян достают ему билеты на премьеры своих новых работ – в первый ряд; в Минеральных Водах оркестр и слушатели устраивают ему овацию (в 1962 году, Хрущев еще у власти). Когда Шепилова выселяли из квартиры на улицу, то выгнали с работы его однополчанку Ольгу Бодрову (зампред Кисловодского горисполкома) – дала позвонить по вертушке Анастасу Микояну. Главврача санатория Хомутова в те же дни гонят с работы за то, что разрешил Шепилову приехать в санаторий раньше срока. Но они все равно это делают, зная, что им грозит; друзья от него все равно не отступаются.

Эти друзья в основном из мира культуры и искусства, вы говорите? Да ничего подобного. Из его письма: «самое добросердечное отношение людей, всех без исключения».

Неожиданный вывод: после отстранения от власти в 1957 году в стране его знали и любили больше, чем до того. И это в СССР! Тоталитарном и так далее. Что за феномен?

С этим вопросом разбирается, в общем-то, вся книга в целом, но давайте дадим на него как минимум два быстрых ответа.

Первый – из серии вещей, очевидных тогда для множества людей и забытых сегодня.

Я читал запись беседы двух участников упомянутой выше книги воспоминаний (из самой книги эта преамбула почему-то выпала) – они говорили о том, зачем нужна сама книга. Речь о фронтовых товарищах Шепилова, Домогацких и Тюхтяеве, и они говорят прямо: читатели должны понять, как понимаем это все мы, что Шепилов мог бы руководить нашей страной. И дальше в той же книге, у Хренникова – «думаю, если бы не эта история с Хрущевым, то, по-моему, Шепилов лучше других подходил на роль первого лица в нашем государстве».

Вот эта «шепиловская легенда» или «шепиловская мечта» дожила, вместе с его современниками, до 80-х, до горбачевской перестройки, да и в 90-е еще была сильна, пусть и в виде горького воспоминания.

А второй мой ответ насчет «шепиловского феномена» – чуть менее очевидный. Хотя что-то при внимательном взгляде он просматривается из фейерверковой россыпи слов о том, как этот человек выглядел и как себя вел.

Давайте добавим сюда еще материала. Строки письма Шепилова из Кисловодска: «каждый раз, когда иду к источнику на водопой (3 раза в день), ко мне подстраивается кто-нибудь из шахтеров, металлургов, строителей, учителей из самых различных районов страны». Подойти поближе, поговорить. Не только интеллигенция, как видим!

Я сам был постоянным свидетелем того, как мой дед разговаривал с шоферами, крестьянами, нянечками санаториев, с кем угодно – об их жизни, о самых простых вещах, зарплате, урожае, детях… Он задавал об этой жизни вопросы чуть требовательным голосом руководителя, один за другим. И они отвечали, потому что видели…

Что видели? Я-то принимал эту его привычку за застарелые рефлексы руководителя, но, похоже, был неправ. Шепилову все это было вправду интересно, и общаться с теми, кого называют «простые люди», было хорошо.

Хотя и определенная школа, выучка тоже была. Вот пример: у деда был друг из Грузии, помнится, я с женой году этак в 1978 или 1979 ездил к нему в гости; его звали Шалва Ванишвили, был заместителем главы правительства Грузии и вообще отличным человеком. Но у Шалвы еще была большая семья, много сложных грузинских имен… И вот я сейчас нахожу в архиве деда карточку. У него вообще там много интересных вещей именно на карточках бежевого цвета, из которых в ту эпоху составлялись картотеки, но неважно. Итак, читаем запись: Шалва Николаевич Ванишвили, Дали – жена Нико (у него двое детей), он крупный врач. Нана – стала врачом-терапевтом, у нее муж и двое детей. Нугзарик кончает институт. Отец Шалвы – умер, мать живет все время в Атени, Шалва потому постоянно там.

И разговор с Шалвой Шепилов начинал всегда с обстоятельного, такого вот пулеметного допроса: а что нового у Нугзарика? Как дела в Атени?

Или: с упомянутой Тамарой Толчановой Шепилов случайно познакомился в санатории в Карловых Варах, где она заведовала культурой и прочими развлечениями отдыхающих. Среди прочего она пожаловалась ему, что в санаторий не доставляют из СССР свежие фильмы (плохо работает отделение нашего кинопроката в Праге). Через неделю ей позвонили из того самого кинопроката – пришел новый фильм, один день ваш. «А вы почаще обращайтесь к волшебникам. Они тружеников любят», – заметил ей тогда Шепилов.

И это не все. Она тогда же упомянула, что скучает по черному хлебу. После этого через знакомого генерала Шепилов, тогда главный редактор «Правды» (плюс еще несколько должностей и нагрузок), организовал ей из Москвы пару штук бородинского.

Заметьте – он с ней только что познакомился, она – скромный сотрудник санатория, никаких интимных отношений не намечалось… Но у него таких случаев в жизни были сотни, он с удовольствием подобные штуки проделывал.

В Америке политиков этому учат (запоминать и записывать имена, расспрашивать каких угодно людей о чем угодно, целовать младенцев), а в нашем случае все было искренне и неподдельно. В том числе от природы.

Я к тому, что в СССР не было выборной демократии в американском стиле. Но если бы была – то Дмитрий Шепилов без всякого труда, просто благодаря природному дару и каким-то навыкам, выигрывал бы любые выборы. За счет внешности, биографии, но и врожденного умения с удовольствием говорить с избирателями. Он взял бы голоса интеллигенции, рабочих, крестьян…

Что удивительно, эта любовь «избирателя» шла за ним без всяких газет и телевидения, просто из уст в уста. Ну, как слава Владимира Высоцкого, притом что никаких официальных его записей сначала не продавалось, все шло чуть не подпольно.

А это мой второй ответ на вопрос – что же это был за феномен: прирожденный политик. Хотя ответ не единственный и не последний.

И вот теперь пора объяснить название всей книги – и больше не возвращаться к личности 35-го президента США. Хотя он еще раз-другой там всплывет, когда речь зайдет о внешней политике Хрущева.

Параллели между Кеннеди и Шепиловым поразительны. Можно прочитать, что по натуре Кеннеди был бунтарь и плохо вписывался в «общую струю», что он был героем Второй мировой (хотя не стал генералом, как Шепилов)… Но это все второстепенное. А вот – главное. Кеннеди для Америки стал символом несбывшихся надежд. И еще – он более известен своей гибелью, чем своим правлением.

Ведь никто не вспоминает о том, как хорошо Джон Кеннеди управлял США. Более того, специалисты признают, что как раз это он делал не всегда удачно. Заваливался и во внешней политике, и во внутренней, что же касается последней, то по-настоящему изменил Америку (хочется добавить – по заветам Кеннеди) его преемник Линдон Джонсон. Которого все дружно ненавидели за то, что он не Кеннеди, хуже того – бормотали, что он как-то причастен к выстрелам в Далласе.

А Джон Фицджералд Кеннеди – это блестящий политик и оратор, с природным даром общения с какими угодно людьми; человек, который стал в США символом необходимых, долгожданных перемен – но был подстрелен на взлете.

Это – и про Шепилова.

«Мамака», Анна Кашкарова-Скалон

Дмитрий Шепилов (стоит в центре) в кругу семьи

Вместе с другом. Середина 20-х годов

Бюро ячейки РКСМ Московского университета. 1924 г.

Д.Шепилов – сидит в первом ряду справа

«Всегда тебя любила»: та самая Фаина с мужем Федором, братом Дмитрия

Незадолго до войны в домашнем кабинете

Д.Шепилов на фронте. 1941 г.

Начальник политотдела 173-й стрелковой дивизии Западного фронта

Со штабными офицерами 4-й Гвардейской армии

2-й Украинский фронт. 1944 г.

Румыния. Тимишоара. 1944 г.

У партизан Югославии. 1945 г.

У могилы Ф.Шуберта. 1945 г.

У здания парламента. Д.Шепилов (второй слева) – военный комендант города

На строительстве памятника советским солдатам. Д.Шепилов – второй справа

Гвардии генерал-майор Д.Шепилов. 1945 г.

С маршалом Советского Союза Георгием Жуковым

Д.Шепилов – главный редактор «Правды». 1953 г.

Г.Маленков, Н.Хрущев и Д.Шепилов на даче

В гостях у Михаила Шолохова

На съезде писателей

Официальный визит в Китай, посвященный пятой годовщине республики. 1954 г.

«Мао держится очень прямо…

Он выглядит очень молодо.

Весь его облик является олицетворением силы, спокойствия, большого ума и благородства»

На открытии советской выставки, с Чжоу Эньлаем и Лю Шаоци

В советской резиденции. В первом ряду слева направо: А.Микоян, Е.Фурцева, Н.Хрущев, Н.Булганин, Н.Шверник. Д.Шепилов – во втором ряду второй слева

Советская делегация в Югославии. Слева направо: И.Б.Тито, Н.Хрущев, Д.Шепилов, Н.Булганин, А.Громыко

Египет. В центре – министр иностранных дел СССР Д.Шепилов и Г.А.Насер

Афины. 1956 г.

Искренний жест расположения к греческому народу

Прием в посольстве СССР

Лондон. 1956 г.

Дмитрию Шепилову удалось переиграть госсекретаря США Джона Фостера Даллеса на переговорах по Суэцкому конфликту

Д.Шепилов и сотрудники советского посольства на улицах Лондона

Пребывание Д.Шепилова на посту министра иностранных дел СССР было ярким, но недолгим

«Когда в феврале 1957 года Д.Т.Шепилов был переведен на должность секретаря ЦК КПСС, Н.С.Хрущев спросил, кого тот мог бы рекомендовать на оставляемый им пост.

“У меня два зама, – ответил Дмитрий Тимофеевич. – Один – это бульдог: скажешь ему – он не разожмет челюстей, пока не выполнит всё в срок и точно.

Второй – человек с хорошим кругозором, умница, талант, звезда дипломатии, виртуоз. Я вам его и рекомендую”.

Хрущев очень внимательно отнесся к рекомендации и выбрал первую кандидатуру, Громыко (Кандидатом № 2 был В.В.Кузнецов.)»

Пока друзья…

В.Молотов

Г.Маленков

Л.Каганович

…но уже скоро Д.Шепилов будет объявлен «примкнувшим» к «антипартийной группировке»

Военные не любили Хрущева, но в нужный момент встали на его сторону, обеспечив победу…

Н.Булганин

А.Микоян

М.Суслов

…но без поддержки партийной и государственной элиты Хрущев мог бы и проиграть

Опальный Д.Шепилов на работе в Главном архивном управлении. 60-е гг.

На встрече ветеранов. АЗЛК. Май 1980 г.

На торжественном заседании в Киевском РК партии, посвященном 40-летию Победы в Великой Отечественной войне

Ораторский дар, отработанный годами: одно из множества выступлений конца 80-х – начала 90-х гг.

С другом Ю.Остроумовым

Ташкент. 1921 г.

Архангельское. 1983 г.

С женой Марианной Михайловной. Москва. 1985 г.

Виктория Шепилова (в поездке с отцом – министром иностранных дел на Ближний Восток)

Герой этой книги и ее автор. 1955 г.

Книга первая

Взрыв 1957 года

Июньское побоище: ярость и напор

Июнь 1957 года. С 18 по 21 число этого месяца Президиум ЦК КПСС свергал Никиту Хрущева, в тот момент – первого секретаря ЦК КПСС. Это сумбурное, полное страстей мероприятие начало отнюдь не плавно перетекать в собрание более широкое – пленум ЦК КПСС.

Как это происходило: вот одна из множества журнальных вырезок эпохи гласности, которые Дмитрий Шепилов, участник тех событий, коллекционировал в своих папках на рубеже 80-х – 90-х. Там дело описывается следующим образом: 20 июня из зала (пометка Шепилова: точнее, из бывшего сталинского кабинета, где Президиум обычно заседал) стали в очередной раз выходить люди, Леонид Брежнев (в тот момент – первый секретарь ЦК компартии Казахстана) шел рядом с Хрущевым. Именно Брежнев потребовал от Владимира Мацкевича (министра сельского хозяйства и друга Хрущева) срочно собирать пленум, и прежде всего военных. Тогда же было составлено письмо о том, что за спиной членов ЦК принимаются решения, которые может вынести только пленум. Координировал эту деятельность Александр Шелепин (тогда – первый секретарь ЦК ВЛКСМ).

А вот вам и первая загадка: что они все вместе делали на заседании высшего ареопага, куда из упомянутых четырех человек двое не входили? А дело в том, что в какой-то момент человек 80 членов ЦК, партийных лидеров разного ранга, ворвались в зал Президиума, их пытался остановить Климент Ворошилов со словами, что здесь пока еще не пленум, для такового людей слишком мало, пленум созовут позже… Но они не ушли.

Пленум начался почти сразу после этого и шел четыре дня.

Итого – целая неделя ярости и напора, хаоса, страстей. Ничего подобного в истории СССР не было ни долгое время до, ни после этой истории. Мирное чтение усыпляющих речей и затем голосование по заранее подготовленным резолюциям – да, сколько угодно. А вот ругань, крики, попытки перебить и заглушить ораторов – это только 1957 год. Хотя тут надо вспомнить, наверное, съезд народных депутатов в 1989 году, да еще и с трансляцией вживую…

Как все в 1957 кончилось: если совсем коротко, то разгромом оппозиции Хрущеву и исключением из ЦК, отстранением от всех должностей четырех человек: Георгия Маленкова, Лазаря Кагановича, Вячеслава Молотова и – «примкнувшего к ним» Дмитрия Шепилова. Началось безраздельное правление Хрущева, переросшее потом в брежневскую эпоху. Лицо этой «сдвоенной эпохи» нарисовалось именно в июне 1957-го.

Тут у нас такой Президиум и пленум, что побольше многих съездов. Это предельно важная часть нашей истории. Не какой-то изолированный инцидент, а финал процесса, начавшегося со смертью Сталина в 1953-м, вышедшего на пик на 20-м съезде весной 1956 года и – вот завершившегося. Суть создававшегося после Сталина государства (и общества!) закладывалась в этом промежутке. Суть того, что помешало реформам Горбачева и привело к 1991-му году, – она тоже родилась в этом промежутке.

Попытки ответить, неожиданным образом, на вопрос о том, что же это за суть такая, – в конце книги. Собственно, она и написана во многом для того, чтобы хоть прикоснуться к ответам, предложить такие, что пока еще достаточно громко не прозвучали.

И помогает нам тут уникальная, не помещающаяся в примитивные схемы, фигура Дмитрия Шепилова. То есть схему как раз в 1957-м и попытались создать, но что это такое, в самом деле, – «примкнувший»? А ведь многие участники того пленума очень даже хорошо понимали, как много смыслов тут скрывается…

Пока не забыл: мы живем совсем в другую эпоху, чем участники тех событий, и давно уже можем себе позволить отказаться не только от тогдашнего стиля мышления и речи, но и от жутко раздражающих пустяков типа римских цифр и заглавных букв. Тогда главного человека в стране следовало именовать Первым (потом даже и Генеральным) секретарем, непременно с заглавных букв, 20-й съезд положено было писать как ХХ. Хы-хы, в общем. Пленум – только с оч-чень большой буквы, и не иначе как определенным порядком слов – «июньский 1957 года Пленум ЦК КПСС».

Так вот, давайте не будем этого делать. Римская кровь у меня есть, но архаичная приверженность к римским цифрам в приложении к истории КПСС мне несвойственна. Другое дело, что есть такое слово, как президиум, – это когда на собрании выбирается группа дяденек и тетенек, которые сидят за отдельным столом лицом к прочим и выглядят значительно. Поэтому группу людей, фактически управлявших тогда страной, нам с вами просто придется именовать с заглавной – Президиумом. Но это единственная уступка, на которую я готов пойти.

И – опять же пока не забыл: этот самый Президиум и сталинское, оно же брежневское политбюро – одно и то же, просто в 1952-м политбюро зачем-то переименовали. Потом поняли, что что-то не так, и – в 1966 году вернули ему прежнее название. Ну, просто не прижилось название, все упорно употребляли старое; примерно аналогичная история была с возвращенным нам сегодня гимном СССР.

Плохо знакомый с теми событиями человек до сих пор может искренне верить, что смысл событий июня 1957 года в том, что Хрущев и его союзники устранили закоренелых сталинистов, пытавшихся отказаться от хрущевского курса десталинизации. Попросту – вернуть лагеря. Откуда пошла эта мысль? Очень просто – из постановления того самого июньского пленума и из нескольких лет хрущевской пропаганды после него. Дословно постановление формулирует это так: «антипартийная группа» постоянно оказывала прямое и косвенное противодействие курсу на «исправление ошибок и недостатков, порожденных культом личности».

И нужно совершить немалое умственное усилие, чтобы хотя бы представить себе, что сами участники этих событий воспринимали их не просто иным, а ровно противоположным образом.

Я должен с гордостью признаться в том, что поспособствовал восстановлению истины (и внес этим вклад в историческую науку), взяв интервью у собственного деда. Это было в военном санатории в Архангельском, под Москвой. Мы сидели с магнитофоном в его комнате, у окна, открывавшего нам ряды старинных лип и статуй, уходящих к фасаду дворца Юсуповых, и беседовали о том, что не вошло в мемуары Шепилова, мне к тому моменту уже хорошо известные.

Дело в том, что то были очень странные мемуары – то есть не мемуары вовсе. В первоначальной версии они назывались «Хрущевщина» и обрывались на 1954 году, почти полном утверждении Хрущева у власти. Шепилов писал не о себе – он делал исследование о том, как могло случиться, что страну возглавил именно этот человек (и навлек на нее огромные несчастья). Потом, правда, Шепилов попытался двинуться дальше по хронологии, была еще отвергнутая им самим глава «В Германии» (тоже о событиях 1954 года), три главы о поездке в Китай в том же году плюс наброски или планы глав чуть более позднего периода. И только.

А ведь к моменту нашей беседы – то был июль 1991 года – всех интересовал именно июньский пленум 1957 года, важность его и некую загадочность многие уже осознали.

Интервью я брал для «Правды», где тогда работал (как потом выяснилось, последние дни) и где в то время можно было напечатать что угодно. Но напечатано оно не было – произошел августовский путч 1991 года, далее Шепилов (ему было уже 86 лет) попытался доработать материал и не смог… Интервью без всяких переделок в итоге я сделал последней и неизбежной главой его мемуаров, опубликованных только после его смерти под названием «Непримкнувший». Название книги мое. Дело в том, что в какой-то момент постоянно, год за годом пытавшийся их переделать Шепилов отказался от «Хрущевщины», новое рабочее название звучало – «Так сложилась жизнь».

Но это не только плохое заглавие для какой бы то ни было книги, это вообще не заглавие, это ничто. Дед со мной соглашался и обещал придумать что-то получше. В итоге мне пришлось сделать это самому, так родилось (в издании 2001 года) «Непримкнувший».

Итак, интервью я начал с прямого вопроса: сейчас события 1957 года подаются как хорошо организованный заговор стариков, желавших вернуть страну к сталинизму.

И получил такой же прямой ответ: «ничего подобного, совершенно неправильно».

Дальше Шепилов начал делать самое ценное в такой ситуации – пытаться передать общую атмосферу, настроения «на самом верху», рассказать об эпизодах последних недель перед июнем 1957 года, вспомнить эпизоды, показывающие, что и как обсуждали между собой члены Президиума и секретари ЦК. То есть – объяснить, что они на самом деле думали и что хотели сделать.

Вот часть случайного, в общем, разговора Шепилова с Ворошиловым – который, между прочим, был в тот момент пусть формальным, но главой государства. «Дмитрий Трофимович, надо что-то делать. Ну, это же невыносимо: всех оскорбляет, всех унижает, ни с чем не считается…»

Еще эпизод – Шепилов заходит к Анастасу Микояну, который в тот момент говорит с Николаем Булганиным, главой правительства: «правильно, Николай, это нетерпимо, совершенно нетерпимо это дальше». После чего Микоян кладет трубку и обращается к Шепилову: «Вы знаете, Дмитрий Трофимович, положение просто невыносимое. Мы хотим проучить Хрущева, дальше так совершенно невозможно: все отвергает, ни с кем не считается, все эти его проекты… так загубим дело. Надо поговорить на этот счет серьезно».

Микоян в тот момент – член Президиума (как и Ворошилов с Булганиным), министр торговли и заместитель главы правительства.

В том же интервью Шепилов суммирует список претензий к Хрущеву со стороны его коллег следующим образом: «Страна, партия, торговля, экономика – все рушится, все куролесится, со всеми переругался, с Китаем порвал».

А дальше – самое ценное. Все эти вещи, говорит Шепилов, обсуждались абсолютно открыто, в том числе на заседаниях Совета министров. Все знали, что вопрос о снятии Хрущева очевиден.

Что касается возврата к сталинизму, то, по его словам, ситуация была вот какая: «Здесь Хрущев постарался, чтобы этого не было, он тогда только начал восстановления, вытаскивания дел из архивов, люди стали возвращаться, живые, все рассказывали, – в общем, уже к тому моменту все понимали, что прошлое не могло вернуться».

Конечно, мы говорили с дедом на эту тему множество раз и после интервью. И только сейчас я понимаю, как трудно объяснить словами нечто абсолютно очевидное для всех, то, что уже и не обсуждалось. Даже в последние месяцы жизни Сталина все знали, что с его смертью репрессиям будет конец. А уж после, да еще после ареста и расстрела Лаврентия Берии и его палачей, всем в руководстве и вне его стало окончательно ясно, что жизнь под постоянной угрозой ареста и гибели больше не вернется.

Итак, первым и главным поводом для «разбирательства» с Хрущевым летом 1957 года была, современным языком, менеджерская катастрофа. Стиль его руководства и последствия этого стиля (и этого руководства).

И только? Да нет, были еще причины, о них еще поговорим. А пока еще об одной вещи, понятной тогда всем. Вопрос о непригодности Хрущева для руководящей работы считался, повторим, очевидным и решенным. Ничего не скрывалось. Не нужны были никакие заговоры. Все делалось в открытую и даже без особой спешки.

Почему так? Потому что за это было большинство. Давайте посмотрим просто на расстановку сил. В 1957 году членами (с правом голоса) Президиума ЦК КПСС были:

Булганин Николай Александрович

Ворошилов Климент Ефремович

Каганович Лазарь Моисеевич

Кириченко Алексей Илларионович

Маленков Георгий Максимилианович

Микоян Анастас Иванович

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович

Первухин Михаил Георгиевич

Сабуров Максим Захарович

Суслов Михаил Андреевич

Хрущев Никита Сергеевич

Из них, даже если смотреть только на стенограмму того самого пленума – но вдобавок и на воспоминания Шепилова, – Хрущева поддерживали только Суслов и, возможно, Кириченко. Отдельный вопрос – как удалось Микояну извернуться и из оппозиции перейти в другой лагерь, но так ведь в те дни таких историй было несколько, и еще каких. А мы говорим о том, каков был настрой в день начала июньского побоища.

Были еще кандидаты в члены:

Брежнев Леонид Ильич

Жуков Георгий Константинович

Мухитдинов Нуритдин Акрамович

Фурцева Екатерина Алексеевна

Шверник Николай Михайлович

Шепилов Дмитрий Трофимович

Козлов Фрол Романович

С учетом опять же воспоминаний Шепилова, как и стенограммы пленума, из этой команды два весьма значительных лица, подобно Микояну, проделали мгновенную траекторию от антихрущевцев к хрущевцам (одному из них посвящена через-следующая глава). Но накануне того самого заседания Президиума расклад среди кандидатов был – трое резко против Хрущева, один за него (Брежнев), трое нейтральны.

Итак, мы говорим о фактически решенной смене власти; но как это в те времена делалось? И кому власть принадлежала? Главное же, как эти вопросы воспринимали в тогдашних руководящих кругах и что конкретно говорили на Президиуме?

Проблема с трехдневным заседанием Президиума в том, что стенограммы на нем не велось, так что приходится восстанавливать все происходившее там буквально по обрывкам. Что интересно, среди этих обрывков – выступления самого Шепилова уже на пленуме, где он пытается объяснить собравшимся какие-то вроде бы очевидные вещи:

«– Я не могу себе представить, чтобы… образовалась антипартийная, заговорщическая группа…

Голоса: “Образовалась. Она есть”.

– …куда входят председатель Совета Министров, председатель Верховного Совета, члены Президиума».

И ниже:

«– Не могу себе представить, чтобы председатель Совета Министров ставил вопрос о захвате власти. Подумайте. У кого же власть захватывать? Или тогда приходим к такому выводу, что у нас в Президиуме есть люди, имеющие власть, и люди, не имеющие власти».

Заметим вскользь, что Шепилов имел очень неприятную для многих особенность – он четко высказывал такие мысли, которые как бы висели в воздухе, но прочие почему-то никак не могли облечь их в формулировки. Вот и здесь – никто на всем пленуме не сказал так внятно эту простую вещь: а кому, собственно, принадлежала в тот момент власть? И кто был такой Хрущев?

А он был главой партии. Оппоненты его – по большей части члены правительства. Что весьма интересно.

Кто вообще сказал, что Хрущев на тот момент был первым человеком в государстве?

Ну, вот здесь-то все, вроде бы, просто. Кто председательствует на заседаниях Президиума? Кто стоит в центре трибуны Мавзолея на демонстрации трудящихся? Кто возглавляет делегации за рубеж? Да, наконец, кто ликвидировал Берию, заслужив этим искреннее восхищение буквально всех партийных работников, и не только их?

Тем не менее вопрос о том, какой пост в стране главный, тогда был не вполне очевиден. Напомню, только в начале 1955 года, когда был убран с поста главы правительства бывший союзник Берии Георгий Маленков, объявленный слабым и «теоретически несостоятельным» руководителем, – только после этого Хрущева начали именовать сталинским словом «хозяин». Но правительство он при этом не возглавил, как и государство; только партию… Главой правительства был Булганин.

Так вот, планируя устранить Хрущева, тогдашнее советское руководство предполагало вообще ликвидировать пост первого секретаря. Потому что Хрущев на этом посту просто мешал работе правительства, перехватывая его функции. Он был лишним.

Человек был лишним – или пост? А как же правящая роль партии? Здесь, конечно же, крылось множество подводных камней, но говорить о них поздно, река вообще пошла по другому руслу. Дело в том, что после смерти Сталина до самого июня 1957 года длилась эта неясность, когда никто не желал больше иметь в стране единоличного лидера (а всевластие Сталина в итоге приняло безумные формы, вплоть до того, что уже не работал механизм партийных съездов – пленумов, – даже заседаний политбюро/Президиума), и ключевые решения пытались принимать коллективно.

Вот и Шепилов пишет о договоренности внутри высшего руководства, достигнутой «у гроба Сталина», чтобы больше не было одного всесильного руководителя. Так что и избрание, с подачи Георгия Маленкова (тогда он был «первым из равных»), Хрущева первым секретарем ЦК в марте 1953-го заставило многих поднять брови: до того момента никакого «первого» не было. После чего именно Хрущев вскоре предложил, как уже сказано, снять Маленкова с поста главы правительства… Желавших поддержать эту идею нашлось достаточно. Маленкова не любили, и было за что (об этом речь еще пойдет).

Речь о том, что в ту эпоху, по сути методом импровизации, менялась вся структура организации верховной власти. И часто все зависело от личностей, а не институтов. Так, с коллективностью все меньше получалось, поскольку Хрущев явочным порядком все чаще решал вопросы сам. Причем любые. И дело было даже не в его партийной должности. Просто слишком часто руководство предпочитало, ради собственного единства, не спорить. Соглашалось с Хрущевым поначалу во всем.

Но в итоге в 1957 году все лидеры считали Хрущева уже не столько «первым среди равных», сколько никем, полностью провалившимся руководителем. А как должна была выглядеть структура управления страной после Хрущева, как следовало заново создать баланс между партией и правительством – вопрос открытый. Это, судя по всему, в верхних эшелонах не обсуждали, сначала следовало сделать самое очевидное.

Насчет банкротства Хрущева как лидера в 1957 году, повторим, все было предельно ясно. В чем оно выражалось? Для начала, СССР, современным языком, объявил – без очевидных к тому причин – дефолт. 19 марта 1957 года по инициативе Хрущева Президиум принял решение о прекращении выплат по всем выпускам облигаций внутреннего займа. Люди до того считали облигации этого займа способом сбережений. Облигации были у большинства жителей СССР, власти до этого десятилетиями насильно заставляли их покупать. На добровольно-принудительные подписки по займам у каждого гражданина уходило от одной до трех месячных зарплат.

Но это – известный пример. В мемуарах Шепилова содержатся образцы хрущевского «дроволомства» менее известные. Цитирую:

«Н.Хрущев где-то услышал, что в центральных областях России овцы болеют копытной гнилью. Факт сам по себе правильный и известный. И вот с 1954 г. происходит целая серия кремлевских общесоюзных, зональных, республиканских совещаний и активов по вопросам сельского хозяйства. На всех неизменно выступает Хрущев. И мы слушаем, как со свойственным ему темпераментом и безапелляционностью, дополняя свою речь жестикуляцией, Хрущев восклицает:

– Вот у нас в Центральной России овец разводят. Какой дурак это выдумал! Разве не известно, что овцы здесь болеют копытной гнилью? Надо убрать отсюда овец…

На февральском Пленуме ЦК 1954 г. он разнес животноводов за разведение овец в областях нечерноземной зоны:

– Во всей нечерноземной полосе поголовье овец увеличилось на 55 процентов. И это несмотря на то, что многие районы этой зоны малопригодны для развития высокопродуктивного овцеводства…

…Хрущеву, конечно, невдомек, что грубошерстная овца разводилась в большинстве центральных, северо-западных, северо-восточных, северных районов России испокон веков. На протяжении столетий овца давала здесь шерсть для грубых сукон, валенок, войлока. Она давала овчины на поделку полушубков, тулупов, шуб. Овца обувала и одевала крестьянство, рабочий люд в городах, российское воинство. В частности, в 19 веке в бывшей Ярославской губернии выведена была романовская порода овец – лучшая в мире порода овец шубного направления.

Но, как говорится, директива Хрущева с самой высокой трибуны была дана, и в центральных и северных областях России началось варфоломеевское побоище овец. И понадобилось много времени, прежде чем Хрущев признал, что его «попутали с овцой».

Хорошо, но как насчет самого очевидного – целины? Она же как раз тогда и начиналась. Шепилов описывает это так:

«Однако в феврале 1954 г. снова был созван специальный Пленум ЦК. На нем Хрущев снова выступил с 8-часовым докладом, занявшим 5 газетных полос. Этот доклад уже назывался “О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и освоении целинных и залежных земель”».

(«Однако» и «уже» – потому что раньше, как описывает Шепилов, Хрущев активно продвигал совсем другую политику, противоречившую «целинной» идее; но продолжим цитирование.)

«Теперь все было сосредоточено на решении одной задачи – подъеме зернового хозяйства. И в качестве панацеи выдвигалось главное средство – освоение целинных и залежных земель. С этого времени началась целинная эпопея.

На протяжении последующих месяцев и лет следовал бесчисленный ряд Пленумов ЦК, Кремлевских совещаний работников сельского хозяйства, совещаний передовиков, совещаний работников МТС, совещаний работников совхозов, совещаний по отраслям сельского хозяйства, республиканских, зональных совещаний и активов. На каждом из них заслушивались многочасовые доклады и выступления Хрущева. Одна “установка” набегала на другую. Один рецепт сменял другой, хотя действие предыдущего рецепта еще не успело провериться на практике…

Проходит несколько месяцев, и нежданно-негаданно для всех задача интенсификации сельского хозяйства практически снимается. Старые, высокопродуктивные сельскохозяйственные экономические районы (Украина, Северный Кавказ, Центрально-Черноземные области, Поволжье, Сибирь и др.) надолго становятся пасынками.

Целина – вот альфа и омега. Распашка целинных и залежных земель Казахстана, Сибири, Урала и других пустынных районов – вот ключ к решению всех проблем создания в стране обилия сельскохозяйственных продуктов».

А дальше Шепилов показывает, что в своей «научной ипостаси» был прежде всего экономистом-аграрником:

«Правомерна ли была постановка вопроса о введении в хозяйственный оборот целинно-залежных земель? Да, правомерна. Для ответа на этот вопрос надо было изучить почвенно-климатические данные в соответствующих зонах. Средние многолетние данные по урожайности в очагах земледелия в этих, или сходных, условиях. Транспортные связи и возможности. Оценить, какие типы севооборотов могли бы быть пригодны в каждой зоне. Произвести экспертные расчеты экономической эффективности ведения земледелия и животноводства в каждой зоне: затраты, доходы.

На этой основе можно было решить: в каких районах, в каком объеме, в какие сроки, какими техническими и агротехническими средствами можно осуществить это мероприятие, если оно сулит быть экономически эффективным. Но нет. Для Хрущева действительно органичными были черты и свойства, которые в последующих решениях о нем были квалифицированы как субъективизм и волюнтаризм.

Он поехал в Казахстан. Здесь получил определенные живые впечатления. Они породили идею. Сверхмоторная натура Хрущева требовала ее немедленной реализации.

О своей поездке и своих впечатлениях он красочно рассказывал так:

– Вот я был в Казахстане. Едешь по ковыльной степи – океан. А какая земля! Подъедешь к оврагу, и вот тебе – весь почвенный разрез виден. На 2–3 аршина плодородный слой. И такая земля прогуливает. Ведь это преступление. Да тут миллиарды под ногами. Да только один Казахстан не то что страну – всю Европу зерном засыпать может!

И вот с февраля 1954 г. бесконечные железнодорожные, автомобильные, авиационные и другие транспорты с тракторами, прицепами, людьми двинулись в безлюдные казахские степи осваивать целину».

То, что целина – авантюра и провал, начали говорить шепотом несколько позже. Но в целом за менее чем двухлетний период руководства партийным лидером – Хрущевым – правительством СССР примеров его некомпетентного вмешательства в деятельность Совмина набралось достаточно. Он ведь еще и снимал-назначал министров и прочих деятелей, а Президиум поначалу – до 1957 года – чаще всего утверждал эти решения. Но споры шли все чаще, и в результате получилось так, что к зиме 1956–1957 года в высшем руководстве не было согласия уже фактически по любым вопросам.

Более того, по оценке наиболее знающего этот период российского историка Владимира Наумова «к 1956-му два человека фактически возглавляют две группы с разной направленностью и претендуют на лидерство – Молотов и Хрущев».

Молотов? Но он к тому моменту был всего лишь членом Президиума и министром Государственного контроля СССР. Только что уволен с поста министра иностранных дел, пост был отдан Дмитрию Шепилову (а через несколько месяцев, в типично хрущевском духе, – Андрею Громыко).

Но есть люди, которым не надо занимать ключевых должностей, чтобы быть популярными в народе. Молотов – это Молотов. Было такое, знаете ли, всенародное убеждение, что настоящий, достойный и желанный наследник Сталина – это Молотов, только он что-то чересчур скромничает… И вот в марте 1956 года в Тбилиси прошли манифестации под лозунгами не просто «Долой Хрущева!», а еще и «Молотова – во главу КПСС». Разгоняла их армия…

Ты победил, галилеянин!

Раз уж речь зашла о демонстрациях в Тбилиси в 1956 году, то мы просто вынуждены перейти к той самой теме, которую я объявил уже было несущественной для понимания происшедшего в 1957 году. Теме Сталина и репрессий.

Нет, она все-таки существенной для тех событий была, но не совсем в том смысле, как дошла до нас в слепо переписанных справочниками решениях июньского пленума. А как бы не в обратном смысле.

Обычно историю десталинизации отсчитывают от «закрытого» доклада Хрущева на 20-м съезде КПСС 25 февраля 1956 года о сталинских репрессиях (хотя история не так проста, как кажется, а у Хрущева были предшественники, но не будем отвлекаться). Несколько менее известна реакция в СССР и за пределами страны на этот неожиданный и драматичный жест. Есть упоминания, что встретили слухи о докладе кое-где «неоднозначно», но – мало ли подробностей у истории.

Через год после 20-го съезда «подробности» эти выглядели следующим образом: ну, вот уже упомянутые демонстрации в Тбилиси. Заметим, демонстрации – в СССР! Такие, что вызывали войска!

Так, хорошо, это – грузины, они всегда обижаются за Сталина. Но были и иные выступления, с обратным знаком. Партийные организации ведь должны были обсудить этот доклад, «закрытым» он был лишь для не состоящих в партии. На обсуждениях же требовали наказания виновных, а не только осуждения мертвого Сталина. В апреле 1956-го ЦК распускает партийные организации, где дискуссия происходит слишком бурно. По сути, речь о том, чтобы наказать тех, кто слишком активно выступал за «идеи 20-го съезда». Письма ЦК на места составляются с нарастающей жесткостью, в декабре в них содержатся уже угрозы репрессий, в начале 1957-го несколько сот человек арестованы.

А то, что было в Тбилиси, – нетипично? Жаль, что в те дни не существовало социологии. А вдруг число осуждавших закрытый хрущевский доклад было больше тех, кто одобрял его? Ведь было много и таких мнений, другое дело что в те времена решения партии вслух осуждать было как-то не принято. Но дело даже не только в докладе, вопрос ведь можно поставить шире: прошлое и настоящее. Какие они вызывали эмоции? Фон настроений современники обозначали так: при Сталине даже после войны было лучше с продовольствием, чем сейчас (то есть в 1957-м), при Сталине была твердая власть, а сейчас какой-то во всем разброд, беспорядок, частый передел…

Рискнем определить ситуацию так: мы можем восхищаться докладом Хрущева, но все же допускать, что, говоря современным языком, он привел к расколу общества и угрозе для политической стабильности. Стабильность же – это не пустяк, это антитеза гражданской войны. Когда начинаются драки, очень быстро забывают, с чего все стартовало. А вот развал экономики, жертвы и прочее – это не забывается. Руководство тех месяцев и лет, конечно, очень хорошо представляло себе опасность, каждый день ощущая дрожь земли, подобной которой в стране не было уже несколько десятилетий.

И это не все. Антисталинистские выступления в 1956 году в Венгрии и Польше – факт. В Польше – ладно (хотя – выбросили из руководства поляка, советского маршала Рокоссовского!), но в Венгрии они приобрели форму кровавого, даже садистского восстания, с которым надо было что-то делать, – и ввели советские танки, вызвав этим международный кризис.

Да и в прочих странах хрущевский доклад нанес удар по престижу коммунистических и рабочих партий, часть которых были уже правящими. Им, как минимум, надо было делать вид, что с ними заранее посоветовались насчет существенной смены идеологии – но ведь этого на самом деле не было сделано. Пришлось жалко выкручиваться… Чистка сталинистов из тех партий – прекрасное дело, но ведь в худшем случае СССР мог тогда остаться без зарубежных завоеваний Второй мировой, без только начавшего формироваться блока социалистических государств, без защитного пояса вокруг своих границ в обстановке начинавшейся холодной войны.

Понятно, что, пожав бурю, много самых искренних сторонников разоблачения сталинских преступлений задумывались тогда над простым вопросом: ну, хорошо, то, что в стране просто так не будут расстреливать и сажать, – отлично, освобождение заключенных с их полной реабилитацией – великолепно, но, может быть, по части слов (не дел) все это надо было проводить не так, а постепенно, шаг за шагом, продуманно? Не рискуя развалом внутренней и внешней политики страны?

Вернемся к внутренней ситуации в руководстве, в партии. Информация о том, сколько именно человек затронули сталинские репрессии, была неизвестна даже лидерам высокого ранга – этот поразительный факт мы с Дмитрием Шепиловым обсуждали неоднократно. (Сейчас в это трудно поверить, но факт неоспоримый – главной реакцией на «закрытый» доклад Хрущева было не то, что он все-таки затронул эту тему, а изумление от масштабов цифр, которые он назвал.)

Но при этом, говорил Шепилов, у каждого из высших лидеров была четко сложившаяся репутация: палач или не палач.

Это – феномен, но объяснить его легко. Мы говорим о вопросе жизни и смерти. И как бы ни распространялась информация – шепотом, взглядом, намеком, – но они друг про друга хорошо знали, кто сталинский палач, а кто нет. Исключения по части справедливости той или иной репутации были, но редко.

При этом очень хорошо понимали разницу между теми, кто подписывал по должности расстрельные списки (а если вдруг ему пришла бы в голову мысль не подписать, то дальнейшее было более чем предсказуемо), и теми, кто их составлял. Как ни странно, каким-то образом знали и тех, кто тихо писал доносы.

В первой категории были, допустим, Молотов, Микоян и еще многие. К ним претензий было не так уж много. Зато очень хорошо знали репутацию Хрущева. Шепилов выстраивал «иерархию» так: два самых кровавых палача в высшем руководстве после смерти Сталина – то были Берия и Хрущев. Дальше шел Маленков с Булганиным… И это знали все.

Не хочется становиться еще одним участником споров вокруг фигуры Хрущева, выясняя, действительно ли расстрельные списки, составлявшиеся им во время секретарства на Украине или в Москве, Сталину и прочим приходилось сокращать: перестарался. Эта дискуссия надолго. Я пишу лишь о том, как воспринимали друг друга члены руководства того времени.

А как относился к проблеме десталинизации сам Шепилов в 1957 году? Вот его слова на июньском пленуме:

«Я глубочайшим образом убежден, что сейчас, в нынешней обстановке, ворошить эти прежние дела и говорить о привлечении к ответственности – это принесет вред партии… Самое важное, что партия практически уже устранила беззакония, исправила допущенные нарушения. Сейчас историю надо не писать, а делать».

И его существенная реплика в очередной драке на том же пленуме: «Я как раз всегда выступал против оплевывания наших великих завоеваний под предлогом борьбы с культом личности».

А Хрущев по части оплевывания очень даже увлекался…

На пленуме – этаком разговоре между своими – рядовые члены ЦК припомнили вытащенным на избиение «оппозиционерам» все по части сталинских расстрелов и лагерей. И особенно Маленкову, изобретателю некоей «партийной тюрьмы», из которой многие не вышли. И вообще всем. Но не Шепилову.

Дело в том, что всем было известно и понятно: Шепилов не относился ни к тем, кто составлял расстрельные списки, ни к тем, кто их подписывал «по должности». И, кстати, если у кого-то из крупных политиков того времени и было моральное право жать на тормоза и рекомендовать «не ворошить эти прежние дела», то именно у Шепилова – его-то никак нельзя было обвинить в желании вернуть сталинизм. Да его единственного из «антипартийных» в этом на пленуме и не обвиняли. А наоборот, недоумевали: как вообще он оказался в компании этих трех людей другой эпохи и иной репутации?

Здесь с неизбежностью надо обратиться к шедевру – биографии Дмитрия Шепилова. Шедевру не литературному. «Сделать» такую жизнь – это действительно сенсация.

Биографии тогда были ключевым документом, вроде паспорта. Пишешь заявление о чем угодно – приложи автобиографию. Так что у Шепилова в одной из папок таких автобиографий множество, по минимум двум видно, как они перерастают в мемуары…

Очевидно, что тут у нас биография непрерывных взлетов и падений, причем падения – особенно если присмотреться к их причинам – вызваны именно очередной волной репрессий. Которая чаще всего Шепилова накрывает, крутит, но все-таки отпускает, иной раз чудом.

И вот начало – «вскоре чумная волна ежовщины докатилась и до нашего круга родных. Она ворвалась сначала в семью Галины Михайловны Паушкиной – сестры моей жены. В 2 часа ночи 10 ноября 1937 года в скромную комнатку на Палихе, где Галя жила вместе со своим мужем Эммануилом Ратнером (оба были работниками Госплана СССР) ввалилась группа сотрудников ГПУ. В процессе обыска все было раскидано и перевернуто. Затем Эммануилу предложено было одеться, и в окружении охраны ГПУ он исчез. И больше его не видели.

Мы и через 30 лет не узнали, как прошли его последующие дни. К этому честному и чистому коммунисту, каждой частичкой своего существа преданному партии и своей социалистической Родине, применена была универсальная формула – “враг народа”.

Где и как он встретил свои последние часы? Какие муки претерпел? Об этом не осталось никаких следов. Через 20 с лишним лет прокуратура официально сообщила Гале, что Эммануил Ратнер посмертно полностью реабилитирован.

В январе 1938 года был арестован отчим моей жены Гаральд Иванович Крумин. Член РКП(б) с 1909 года, превосходно образованный марксист, он был главным редактором газеты “Экономическая жизнь”, а затем “Известий”. Общеизвестна его переписка с В.И.Лениным. Незадолго до ареста Г.Крумин был исключен из партии за связь с “врагами народа” – так к этому времени были заклеймены бывшие члены Политбюро Я.Рудзутак и Р.Эйхе, казненные Сталиным.

Вслед за мужем исключена была из партии и мать моей жены Анна Николаевна Унксова, работавшая секретарем Воскресенского райкома партии в Московской области…»

О, к этой женщине мы еще вернемся. Уникальное создание.

И, чуть ниже:

«А 20 января 1938 года схвачена была и Галя. Начались безысходные муки члена семьи “врага народа”. Камера во внутренней тюрьме на Лубянке. Мучительные допросы с требованием разоблачения “врагов народа”. Бутырская тюрьма. Удушье арестантских эшелонов. Лесной лагерь с проволочными заграждениями, конвоиры с собаками…

Так началась наша жизнь – жизнь родственников “врагов народа”.

В этот мучительный период я работал в Центральном комитете партии».

Конструируя эту книгу, я столкнулся с проблемой: цитаты из мемуаров Шепилова. Дело даже не только в том, что часть читателей может быть с ними знакома. А просто нельзя же вот так, страницами… Поэтому дальше по тексту их, этих цитат из «Непримкнувшего», будет все меньше, а сами они – все короче. В первых главах, конечно, без этих мемуаров не обойтись, далее же мы будем все дальше заплывать в неведомые воды.

Но есть одно исключение. Поразительная глава мемуаров Шепилова – «Ежовщина», пара абзацев выше – это из нее.

Правда, когда читаешь эти строки, то возникает неловкость: да что он нам рассказывает о том, каким был сталинский террор, будто мы вообще ничего об этом не знаем, с нуля, как будто первым открывает Америку? Вот же «Архипелаг Гулаг», там все сказано, и побольше…

Но мемуары эти писались в начале 60-х. «Ежовщина», вторая их глава – возможно, в 1963-м или 1964-м. «Гулаг» был закончен 2 июня 1968 года, первый том опубликован в декабре 1973 года. Мемуары Шепилова увидели свет, повторим, только в 2001-м. Вот так… Это насчет открытия Америки.

Итак, из ЦК партии в 1938-м Шепилова, понятное дело, погнали, а дальше – еще одна потрясающая, буквально взрывающаяся от эмоций сцена из той же главы. Насчет того, как его, уже скромного научного работника, приглашают якобы в уголовный розыск, привозят на Лубянку, а там – просят рассказывать всякие вещи о настроениях товарищей. И тут происходит неожиданное.

Как же он это описывает! Мемуары в целом-то неровные, иной раз переполнены цитатами из нудных документов, но тут…

Дело в том, что доносить Шепилов отказался.

«Откуда-то издалека до меня донеслись тяжелые и холодные, как биллиардные шары, слова:

– Ну, что же, вы полностью раскрыли свое истинное лицо. Мы, между прочим, так и думали. Мы знаем все ваши связи с врагами народа и о всей вашей вражеской работе. Итак, Шепилов (он уже не говорил “товарищ”), я вас оставлю ненадолго. Сядьте за тот столик и подумайте хорошенько. Либо вы будете работать с нами, либо… Вы человек грамотный, бывший прокурор, и хорошо знаете, что вас ожидает.

Я пересел за маленький столик. Человек со стальными глазами сильной красивой походкой вышел из кабинета, и в него сразу же вошел привезший меня рябой. Он подошел к окну, повернулся ко мне спиной, отодвинул штору и стал с безразличным видом смотреть через стекло.

Я не знаю, сколько времени прошло, время перестало существовать. Я не думал о поставленной передо мной дилемме. Этот вопрос был решен как-то сразу же, не мозгом, а всем моим существом, как только человек со стальными глазами поставил его. В голове вихрились какие-то случайные и неожиданные мысли, картины, воспоминания.

Послышались шаги. Быстрым и нервическим шагом в комнату вошел человек и резко остановился против меня. За ним вошел и тот, допрашивавший меня. Стоявший у окна рябой тотчас удалился.

Передо мной стоял небольшой человек с бледным лицом и взлохмаченными черными волосами. Одет он был в суконные брюки и гимнастерку цвета хаки, на ногах – сапоги. Гимнастерку опоясывал широкий армейский ремень. Возможно, что он подражал своему начальнику: так одевался Ежов. На одно плечо у него была накинута длинная армейская шинель, так что одна пола волочилась по паркету. Лицо у него все время конвульсивно подергивалось, как будто он хитро и зло подмигивал. Маленькие черные глазки-бусинки тревожно бегали. Время от времени он подергивал и плечами, словно через него периодически пропускали ток высокого напряжения. Он чем-то очень напоминал бывшего помощника Сталина, а потом редактора “Правды” Л.Мехлиса.

– Ну, как решили, Шепилов?

Я сказал, что уже дал ответ.

– Так, так, понятно, – сказал он визгливым, срывающимся голосом. – Так и следовало ожидать. А что ты от него хотел, – обернулся он к человеку со стальными глазами. – Ведь это же враг, матерый враг, разве он будет работать с чекистами.

Дальше он изверг каскад грязных инсинуаций, площадной брани, перемежавшихся со всякими мерзкими посулами и страшными угрозами.

Он то волчком вертелся по комнате, то распускал, как павлиний хвост, полы своей шинели, визжал и захлебывался. До меня доносился кислый запах грязных носков и немытого тела, брызги его слюны попадали мне на лоб и щеки.

Эта мучительная и мерзкая процедура длилась долго, очень долго, не знаю сколько времени.

Я молчал.

После одного из туров истерического визга дергунчик круто остановился передо мной и сказал:

– Имейте в виду, Шепилов, сейчас решается ваша судьба, судьба вашей семьи и родных, цацкаться ни с кем не будем. Ну?!

Я подтвердил свой прежний ответ.

– Ну, что ж, – сказал дергунчик. – Вы сами вынесли себе приговор.

Передо мной пронеслись спящая в кроватке дочурка Витуся, лицо моей матери, изъеденное горем и сморщенное, как печеное яблоко, с добрыми-добрыми, как у телушки, глазами; золотистый берег Москвы-реки в Серебряном Бору; вишни, усыпанные плодами…

Дергунчик подошел к телефону и набрал какой-то номер:

– Лефортово? Приготовьте одиночку. Да, со строгой… Да… Через час.

Отдавал ли он действительно приказание, или это была мистификация – не знаю. Во всяком случае, он знал, что я, как бывший прокурор, представляю себе, что такое Лефортовский изолятор.

Направляясь к выходной двери, он снова круто остановился около меня и взвизгнул:

– Ну?!

Я посмотрел на него в упор, отвернулся к окну и ничего не ответил. Он взмахнул фалдами шинели, и на меня снова пахнуло тошнотоворным запахом пота.

И снова бесшумно появился рябой.

Я был убежден, что все кончено, что тяжелый гробовой камень закрылся надо мной. Я почувствовал вдруг такую усталость, что готов был свалиться здесь же на полу и заснуть мертвецким сном.

Прошло опять много времени.

– Подпишите, – услышал вдруг я властный голос. Передо мной стоял человек со стальными глазами и протягивал какую-то бумагу.

– Я ничего подписывать не буду, – ответил я.

– Да не бойтесь, это совсем не то, о чем вы думаете. Прочтите. Это обычная подписка о неразглашении того, о чем мы с вами здесь говорили. Вы, как бывший прокурор, и ваши следователи многократно отбирали такие подписки у своих свидетелей и посетителей.

Я прочел типографски сделанный текст, убедился, что это действительно так, и поставил свою подпись.

– Можете быть свободным, – сказал ледяным тоном этот человек.

Рябой агент проводил меня вниз, и входная дверь за моей спиной захлопнулась.

Было… утро! Бархатистое московское утро. Дворники шоколадными метлами надраивали тротуары. По площади с истошным визгом делал поворот трамвай. Торговка с заспанным лицом тащила на животе лоток с жареными пирожками.

Я пошел домой через Старую площадь. А в мозгу с какой-то маниакальной неотвязностью звенела одна и та же фраза:

– Ты победил, Галилеянин!

– Ты победил, Галилеянин!

– Ты победил, Галилеянин!»

Победить-то он победил, но почему уцелел? Ему тогда повезло – как раз был снят, а потом и расстрелян Ежов, при новом наркоме Берии заключенных, наоборот, начали выпускать. Но еще ведь с ним были послевоенные истории, в том числе вот такое:

«…Глядя на Аргинского холодным, безразличным взглядом, Рюмин произнес:

– Расскажите, что вам известно о вражеской деятельности Шепилова…

Это было ПОСЛЕ того, как Сталин неожиданно вспомнил обо мне и сказал, что “такими, как Шепилов, нельзя разбрасываться”; после того, как он принял меня на даче и имел со мной большую беседу; после того, как меня избрали депутатом Верховного Совета СССР и, впоследствии, членом ЦК партии. Даже и тогда зловещая машина Берии продолжала двигаться в заданном направлении, и меч Дамокла оставался над моей головой и мог упасть в любое мгновение».

Это Шепилов пишет о кульминации драки за наследство еще живого Сталина. Здесь вдобавок видна мини-версия истории их взаимоотношений, которую Шепилов в книге в целом обозначает очень подробно.

Так или иначе, смерть Сталина Шепилов встретил на должности главного редактора «Правды» – не очень высокой, не очень низкой, без особого административного ресурса, но в целом идеальной площадке для того стремительного взлета, который с ним потом случился. Кто «сделал» ему этот взлет? Да Хрущев, и больше никто.

Взлет докуда, до какой позиции? Фото с парада 1 мая 1956 года – Шепилов от Хрущева девятый, за Фурцевой. Но когда примерно в то же время его назначали на должность министра иностранных дел, зарубежные корреспонденты называли его, по реальному влиянию, «третьим человеком в Кремле». Преувеличение? В любом случае, он был самой круто восходящей звездой тогдашнего руководства.

И – если говорить о десталинизации – хорошо известна история о том, кто помогал Хрущеву писать текст как первого, так и второго, «закрытого» выступления на 20-м съезде. Сам Шепилов, со свойственной ему иногда гипертрофированной скромностью, в конце жизни требовал, чтобы его не считали автором или соавтором этих докладов, поскольку от его текста остались лишь куски, а главное – заслуга принадлежит тому, кто все-таки решился эту, вторую речь произнести.

Но для тогдашней кремлевской публики достаточно было того факта, что под занавес съезда Хрущев сорвал с места в зале одного-единственного человека руководящего ранга – Шепилова – и поехал с ним готовить тот самый «закрытый» доклад. В общем, Шепилов всегда считался «человеком Хрущева», даже в 1957 году, когда стало ясно, что между ними пробежала черная кошка. Но кошки между Хрущевым и его назначенцами так и мельтешили, на это даже перестали обращать внимание…

Ну, а сам Шепилов в черновике одного из писем 50-х обозначает ситуацию следующим образом: «После 20-го съезда я чувствовал себя как христианин на пасху – светло и чисто было на душе. Я и все видели, что ЦК нашел ко всему нужные ключи: коллективность руководства, законность, демократия, благосостояние народа, мир на земле – вот возврат к истинно ленинским принципам…»

Тем более что дело не только в атмосфере в целом; мы только что упомянули следователя Рюмина, который пытается выяснить у несчастного Аргинского насчет «вражеской деятельности Шепилова», его однополчанина и фактически командующего армией, в которой служил Аргинский. Так вот – из набросков к мемуарам о том, каким был 1954 год, – «появились первые трещинки в той ледяной коре страха, которая сковывала мозг и душу людей», а в июле перед судом предстал Рюмин, тот самый, итог процесса – расстрел.

И вот этот Шепилов выступил против Хрущева в компании с теми, которые даже его близкими друзьями не считались? Что за загадка?

Они не просто не были его друзьями. Вот эпизод (очередное «падение» Шепилова), который произошел, видимо, сразу после казни Николая Вознесенского, в 1949 году или чуть позже. На Шепилова написали донос, назвав его одним из «школы Вознесенского», и дальше была такая сцена (да, я обещал не увлекаться цитированием мемуаров, но куда же денешься):

«Когда я узнал о готовящемся в отношении меня решении, я зашел к Г. Маленкову, который в этот период руководил Секретариатом и аппаратом ЦК.

Я сказал ему:

– Георгий Максимилианович! Вы знаете мой жизненный путь. Я – ученый. На фронт уходил из Академии Наук. И самое мое горячее желание – вернуться на научную работу. Но я – член партии и не могу распоряжаться собой. Мне поручили работу в “Правде”. Затем сделали главой Агитпропа ЦК. Я вполне допускаю, что я мог оказаться не подходящим для этой работы. Я не вдаюсь – по каким причинам. Ну и отпустите меня с миром. Верьте, что я не цепляюсь за свою нынешнюю должность и был бы счастлив снова оказаться научным сотрудником. Но зачем искусственно инкриминировать мне деяния, которых я не совершал?

Г. Маленков посмотрел на меня и сказал спокойным и даже добродушным тоном:

– Мы давно добираемся до вас. Но все не удавалось. А теперь не сорветесь.

И он сделал движение кулаком, изображавшее трепыхание рыбы на крючке».

Так вот, в «руководящих кругах», конечно, знали об отношениях всех со всеми, и в частности о том, к кому «близок» Шепилов. С Маленковым, как видим, все ясно. Каганович – особая история, Шепилов испытывал к нему безотчетную брезгливость (разные стили поведения). Булганин, как выяснилось на том же пленуме, никогда с Шепиловым особо не общался, и они друг другу не нравились (повторим, в «руководящих кругах» такие вещи всегда знают или чувствуют).

А Молотов – тут интересно. Шепилов безмерно уважал Молотова. И вот сцена, уже из 1973-го года, описанная в воспоминаниях Тамары Толчановой: она и еще несколько человек прогуливаются с Шепиловым в Ильинском, открывается калитка, выходят двое незнакомых ей мужчин и с ними – Молотов. И Тамара наблюдает, как он кладет Шепилову руки на грудь, собирается его обнять. Тот поддерживает Молотова под локти. Между ними, не видевшимися 16 лет, происходит короткий разговор, Молотов зовет его зайти, но у каждого компания…

Вообще-то трудно представить себе более разных по стилю поведения людей, чем эти двое. Дед рассказывал мне о кличке Молотова – «каменная задница», то есть человек, способный сидеть за столом часами и днями; человек вдобавок тотально невозмутимый и непроницаемый… И громогласный, артистичный Шепилов. Но главное было даже не в этом – они просто принадлежали к разным поколениям, так что общались на определенной дистанции.

Итак, как же получилось, что Шепилов оказался с этими людьми в одной компании?

Здесь надо, наконец, сказать полностью, что хотели сделать свергавшие Хрущева. Шепилов, поняв в какой-то момент, что скоро о заседании Президиума и предшествовавших событиях и вспомнить будет некому, тщательно собрал в отдельную папку свои заметки на эту тему. Например, вот такие: «В решении Президиума должно быть всего два пункта: 1. Об освобождении Хрущева от (нрзб) первого секретаря ЦК, об упразднении этого поста и (нрзб) Министром сельского хозяйства СССР, и 2. Об освобождении И. Серова от должности министра госбезопасности и назначении на этот пост Патоличева».

Как видим, дело было не только в Хрущеве. Иван Серов, министр госбезопасности… Вот тут уже ясно, при чем здесь Шепилов. У него было чутье на палачей, доносчиков. И не только у него.

Большая часть членов Президиума негодовала, что Хрущев усвоил всевластный стиль Сталина (плюс еще и заваливает дело). Но ведь они, вдобавок к «новому Сталину», увидели и «нового Берию». А это еще похуже, чем организационные инновации Хрущева.

Кстати, Серов, один из замов Берии, в принципе мало чем отличался по биографии от тех, кого при Хрущеве расстреливали одного за другим (Рюмина в том числе). Но вот этот не был расстрелян.

Из всех и всяческих интервью и заметок всплывает история того, как госбезопасность перекопала садовые участки членов Президиума, проложила провода и прослушивает их телефоны. Об этом, в частности, заходила к Шепилову пожаловаться Екатерина Фурцева (она вообще ему постоянно жаловалась на Хрущева и спрашивала, почему никто его не остановит), об этом наперебой говорили на тот самом заседании…

То, что Шепилов в мемуарах именует Серова «подлым, гнусным типом» и упоминает, как тот носил Хрущеву борщ подогреть, – известная история. Известна и биография Серова, в которой в том числе и расстрел поляков в Катыни.

В итоге получается, что выступление не только Шепилова, а почти всего высшего руководства СССР против Хрущева, которое было Хрущевым затем описано как попытка возврата к сталинизму, на самом деле было по сути антисталинским.

Вопрос в том, как это Хрущеву удалась такая подмена. Конечно, помог Михаил Суслов, которого, кстати, «антипартийная четверка» хотела понизить до министра культуры (бедная культура, но она у нас вообще многострадальная). Суслов вел бессменно все заседания того необычайного пленума, день за днем. Но ведь надо было не просто вести, а выстроить некую идеологию. Некую схему того, в чем обвинить гонителей Хрущева.

Она и выстроилась, хотя и не сразу и явно не только усилиями Суслова.

Как минимум на пленуме надо было не допустить разговора по существу – то есть о хрущевском «менеджерском стиле». То есть подменить предмет спора. Чем? Так уже сказано: оппозицию решено было обвинить в сталинизме и желании вернуть репрессии. А как иначе натравить на нее рядовых членов ЦК?

Еще: нельзя было показывать арифметику, то есть что против Хрущева в верхушке были почти все. Следовало большинство в Президиуме превратить в меньшинство (зачем – скажем ниже).

Для этого нельзя было давать оппозиции говорить. Да-да, вообще не давать. И их попытки сказать что-то, объяснить, против чего они выступали, шли под непрерывный рев распаленного зала, выкрики, оскорбления…

Все было в этом замысле хорошо, кроме одного: для Хрущева решение обвинить врагов в желании вернуть сталинские репрессии было, конечно, ловушкой. И ничто так не показывало эту ловушку, как факт неожиданного выступления Шепилова на Президиуме. Он попросту портил собой всю стройную «сталинистскую» картину. Из зала ведь звучали вопросы: «А Шепилов?» – и ответы: «Кричал громче всех». Это было необъяснимо.

Как Хрущев выкручивался?

Тут надо сказать читателю о замечательном документе объемом в 850 страниц. В 1998 году фонд Александра Яковлева «Демократия» издал, под названием «Молотов, Маленков, Каганович. 1957», полную неисправленную стенограмму того самого июньского пленума. Да-да, неисправленную – ведь некоторые, особенно Хрущев, попытались задним числом подправить то, что сказали в запале. А здесь издание показывает попросту то, что в эти яростные дни было. Поразительное чтение… Отучает от множества иллюзий, насчет КПСС и не только. Очень рекомендую.

При чтении этих стенограмм видно, что точное обвинение против «антипартийных» формировалось на ощупь, прямо в ходе пленума. Идея репрессий то возникала в дискуссиях, то исчезала. Хотя задана она была заранее – лично генерал Серов, среди прочих организаторов пленума, предоставлял членам ЦК самолеты в Москву и говорил, что надо осудить тех, кто хочет вернуть лагеря.

Но вообще-то больше всего члены ЦК говорили о другом.

Боюсь, современный – и нормальный на голову – человек вообще не поймет, о чем прежде всего шла драка. Ну, примерно как если читать точную стенограмму диспута какого-нибудь 16-го века о числе демонов на кончике иглы. Вот, например: Хрущев на пленуме рассказывает, как после первого дня заседания Президиума звонит Булганину, хочет поговорить, спрашивает: ты один? А Булганин, рассказывает Хрущев, сделал большую паузу, а потом сказал: нет, у меня Молотов, Маленков, Каганович. «Зачем же вы вместе собрались?» А они собрались, чтобы сговориться, как завтра выступать. Вот вам обстановка.

Голоса в зале: «Позор! Фракционеры!»

Фракционеры? У многих старых и не очень старых партийцев при этом слове должны были зашевелиться волосы на голове. Потому что выявился состав преступления. И еще какого, обозначенного 1921-м годом. Это для нас речь о какой-то ерунде почти столетней давности. А для них, тогдашних, речь была о том, что обозначилось всего-то 36 лет назад. Живое, горячее, страшное.

Речь о некоем символе партийной веры, о решениях, представьте себе, 10-го съезда РКП – да еще и, в скобках, и «б».

Дело было, по энциклопедиям, в марте 1921 года, 10-й съезд принял предложенную Лениным (Лениным!!) специальную резолюцию «О единстве партии». В ней указывалось на вред и недопустимость какой бы то ни было фракционности и предписывалось немедленно распустить все фракционные группы. Резолюция содержала особый, 7-й пункт, в котором ЦК партии давались «…полномочия применять в случае(ях) нарушения дисциплины или возрождения или допущения фракционности все меры партийных взысканий вплоть до исключения из партии, а по отношению к членам ЦК перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю меру, исключение из партии».

И дальше энциклопедии говорят, с высоты мудрости сегодняшнего дня, что та резолюция сыграла исключительную роль в истории страны: похоронив остатки внутрипартийной демократии, она дала старт превращению диктатуры коммунистической партии сначала в диктатуру группы лиц (Политбюро), потом в диктатуру одного человека (Сталина)…

А в чем практический смысл этой штуки, что вообще такое фракция и фракционность? А это, попросту, о том, что члены партии (любые) не имеют права отдельно, группой, сговариваться по какому угодно поводу, то есть создавать партии внутри партии. Они ее тогда развалят, что в 1921-м почти и произошло. Так что никаких больше «платформ» с устными или письменными особыми мнениями, никакой борьбы этих платформ или групп, то есть фракций.

Ну, а при Сталине за участие во фракциях (прежних, вымышленных и т. д.) просто расстреливали.

И вот в 1957 году нескольким высшим руководителям пытаются доказать, что они заранее, перед Президиумом, сговорились. Ну, например, встречались у кого-то на квартире. А это и есть фракционность! А заранее заготовить какое-то решение, резолюцию – вообще кошмар: вот она, фракция, с ее идейной платформой. Да, и на прогулках по дачным дорожкам тоже можно говорить только о погоде.

Знал бы товарищ Ульянов-Ленин, как толковали его заветы в 1957 году, – сильно бы посмеялся.

А как положено делать коммунисту, если у него есть мнение о политике? Имеешь мнение – встань и выскажи его. Потом можешь даже проголосовать. Но заранее, накануне или за минуту до заседания, не моги этого ни с кем обсуждать.

Но так ведь Шепилов, например, так и сделал, встал и высказал…

И вот он на пленуме пытается объяснить очевидное: «Кто же не понимает, что никакой Президиум не может снять первого секретаря? Приняли процедуру обсуждения вопросов работы Президиума на самом же Президиуме. Что же, исключается сама возможность такого обсуждения? Ничего другого в этом деле не было». (Шум в зале.)

То есть дело не в том только, что Шепилов или кто-то другой высказал свое мнение. Важно еще то, что не нужно было Брежневу, Мацкевичу и прочим требовать созыва пленума. Антихрущевское руководство и само его требовало созвать. Ясно ведь было, что ликвидация самого поста первого секретаря или хотя бы снятие Хрущева – это, по уставу, решает только пленум ЦК. Вот они и собирались, после сурового разговора на Президиуме, просить пленум утвердить их решения.

То есть никакого «заговора» не было.

Тогда в чем же их обвинить?

Далее в ходе дискуссий возникает версия, что «фракцией» было решено составить резолюцию для пленума. Да-да, заранее!!! И что поручено писать резолюцию было Маленкову, Кагановичу и Шепилову. И что Шепилов забрал всех стенографисток, чтобы ее написать. Вот тут впервые за все заседание – а он долго молчал – в зале раздался его голос: «Это дикая фантазия».

Из зала Шепилова пытают о резолюции: писал или нет? Раз за разом звучит ответ: не привлекался и не писал. Каганович: я подтверждаю то, что говорил тов. Шепилов. Никаких «групповых» связей не было.

Голос: «Кто составлял резолюцию»?

Каганович: «Никакой резолюции не было».

Голос: «Будет болтать. Зря время терять не стоит, ничего не скажет».

Возникает забавная мысль у Кирилла Мазурова, будущего первого секретаря Белоруссии: «Кто-то из выступавших здесь говорил о том, что нет группы, потому что нет платформы. Неправильно. Налицо фракционная группа со своей, может быть только не сформулированной платформой».

Это как – не сформулирована, но есть?

Да что там, фракционность выражается вообще во всем поведении подсудимых – это из выступления некоего Товмасина. Он же подтверждает, что подготовить смену руководства за спиной ЦК и есть фракционность.

Выступает Микоян и говорит Шепилову: «Вы сказали, что согласны с политикой ЦК. Но почему вы не отмежевались от неправильных политических установок этой группы? Это есть элементы фракционности с вашей стороны».

То есть как: не осудил – значит, уже член фракции?

Ну, и вообще, как сказал Сердюк, первый секретарь Молдавии, – «это провал чудовищных, преступных планов этой антипартийной группы».

Вот и родились слова – «антипартийная группа». То есть хоть ты что говори, а все равно фракция.

Вообще-то само это слово означает малую часть. А не большинство членов Президиума. Как быть?

А вот как: сам список обвиняемых в начале пленума был совершенно не очевиден. В итоге же одних упаковали в маленькую «антипартийную группу», прочих слегка поругали или вообще не тронули (Хрущев добрался до них потом, никого не забыл). Интересно, что сначала группу называют в каком угодно составе, но Шепилова там нет.

Как это делалось: в перерывах заседаний, как выясняется, кто-то заходит в кабинет к Хрущеву, о чем-то там спорит, просит, договаривается… То есть приговор еще не окончателен. Вот и Шепилов – из воспоминаний его друзей – заходит, говорит среди прочего о том, что смешно называть «антипартийным» Молотова, который эту партию, между прочим, создавал. И получает ответ: ах, так вы и сейчас их защищаете? Значит, вы примкнули к этой группе!

Это, впрочем, легенда (то есть доказать ее трудно). А вот факты.

Брежнев в какой-то момент на пленуме ставит вопрос так: есть четыре заговорщика, которым «удалось вовлечь в свою раскольническую группу Булганина, Сабурова, Первухина». Ругают Ворошилова, но в целом активным заговорщиком он тоже не значится. Дальше Громыко объясняет, что произошло и как его предшественник в МИДе Шепилов оказался в странной для себя компании: «Что сказать о некоторых теперешних членах Президиума ЦК, вроде тт. Первухина, Сабурова и кандидата в члены Президиума ЦК Шепилова? Опыт показал, что это люди бесхребетные, хлюпики. Они, перегоняя друг друга, спешили примкнуть к тройке, боясь, как бы не опоздать».

Вот, значит, как. Оппозиция – это всего-то тройка, а Шепилов и прочие – они просто решили не прогадать.

А сразу после выступает некто Денисов и формулирует: нельзя относиться «без возмущения и презрения к группе заговорщиков – Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова». Сабуров, Первухин, Булганин отступают в тень. И не только они.

Кто такой Денисов? Ничем не прославился, вроде бы. Но это именно он придумал… извините, огласил эту замечательную формулировку насчет «примкнувшего». Он же и как бы случайно внес предложение – вывести виновных из президиума, исключить из ЦК и из партии (последнее на пленуме не прошло, как-то испарилось из резолюций).

И понеслось – «отщепенец Шепилов» (у Мазурова), «карьерист, конъюнктурщик, любое название к нему подходит, что ни есть худшее, поэтому не буду отнимать вашего внимания» (у Сердюка).

Заметим, что в брошюрке «Постановление Пленума» на обложке упоминают имена только «Маленкова, Кагановича, Молотова» (порядок не алфавитный, а «по Денисову»). Шепилов же только внутри.

Постановление великолепно: группа, как уже сказано, постоянно оказывала прямое и косвенное противодействие курсу на «исправление ошибок и недостатков, порожденных культом личности» и проч. И пыталась противодействовать «ленинскому курсу на мирное сосуществование между государствами с различными социальными системами, ослаблению международной напряженности и установлению дружественных отношений СССР со всеми странами мира». Список злодеяний бесконечен – и введению совнархозов группа сопротивлялась, и была против расширения прав союзных республик, и вела «ничем не оправданную борьбу» против призыва партии – догнать в ближайшие годы США по производству молока, масла и мяса на душу населения.

Дальше по личностям: Молотов, оказывается, противился курсу на освоение целины. Молодец, Молотов! Каганович, Маленков тоже получают свой список индивидуальных обвинений, вдобавок к групповым.

А Шепилова все нет и нет. В чем виноват, кроме «примыкания», неясно. Он возникает только на 13-й странице, где говорится, что они все стали на путь фракционной борьбы, нарушили устав партии и выработанное Лениным решение 10-го съезда «О единстве партии».

Заседание утреннее, 28 июня. Товарищи Каганович, Маленков, Молотов, Шепилов каждый в отдельности обратились через Президиум к пленуму с просьбой предоставить им возможность выступить дополнительно с объяснениями.

Голоса: «Предоставить».

Каганович: я выступаю не для полемики и не для споров. А для признания своей ошибки. (Шум в зале.) Я осуждаю вместе с Пленумом ЦК все свои действия, глубоко осознаю вред, нанесенный этими действиями…

Маленков: я признаю, что своим поведением дал все основания для того возмущения, для того гнева…

Молотов: товарищи, я вышел на эту трибуну, чтобы заявить об ошибочности моей позиции в дни перед пленумом и на настоящем пленуме.

И вот Шепилов. Он просто объясняет, как было дело. То есть, конечно, «я приношу покаяние перед Пленумом» – а как же. Если ты коммунист, то обязан приносить. Но потом снова объясняет, что произошло на самом деле. И – голоса из зала: «вы или извинитесь, или уходите».

По словам Владимира Наумова, Шепилов «держался с огромным достоинством и не унизился оплевывающим себя покаянием». Ну, по нормам и порядкам того времени – да. А сегодня могут возникнуть вопросы: а нет чтобы как Борис Николаевич Ельцин, тремя эпохами позже, повернулся бы и вышел…

И дальше у Наумова: «Шепилову не могли предъявить тех главных обвинений, которые были выдвинуты против этой группы: злоупотребление властью и участие в массовых репрессиях, выступление против курса 20-го съезда…»

Но лучше бы обвинили именно в этом. Потому что надо знать характер Шепилова, взрывной, даже бешеный (а Хрущев знал), чтобы понять: ему нанесли удар, который он всю жизнь считал беспримерной подлостью. И кличку «примкнувший» воспринимать с юмором не мог абсолютно. Его обвинили в мелком, трусливом поведении, в беспринципности!

Ничто так не помогает формулировать мысли, как холодный взгляд постороннего. Когда мемуары Шепилова вышли в США (под названием «Кремлевский ученый» – «The Kremlin Scholar»), к ним было написано предисловие выпускающего редактора, Стивена Биттнера, которому явно не очень симпатичен автор книги. Вот выдержка из биттнеровского предисловия: «До конца своей жизни Шепилов был убежден, что слова “и примкнувший к ним” означали отрицание искренности его убеждений. А кроме того, то было неохотное признание, что у Шепилова не было такого сомнительного прошлого, как у его собратьев по заговору, и что его причины для участия в заговоре были не теми, что у них. Шепилов написал эти мемуары потому, что он хотел, чтобы люди знали об этих причинах».

То есть Биттнер считает, что все-таки «тройка заговорщиков» тянула страну обратно к репрессиям; это – его право. Но про Шепилова он высказался предельно точно.

Финал: итоговое 12-е заседание, 29 июня. Молотов и двое (двое, без Шепилова!) «фракционеров» прислали письменные заявления, и Молотов в своем не очень-то кается, видимо – надоело. Говорит бессменный председатель Суслов: заявления не можем принять, они неудовлетворительные. Поскольку эти люди даже и сейчас отстаивают свои антипартийные позиции.

Финал – принимается резолюция, включающая снятие виновных со всех постов (но не лишение членства в партии) и осуждение их. Против – нет, один воздержавшийся – Молотов (сенсация). Шепилов, таким образом, голосует за осуждение себя. Каждому дали последнее слово. Шепилов: «Я принимаю постановление пленума, как подобает коммунисту, и приложу все силы для того, чтобы снова оправдать и завоевать доверие нашей партии».

После чего исключенных и выведенных отовсюду товарищей просят покинуть заседание. Им там уже не место.

Для Шепилова теперь начнется другая жизнь, по-своему более поразительная и эффектная, чем во власти. И – да, он всерьез будет снова завоевывать доверие этой самой партии. О чем мы и расскажем, потому что тут открываются вещи уже не о 1957-м годе, а в том числе о нас и нашей эпохе.

Но сначала пара частностей. Совсем не мелких, впрочем. Потому что одна из таких частностей – «маршал победы» Георгий Жуков. И та роль, которую он сыграл в этой истории.

И примкнувший к ним Жуков

Искусство, конечно – великая сила.

Вот самая эффектная сцена из фильма «И примкнувший к ним Шепилов»: идет то самое заседание Президиума, заговорщики уже совсем доели ощетинившегося Хрущева. И тот пишет записку Фурцевой, подсовывает ей тайно (как школьник), та сообщает, что следует в «дамскую комнату», а сама хамски отшвыривает телефонистку от аппаратов и звонит… Кому?

А вот же у телефона остается хрущевская записка (прямыми линиями, курица лапой) – крик о помощи: «Жукова!»

И третья серия обрывается следующим образом – в дверях появляется маршал, он весь как Божия гроза, со словами:

– Здравия желаю, товарищи. Не ждали?

Немая сцена, ужас на лицах заговорщиков. Четвертая серия: начинается с того же, чем закончилась третья, в ответ Жукову Ворошилов вопит, пригибаясь к столу:

– Ага, сейчас нас еще танками будут давить.

Жуков:

– Ни один танк с места не сдвинется без моего приказа. А я твориться тут беззаконию не позволю.

Вот и конец «антипартийной группе». Молотов снимает пенсне и вздыхает: что ж, в такой ситуации…

Если вы помните, с одним из двух сценаристов – Екатериной Гудовой – мы с удовольствием беседовали. И я, конечно, спросил ее – а насчет Жукова вы откуда эту сцену взяли? Ее ответ: мы шли по стенограмме пленума, где Жуков громил антипартийную группу. Поэтому его сделали сторонником Хрущева и на Президиуме.

Ну, в общем, «не хватало остроты»…

Для остроты в фильме много чего перепутано, вот, например, Шепилов на Президиуме дает только очень краткие реплики. А на деле то была речь. Длинная, громовая. Причем не одна, выступал он минимум дважды (о чем речь пойдет в следующей главе – в конце концов, надо же разобраться, что он такого сказал).

А если без остроты сюжета? Если начать разбираться, как все было на самом деле? Тогда мы выясняем, что почти с самого начала Жуков сидел среди всех прочих. И Хрущева спасать никоим образом не собирался.

Возвращаясь к фильму – там еще есть отличная сцена разговора Жукова с Шепиловым, где маршал говорит, что Хрущева пока снимать нельзя. Чтобы не пришел к власти Молотов и прочие «сталинисты». Далее же он говорит, что Хрущев уйдет «раньше, чем ты думаешь» (да, они с Шепиловым были на «ты», хотя обращались по имени-отчеству, тогда это было почти нормой). Ну, и еще в телефильме Жуков в присутствии Хрущева сговаривается с Серовым насчет того, как созвать пленум, организовав доставку в Москву членов ЦК военными самолетами. Это, кстати, было – доставляли. Но было после Президиума.

А вот на самом Президиуме…

Шепилова много раз спрашивали в последние годы жизни насчет его взаимоотношений с Жуковым – хотя бы Владимир Карпов для своей книги «Полководец». И вот очередные записки на карточках:

«И не ждать Жукова, проводить без него (он был тогда на ученьях в Подмосковье). Но я внес предложение не проводить без Жукова и дождаться его приезда».

Да-да, речь о тех самых заседаниях Президиума. Шепилов внес такое предложение?

Так ведь не только это. Предложение, видимо, проигнорировали. И Шепилов, когда началась драка на Пленуме, вышел и позвонил Жукову насчет того, что он должен тут быть. Не Фурцева звонила. Это был Шепилов.

Почему? Потому что Шепилов отлично знал, что на самом деле думал Жуков.

Точно знал? Из интервью моего деда с историком Николаем Барсуковым, специалистом по тому периоду в жизни СССР: «Надо сказать, что в верхах я мало с кем был близок. Пожалуй, единственными такими людьми были вначале Хрущев, а потом Жуков».

Да-да, если у Шепилова и были «там» люди, которым он доверял после начавшегося похолодания с Хрущевым, так это именно Жуков. Да вот и Тихон Хренников подтверждает: дружил с Жуковым. По-настоящему.

Это, между прочим, была очень примечательная дружба. Потому что начиналась она с эпизода, очень типичного для Шепилова. Эпизод этот прошел сквозной нитью через две его встречи с Жуковым, первую и вторую, обе – на фронте.

Первая встреча с Жуковым произошла в ноябре 1941 года, в самые тяжелые дни битвы за Москву, Шепилов только что был назначен начальником политотдела 173-й стрелковой дивизии (бывшей 21-й дивизии народного ополчения Киевского района Москвы). Приехал вместе с командиром дивизии в штаб Западного фронта, которым командовал Жуков, просить пополнения дивизии москвичей людьми и оружием. Штаб помещался в Перхушкове.

Желаемое дивизия получила. А потом Жуков зачем-то произнес слова, которые так просто в те дни не говорились:

– Для некоторых командиров понятия чести, должно быть, не существует. Маршал одевается в крестьянскую дерюгу и в лаптях выходит из окружения. Какой позор. Запугали себя окружением. Так будем воевать – государство потеряем. Да, государство потеряем.

И кто бы мог подумать, что эта история с маршалом в лаптях всплывет и при второй встрече Шепилова и Жукова. Уже в совсем иной военной ситуации. Шепилов – член Военного Совета 4-й Гвардейской армии, армия выходит к Днепру. Вот в эти дни, 21 сентября 1943 года на ее командный пункт прибыл представитель Ставки маршал Жуков. Разрешать дикий скандал, который устроил… Дмитрий Шепилов.

Дальше цитируем: «После окончания тяжелых, но победоносных сражений за Сталинград моя армия была помыта, обмундирована, доукомплектована. Теперь мы имели первоклассное стрелковое оружие и мощную артиллерию. Боевые действия армии поддерживали крупные танковые и авиационные соединения.

Одна беда: командовать армией прислали совершенно неподходящего человека, с очень низкой общей культурой и малограмотного в военном отношении. По иронии судьбы это был тот самый маршал, переодевшийся в крестьянскую одежду и выходивший из окружения в лаптях, о котором нам говорил в студеную ночь в Перхушкове в 1941 году Г.К.Жуков. Это был Г.И.Кулик. Его разжаловали из маршалов в генерал-лейтенанты, некоторое время он обитал где-то в недрах военного министерства, а потом упросил Сталина дать ему возможность загладить свою вину на фронте.

И вот в нашей гвардейской армии, в которой в штабе, в корпусах, дивизиях, полках собрались по-настоящему образованные, грамотные в военном отношении, закаленные в боях офицеры и генералы, командующим оказался круглый невежда. Это был один из тех «конников» периода гражданской войны, который ни на вершок не продвинулся в своем развитии за целую историческую эпоху. По своему кругозору, уровню культуры и моральному облику это был старорежимный фельдфебель-держиморда. Он совершенно не понимал ни роли новейшей сложной боевой техники, ни искусства взаимодействия различных родов войск. Все командование Кулик сводил к крикам, брани и неизменным наставлениям: «Если кто не выполняет приказания – плеткой его в морду».

И вот такой держиморда, попав в нашу прославленную и великолепно дравшуюся армию, начал куролесить.

Армия вела наступательные бои с рубежа Ахтырка-Котельва-Опошня с задачей выхода к Днепру. Перед фронтом армии действовали сильная механизированная и танковая группировка, включавшая такие разбойничьи гитлеровские дивизии, как «Мертвая голова», «Великая Германия», «Гитлерюгенд» и другие. В разгар операции, когда нужно управлять боем, Г.Кулик мог бросить командный пункт, забраться куда-нибудь в роту, сесть за пулемет и вести огонь в сторону противника: «пусть дойдет до Ставки и Сталина, какой храбрец Кулик». Или самовольно, без приказа штаба фронта Кулик мог повернуть фланг армии не в заданном направлении, чтобы «поучаствовать» во взятии крупного города и тем прославиться.

Я вынужден был обратиться с рапортом в Военный Совет фронта о полном несоответствии Г.Кулика занимаемому посту».

И маршал Жуков, собравший нескольких командиров корпусов и дивизий, отстранил Кулика, передав его функции заместителю командующего. А потом от командования Кулик был отстранен уже решением Ставки.

Да это же Хрущев в миниатюре. И посмотрите, что Шепилов делает: в открытую, рискуя, письменно, в рапорте высказывает все, что о таком человеке думает. А спас Шепилова (точнее, его армию) от безграмотного самодура маршал Жуков, как бог из машины.

Вот он к нему как к богу и относился. Всю жизнь. Они общались – их кресла стояли рядом на сессиях Верховного Совета (оба были депутатами), да, собственно, мы ведь уже сказали выше это слово: они дружили.

Ну, а как же был в описываемые дни настроен маршал насчет соответствия Хрущева занимаемой должности? Опять из интервью Шепилова Барсукову:

«Весной 1957 года Жуков как-то сказал мне, что надо бы встретиться, поговорить: Хрущев забрал всю полноту власти, от коллегиальности ничего не осталось. Разговаривали мы на прогулке: дачи, квартиры, машины – все круглосуточно прослушивалось, и все это знали».

О чем разговаривали? А вот, из заметок на карточках: «В этот же день прогулка с Жуковым. “Хрущ зарывается. Серов правая рука; он весь в крови и грязи”».

Конечно, Серов. Вообще, есть ощущение, что для участников событий 1957 года свержение «нового Берии» было важнее свержения «нового Сталина».

Не то чтобы Жуков и Шепилов были согласны всегда и во всем:

«Именно с того времени (ноябрь 1941 под Москвой, где встретились) и до самой его смерти у нас сохранились теплые дружеские отношения, взаимные симпатии. Не сходились мы с ним лишь в одном – оценке Хрущева: я вначале был им очарован, а Жуков не мог простить ему развенчания Сталина».

(Это – из разрозненных заметок.)

А это очень интересная психологическая подробность: Жуков, как и множество людей своего времени, и в мыслях не держал, что репрессии не были преступлением; но пинать ногами мертвого Сталина – это другое дело. И особенно – если это делает Хрущев.

Что же на самом деле было на Президиуме? Здесь мы обращаемся к интервью в Архангельском, где проскальзывает буквально жемчужина для историка. Насчет записочки. Нет, не той, где Хрущев якобы требует: «Жукова!» Совсем другой записочки.

«Когда я пришел, все были уже в сборе, только еще не было Жукова. А с Жуковым мы обычно сидели рядом, у нас с ним были очень близкие отношения, он резко был настроен против Хрущева… Хрущев же в это время порочил армию, говоря: если бы майор стал свинарем, то тогда цены бы ему не было, раздули, мол, армию, для чего это нужно… Жуков возмущался, говорил, что Хрущев ничего не понимает. И вот я пришел, смотрю, нет только Жукова (он через пару минут появился)».

Вот-вот, появился через пару минут, Шепилов, повторим, звонил и беспокоился, чтобы Жуков обязательно был. И никаких эффектных «не ждали?». Далее идет описание бурных сцен на Президиуме, и —

«Еще важный эпизод. Когда разгорелись эти прения, Жуков тоже выступил критически. А потом Жуков толкает меня локтем и показывает свою записку Булганину. Дословно она была такая: Николай Александрович, предлагаю на этом обсуждение вопроса закончить. Объявить Хрущеву за нарушение принципа коллективности руководства строгий выговор и пока все оставить по-старому, а дальше посмотрим.

Корр. (то есть я):

– Почему же это важно?

Шепилов:

– А потому, что потом говорили, будто Жуков Хрущева спас, что он был за Хрущева, но все было не так.

Когда дело закончилось и я был выведен из состава ЦК и все прочее, как раз вижу Жукова. Говорю: Георгий Константинович, следующим будешь ты. Дело в том (мне об этом Микоян сказал), что Булганин – был он и остался счетоводом – эту записку Жукова показал Хрущеву, и тот простить такого не мог».

А что же тогда произошло буквально несколькими днями позже, уже на пленуме ЦК? Там был какой-то совсем другой Жуков? Получается, да.

Жуков на этом пленуме гремит, мечет стрелы – это, наверное, был его звездный час в политике. Жуков Неодолимый против кучки заговорщиков.

Вот он сообщает, что из озлобленных выступлений трех заговорщиков «и особенно Шепилова» видно, что к этому Президиуму они готовились задолго и тщательно. Они неплохо согласовали между собой роли, распределили их не только по форме, но и по содержанию.

Дальше он перебивает Шепилова, который пытается на пленуме что-то объяснить:

– Очистить руководство от таких людей.

Шепилов что-то снова старается сказать, но Жукова не переговорить:

– Очистить ЦК от этих людей.

А вот эта сцена и вообще великолепна. Говорит Каганович:

«– К этому могу добавить, что если говорить о трех – я, Молотов и Маленков, – то трудно определить, кто первый, кто второй, кто третий, – все проявили ту самую нетерпимую, непартийную активность, накачивали себя, преувеличивали и дошли до тех преступлений, которые совершили, о которых здесь говорили…

Жуков. Сговор был?

Каганович. Я вам сказал то, что думаю, что ничего за душой не скрыл и сказал честно.

Жуков. Сговор был?»

А что, сцена не хуже, чем придуманная сценаристами. Более того, сцена даже слишком хороша, особенно для политического самочувствия Жукова. Потому что в какой-то момент у многих, наверное, возник вопрос – а кто вообще главный на этом сборище?

Вот, например, очень громко прозвучавшая там тема сталинских лагерей и расстрелов. Это, между прочим, было куда сильнее, чем «закрытый» доклад Хрущева на 20-м съезде (если сложить вместе весь объем выступлений и реплик). Вдобавок на съезде зал потрясенно молчал, а тут совсем нет.

А поднял эту тему кто? Жуков. Это он сказал, что на 20-м съезде не были названы Маленков, Молотов и Каганович как главные виновники арестов и расстрелов партийных и советских кадров. И он же дальше высказал свою мысль: они должны были после съезда в индивидуальном порядке покаяться, а тогда ЦК решил бы, кого стоит и кого не стоит оставлять во главе партии и государства.

И Жуков начал рассказывать, как и кем составлялись списки на расстрел 38 679 человек, на 3167 человек… Говорил долго и подробно. Называл, где чья подпись. (Голоса в зале: «Палачи! Давайте ответ».)

И все бы хорошо, но дальше Жуков, как бы это сказать, увлекся: «Нужно сказать, что виноваты и другие товарищи… Я полагаю, товарищи, вы знаете, о ком идет речь, но вы знаете, что эти товарищи своей честной работой, прямотой заслужили, чтобы им доверял Центральный Комитет…»

Что такое? Так это Жуков тут решает, кто заслужил доверия? И решает в отношении «других товарищей», которых зовут… Всем ведь ясно, как зовут, вот Каганович, еще в тот момент не сломавшийся, наконец не выдерживает и – бросает реплику Хрущеву: «А вы разве не подписывали бумаги о расстреле по Украине?»

Хорошо, это товарищ Жуков немножко увлекся. Но всплывает, в самом начале пленума, и другая тема. Вот та самая, насчет танков.

Сценаристы эту грандиозную жуковскую фразу выловили именно из стенограммы пленума. Видимо, он ее и правда произносил, на Президиуме, хотя попробуй угадай, в какой ситуации она сказана. Но неважно в какой; важно, что была… Как-как, «ни один танк с места не сдвинется без моего приказа»?

Лучше бы он этого не говорил.

Шепилов очень часто ошибался – в людях (особенно друзьях) и оценках ситуаций. Но по части будущего для Жукова он оказался хорошим пророком.

После июньского пленума прошло всего 4 месяца. Министр обороны, спаситель Хрущева, всесильный маршал Жуков отправился с визитом в Югославию. А пока он путешествовал (перейдем к цитированию энциклопедий), 29 октября 1957 года пленум ЦК КПСС, посвященный улучшению партийно-политической работы в Советской Армии и Военно-Морском Флоте, постановил, что Г.К.Жуков «нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и правительства…». Этим же постановлением Жуков был выведен из состава Президиума ЦК и ЦК КПСС; кроме того, освобождён от должности министра обороны СССР.

И не вошел со словами «не ждали?». Он ведь, повторим, был в Югославии.

В марте 1958 года Жуков был отправлен в полную отставку. И оказался единственным маршалом СССР, который после отставки не был зачислен в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР, куда входили все видные полководцы-герои Великой Отечественной войны, по состоянию здоровья или по выслуге лет оставившие службу.

И только в 1964 году, с приходом к власти Брежнева, опала с Жукова была частично снята.

Вот такая грустная история. В чем там обвиняли Шепилова – что он посчитал расклад сил и голосов и… примкнул к тем, кого считал уже почти победителями? Чем Шепилов возмущался всю жизнь, считал непростительным оскорблением? А тем, что его обвинили в таком вот мелком и недостойном поведении.

Но так ведь Жуков как раз… Как, впрочем, и Фурцева, и Микоян, и еще многие в те дни…

А теперь самое удивительное.

В двух квартирах моего деда, в одной за другой, на самом видном месте, прямо на входе, за стеклами одного из множества уходящих к потолку книжных шкафов, стояла фотография. Стволы берез, два человека, увлеченно говорящие друг с другом, их лица… видно, что им приятен этот разговор.

Жуков и Шепилов.

Дед гордился этим снимком. Им восторгались все, кто приходил в этот дом. Заметим, мемуары, где Шепилов высказывает свою искреннюю нежность и почтение к «маршалу Победы», были написаны после того, как Жуков требовал «очистить руководство от таких людей».

Да ведь не только в мемуарах, а и в разговорах ни тени упрека в адрес Жукова я никогда не слышал от деда. Собственно, я и не подозревал, что Жуков мог вот так развернуться на все сто восемьдесят. Стенограмму пленума я прочитал только когда она вышла, через 6 лет после смерти Шепилова. А окончательно все понял, только когда писал эту книгу.

И сейчас мне кажется, что я спрашиваю у своего деда:

– И что, в те дни, и сегодня – вы не выскажете об этом человеке ни одного плохого слова? После того, что он тогда с вами сделал? Почему?

А он мне отвечает, с этой его грустной улыбкой:

– Потому что это Жуков. И потому, что он заплатил.

Неграмотный человек не может править государством

Читатель, возможно, заметил, с каким садо-мазохистским терпением я оттягивал разговор о том, что же, собственно, такого сказал Дмитрий Шепилов на заседании Президиума ЦК. А он сказал нечто важное, вызвавшее ярость Хрущева – и сделавшее Шепилова популярным политиком без должности, да даже и звездой, буквально до конца его дней, и это в стране, где информационные механизмы отсутствовали.

Это самое «нечто важное» имеет афористичную ясность: он сказал, что неграмотный человек не может править государством.

Его афоризм – внутренний стержень всей книги, которую вы сейчас держите в руках; это кристаллизованное политическое наследие Дмитрия Шепилова, нечто такое, когда спрашиваешь: а чем замечателен Шепилов? Ответ: а это тот, кто сказал: «неграмотный человек…», ну и так далее.

Вопрос номер один – что эти слова на самом деле означают, сколько в них скрытых смыслов; ответ на него настолько непрост, что мы подберемся к нему только в конце книги.

Но есть и вопрос номер два – а действительно ли Дмитрий Шепилов произнес именно эти слова. Мировая история полна случаев, когда замечательные персонажи если и говорили что-то похожее на то, что им приписывают, то не совсем то. И не совсем тогда, а в лучшем случае позже, в письмах и разговорах.

Тем более интересно, что такие афоризмы все-таки рано или поздно возникают в общественной мысли, оказываются кому-то очень нужны и важны.

Итак – сказал или нет?

Я помню, как, еще будучи школьником, задавал своему деду вопрос: что же вы такого ужасного тогда сделали? И он отвечал мне: а я сказал, что неграмотный человек…

Ну, а его друзья и подавно это подтверждали. И друзья друзей.

Вот только – если я правильно помню – он в нашем разговоре еще добавил одно существенное слово: «фактически сказал».

Хорошо, когда речи произносятся под запись, например на уже давно изобретенную в ту эпоху кинокамеру. Но сверхсекретное по определению побоище в самой верхушке… Михаил Суслов, открывая сразу после битвы на Президиуме июньский пленум, четко сказал: стенограммы заседания Президиума не велось.

Так что перед нами в любом случае типичный случай изустного предания.

Давайте с ним разбираться.

Не то чтобы этого уже не пытались сделать. Как ни странно, лучше всего получилось у американца, Уильяма Таубмена, в его вышедшей в 2003 году книге – William Taubman. Khrushchev: The Man and His Era. – W.W.Norton & Company, 2003. У нас она опубликована в серии ЖЗЛ в 2008 году.

«Лучше всего» – не значит «идеально», с автором можно о многом спорить. Хотя вот истинная роль Жукова на том заседании у Таубмена отражена довольно ясно, как и многое другое. Но – фактически ничего нет о том, что же сказал тогда Шепилов.

Получается, что до сего дня наиболее полным и известным источником по этому вопросу можно было считать уже цитировавшееся интервью в Архангельском:

«Я выступил действительно резко. Начал я так: советский народ и наша партия заплатили большой кровью за культ личности. И вот прошло время, и мы снова оказались перед фактом нового, формирующегося культа. Хрущев надел валенки Сталина и начал в них топать, осваивать их и так далее. Он – знаток всех вопросов, он докладчик на пленумах и прочее по всем вопросам, промышленность ли, сельское хозяйство, международные дела, идеология – все решает он. Причем неграмотно, неправильно.

Вот тут Хрущев бросил мне реплику: сколько лет вы учились? Я отвечаю: я очень дорого народу стоил. Я закончил десятилетку, четыре курса университета, аграрный институт (Красной профессуры)»… И дальше в интервью были слова Хрущева в ответ: «а я – у попа, за мешок картошки». Иногда Шепилов насчет попа перефразировал, говорил, что Хрущев отбивался от критики так: учтите, что я никогда и ничему не учился.

Но продолжаем цитировать интервью:

«Я еще сказал, что… (по множеству вопросов) я говорил с Никитой Сергеевичем, пытался убеждать, ничего не вышло, ничего не воспринимается, а дела идут все хуже.

И я начал перечислять один вопрос за другим. Может быть, чересчур темпераментно.

Коснулся я еще одной темы. Очень большую роль в этом деле Серов сыграл, это подлый, гнусный тип, один из заместителей Берии раньше – он стал председателем КГБ. И стал фаворитом Хрущева».

(Дальше рассказывается, как на Президиуме, как только Шепилов упомянул насчет прослушивания телефонов у высшего руководства, раздались голоса: и у меня прослушивают, и у меня… И, по его словам, до чего же дошло дело с коллективностью руководства, два секретаря ЦК – он и Фурцева – боятся друг с другом поговорить.)

Наконец, еще одна фраза, когда он описывает всю ситуацию на том заседании: «это был какой-то взрыв».

Как видим, того самого афоризма тут нет. Интересно.

Я не первый, кто пытается свести позицию Шепилова на том заседании к краткой формуле. Из статьи Наумова: «Шепилов… видел только одну сторону развивающегося процесса: в партии никто не должен, занимая высокий пост, командовать остальными. И он со всей силой своей убежденности боролся за сохранение достигнутой договоренности, твердо веря, что именно это приведет к коренным переменам в партии, к десталинизации страны».

Так это ведь – не совсем о грамотности?

Но вот передо мной шепиловский архив. И я вижу, как раз за разом мой дед сам пытается вспомнить и записать, что же он тогда сказал. Причем сказал не один раз; выступал он на Президиуме, оказывается, минимум дважды, не говоря о том, что там иногда стоял крик, все перебивали друг друга. И что-то, естественно, все при этом говорили – одновременно.

Вот эти записки, во многом повторяющие одна другую, а в чем-то отличающиеся. Но давайте уж потерпим эти повторы; даю заметки такими, какие есть, иногда пытаясь расшифровывать.

«Он – лучший знаток по всем внутренним и международным вопросам.

Грубо попирается коллективность.

Хр. внес во всю нашу государственную, партийную и общую жизнь трактирные нравы.

Нетерпим к критике, сейчас же репрессии. Тевосян».

(Про Тевосяна в мемуарах довольно подробно: это о кадровой политике Хрущева, как уважаемый министр мог быть выброшен с должности за одно неосторожное слово.)

«Слежка за членами Президиума и секретарями.

Итог: у Хрущева много энергии, инициативы, может сделать много хорошего, если будет коллективное руководство. Если этого не будет – навлечет большие бедствия».

Еще одна расшифровка по памяти:

«Я доносов не писал.

Специалист по всем вопросам – пром., с.х., химия, искусство.

Неграмотен – “азнакомица”».

(Это любимый шепиловский пример, перекочевавший во множество статей и книг, – насчет того, как Хрущев владел лексикой и правописанием.)

«Навлечет величайшие бедствия, если не будет коллективного руководства.

Предложение: министром с.х.

Хрущев: вы самый тяжкий удар мне нанесли».

И еще:

«Партия и страна большой кровью заплатили за культ Сталина. Не ликвидированы все последствия – новый претендент на единоличное управительство.

Бесцеремонно распихивая всех локтями и ногами, Хр. хочет один управлять всеми делами в партии и государстве. Он – единственный знаток и докладчик по всем вопросам промышленности и с. х-ва. Строительства. Международным делам. Литература. Искусство.

Обезличиваются и принижаются – правительство, Верховный Совет. Партийные и (нрзб) организации.

По всем вопросам указания может давать только Хр. Он всех критикует. Он всех поучает. Откуда такие претензии у малограмотного человека?

Коллективность в руководстве растоптана, и это чревато тягчайшими последствиями.

Освободить, министром с. хоз-ва, сохранив в составе пб. (Президиума, конечно).

Опасно для судеб государства – интимная близость Хр. и Серова. Освободить. Патоличев.

Немедленно – Пленум ЦК.

В среду 19 июня начались заседания Пленума. Я выступал в четверг 20 и пятницу 21».

(Были еще упоминания того, как виделось выступление Шепилова глазами Кагановича. Оказывается, Шепилов, тогда – секретарь ЦК, говорил еще и о том, как Хрущев превратил Секретариат в орган, действующий независимо от Президиума. Но это – частности.)

А вот эта записка, судя по качеству бумаги и почерку, вообще делалась в конце 50-х, то есть она самая ранняя из всех:

«– Хр. все делает по наитию, экспромтом. Непродуманные прожекты. Расплачиваемся миллиардами.

– Хр. совершенно нетерпим к критике, малейшее несогласие с ним – расправа.

– Потеряна всякая ответственность за слово: безответственно выступает со всякими посулами, обещаниями, что подрывает доверие к партии.

– Нередко выступает в нетрезвом виде, особенно отталкивающе – встреча с интеллигенцией 19 мая.

– Хр. внес в нашу госуд. и парт. жизнь купеческо-кабацкие нравы: на каждом заседании Президиума стоит разухабистая брань, оскорбления членов Президиума, унижение человеческого достоинства. Особенно Молотова и Ворошилова.

Почему они позволяют эту брань?

Все видят: Хрущев давно взял курс на отсечение ряда членов Президиума от руководства.

– Взяв курс на утверждение системы своей личной власти, Хр. начал возрождать в руководстве нравы, сурово осужденные ХХ съездом, – использование в своих целях органов КГБ.

– Интимная близость Хр. и Серова. Подхалимская позиция Серова.

– Подслушивание Серовым по указу Хр. телефонных разговоров членов Президиума и секретарей ЦК.

– Слежка за членами Президиума.

(Голоса почти всех: «За мной следят», «Меня подслушивают».)

(Булг.: во время поездки в Финляндию Серов перерыл весь двор с телефонными кабелями.)

– Я рассказал о предупреждении Фурцевой: «Отойдем от телефона»… (Фурцева: «Ложь!») Какое же положение в руководящем ядре, если два секретаря ЦК, думающие о благе партии, не преследующие никаких групповых или фракционных целей, не могут без опаски поговорить между собой?!»

Как видим, уже можно при желании составить примерный текст этого выступления или двух выступлений. Про неграмотность там очень даже есть. Но в виде афоризма – нет.

А вот осень 1964 года, Хрущева снимают, Шепилов пишет обращение в Президиум (оно было отправлено 7 декабря 1964 г., черновиков этого жизненно важного для него документа несколько, но выбран был, видимо, вот этот вариант, самый простой и короткий):

«Впрочем, дело не только во мне. Вся хрущевщина, искоренению которой положил начало Октябрьский Пленум ЦК 1964 года, покоилась на лжи, грубости, произволе и беззакониях».

И далее:

«Но я прошу Президиум ЦК верить, что в июньские дни 1957 года у меня не было иных побуждений, кроме как высказать свою тревогу и свои соображения: как предотвратить формирование такого глубоко аморального и пагубного для партии явления, как хрущевщина, после того как страна большой кровью оплатила культ Сталина и еще не успела искоренить до конца его последствия».

Как видим, и само выступление, и краткое обобщение его смысла шепиловской же рукой выглядят одинаково: он выступал прежде всего против возрождения сталинизма.

Но есть еще одна сторона этой истории, заслуживающая внимания. Важно было не только то, что он сказал. Важно – как.

Помните его фразу – «это был взрыв»? И насчет того, что он выступал «чересчур темпераментно»?

А вот 22 июня, первый день пленума. Собравшихся членов ЦК информирует о том, что было накануне, Суслов – может быть, и не композитор, но дирижер всего мероприятия. Рассказывает долго, в деталях. Вопрос из зала – а что Шепилов? Ответ Суслова: из самых рьяных выступавших. (Голоса в зале: карьерист! Провокационное выступление!) Суслов добавляет красок: «Шепилов кричал с места неистово».

Он, конечно, не совсем кричал. Не забудем, что речь идет о профессоре с большим опытом преподавания в эпоху, когда микрофоны были еще не везде. И эффект от этого гремящего, хорошо поставленного, умеющего делать драматические паузы голоса был всегда мощным. Особенно – если происходит «взрыв».

Между прочим, по воспоминаниям Хренникова, Шепилов очень жалел о случившемся. «Сам не пойму, как это произошло, что вдруг толкнуло меня на то, чтобы я высказал свое отношение к Хрущеву, совсем не связанное с тем, о чем там говорилось».

«Не связанное»? Может быть, дело в том, что столь ясно сформулировать тезис «Хрущев – новый Сталин» прочие товарищи не пытались? Формулировать – это было по части Шепилова, прочие могли иметь то же самое в виду, но ведь разговор шел среди «своих», которым и так все было ясно.

А насчет того, что и сам Шепилов не понимал, что на него нашло, – а чего же тут не понимать. Помните рассказ о том, как он пошел против командующего его армией, бывшего маршала Кулика? Хотя какой там Кулик. Были точно такие случаи и пострашнее. Причем в тех же самых стенах – я уже говорил, что Президиум заседал в бывшем кабинете Сталина?

Здесь давайте вспомним историю, которая в 90-е публиковалась очень широко, включена в шепиловские мемуары – насчет того, как он фактически орал на Сталина. Дело было на заседании Политбюро 22 марта 1949 года, когда рассматривался вопрос о присуждении Сталинских премий в области науки. Зашла речь о присуждении Сталинской премии 1-й степени академику Т.Д.Лысенко за его книгу «Агробиология».

Нашим читателям не надо объяснять, какую роль сыграл полуграмотный агроном Лысенко в разгроме нашей генетики? Не надо. Можно, впрочем, добавить деталь, которая часто ускользает от внимания, а вот Шепилов ее очень даже четко обозначает:

«Т.Д.Лысенко начинал свою деятельность агронома-новатора на Украине, сначала в Уманской школе садоводства, затем в белоцерковской селекционной станции и Одесском селекционно-генетическом институте. Н.Хрущевым он был поддержан и разрекламирован. Хрущев слыл знатоком сельского хозяйства на Украине. С его слов и рекомендаций составил, по-видимому, свое суждение о Лысенко и Сталин… И так продолжалось вплоть до падения Хрущева, когда постепенно, со скрипом, при сопротивлении заскорузлых чиновников, начало выявляться истинное лицо и опустошительные последствия лысенковщины».

Итак, что же было на том заседании у Сталина? Сюжет сложный, но давайте постараемся… В скандале центральной фигурой оказался Юрий Жданов, сын Андрея Жданова, тогда – одного из очевидных наследников Сталина. А Юрий и Дмитрий Шепилов были друзьями, настоящими и большими.

Далее было вот что:

«…И я всем существом моим жаждал конца лысенковщины, дискредитировавшей и нашу науку, и мою Отчизну. Вот почему я без колебаний поддержал намерение Ю.Жданова выступить с критикой Лысенко на семинаре лекторов.

Программу семинара я доложил М.Суслову как начальнику Агитпропа.

Доклад Ю.Жданова состоялся. Все изложено было с большим тактом. Критика Лысенко велась в строго научном плане. Доклад встречен был на семинаре с большим сочувствием.

На следующий день мне позвонил Г.Маленков:

– Я прошу прислать мне стенограмму доклада Юрия Жданова на семинаре лекторов.

Я сказал Маленкову, что стенограмма будет через несколько дней: надо расшифровать, затем автор должен выправить ее.

Маленков:

– Я звоню не только от своего имени. Я хочу, чтобы вы поняли, что стенограмма должна быть прислана немедленно и без всякой правки.

Я зашел к А.А.Жданову и сказал ему о звонке. Андрей Александрович был очень озабочен:

– Маленков достаточно вышколенный человек. Он не звонил бы вам, не имея на то поручение Хозяина. Пошлите стенограмму. Но как вы могли разрешить такой доклад, не посоветовавшись со мной? Мне было бы грех жаловаться на Юрия. Он воспитанный человек и очень почтителен дома, в семье. Но страшно увлекающийся, романтик. Он ни слова не сказал мне о предстоящей лекции. Действовал от чувства. А как вы, зрелый политработник, не оценили, к чему может повести такой доклад?

– Андрей Александрович, но ведь надо же кончать со всем этим позором. Ведь негодуют все ученые. Сельскому хозяйству наносится огромный урон. С лысенковской абракадаброй мы же становимся посмешищем среди истинных ученых всего мира, в том числе дружественно к нам настроенных…

Жданов:

– Ах вы, наивная душа. Что вы мне-то доказываете? Я вижу, что вы не научились оставаться на почве реальности…

На следующий вечер А.Жданова, М.Суслова, меня и Ю.Жданова вызвали на заседание Политбюро в кабинет Сталина. Заседание началось с вопроса о докладе Ю.Жданова на семинаре лекторов. Сталин был хмур. Как я понял из последующего, в руках он держал стенограмму ждановского доклада.

– Все прочитали доклад Жданова, молодого Жданова?

Голоса:

– Прочитали.

Сталин:

– Это неслыханное дело. Без ведома ЦК поставили на сборе лекторов доклад молодого Жданова. Разделали под орех Лысенко. На каком основании? Кто разрешил?

Все молчали. Мне казалось, что ответ на этот вопрос должен дать Суслов, как начальник Управления, которому я письменно доложил о всей программе семинара. Но он молчал. Молчание становилось тягостным и невыносимым. Тогда поднялся со стула я и сказал:

– Я разрешил, товарищ Сталин.

В комнате повисла свинцовая тишина. Сталин круто остановился против меня, и я встретился с его испытующим тяжелым взглядом.

– На каком основании? Вы что, не знаете, что на Лысенко держится все наше сельское хозяйство?

В какие-то доли секунды у меня в мозгу пронеслись картины прихода ко мне многих ученых, стариков-селекционеров с жалобами на свою затравленность лысенковской камарильей. Я вспомнил делавшиеся мне многочисленные сообщения о дутом характере лысенковских “великих открытий” и достижений.

И я сказал:

– Товарищ Сталин, вам неправильно докладывали о работах Лысенко. Я недавно назначен в Агитпроп. Но за эти месяцы ко мне приходили наши выдающиеся ученые-селекционеры. Их сортами засеваются десятки миллионов гектаров пшеницы, ржи, клевера, гречихи. Но все они заклеймены Лысенко и его сподвижниками кличками “вейсманисты”, “морганисты”, “антимичуринцы”.

Ученые не могли назвать мне ни одного нового сорта, действительно выведенного Лысенко, ни одной крупной научной рекомендации, поднимающей наше земледелие. Я готов понести любое наказание. Но я убедительно прошу поручить специальной комиссии разобраться с работами Лысенко. Без высшей комиссии из ЦК никто не осмелится решить это дело правильно.

Я выпалил все это на едином дыхании. Громко. С горячей взволнованностью».

Ну, вот вам и точное описание того, что «произошло» с Шепиловым и на Президиуме в июне 1957-го. С поправкой на то, что Хрущев, конечно, был не страшнее Сталина. А тогда, в 1949-м, Шепилов, войдя в ярость, даже не успел испугаться. Впрочем, длилось это его состояние недолго. Продолжаем цитировать:

«В этом кабинете обычно никто не произносил речей. По самым сложным вопросам здесь все говорилось очень лаконично: «да», «нет», «правильно», «принять», «поручить разобраться».

Кроме того, в этом кабинете обычно не говорили громко. Очень тихо, глухим голосом говорил сам Сталин. Другие не выходили из этого тона. А у меня получился какой-то крик наболевшей души.

Все молчали…

Сталин подошел к своему столу, взял папиросу, оторвал курку от мундштука и вытряс табак в трубку. Он проделал это и с другой папиросой. Раскурил трубку и медленно прошелся вдоль стола заседаний. Опять взглянул на меня долгим взглядом. Затем он произнес очень тихо, но мне послышались в его тоне зловещие ноты:

– Нет, этого так оставить нельзя. Надо поручить специальной комиссии ЦК разобраться с делом. Надо примерно наказать виновных. Не Юрия Жданова, он еще молодой и неопытный. Наказать надо «отцов»: Жданова (он показал мундштуком трубки на Андрея Александровича) и Шепилова. Надо составить развернутое решение ЦК. Собрать ученых и разъяснить им все. Надо поддержать Лысенко и развенчать как следует наших доморощенных морганистов.

Надо запретить Агитпропу так своевольничать. Кто дал право самостоятельно решать такие вопросы? Кстати, кто у нас Агитпроп?

М.Суслов, поднявшись со стула:

– Я, товарищ Сталин.

Сталин:

– А чего же вы молчите? Вы разрешали ставить такой доклад?

– Нет, не разрешал. Я не занимался этим вопросом. Я был занят другими делами.

Сталин:

– Бросьте вы, мы все заняты многими другими делами. А порученное дело ведем и отвечаем за него…»

Карма – она существует. Как же все в жизни Шепилова повторялось, раз за разом. Мы еще не раз вернемся к этим «взрывам» и «крикам наболевшей души», к тому, что чаще всего Шепилов в таких ситуациях защищал не себя, а кого-то другого. А спасал его бог из машины.

В прошлой главе – Жуков, в данном случае – Сталин. Во-первых, в тот раз Шепилова он не наказал. Во-вторых, он его, скажем так, заметил – и удивился: давно не видел человека, кто гремит и грохочет, критикуя его самого. В третьих… неожиданно возникшие из этого весьма своеобразные отношения Сталина и Шепилова – отдельный разговор.

Итак, у нас теперь на руках почти вся картина того, что и как сказал Шепилов на заседании Президиума в июне 1957 года. Афоризм насчет «неграмотного человека» как был, так и остается под вопросом.

Но если он такого не говорил, то, значит, ему это приписали. И уже даже по прочитанным главам видно, что как минимум было кому приписывать.

Мы еще к этому вернемся; но пока что у нас – июнь 1957 года, и нашему герою предстоят события на грани ужаса и абсурда, выходящие за любые вообразимые рамки. События, которые, конечно, в разных книгах о Шепилове упоминаются, но всю картину их видишь только по его архиву, где они документированы с какой-то чудовищной точностью.

Книга вторая

От падения до заката

«Никита Сергеевич!»

Если одним словом описать то, что произошло с Шепиловым сразу после пленума, где он довольно неплохо держался, то это слово – свалился. Причем в двух смыслах.

Во-первых, в моральном.

Дело не в том, что он не сразу понял, что с ним произошло (замедленная реакция в таких случаях неизбежна). А в том, что в какой-то момент после пленума он поверил. Поверил в то, что совершил преступление.

Здесь мы не в первый и не в последний раз вторгаемся в образ мысли людей эпохи, до которой вроде бы и рукой подать, но на самом деле для нас, сегодняшних, это такой привет с Марса. Да-да, я опять про ту самую жуткую штуку – фракционность. На пленуме-то Шепилов искренне недоумевал – какая, к черту, фракционность, когда фактически все высшее руководство в открытую говорило о том, что Хрущев не годится для высших постов в государстве, потому что несет дичь (в словах и делах)? Но после пленума, когда за человеком закрываются одна за другой двери…

Он поверил!

Вот покаянное письмо, точнее – черновик такового, помеченный 27 августа 1957 года и еще словами – «Боткинская больница».

«Никита Сергеевич!»

Стоп, что же это? Разве так обращается рядовой гражданин и член партии к лидеру страны и той же партии? Что это за «Никита Сергеевич» такой, где здесь «уважаемый» и все прочее?

Но это, повторим в очередной раз, Шепилов еще не успел понять, что произошло. Он все еще разговаривает с равным себе. С товарищем по партии и руководству. И пишет ему:

«Уже 58 дней как я прикован к палате Боткинской больницы.

Я очень сожалею, что в день собрания в коллективе ЦК об итогах июньского Пленума я был увезен скорой помощью в больницу и не мог, как подобает коммунисту, выступить на этом собрании, а также что, в силу очередного и тяжелого обострения… я был лишен возможности сразу приступить к работе.

Что пережил и переживаю я за эти часы, дни и недели – можно понять без слов. Не приведи бог кому-либо испытать такое!»

К какой работе он должен приступать? Какое собрание коммунистов?

О работе мы еще скажем. Насчет собрания же – это были такие люди, члены КПСС. Им полагалось в подобных ситуациях прийти на собрание своей парторганизации и покаяться. Не мог член КПСС, после того как съезд или там пленум принимает какое-то решение, с ним не соглашаться и не «разделять». Тогда следовало сначала положить на стол партбилет. А это хуже, чем умереть (умереть, по крайней мере, можно было коммунистом). Член КПСС обязан признавать на этом и каждом последующем собрании, что был осужден правильно. Вот мы и читаем в письме Хрущеву:

«Несмотря на всю тяжесть понесенного наказания я глубоко осознал и безоговорочно принимаю и существо, и организационные меры, принятые Пленумом. И нет в моей душе на этот счет обид, так как только партия, наша великая ленинская партия, может воплощать высшую мудрость и высшую справедливость…»

Здесь – и далее – у нас будет часто возникать вопрос об искренности. Может, Шепилов боится, что с ним что-то сделают, и поэтому…

Но чего же ему бояться – решения пленумом уже приняты, дальше его направят на какую-то работу, и там он загладит вину. Уже все с ним сделали, хуже не будет.

Ну, это он в тот момент так думал – что впереди только тяжелый искупающий труд и больше никаких неприятностей. Но не будем забегать вперед. Мы – о том, что он мог бы и не писать, но писал, потому что искренне в тот момент так думал:

«Перебирая весь свой жизненный путь, я не могу не высказать следующего:…я не должен был быть в какой бы то ни было мере причастным к любой фракционности. Я не продумал и не оценил всех возможных последствий и всей опасности групповщины и логики фракционной борьбы. В этом моя тяжелая ошибка и в этом моя вина.

У меня, как и у всякого большевика, есть единственный путь жизни – вместе с партией, в ее рядах, пусть на рядовой работе, но только вместе с партией… И никакого другого пути нет и быть не может.

Я сделаю все, что должен сделать (и главное – доказать это трудом своим) коммунист, готовый честно и безоговорочно выполнять решения Пленума, решения ХХ съезда партии.

Д.Шепилов».

Далее же – какой-то попросту кафкианский изгиб стиля, который свидетельствует, в каком состоянии Шепилов в тот момент находился:

«P.S. Я созвонился с Вашим Секретариатом об отсылке письма 24. 8. Но очередной приступ болезни снова приковал меня к койке. Конечно, меня не может не тяготить мысль, что в такое нужное для работы время у меня с особой остротой проявились мои трудные и практически неизлечимые недуги. Но я постараюсь это преодолеть.

Сегодня передали по радио об успешном испытании нашей межконтинентальной баллистической ракеты. Какое великое дело сделано нашими учеными и военными для нашей Родины, для дела безопасности!

Д.Ш.»

Но это – смотри выше – только первый смысл слова «свалился», моральный. А второй вы, конечно, не могли не заметить.

58 дней в больнице? Приступ болезни?

История такая: как формулировала лечащий врач Шепилова в те дни (и его друг после этого на всю жизнь) Эмма Рыжова, в Боткинскую он попал в «состоянии крайне подавленном», с обострившейся язвой – и вот тут ему поставили новый диагноз. Вроде бы сам по себе не такой и страшный: камни в желчном пузыре.

В свои 52 года (речь о 1957-м) Дмитрий Шепилов выглядел и казался человеком непобедимого здоровья, способным работать без сна и выходных (так и работал). Однако язва у него была с 1928-го года, с его работы в Якутии или скорее в Смоленске (о последнем речь еще зайдет). Что еще было? Вот «медицинская» папка из его архива, выписка от 25.06.1938. Диагноз: 2-сторонн. дисс. туб. легких. Заключение – крайне нуждается в курортном лечении. (Больше этот самый «туб. легких» в его жизни не возникал.) И еще – с 4 сентября 1946 находился на излечении в Центральном клиническом санатории им. Фабрициуса в Сочи с диагнозом – миокардиодистрофия, невроз, утомление (в мемуарах об этом кратко упоминается: дико нервная обстановка борьбы за сталинское наследие, 41-летний Шепилов падает в коридоре без сознания, доработался).

Но, вроде бы, и все. Есть еще справка от какого-то года в 50-х (дата размыта) – обострение хронического маргинального периодонтита.

Хотя можно было бы заметить, что язва его беспокоила, он ее периодически подлечивал, в отпуск ездил в Карловы Вары или Железноводск. Но – это тогда было то ли нормой, то ли модой – отмахивался от болезней. И в целом, с учетом того, что всю войну провел на фронте (в том числе в качестве рядового ополченца), перед нами человек редкой силы и живучести.

Но любые силы когда-то кончаются. Вот справка из Клинической ордена Ленина больницы им. С.П.Боткина насчет того, что с 4 июля до 9 ноября 1957 года он находился там по поводу язвенной болезни 12-перстной кишки, перидуаденита, сопутствующего гастрита и – как уже сказано – желчно-каменной болезни. По заключению профессоров-специалистов (следует длинный список таковых) «б-ной» в настоящее время нуждается в продолжении лечения в санаторных условиях в Железноводске, после чего может быть решен вопрос об оперативном вмешательстве по поводу желчно-каменной болезни.

Итого четыре с лишним месяца в больнице! Между прочим, Шепилов там вдобавок бросил курить. А это жуткий удар по организму. Или результат такого удара (испуг, например).

Но вот самое главное: если эти строчки читает медик, то таковому уже понятна сложность ситуации. Оперативное лечение не любит язву, язва имеет привычку устраивать кровотечение во время операции. Не каждый хирург возьмет на операцию человека с язвой, по крайней мере открывшейся. Язва же – это, в том числе, нервы.

А тут Дмитрий Шепилов лежит (правда, в отдельной палате) на втором этаже старых боткинских корпусов, во дворе стоит репродуктор, то и дело вновь и вновь передающий речь Хрущева об антипартийной группе. Снизу вдобавок доносится голос «неизвестной женщины» (ненормальная? кем-то подосланная?): «Дмитрий Трофимович, вас отравят, вас уничтожат в больнице».

Понятно, что в такой обстановке человеку, тем более всю жизнь считавшему себя образцовым коммунистом, как-то проще поверить, что у этих Маленкова, Кагановича и Молотова (да и всех прочих) была все-таки фракция – а Шепилов и не знал, что она, оказывается, вот такая.

И вот он пишет письма Хрущеву (сколько – не знаю) и – рвется образцовым трудом загладить вину, хочет, чтобы его послали на настоящую, тяжелую, невозможную работу. Как уже сказано, это были такие люди – члены КПСС, им было положено таким образом себя вести в подобных ситуациях. Хотя далеко не все воспринимали это так серьезно, как Шепилов.

После двух месяцев лечения Эмма с трудом отправила его в подмосковный санаторий, язва там все-таки зарубцевалась. А назначение, пока он болел, состоялось. Во Фрунзе, Киргизия, ныне Бишкек.

Формально в ссылку Шепилова, как члена-корреспондента Академии Наук, эта самая академия и отправила, согласно документу № 552427 от 2 ноября: «в распоряжение Президиума АН Киргизской ССР для использования на работе в качестве директора Института экономики». Подпись: вице-президент АН академик К.В.Островитянов (кстати, соавтор Шепилова по учебнику политэкономии, за который мой дед, собственно, и был избран членкором).

В Киргизии язва открылась заново и никаким образом не закрывалась. Но об этом чуть позже.

Что Шепилов делал и что смог сделать в Киргизии? Прежде всего, создать себе массу новых неприятностей. В том числе потому, что слишком старался, в очередной раз, быть образцом во всем, работать, не жалея сил.

Начнем вот с чего: этот самый Институт экономики он по сути создал. Потому что до того он существовал только на бумаге.

Как положено в бюрократической системе, Шепилов отчитывался. Вот один из таких отчетов, за 1958 год (в качестве академика он шлет его, как положено, в бюро отделения экономических, философских и правовых наук АН СССР). Получается такая картина: для начала «отредактированы и сданы в печать 6 работ института». За год.

Работы – это книги. Тут добавим информацию из другого документа – письма в ЦК КПСС, – что за все прежние времена своего полусуществования институт сдал 2 брошюры.

Далее: принимал участие в 4 районных экономических конференциях, выступал там, готовил доклады. Участвовал во 2-й Среднеазиатской конференции энергетиков и экономистов в Ташкенте, собраниях Академии наук СССР. Работал с 4 аспирантами в Киргизии.

(Тут надо снова пояснить – это только он сам с ними работал, а институт всего набрал 20 аспирантов, впервые в своей истории.)

Еще участвовал в заседаниях Госплана республики по рассмотрению перспективного плана на 7 лет. Далее, с начала 1958 года сам Шепилов приступил к разработке собственной монографии – «Общая теория социалистического расширенного воспроизводства». Кроме того, по плану работ института он взял на себя тему «Вопросы рационального использования трудовых ресурсов» Киргизии. Сделал 63 статистические таблицы, после чего к концу года можно было приступать к составлению баланса трудовых ресурсов Киргизии.

И еще одно – насчет стиля шепиловского руководства. Думаете, институт – это когда люди сидят за столом и шуршат бумагами? А вот нет, и директор должен быть первым во всем и подавать пример, вот какой: «Чтобы заниматься экономической наукой конкретно, я ознакомился с работой многих десятков шахт, рудников, заводов, фабрик, совхозов, колхозов г. Фрунзе, Ошской, Джалал-Абадской, Иссык-Кульской, Фрунзенской областей».

Это – за год.

Однако с 26 августа 1958 Шепилова понизили до зам. директора. И он продолжал делать все то же самое, просто за меньшую зарплату.

В чем он провинился? Версии разные.

Одна содержится в статье Алексея Чичкина из электронной газеты «Файл-РФ – последние новости дня в России». Называется – «Экономисты милостью Божьей: Дмитрий Шепилов».

Дальше – длинная цитата:

«Под руководством Шепилова в институте был разработан долгосрочный межотраслевой баланс (МОБ) для всех республик Средней Азии. В документе отмечалось, что начавшееся с конца 1950-х углубление перекосов в экономике региона и его ориентация в основном на сырьевые отрасли (прежде всего – на хлопководство) приведут к росту дотаций из центра, усилению социально-политической напряженности, а в дальнейшем – к политическим последствиям. Вполне вероятен выход региона из-под контроля руководства СССР и общесоюзных структур. Отмечалась опасность антинаучных, пагубных методов использования вод и рыборесурсов как озера Балхаш, Аральского моря, так и впадающих в эти бассейны рек (Или, Сырдарьи, Амударьи). Этим прогнозам суждено было сбыться.

В МОБе был детально просчитан рост дефицита воды на период до 1985 года включительно. Отмечалось, что он может вынудить РСФСР стать своего рода донором Средней Азии. И этот прогноз подтвердился в середине 1980-х. Власти Казахстана и Узбекистана периодически просят Россию вернуться к проектам переброски стока Иртыша или Оби в среднеазиатский регион…

Похоже, эти исследования стали последней каплей, переполнившей чашу терпения “верхов” в отношении Шепилова».

Честно скажу: я не знаю, как отнестись к исследованию Чичкина, кроме того, что оно хотя бы есть, а другие на эту, киргизскую тему мне незнакомы (да попросту, наверное, их нет). Вообще-то мне кажется, что в этих – и в других, не цитируемых мною абзацах статьи – налицо не только неточности, но и (пусть приятный мне) явный перекос в сторону похвал в адрес Шепилова, что видно и из названия.

Но тем не менее, что касается чересчур жестких, но точных прогнозов – почему бы и нет. Да, он мог это сделать. Потому что работать умел и любил.

Вдобавок работой он спасался от неприятных мыслей. Замечательный человек, киргизский ученый Мохаммед Сушанло в книге воспоминаний о Шепилове говорил о том, как тот ходил вечерами на вокзал и смотрел вслед уходившему поезду в Москву, а его младшие коллеги сопровождали его туда и обратно (но незаметно), опасаясь за его состояние.

И ведь он там был один. Его жена, моя бабушка Марьяна за ним в Киргизию не поехала, зато – в духе нравоучительных повестей 18-го века – последовала верная домработница Ольга Александровна (почему-то я ее помню, она была крошечной и очень активной).

Но в целом человек, который берется своим трудом загладить… ну, вы понимаете… и видит, что у него все отлично получается, – это не совсем несчастный человек.

Он ведь еще и продолжал писать письма Хрущеву. Уже без братского «Никита Сергеевич!». А вот так:

«20 ноября 1958

Первому секретарю ЦК КПСС тов. Хрущеву Н.С.

С большим удовлетворением прочитал об основных проектировках в тезисах Вашего доклада на ХХ1 съезде партии… Какая грандиозная, какая захватывающая программа действий!»

И далее идет типично шепиловский по стилю комментарий к тому, почему доклад Хрущева – захватывающий:

«Тысячелетиями – со времен рабовладельческих бронзолитен Месопотамии и каменоломен Египта, греческих эргастериев и римских латифундий – мечтали подневольные и обездоленные люди труда…»

Интересно, с какими чувствами адресат это прочитал (если читал). Эргастерии, понимаете ли.

Писем Хрущеву – точнее, черновиков к таковым – в шепиловском архиве пара десятков. Трудно определить, сколько на самом деле было отправлено. Лучше бы не писал.

И все это время…

То есть сначала все было почти хорошо. Вот медосмотр почти сразу после приезда Шепилова во Фрунзе – февраль 1958-го, лечащий врач Покидышева, она ничего страшного не обнаруживает, но рекомендует санаторно-курортное лечение на юге или в средней полосе, в июле-августе в течение двух месяцев, в Железноводске или на Черноморском побережье.

Ага, как же – два месяца. Надо ведь образцовым трудом доказать известно что.

Но вот чуть позже появляется новый документ. Атайын поликлиникасы – то есть Спецполиклиника министерства здравоохранения Киргизской ССР – выдает медицинское заключение от 11 июня 1958 года. Бессонница, быстрая утомляемость, головные боли, боли в правом подреберье (частые обострения желчно-каменной болезни), особенно усиливающиеся при поездке на машине.

В последние 2 месяца наступило обострение язвы 12-перстной кишки (ночные боли, голодные боли)…

Учитывая наличие атеросклеротического кардиосклероза, желчно-каменной болезни, язвенной болезни 12-перстной кишки и ухудшения течения этих заболеваний за последнее время, «считаем противопоказанным пребывание в горной местности с неустойчивым климатом».

Из рентгенологического исследования: выявился маленький сморщенный желчный пузырь с несколькими камнями, один из камней фиксирован в шейке пузыря.

Несколько камней? Один фиксирован в шейке? Опять же медик поймет, что это такое. То есть, попросту, не мог Шепилов ездить по всей Средней Азии – передвижение в машине доставляло ему боль. А он ездил. И потрясение прошлого года для него даром не прошло, это насчет быстрой утомляемости и прочего. Не надо ему было ехать в Киргизию вообще. Надо было долго лечиться, за все годы – как на фронте, так и последующие, когда он не спал и не знал выходных.

15 ноября 1958 года. Та же Атайын поликлиникасы выдает новое медицинское заключение. Тут уже никаких черноморских побережий, а только оперативное лечение. И опять же слова насчет горной местности.

Киргизские горы вообще-то считаются тоже курортом, не говоря об Иссык-Куле. Дело никак не в неустойчивом климате. А в той самой истории: нельзя оперировать желчный пузырь (и что угодно еще), если не закрыта язва. А не оперировать уже нельзя. Тут попросту ясный сигнал – заберите от нас этого пациента. Врачи – умные люди. Зарезать на операционном столе члена антипартийной группировки… то есть примкнувшего к таковой… а может, не надо? В общем, киргизская медицина от операции решительно отказывается.

4 декабря 1958 года заключение пишет уже московский, академии медицинских наук, Институт хирургии им. А.В.Вишневского. Рекомендовано оперативное лечение. Пациент может быть госпитализирован в январе-феврале 1959 года.

И подпись: директор Института хирургии им. А.В.Вишневского АМН ССР, действительный член АМН ССР профессор А.В.Вишневский. В те годы «имени кого-то» бывало и прижизненное.

А вот мнение профессора Б.С.Розанова (3 декабря 1958 года): срок «выполнения оперативного лечения» «можно откладывать на несколько месяцев (в зависимости от течения заболевания и клинических проявлений его)». Но в целом все та же постановка вопроса – не волноваться, залечить язву, потом на операцию.

Так, значит – не волноваться. И вот январь следующего, 1959 года. Приказ об изъятии из библиотек страны всех научных работ Шепилова, написанных им за 32 года. И это было только начало, если не считать таковым понижение его до зам. директора.

А вот теперь посмотрим на вторую версию того, что произошло. Первая указана выше: слишком хорошо работал. Вторая – это Екатерина Фурцева.

Дело в том, что Шепилов в 1958 году, может, и был в ссылке, но обязанности директора института в Киргизии предполагали поездки в Москву на сессию отделения экономики, философии и права Академии наук. Он и ездил, и попутно бывал у московских врачей – в июне и, как видим, в декабре. Но бывал он не только там. Известен случай, когда Шепилов в том году оказался в первом ряду в Большом театре. А рядом с ним – Екатерина Фурцева, в тот момент уже больше не секретарь Московского комитета партии (Хрущев не забыл никого из тех, кто пытался его сместить, пусть они в какой-то момент и «примкнули» к хрущевскому лагерю) и еще не министр культуры, а просто (пока еще) кандидат в члены Президиума.

Крик «это провокация!», изданный Фурцевой в бурные июньские дни 1957 года, в этот раз – в зале Большого театра – может, и не прозвучал. Однако рассказывают, что она потребовала у помощников узнать, кто дал ей билет «рядом с Шепиловым» и как это получилось.

Получилось-то просто – был спектакль Арама Хачатуряна («Спартак»?), и он, узнав, что Шепилов в Москве, разыскал его и послал ему билет (если есть вопросы – смотрите первую главу, да и пару тех, что ближе к концу книги). Знать, что администратор Большого на соседнее кресло выдаст билет Фурцевой, Хачатурян не мог, и отчитываться по этому поводу ни перед кем не собирался.

И, конечно, Фурцева не была бы Фурцевой, если бы не доложила не иначе как лично Хрущеву со всей возможной поспешностью: была провокация. Она не виновата. Что делает Шепилов в Москве, тем более в первом ряду Большого? Нет, я требую, чтобы мне ответили: что он тут делает?

А он, как членкор Академии, должен посещать там собрания…

Ах, он академик?

«Общее собрание Академии наук Союза ССР, постановление 26 марта 1959 г.

Выписка: 4. О В.М.Молотове и Д.Т.Шепилове.

Лишить Шепилова Дмитрия Трофимовича звания члена-корреспондента АН СССР как участника раскольнической политической группы, выступавшей против интересов народа, не оправдавшего высокого доверия, связанного с обязанностями члена-корреспондента Академии наук СССР».

Если у кого-то есть какие-то сомнения: никакой собственной инициативы Академии тут не было. А был звонок из Кремля (от кого – поговорим потом): у вас сегодня общее собрание Академии? Исключите Шепилова (и Молотова) из ее состава. Об этом Шепилову потом рассказывали неоднократно руководители АН СССР, включая ее президента.

К этому моменту Шепилов был в очередной раз на больничной койке. 1 февраля 1959 года он получил на руки очередное киргизское заключение: сначала в неврологический стационар (иначе язва не поддастся), потом в хирургию. И это подкреплено заключениями целого сонма московских специалистов, академиков и профессоров. То есть смысл все тот же: оперировать не будем. Кто угодно, только не мы. Пусть лечит язву и нервы.

Итак, в порядке лечения нервов – член-корреспондент АН СССР, получивший это звание не в силу партийной должности, а за первый в советской истории учебник политэкономии, без которого тогда немыслимо было обучение тысяч студентов, больше не в Академии. Про изъятие книг из библиотек мы уже сказали. Но как быть с учебником?

«Лишен авторства на 3-е издание учебника политэкономии, в котором мною написано 12 глав и вместе с академиком Островитяновым проведено редактирование всей книги».

Это из записок Шепилова, который вел подсчет репрессий, что на него обрушивались одна за другой уже после 1957 года. Иногда их у него получалось 17, иногда 24.

Но подождите, лишен авторства – это как?

А очень просто: как раз в то время учебник в 3-м издании вышел, студенты по нему продолжали учиться, имена соавторов на обложке и не только на ней остались: Островитянов и все прочие. Кроме Шепилова. Да-да, написанное Шепиловым сохранялось, только фамилии не было.

Известна история с фотографией, на которой по набережной Москвы-реки идет товарищ Сталин, а рядом с ним «железный нарком Ежов». Приходит 1939 год, фотография продолжает публиковаться в периодике, вот только Ежова на ней по известным причинам нет, слева от Сталина один лишь парапет реки… Известно и то, как изымались из библиотек книги вышедших из милости авторов – да вот и Шепилова. Но снять фамилию, оставив текст (а как насчет выплаты авторских, интересно)? Это сильно.

Вишневского называли богом хирургии. Но даже боги иногда сомневаются в своем всемогуществе. Делать операцию язвеннику, по части нервов доведенному до крайности… Весной 1959 года профессор Вишневский предупредил об опасности оттягивания операции. Однако, пишет Шепилов, «ходом вещей 2 марта я оказался в специальной больнице им. Соловьева и пробыл там 3 месяца». Диагноз – тяжелое истощение нервной системы. Вишневский перенес операцию на сентябрь-октябрь, и то после санаторного лечения.

После Соловьева было вот что:

«Справка, выдается на руки инвалиду:

РСФСР, Министерство социального обеспечения. Москва, Ленинск. врачебно-трудовая экспертная комиссия ВТЭК № 1, 17 июня 1959 года»…

В общем, освидетельствован 17 июня 1959 года, признан инвалидом второй группы. Человеку 54 года.

Санаторное лечение? Но прямо из Соловьевки (и еще до инвалидности) Шепилова вызывают во Фрунзе. Результат вызова и долгих бесед таков (опять же – из шепиловского архива, в копиях):

«Первому секретарю ЦК КП Киргизии товарищу Раззакову И.Р.

Третий месяц как я серьезно болен и по предписанию консилиума врачей с 2 марта нахожусь в Московской психо-неврологической больнице им. Соловьева…»

И объясняет: лечиться надо еще не меньше месяца. А дальше предстоит операция на желчном пузыре. И (как он полагал) еще и резекция язвы. Раньше, пишет Шепилов, он сам просил отправить его подальше от Москвы – в Якутию, Сибирь, на фронт, но…

«Но теперь я болен, я тяжело болен. Я совершенно неработоспособен и лишен возможности в таком состоянии ехать куда-либо».

Поэтому Шепилов просит Раззакова: «через Ваше посредство имею в виду обращение в ЦК КПСС и лично к товарищу Н.С.Хрущеву с глубокой просьбой… освободить меня от занимаемой должности зам. директора Института экономики и откомандировать совсем из Киргизской ССР с тем, чтобы я примерно годичный срок мог провести в Москве, в соответствующих институтах и больницах». Дата – 29 апреля 1959 года.

20 июня он пишет президенту Академии наук Киргизской ССР проф. Ахунбаеву И.К.: уже четыре месяца в больницах, переведен на инвалидность, работать не могу. Прошу освободить…

17 июня освободили.

Можно ехать в Москву, лечиться с чистой совестью (ну, не хотел человек получать зарплату заместителя директора института, если несколько месяцев не мог работать)? Да, он отправился в Москву, потом в санаторий. С примечательным названием, о котором чуть позже.

Дальше – языком документов:

«20 августа 1959.

(Обращение – никакого “уважаемый”, просто Шепилову Д.Т.)

В связи с постоянной работой в г. Фрунзе… Вам предоставлена в г. Фрунзе по ул. Дзержинского, дом 50, отдельная двухкомнатная квартира размером 35,4 кв. м.

Одновременно Вы, имея семью два человека, сохраняете за собой 4-х комнатную квартиру в г. Москве, в доме Академии наук СССР по Ленинскому проспекту, 13.

В соответствии с Постановлением Совета Министров СССР от 13 апреля 1950 года № 1564, прошу Вас до 1 сентября 1959 года освободить четырехкомнатную квартиру в г. Москве, по Ленинскому проспекту, 13, размером 95,75 кв. м и передать ее в распоряжение Академии наук СССР.

И.о. главного ученого секретаря Президиума Академии наук СССР, член-корреспондент М.И.Агошков».

Не будем забывать, что время было советское. Это сейчас можно, перестав быть членом правительства, сохранять за собой свою собственную квартиру, а тогда «собственных» квартир не было. Они все были чьи-то еще.

Ну, вот вывели Шепилова из аппарата ЦК – хорошо, что не расстреляли, дело ведь было в марте 1938-го, – и ему, раз так, надо освободить жилье в доме управделами ЦК на Котельнической набережной, 17, где была «3-комн. квартира площадью 78,81 метра». А где жить? ЦК просит АН СССР дать квартиру в домах академии. Шепилов тогда «всего лишь» профессор, но ведь из ЦК его перевели в систему Академии… Вот она и дала ему ту самую квартиру на Ленинском проспекте.

Насчет второй квартиры во Фрунзе: ничего необычного в этом не было, когда, например, в ту же эпоху создавалось Сибирское отделение АН СССР, никто не лишал переехавших туда академиков московской квартиры.

Но, извините, если вас только что вышвырнули из этой уважаемой структуры за раскольническую деятельность в другой структуре, то вам – в данной ситуации – одновременно становится негде жить. Ну, как в США, когда, теряя высокооплачиваемую работу, вы вынуждены вдобавок выселиться из дома, если еще не выплатили за него ипотеку.

Единственная квартира, которую Шепилов в своей жизни считал настоящим домом, была та самая – на Ленинском. Лучшие годы жизни. Победы, успехи, друзья.

В ответ – телеграмма президенту Академии Несмеянову от 26 августа:

«Письмом секретаря Академии мне предложено освободить занимаемую Москве квартиру тчк Сообщаю двтч решением ВТЭК Ленинского р-на г. Москвы 17 июня я переведен инвалидность второй группы тчк Связи инвалидностью с работы в Киргизии уволен тчк Квартиру гор Фрунзе давно сдал тчк Получаю пенсию в Ленинском районе Москвы зпт жена работает Москве тчк Нахожусь санаторном лечении Железноводске позже предстоит хирургическая операция Москве тчк Выезжать мне некуда и предложение в письме секретаря об освобождении квартиры считаю незаконным тчк Прошу телеграфировать санаторий должен ли я прервать лечение и выехать Москву для объяснений Шепилов».

Вдогон вторая его телеграмма, повторяющая первую – кроме формулировки: «Выселяться мне кроме как на улицу некуда тчк Прошу принять меры прекращения произвола и беззакония тчк».

Внизу пометка об адресе отправителя (помните, я сначала его не назвал): Железноводск, санаторий имени думаете кого или чего?

Двадцатого партсъезда!!! Десталинизация, новая прекрасная эпоха, Шепилов помогает на этом съезде Хрущеву писать «закрытый доклад»…

Дело, между прочим, было не только и не просто в выселении из квартиры. Из города тоже. Была такая штука, как прописка.

Представляю себе, как эту очередную телеграмму держали в руках телеграфисты. 31 августа, Кремль, Хрущеву (и копия некоему секретарю ЦК КПСС Брежневу, и еще Микояну): «Милиция лишила меня московской прописки тчк Одновременно Академия наук предложила мне срочно выселиться занимаемой мной в Москве квартиры в которой я и моя семья прожили 21 год тчк В конце марта будучи серьезно больным я через ЦК Киргизии обратился просьбой Вам разрешить мне течение года провести Москве назначенное консилиумом лечение и операцию тчк… Осенью предстоит тяжелая операция Московском хирургическом институте тчк Выселяться мне некуда кроме как на улицу тчк Прошу дать указание прекратить беззаконие в отношении меня Дмитрий Шепилов».

И думаете что? 2 сентября 1959 года Прокурор города Москвы, Государственный советник юстиции 2 класса Белкин Б.Ф., рассмотрев поступившие от Президиума Академии наук СССР материалы о выселении в административном порядке гр. Шепилова Д.Т., установил – то есть, извините, УСТАНОВИЛ: «что означенный направлен на постоянную работу в Киргизии и занимает там квартиру по ул. Дзержинского»! Но, несмотря на это, дважды уведомил Президента Академии о своем отказе освободить занимаемую им в Москве жилую площадь.

Прокурор, государственный советник юстиции по этому поводу предписывает провести выселение в административном порядке. Ленинскому райотделу милиции следует оказать Управлению делами АН СССР содействие в исполнении настоящего постановления.

Документы кончились. Дальше пошли воспоминания его друзей. Со мной дед об этой истории не говорил никогда. Но были люди чуть ближе ему, чем я, им он рассказывал, да некоторые и участвовали в процедуре. Да, пока не забыл: бабушка Марьяна была с ним в Железноводске, но в другом санатории (с гипертонией), ей тоже послали телеграмму, чтобы участвовала в выселении себя.

Итак, бывший академик, но все еще профессор и генерал-майор Шепилов приехал из Железноводска, где лечил язву и нервы, и увидел, как выбрасывают в коридор, на глазах понятых и милиции, вещи из квартиры и самое дорогое – книги. Его дочь – моя мама Виктория уговаривала соседей взять вещи на время. Некоторые проходили мимо, отводя глаза. Потом в заметках он отводящих глаза не упоминал, но записал, что «самое дорогое для меня – библиотеку – взяла семья академика Никитина. Остальные пожитки взяли на хранение семьи академиков Бруевича, Лазарева (Добровольская), Удальцова и другие».

Тамара Толчанова описала затем эту сцену – со слов деда. Она из немногих людей, которым он такие вещи рассказывал.

Вот он сидит на ступеньках лестницы и веревкой связывает книги. Более 7 тысяч томов, по большей части прочитанных, или по крайней мере корешки всех их он знал. И дальше, держа в руках эту веревку, он задумывается: она крепкая. Выдержит. Достаточно привязать ее к железному ограждению лестничной клетки над проемом…

И тут на плечи ложатся «крепкие, сильные руки» – то была уборщица на лестничной площадке.

Он, благодаря ей, остановился, выжил. Но после выселения деда месяцами мучили дикие головные боли, и еще бессонница (осталась на всю жизнь). Ему предстояли месяцы скитаний по Москве, по родным и друзьям.

Пока не забыл: у Марьяны была своя квартира, оставшаяся от ее мамы, той самой замечательной женщины, старой большевички. И, как вы уже догадались… Да, вместе с московской пропиской.

Но еще была дочь Виктория, ее муж – капитан Советской Армии, участник войны Евгений Косырев и, извините, я. И у нас тоже была квартира, страшная, но в центре, рядом с Арбатом. И, как вы опять же догадываетесь… Но в нашем случае выселения на улицу не случилось. Поселили на тогдашней окраине Москвы, у самого метро ВДНХ (дальше домов почти не было). До сих пор помню громадный овраг и церковь над ним, оптимистический запах свежего бетона: растет хрущевская Москва!

Про то, почему мы туда переселились, мне, четырехлетнему, никто, конечно, не рассказывал.

Да, и немалая часть книг той самой библиотеки пошла к нам домой. Кем бы я стал, если бы не они? Так что остается благодарить партию и правительство…

Наконец свободен?

Интересно, когда Дмитрий Шепилов избавился от иллюзий насчет своей «вины перед партией» и в целом по поводу смысла происходящего с ним? Ну, только не в 1959 году. Потому что тогда он еще пишет очередное письмо Хрущеву. Правда, на нем стоит пометка – «не отправл», там также есть стилистические неряшливости, которые Шепилов обычно потом исправлял. Точная дата отсутствует, хотя ясно, после чего он взялся за перо.

«Первому секретарю ЦК КПСС т. Хрущеву Н.С.

Будучи на лечении в санатории, я получил ультимативное предписание в несколько дней освободить мою московскую квартиру…

Дело, конечно, не в квартире и имуществе, а в морально-политической стороне вопроса. Если человек, гражданин Советского общества, бывший… (тут Шепилов перечисляет все свои былые должности), без каких-либо оснований выбрасывается на улицу – в самом этом факте раскрывается какая-то страшная сущность, во что не хочется верить и рассудок отказывается понять происходящее…

…Один удар обрушивается на меня за другим, одна репрессия за другой.

За что?!

Вы лучше, чем кто-либо, знаете фактическую сторону…

Не было оскорблений и самых невероятных измышлений, которые не обрушились бы на мою голову в печати, зная при этом, что в наших условиях я абсолютно лишен возможности ответить на это в какой-либо форме…

А теперь – финал: меня лишают последнего – родного крова…

Вы в свое время с таким гневом обличали произвол и чудовищные нарушения революционной законности в прошлом. Вы лично столько сделали для ликвидации их, что я восхищался Вами за избавление огромной массы безвинных людей от страшных мук и нечеловеческих страданий…

Неужели же репрессия за репрессией, принимаемые в отношении меня, нужны и оправданны в интересах партии, в интересах государства? Неужели все это соответствует принципам гуманизма и социализма?! Рассудок воспламеняется от этих мучительных мыслей и отказывается понять что-либо!!.

Я все еще хочу верить, что все дело, возможно, в какой-то систематической злонамеренной информации, которая в отравленном виде представляет каждый мой шаг…

Зачем все это?!

Нужно ли говорить о том, что я абсолютно ни на что не претендую и у меня нет и не может возникнуть… помыслов о возвращении на какую-либо, даже самую маленькую политическую или государственную работу…

Факты, а не домыслы говорят о том, что я никогда не стремился к высоким постам и никогда, в частности, не держался за Москву…

Вам известно, что я настойчиво просил И.В.Сталина не назначать меня главным редактором “Правды” и дать возможность вести научную работу по учебнику. Вы знаете также, Вы докладывали об этом Президиуму ЦК, что я категорически отказывался от поста министра иностранных дел…

Похоже ли это все на поступки ради карьеры?..

Я обращаюсь в ЦК со следующей просьбой:

1. Поручить кому-либо в Аппарате ЦК выслушать меня единственный раз за 2 с лишним года. Это же уставное право каждого члена партии! Ведь вы же с Микояном заявляли публично на ХХI-м съезде и в интервью, что никто не собирается применять новых репрессий в связи с июньским Пленумом 1957. Как видите, факты говорят о другом. Если я повинен в чем-либо… по работе или в поведении – сказать мне прямо, в чем же именно.

2. Разрешить мне использовать в Москве предоставленный мне решением ВТЭК годичный срок для лечения… Я очень хорошо понимаю все соображения такта, которые вытекают для меня отсюда.

После выздоровления прошу предоставить мне небольшую работу по усмотрению ЦК. Отказ от возврата в Киргизию – это не каприз мой. Я прошел достаточную школу в партии, чтобы понимать последствия своих поступков. Но в Киргизии я заболел не только физически, и никому не нужно повторения недавнего прошлого.

Это мое последнее обращение в ЦК, и я рассчитываю на какой-то ответ».

Обращение было не последнее, конечно. В том числе и потому, что в СССР человек – а тем более ссыльный Шепилов – не мог просто так оставить место ссылки. И не только ссылки, любое. От работы-то его освободили, квартиру во Фрунзе на бумаге отобрали (на самом деле история с ней чуть посложнее), но это вовсе не значит, что счеты с Киргизией были покончены. Как минимум Шепилов состоял там на партийном учете. А с учета сняться просто так в СССР тоже было невозможно. Только в комплексе со всем прочим.

То есть даже нигде не работающего Шепилова нельзя было просто так отпустить из Киргизии. Квартиру он, может, и сдал, но выехать из нее формально не мог – без высочайшего решения. Потому что – а куда ехать?

И обо всем этом Шепилову просто приходилось писать всяческие письма, давать объяснения, ждать решений…

Честно говоря, я плохо понимаю (а спросить уже не у кого), каким образом доведенный до крайнего физического и нервного истощения, месяц за месяцем находившийся на грани смерти человек мог как бы одновременно находиться в Москве и во Фрунзе – видимо, часть событий в Киргизии происходила без его участия. Даже наверняка так, потому что система в этой кампании репрессий прослеживалась четко – все делать заочно. Без присутствия обвиняемого, с его ораторскими и прочими способностями. Или вообще без обсуждения. Это против законов, устава партии или академии? Ну и что.

Так вот, в Киргизии Дмитрия Шепилова осенью 1959 года обвинили в следующем: самовольный выезд в Москву на лечение в феврале 1959, отсутствие трудовой книжки, неснятие с воинского учета… Всего семь пунктов.

Вообще, по моим наблюдениям, в таких ситуациях негодяев подводит излишнее усердие. Семь пунктов?

В таких случаях положено писать объяснительную записку. И она есть. По ней оказывается, что Шепилов – как всегда в его жизни – абсолютно, раздражающе безупречен по всем пунктам.

Например: самовольный выезд в Москву на лечение? Но он выехал по предписанию консилиума профессоров при Поликлинике ЦК Киргизии и с разрешения дирекции его института, не говоря о том, что через Раззакова официально (и еще по телефону неофициально) обращался за этим к Хрущеву. То же самое с воинским учетом, трудовой книжкой и вообще всеми семью пунктами обвинения. Шепилов всю жизнь был блестяще организованным человеком, он все записывал, документы у него хранились по всякому поводу и всегда (сейчас вот перешли ко мне), так что к объяснениям они были приложены. Не придерешься.

Вот самый занятный пункт обвинения, седьмой, кажется: ведет себя неискренне и ни разу не выступил в Киргизии с признанием своих ошибок. Это, между прочим, вообще за гранью всего, примерно как лишение авторства: а что, признание ошибок – это искренность? А если он ошибками их не считает? Но в том-то и дело, что искренне считал (тогда), по этому поводу искренне каялся несколько раз, в том числе в присутствии руководящих работников райкома, обкома, ЦК Киргизии. Строго говоря, он как заведенный включал абзац с ритуальным покаянием в любое свое выступление, независимо от темы собрания, перебрасывая соответствующую бумажку из папки в папку. Как и было положено.

Одно из отличий сталинского СССР от хрущевско-брежневского заключалось в стиле и мотивах политических выступлений и действий. Сталинизм – это все-таки было продолжение гражданской войны, клокочущая ярость, иногда даже неважно против кого. А тут у нас уже эпоха тяжелого и слегка усталого цинизма – она, видимо, в конце 50-х и начиналась. Все понимают всё, всем всё противно. Тот же сентябрь 1959, секретарь ЦК Киргизии Раззаков на фрунзенском городском партийном активе говорит: «Москва, ЦК КПСС указали нам, что Киргизская партийная организация не поняла, что Шепилов находится в Киргизии в качестве политического ссыльного». Или – другая версия, обе из записок и прочих документов Шепилова: «Товарищи! Москва нас поправляет. Москва заявляет, что киргизская парторганизация заискивает перед Шепиловым. Она не поняла, что Шепилов находится в Киргизии в политической ссылке».

По форме – безупречно, по сути же всем ясно, что на самом деле думает Раззаков про всю эту историю.

Насчет заискивания целой парторганизации перед ссыльным человеком – дело в том, что Шепилов был во Фрунзе, мягко говоря, очень популярен. А если не мягко – его обожали. Вот одна из фрунзенских историй (возможно, добравшаяся до некоторых людей в Москве): Шепилов оказался на концерте студенческого струнного квартета. Пошел за кулисы и выразил свое восхищение. И студенты, узнав, кто перед ними, пожелали еще сыграть – только для него. Но делать это в зале… пустом? – кое-кто неправильно бы их понял. И студенты пошли к нему домой, где были накормлены (упомянутой Ольгой Аркадьевной) и играли для Шепилова всю ночь. Соседи, как ни странно, были в восторге: есть что вспомнить. А потом, они его тоже очень почитали.

Здесь есть еще одна особенность личности Дмитрия Шепилова: он ведь был ташкентцем. Русским поселенцам в Средней Азии расистское презрение к «чуркам» было вовсе не свойственно, речь об их соседях, иных по привычкам, но понятных и во множестве ситуаций уважаемых. Шепилов так же обожал якутов, когда работал у них прокурором (а их уважение к нему дошло до сегодняшнего дня!), с восторгом отнесся к китайцам, когда оказался в Китае в 1954-м… В общем, был весьма «азиатским» человеком. И вот он в одном из писем из Фрунзе от 1958 года вдруг размышляет: «Если можно вообще говорить о каких-то типичных чертах нации, то киргизы…» Да-да, это все было искренне, этот громадный абзац комплиментов, завершающийся вот каким определением – «благородные сыны небесных гор». Он, конечно же, не только в письмах это говорил. И киргизы хорошо знали, что он о них думает, и чувствовали его искренность.

Похоже, что удары, обрушившиеся на него в 1959 году, ставили целью не только унизить и растоптать бывшего политического противника – то была борьба (причем бессильная и обреченная) против человека, который восхищал людей везде, где оказывался.

Восхищение это многим дорого обошлось. После партийного выговора Шепилов в своих заметках набрасывает список пострадавших в этой истории киргизов: президент АН Киргизии Ахунбаев – строгий выговор, вице-президент (нрзб) – строгий выговор, директор института Лайлиев, который дал своему заму положительную характеристику, – назначен директором совхоза… список длинный.

И если бы только в Киргизии. В Кисловодске главный врач санатория – фронтовик – позже, в 1962 году, дал Шепилову отдельную палату. Хотя знал, что ему за это грозит: увольнение (и ведь уволили). Или – к вопросу о том, по каким квартирам скитался лишенный московской прописки пациент – а у него жили в Москве братья. И один из них, Михаил, начальник финансового управления Минсельхоза, был без объяснения причин уволен; умер от инфаркта в 1960-м в 58 лет.

Не то чтобы Шепилов в той ситуации боролся за популярность. Он, наоборот, всю жизнь старался демонстрировать партийную скромность, если не незаметность – с тем же результатом, что… я уже приводил сравнение со слоном в посудной лавке?

Так или иначе, боролся он попросту за жизнь. Ситуация была немыслимая и невыносимая. В Киргизии он освобожден от работы с 17 июня 1959 года. С тех пор не получал ни заработной платы, ни больничного пособия (было такое в СССР). Лишен жилья: бывший министр иностранных дел СССР фактически стал бомжом. И единственные привязки к обществу и государству у него оставались – формально – в Киргизии, тот самый партийный учет.

И чем больше Хрущев и его команда изобретают, чем бы еще унизить Шепилова, тем больше понимают, что сами же загоняют себя в тупик. Ведь цель их, по сути, в чем – чтобы Шепилова все забыли и чтобы сами они о нем никогда больше не слышали. А получается-то наоборот. Потому что во всем СССР теперь, после реприманда в адрес киргизской партийной организации, только один человек может принимать решения «по Шепилову», прочие отказываются и обращаются «наверх» по любым мелочам. Попробуй тут забудь этого Шепилова.

Соответственно, и Шепилов пишет – и еще ведь звонит – только одному человеку. Вот, например, 15 октября 1959-го просит Хрущева разрешить ему постоянное местожительство в одном из городов средней полосы России, причем «обязательность требований не посещать Москву будет соблюдаться». В ответ молчание. Но молчать вечно нельзя, потому что…

Зеленоватый телеграфный бланк. «Москва, Кремль, товарищу Хрущеву. Все средства терапевтического лечения… результатов не дали тчк. Заключению профессоров требуется неотложная хирургическая операция тчк… Прибытие операцию назначено десятое февраля тчк. Нашем последнем разговоре по телефону вы считали возможным проведение операции московских хирургов тчк. Прошу разрешить выезд операцию для меня это вопрос жизни тчк. После операции я не задержусь Москве ни одного лишнего дня. Д.Шепилов, 4 февраля 1960 г.»

Дойти до такого, чтобы с милицией не пустить профессора и генерала в больницу и этим его убить? Да, при Сталине пытали и расстреливали, но это по крайней мере было для окружающих страшно. А тут – всем просто мерзко.

И еще – из письма 5 февраля 1960 года секретарю Фрунзенского горкома КП Киргизии тов. Усубалиеву (насчет того, чтобы разрешить ему выезд из Фрунзе): «При моем последнем разговоре по телефону с товарищем Н.С.Хрущевым он считал возможным, если возникнет необходимость в хирургической операции, проведение ее у московских хирургов».

Судя по всему, врачам уже было все равно – с язвой, без язвы… Требовалось рискнуть, совершить медицинское чудо.

И вот справка: дана б-ному Шепилову Д.Т. о том, что он находился в Институте хирургии имени А.В.Вишневского с 12 февраля по 25 марта 1960 года. 28 февраля – операция, субсерозное удаление желчного пузыря.

Делал ее сам Вишневский. Тот случай, когда бог хирургии должен был брать ответственность на себя.

Но то – Вишневский. А вот сам Шепилов – откуда у него взялось столько сил, чтобы все это выдержать?

И ведь выдержал.

Победил.

Квартиру и работу в Москве Шепилову дали не совсем в то же время, когда ему делали операцию. А чуть позже – раз уж уцелел. Семейная легенда гласит: Марьяна дозвонилась каким-то образом Нине Хрущевой.

Это вообще отдельная история – кремлевские жены. Конечно, они о чем-то говорили, как-то общались в 1955 – 1956-м, пока их мужья переживали период политической влюбленности. А Нина – на уровне опять же легенды она известна, например, тем, как отреагировала на идею Хрущева построить каждому члену Президиума по дворцу в старой части Сухуми: «как тебе не стыдно». Он, правда, потом претворил эту идею в жизнь на Воробьевых горах, рядом с Мосфильмом (особняки до сих пор стоят, кстати – именно их народ ехидно назвал «хрущобами», и только потом это слово прилепилось к пятиэтажкам)…

Моя бабушка Марьяна – вообще феномен, с ее принципиальной аполитичностью: я никогда не видел ее с газетой, а только с французскими романами. Ну, максимум с Алексеем Толстым. Зато иногда говорила какие-то вещи не вовремя и очень прямо. И возможно, что она задала Нине Хрущевой вопрос: ну, хорошо, политика – политикой, но нет ни жилья (в том числе у меня), ни работы, кто-то думал – он умрет, но он выжил. Что дальше? Кому должно быть стыдно?

Тем более что, как уже было сказано, забыть Шепилова Хрущеву все равно не получается, поскольку ни один человек в СССР уже не будет принимать решения «по Шепилову», кроме Хрущева.

В Киргизии после лечения заикнулись о должности директора совхоза. То есть подальше даже от Фрунзе… Но Шепилов хотел бы другого.

«7 июня 1960 г.

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!

…Я хочу еще раз сказать, что я был бы бесконечно благодарен нашему ЦК и Правительству, если бы мне предоставлено было право жить и работать в Москве или на какой-нибудь подмосковной даче, что дало бы мне возможность продолжить и завершить начатые ранее работы по 1. Истории коллективизации сельского хозяйства СССР и 2. Социалистическому воспроизводству.

Сейчас, с завершением послеоперационного курса лечения, я нахожусь в московской гостинице в ожидании Вашего решения».

А вот это письмо – видимо, чуть более раннее – еще интереснее.

«Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!

Хочу, прежде всего, поблагодарить Вас за предоставленную мне возможность провести хирургическую операцию у квалифицированных московских врачей…»

(«Спасибо, что не убили»: вежливость – великая сила.)

«Я очень хорошо понимал и понимаю, что я лично не подхожу для того руководящего ядра партии и правительства, которое Вы хотели сформировать и сформировали. По своим личным качествам я наиболее плодотворно, как мне всегда казалось, мог бы использоваться на научной и педагогической работе. К этому я всегда и стремился, но ведь я не распоряжался своей судьбой».

(Потому, напомним в очередной раз, что коммунист – солдат партии, куда пошлют, туда и идет.)

«Ходатайствую перед Вами о следующем: 1. Я прошу Вас принять меня и выслушать. Если Вы лично не сочтете это для себя возможным, прошу поручить выслушать меня тому, кого Вы сочтете необходимым. Я не имел возможности поговорить в ЦК уже 3 года ни одного раза. Я прошу об этом не для того, чтобы поставить вопрос о какой-либо переоценке принятых решений. Нет, это было бы утопией. Но я заверяю Вас, что беседа и проверка – самая строгая, без скидок, но честная, без предвзятости…»

Это он все-таки хочет, чтобы признали, что он вел себя безупречно; но продолжим цитирование.

«Сейчас я человек бездомный и безработный, библиотека, которую я собирал 38 лет, хаотически свалена под Москвой у знакомых. Седьмой месяц я не получаю ни копейки денег, так как выплата установленной мне по болезни временной пенсии в размере 600 рублей кем-то приостановлена…

Я не хочу хитрить и не стыжусь признаться, что мне невыносимо тяжко жить дальше в изгнании, вдали от родной Москвы, от дорогих и близких людей (Вы сами отец и дед и поймете эти чувства), от той науки, с которой я был связан всю свою сознательную жизнь, от художественных сокровищ столицы – от всего того, что составляло содержание жизни. И, может быть, я не ошибаюсь, что такое отлучение меня никому дальше не нужно. Может быть, достаточно тягот, на которые я был обречен в течение этих трех лет».

И дальше перечисляет варианты: использовать его «на вспомогательных работах» над историей войны, или рядовым преподавателем заочного ВУЗа, рядовым научным сотрудником одного из московских НИИ. Ну, и говорит о завершении той самой научной работы. Про сельское хозяйство!!! В следующей главе мы увидим, что именно творилось в этой «фирменно хрущевской отрасли» уже и в 1960-м году (о чем Шепилов мог тогда и не знать).

Насчет этого «я не настаивал бы на авторстве этой работы, если она будет опубликована»: как будто вся (читающая) страна по большому секрету не передавала бы изустно, кто на самом деле написал такую работу…

Дальше – из серии личной жизни:

«При всех условиях я настоятельно прошу отделить вопрос о моей судьбе от вопроса о судьбе моей жены М.М.Унксовой.

В сентябре 1959 г., т. е. через 2 с лишним года после Пленума ЦК, она, без всякого повода и объяснения причин, была выселена из квартиры в Москве, в которой она родилась и прожила всю свою жизнь, лишена прописки и принудительно (по линии прописки) отправлена в Киргизию, в которой она за годы моего проживания там ни разу не была и переселяться туда не предполагала.

Я оставлю в стороне морально-этическую часть вопроса: как следовало ей самой поступить – ехать со мной в Киргизию или не ехать. Но это, мне кажется, должно быть предметом усмотрения самого лица, коего это касается. Я беру лишь общественную, правовую сторону вопроса: нужно ли так наказывать беспартийного человека, который никакого отношения к происшедшим в партии событиям не имел и не имеет? Нужно ли лишать ее на шестом десятке лет жизни своего угла, дочери, внука, родных и принудительно выселять из Москвы в далекую Киргизию? Тем более что жить она там, имея гипертоническую болезнь 2 степени, не может.

Я заверяю Вас, Никита Сергеевич, что в силу причин, о которых я не хотел бы здесь писать, справедливый возврат М.М.Унксовой в Москву и предоставление ей жилья, при любых условиях, и теперь, и в будущем не будет служить для меня поводом и основанием для постановки каких-либо моих личных вопросов в этой связи».

Здесь рукопись обрывается, и, как с прочими черновиками, остается сложный вопрос – отправлено письмо или нет, и в каком виде.

И ведь Хрущев как-то откликается, судя по новому письму:

«28 июня 1960. Москва, госпиталь, тел. К2-26-10.

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!

Я приношу Вам сердечную благодарность за положительное отношение к моим просьбам, изложенным в апрельском письме и 7 июня с.г.» (7 июня – это то, что мы только что читали).

«Никита Сергеевич! Я писал Вам, что начал работать с 12-летнего возраста и не искал в жизни путей, “что предпочтительней и легче”… Но теперь, после тяжелой операции и при наличии у меня старой хронической язвенной болезни, я порядком искалечен и выведен из строя для такого рода работ. Я горячо надеюсь на то, что в ближайшее время получу в Москве какой-то кров и в качестве рядового научного сотрудника или пенсионера (как Вы сочтете это целесообразным) смогу сесть за продолжение и завершение начатых мною работ, о которых я Вам писал (“История коллективизации сельского хозяйства СССР” и “Социалистическое воспроизводство”). Для меня это, по-видимому, единственная реальная возможность быть полезным моей партии и моему народу».

В ответ вдруг – тишина. Верный признак того, что дело идет не так, – когда секретари вдруг рекомендуют Шепилову обращаться на одну ступеньку ниже. К человеку, который тогда был в государстве, видимо, вторым.

«11 июля 1960.

Секретарю ЦК КПСС

Товарищу Козлову Ф.Р.

Глубокоуважаемый Фрол Романович!

7 апреля и 7 июня с.г. я обратился к т. Хрущеву Н.С. с просьбой, вытекающей из моего нынешнего положения…

В ЦК КПСС неоднократно представлялись медицинские заключения, что жаркий и горный климат Киргизии мне противопоказан. По болезни я освобожден от работы в Киргизии с 17 июня 1959 г.»…

И перебирает варианты своего устройства:

«Приказом Министра обороны СССР за подписью маршала Конева от 6 июля 1957 года мне исчислили срок службы в Советской Армии… в 21 год, 8 месяцев, 24 дня. В этой связи и на основании Постановления Совета Министров СССР от 27 июля 1959 года мне положена пенсия военнослужащего, так что я не прошу ни о чем, выходящем за рамки закона.

Перевод на пенсию… дал бы мне возможность целиком отдаться самостоятельной научной работе. Я глубоко убежден, что (кроме тех более чем 80 научных и пропагандистских работ, которые были опубликованы мною ранее) я способен написать и напишу полезные для партии исследования. Я не претендовал бы непременно на указание автора…

Глубокоуважаемый Фрол Романович! Из тех справок, которые я получил, у меня сложилось представление (если я не впал в заблуждение), что Никита Сергеевич положительно отнесся к моим просьбам и в ближайшее время Секретариат ЦК решит вопрос о моей дальнейшей судьбе. Но проходят дни и недели, а указаний мне нет. И я, ожидая в Москве решения, естественно, не могу не испытывать чувства тревоги из-за неурегулированности своего правового положения и из-за неустроенности.

Я представляю себе невероятную занятость ЦК важными и неотложными делами. И все же я осмеливаюсь просить Вас, товарищ Козлов, найти возможность рассмотреть мой вопрос.

Могу ли я рассчитывать и надеяться на это?

Прошу извинить за доставленное мною беспокойство».

Не очень гордое письмо? А вот вы бы попробовали геройствовать, когда приходишь в себя после операции, которая оставила на животе шрам сантиметров в 30 длиной (он потом часто ходил в эластичном бандаже). Это сейчас желчный пузырь удаляют каким-то магическим образом через 5 точечных отверстий… Не говоря о других шрамах.

Квартиру по адресу Кутузовский проспект, д. 40 – окнами на Бородинскую панораму, тогда – последний дом по Кутузовскому, он все-таки получил. О том, какая это была квартира, разговор еще впереди, но ведь дали же.

Напомню, в этой квартире мы с моим дедом всерьез и познакомились. До того у меня было впечатление, что никакого деда у меня нет. А тут тайна открылась.

Нашлась и работа. Архив Совета Министров. Просился рядовым научным сотрудником – вот оно. Рядовее не бывает. Сдали в архив – большая часть друзей и знакомых усматривали в самом названии учреждения особо тонкое издевательство.

И опять Шепилов начал делами доказывать, что он образцовый коммунист. Из воспоминаний друзей и подруг: в архиве «работает как одержимый», потом идет домой полтора часа пешком (с Пироговской до Триумфальной арки), дома снова работает. Одна из его сотрудниц как-то раз попыталась намекнуть, что тут – контора, бумаги, дела неспешные (да, уже начинался застой, хотя до Брежнева еще оставалось года, видимо, три). И получила ответ, что «иначе не привык работать и не умею».

Мы все знаем, что история повторяется. С такими чувствами (и предчувствиями) мы процитируем пару документов о том, как и что делал профессор Шепилов в качестве ученого археографа научно-издательского отдела Главного архивного управления при СМ СССР.

Есть тетрадочка «Выполнение заданий в Главном Архивном управлении» – как бы дневник. Вот прямо с сентября 1960-го Шепилов ее и начал. Изучение и рецензирование подготовленного к печати сборника архивных документов «Говорят погибшие герои», размер 10 печ. листов (лист – 24 стандартные машинописные страницы)… Участие в подготовке двухтомного сборника документов «Советско-чехословацкие культурные связи»: отбор, комментирование, написание предисловия и т. д. Объем – 70 печ. листов… История Второй мировой войны – 6 томов. Культурное строительство – 2 тома.

В общем, за 22 года работы в архиве подготовил 47 томов. Его фамилии в выходных данных нигде нет.

Что он делал не так? Или делать все образцово – это и есть «не так»?

Вот занятное письмо от 22 марта 1961 всегда его не любившему товарищу Суслову:

«Глубокоуважаемый Михаил Андреевич!

В ходе работы над некоторыми проблемами социалистической экономики выявилась необходимость дать “критику наших критиков”…

Эта работа была бы значительно облегчена, если бы мне предоставлена была возможность знакомиться с вышедшими и подготовленными переводами работ зарубежных авторов, посвященных социалистическому обществу, в Издательстве иностранной литературы и в ТАСС, рассылаемых в закрытом порядке по определенному списку…

Я не стал бы тревожить Вас по такому вопросу, если бы была другая возможность положительного разрешения данного вопроса.

Само собой разумеется, что никакие факты или положения из этих работ не будут мною переданы гласности без предварительного разрешения ЦК».

Ах, он еще и книгу пишет?

То есть Шепилов все-таки пытался исполнить свою задумку насчет параллельно двух книг по политэкономии. Следов их не сохранилось. Интересно, что бы он тогда написал по сельскому, допустим, хозяйству, если целину считал примитивным земледелием, губительным переходом от интенсивного к экстенсивному хозяйству. И еще ведь на полном серьезе хотел доступа к закрытым материалам…

Не знаю, в этом ли была его ошибка – пытаться писать книги, напоминать о себе персонажам типа Суслова. Или ошибок не было вообще.

Вы, возможно, думали, что у человека отняли все, что можно отнять, хотя потом дали возможность физически существовать. А вот не все.

Заочное решение первичной парторганизации Гл. арх. Управления об исключении Шепилова из КПСС датировано 22 ноября 1961. И опять по такому же звонку: у вас сегодня собрание? Исключите Шепилова! И опять заочно (Шепилов в очередной раз болел), и опять секретарю парторганизации нечего даже было пытаться возражать и кричать «за что исключать, как мотивировать, к нему нет никаких претензий».

Как голосовали? Были – что по тем временам приравнивалось к подвигу – вышедшие из зала… А так – все «за», конечно.

За что исключили – без всяких сюрпризов или смешных, как в Киргизии, обвинений: за 1957 год.

Вот тут он – причем в последний раз в своей жизни – полностью растерялся. И начал заново мучительно искать, что же он тогда сделал не так. Тем более надо было писать, опять же, объяснительную записку. Он их пишет несколько. Остались наброски, иногда жутким, дерганым почерком. Благодаря им мы теперь знаем массу интересных дополнительных деталей о том, что происходило в 1957 году.

«Ни до, ни после пленума я на квартире Молотова, Маленкова, Булганина, Ворошилова не бывал, разговоров не имел.

Иначе с Кагановичем. Подходил на прогулках, критика положения в Президиуме. Острие против Н.С.Х.

Тогда не полностью знал (и теперь еще).

Истинное его лицо – на совести его немало загубленных жизней. Всегда к нему неприязнь. Физиологически, видимо, сильнее.

Как-то в июне подошел и сказал: почти все члены Президиума – обсудить о неблагополучии в Президиуме. Президиум будет без кандидатов и секретарей.

Я: такое обсуждение будет полезным.

Как-то еще был разговор. “Коллективность грубо нарушается. Один все решает. Клянем Сталина и возвращаемся к тому же”. “Все считают – нужно упразднить должность Первого секретаря. Так раньше было при Сталине”.

Хладнокровный политик все бы взвесил хладнокровно.

Тогда я не знал, что за этим кроются другие планы, далеко идущие, но не соглашался на обсуждение.

Кажется, 14 июня встречал Хрущева и Булганина из Финляндии.

1. Заседание будет на днях, а потом Пленум. 2. Будут кандидаты и секретари ЦК. 3. Все против И. Серова, будет Булганин или Патоличев.

Буду ли выступать, набросать проект резолюции Президиума.

Я: набросаю.

Главное в нем: размусоливалась опасность “нарушений коллективности” и т. д.

Зачитал резолюцию: (мне в ответ) – “абстрактно”, “академично”.

(Надо) коротко:

1. Упразднить пост 1 секретаря, Хрущев – как член Президиума, министр сельского хозяйства. 2. Вместо Серова – Патоличев или Булганин. 3. На Президиуме избрать комиссию для составления резолюции к Пленуму.

После этого я уехал на дачу. Утром проект резолюции я ликвидировал…

Так я оказался участником “сборища”. Хотя за несколько часов не знал. Тогда избежал, “это не фракция”.

На других не участвовал (у Булганина) и не знал. О назначении Молотова первым (секретарем) не слышал. При мне не говорили о введении в Секретариат Молотова и Кагановича.

Раз были тайные сборища, предвар. решение вопросов – это фракционность.

Мои выступления на Президиуме и Пленуме были политически ошибочными».

Да сколько можно об одном и том же? Но это нам сегодня понятно, что сама идея «фракции» – клинический бред. А тогда все было по-другому.

Вот еще – в письме секретарю райкома и прочим – он в очередной раз кается. «Я обоими своими выступлениями – на президиуме и на пленуме – так или иначе поддержал представителей антипартийной группы в их атаках на руководство… в их искаженных характеристиках положения дел в Президиуме ЦК…»

И даже на пленуме надо было что-то другое говорить? Каяться и осуждать?

И опять, опять о том же:

«Тогда я не знал в полной мере (да, наверное, не знаю и теперь всех фактов) истинного лица Кагановича, лица истязателя, на совести которого оказалось немало загубленных жизней. Это постепенно раскрывалось мне в ходе последующих нрзб». Дальше несколько перечеркнутых вариантов тех же абзацев.

А если бы даже знал истинное лицо – то что?

А Шепилов все пытается объяснить мотивы поведения. Кому объясняет?.. Зачем?..

«Мое сползание на путь фракционности подталкивалось иными обстоятельствами, которые я хладнокровно… должен был оценить совершенно иначе.

Всей силой души ненавидел я произвол и беззакония, которые пронизывали поры нашего государства и нрзб с 30-х годов…»

«…В то время на одной чаше весов, в составе нового руководства Президиума ЦК во главе с Н.С.Х. были:

Прекращение политики истребления людей; ликвидация лагерей (дальше очень много совсем нечитабельных строк).

На другой чаше весов (далее много зачеркнутого) – грубость Н.С.Х., нарушение коллективности руководства…»

Шепилов старается быть честным и Хрущева оправдывать:

«Поэтому Н.С.Х. нередко оказывался в положении “ломовой лошади” и вынужден был вывозить тяжелый груз нрзб вопросы Президиума, Совмина, МИД и т. д.

И уж во всяком случае не феноменальному хаму и грубияну Кагановичу, который (как обнародовано было потом) плевал в лицо своим подчиненным, бил их головой об стену, глумился над людьми, – выступать в роли поборника корректности, коллективизма и демократии. Тем не менее я, как слепец, шел навстречу всяческим наветам со стороны Кагановича и иже с ним, рассудку вопреки убеждая себя в том, что надо в самом зародыше не допустить вновь нарушений коллективности руководства…»

Интересно, это он кому-то отправил? Будем надеяться, что нет.

В той же бумаге, но уже карандашом:

«17 июня 1957 в гостинице “Советская” был дипломатический прием, на котором присутствовали все члены Президиума и секретари ЦК. После приема мы втроем – Е.Фурцева, М.Первухин и я на одной машине поехали домой, по дачам. Вдруг около Белорусского вокзала наша машина была остановлена нрзб, дверцу открыл Каганович и предложил мне пересесть в его машину, т. к. “нам по пути”. Я не хотел этого делать, не видел никакой необходимости. Каганович сказал, что на минутку заедем к нему в особняк (я ранее у него никогда не бывал), он должен захватить свои бумаги и затем повезет меня на дачу.

По приезде в особняк Каганович спросил, подготовил ли я проект резолюции. Я ответил, что черновой набросок у меня есть. Главное в нем состояло в…»

И дальше – о том же, как писал резолюцию…

«Я после этого сразу уехал к себе на дачу, а на следующее утро подготовленный набросок резолюции я ликвидировал.

В ходе июньских 1957 г. заседаний Президиума ЦК, когда я был на приеме у НСХ, он иронически сказал мне: “Говорят, Каганович все движение перекрыл по Ленинградскому шоссе, вызвал вас из машины и повез к себе на квартиру”.

Так я оказался участником того, что справедливо было названо потом в партийных документах “фракционными сборищами”, хотя еще за несколько часов до этого я не знал, что такое “сборище” будет.

Ни в каких других совещаниях такого рода я не участвовал и ничего о них не знал. Сам факт какого-то группового совещания в таком составе мне был тогда очень неприятен. Но я убеждал самого себя, что здесь нет никакой фракционности, т. к. речь идет о подготовке к Президиуму и Пленуму ЦК, что не противоречит Уставу».

Далее – какой-то крик:

«Я совершил ошибку, серьезную политическую ошибку. Меня тяжко и (нрзб) наказали. Я старался сделать из этого все необходимые выводы. Зачем же исключать меня из партии?..

Но свое право быть членом партии я, мне кажется, заслужил всей своей жизнью».

И снова, и снова:

«На 6-м году обрушилось самое страшное – исключение.

Лишь прошу о великодушии.

О карьеризме:

1. Якутия. 2. Смоленск. 3. Политотдел. 4. Фронт. 5. Отказывался: “Правда”, министр иностранных дел. Не мне судить.

Прошу парткомиссию не применять высшей меры наказания, оставить членом Ленинской партии».

Очень, конечно, интересно узнать лишние подробности насчет того, как готовили смещение Хрущева, кто кого и как уговаривал. Но он что – думал, что его объяснения кому-то нужны?

Именно в это время возникает какая-то новая тональность в письмах Шепилова. Сначала, между исключением на партсобрании архива и парткомиссией, которая такие штуки утверждает, он еще обращается к Хрущеву, чтобы «просить Вас о великодушии». Страшное письмо: «Я же ведь безоговорочно признал и признаю… отмежевался же… всю чудовищную непоследовательность своего поведения… поддержка мною тех элементов в Президиуме…»

Но следующее письмо тому же адресату – 20 января 1962 года – немножко другое. Уже никаких просьб. Есть ощущение, что за вежливыми словами слышится, нарастает еле заметное шипение ярости. В тексте письма – круг завершился – снова «Никита Сергеевич!». И он уже бьет этого Никиту Сергеевича словами из его же выступлений:

«Как же быть с теми, кто высказывает свое, отличное от других мнение? Мы стоим за то, чтобы в таких случаях принимались не репрессии, а ленинские методы убеждения и разъяснения».

Далее Шепилов цитирует какую-то речь Хрущева насчет «большого великодушия» Ленина «даже» в отношении таких людей, как Зиновьев и Каменев, которые якобы выдали врагу планы вооруженного восстания (в октябре 1917-го), а Ленин позже высказывался за то – как отметил сам Хрущев, – чтобы оставить их в составе Политбюро. А это ведь, напоминает Шепилов, было в периоды, когда в стране вообще бушевала гражданская война и Россия одна противостояла всему капиталистическому миру.

Да тут уже в строках прорываются ноты сарказма, довольно опасные – если Шепилова знать хорошо.

«…Я все же осмеливаюсь думать, что решение первичной партийной организации об исключении меня из партии, к тому же почти через 5 лет после июньского Пленума ЦК, не соответствуют тем высоким ленинским принципам, которые многие годы после смерти Ленина были попраны и которые Вы провозгласили вновь на ХХ и ХХII съездах».

Понятно, что все объяснения были бесполезны. Решение Ленинского РК Москвы последовало 20 января 1962 года. Сдал партбилет № 00066500 Дмитрий Шепилов 15 марта 1962 года.

Не власть, не высокие посты, но членство в этой самой партии для Шепилова были каким-то необходимым условием, стержнем всей жизни.

Я был тогда слишком мал, чтобы знать или понимать, что он тогда чувствовал. Но через много-много лет, где-то уже в восьмидесятые, если не девяностые, был такой эпизод. Мы с дедом выходили из такси, что-то куда-то перевозили. Дверь захлопнулась, прищемив его плащ. Окна закрыты, таксист потихоньку тронулся, ничего не заметив. Я был по другую сторону машины и тоже ничего не видел. Деда начало тащить.

И он закричал. Тонким, жутким голосом. И еще раз. И еще.

Любой, и особенно мастер спецопераций, сказал бы, что решение, принятое им, было лучшим из возможных – и еще похвалил бы за быстроту реакции. Человеку 80 лет или за 80, хрупкие кости (особенно шейка бедра), скованные движения, о последствиях даже лучше не думать. Собственно, издать дикий и громкий крик – все, что можно реально было сделать в такой ситуации: молодец.

Но крик тот я помню до сих пор.

Дальше – 1962-й, 1963-й, большая часть 1964-го – не было ничего. Он работал в архиве. Общался с нами, со своими братьями и их семьями, массой друзей (их становилось все больше). За ним следили всякие личности из наружного наблюдения, об этом все знали. Но – тогда, а, по оценке Тамары Толчановой, конкретно в 1962 году, кое-что произошло.

Что может сделать избиваемый человек, который вышвырнут из партии, чье имя не может появляться в печати или на обложках его же собственных книг? Ничего? А вот и нет.

Даже в санаториях, вселившись в комнату, Шепилов всю жизнь первым делом смотрел, где столик. Как минимум он писал письма.

Он, вообще-то, очень хорошо писал – примерно так же, как говорил. Тяжелым, монументальным стилем – но хорошо.

Повторим, Тамара считает: к мемуарам он приступил с 1962-го. Писал, скрывая от всех (даже от Марьяны и более всего от Марьяны), урывками, по ночам.

Начал он с очередной автобиографии (для кого и чего таковую писал – непонятно), которая вдруг начала разрастаться. Потом многие пассажи перешли в ту главу, где он рассказывает о комсомольцах 20-х годов, которые бегали по публичным выступлениям – Троцкого, Луначарского, Маяковского, о максималистах и идеалистах, которые пришли сразу за поколением гражданской войны.

Почерк у Шепилова менялся несколько раз в жизни, в конце вернулся к начальному, очень красивому. Щедрые косые петли, как будто ткется ковер. Крупные буквы, с длинными хвостами, говорят о человеке, уверенном в своих силах письменно сказать все, что следует.

Как мы уже знаем, получилась книга о Хрущеве. Страна была на пике кризиса – об этом в следующей главе; Шепилов пытается понять, кто виноват, Сталин, или Хрущев, или оба. Ненависть к Хрущеву, ко всему, что он олицетворяет, в книге зашкаливает. И подтверждается цифрами, фактами, анализом.

Никаких уже извинений за «фракционность», хватит. Потому что не было никакой фракционности.

Шепилов наконец свободен.

И он отомстил. Страшнее мести и не бывает.

Тем временем – что же, конец истории со множеством репрессий против него – сколько их там было, 24? А, вот уже, в более поздних записках, 27. Тут я забыл упомянуть всякие мелочи, типа того что был задержан тираж 47-го тома Большой советской энциклопедии (на букву «Ш») и вырезана из каждого экземпляра справка понятно о ком. Вручную.

Эта нескончаемая кампания репрессий, конечно, была где-то на грани патологии. Вопрос лишь, в чьей и почему. В следующей главе разговор пойдет о том, что дело вовсе не только в ошибках поведения Шепилова после отставки, а в событиях куда более крупных, происходивших во всей стране.

Катастрофа

Не снимали разве с руководящей работы всесильных политиков за провинность или без таковой? История человечества полна такими примерами. Снимали – и казнили без суда, или ссылали в глушь; но чтобы вот так, год за годом, снова и снова, мелко и не очень мелко, пакостить?

Давайте разберемся, что это за странности такие. Уже сказано в предыдущей главе, что не надо было Шепилову приезжать в Москву и оказываться в первом ряду в театре вместе с Фурцевой, не надо было писать письма Хрущеву или Суслову… Но дело ведь не только в этих пустяках. Были еще причины для этой хрущевской ненависти.

И вот первая из них: дело в полной катастрофе, в которую превратилось правление Никиты Хрущева. И чем хуже шли дела, тем больше людей вспоминало, что вот были такие люди, которые что-то такое говорили, предупреждали же, что неграмотный человек не может править государством, – а ведь оказались правы…

Итак, катастрофа. Это предельно интересная тема, потому что в годы гласности и после таковой, когда советскую историю начали открывать заново, с эпохой Хрущева произошло нечто занятное. И до сих пор вы по большей части прочитаете о полете Гагарина, о расцвете литературы и искусств благодаря плеяде «шестидесятников», в общем – чуть не о золотом веке.

Ахматова как-то заметила: проблема с императором Павлом в том, что историю его правления писали его убийцы. А кто писал историю правления Хрущева? Ответы на эти вопросы есть, если коротко – то горбачевская команда перестройщиков частично состояла из бывших помощников Хрущева. Они и создали тот добродушный образ немного смешного, часто ошибавшегося, но в целом очень даже позитивного правителя. Хрущев у них ненавязчиво оказался предтечей перестройки и как бы почти демократом. Ну, а сменивший его Брежнев получил совсем другие ярлыки, типа возврата сталинизма (в мягкой версии) и прочих ужасов… Перестройка давно позади, но вот этот странный портрет двух эпох таким до сих пор в нашем общественном сознании и сохраняется.

А как было на самом деле? Если совсем кратко подвести итоги хрущевского десятилетия, так, как его воспринимали современники, то получится, наверное, следующее: страна оказалась на грани голода и ядерной войны. Вот такой золотой век. Причем произошло это вовсе не по каким-то объективным обстоятельствам. А чуть не на все сто процентов из-за решений одного, в сущности, человека.

В конце жизни, прежде всего на рубеже 80-х – 90-х годов, Шепилову постоянно приходилось отвечать на вопрос: что в СССР пошло не так, где корни всех бед. Он отвечал, предварительно – если было время на подготовку – готовя краткие шпаргалки для предстоявших лекций. Некоторые, видимо, использовались по нескольку раз.

И вот вам такая шпаргалка о решении Хрущева, последствия которого чувствуются уже в нашу эпоху. Как и все прочие шепиловские бумаги, она здесь цитируется в том виде, какой есть. Судя по нумерации, это четвертая часть какого-то шепиловского выступления. Было оно, исходя из подколотой к записке газетной вырезки, в апреле 1992 года или вскоре после этого.

«О Крыме.

4. Февральские дни 1954 в Кремле были бурными – шли всякие совещания по сельскому хозяйству. На одном из них были:

Хрущев,

Ворошилов,

Полянский,

Я иду.

5. Перерыв. Приподнялись чай пить. И вдруг Хрущев:

“Я думаю, надо Крым отдать Украине”.

Все остолбенели:

А. Крым никогда не входил в состав Украины,

Б. Украинцы никогда не составляли там не только большинства, но и значительной прослойки.

В 1954:

Русских – 67 %,

Украинцев – 26 %.

Все молчат.

В эти дни, вместе с Христом, воскресить бы Хрущева и привезти в:

1. Нагорный Карабах,

2. Грузия,

3. Азербайджан,

4. Молдова-Приднестровье…

И спросить: ну, как? Постепенно слились?

За все годы не было случая передачи целой области…»

Тут записка обрывается.

Как эта проблема оказалась частью лекции: а Шепилов, оказывается, в те дни был депутатом Верховного Совета от Крыма. В том числе от моряков Черноморского флота. И в начале 90-х многие начали интересоваться: а депутата тоже не спросили, передавать или нет? Как видим, и его, даже для порядка, не спросили.

И ведь никто не возражал – кроме Молотова. Который, по мемуарам моего деда (да, там «крымский» эпизод тоже есть, но без учета реалий уже 90-х годов), стоял тогда в дверном проеме и, как бы ни к кому не обращаясь, негромко сказал что-то вроде: решение, конечно, неправильное, однако делать нечего.

Но эта известная сегодня во многих подробностях крымская история тогда выглядела лишь одной из многих частностей хрущевского стиля руководства. При этом считалось, что – да, Хрущев во многих вопросах не разбирается, но как минимум один круг проблем понимает досконально. Вспомним, что «антипартийная группа» планировала назначить его на пост министра сельского хозяйства: уж это-то он знает.

И кто бы мог подумать, что главная, жуткая, необъяснимая даже катастрофа произойдет именно в этой сфере.

Как начиналась сельскохозяйственная политика нового лидера: в неопубликованной главе шепиловских мемуаров («В Германии») рассказывается о том, что свою первую по сути речь в качестве лидера страны в 1954 году в Верховном Совете Хрущев посвятил вопросу не какой-то там высшей политики, а полного обеспечения городов картофелем и овощами.

Далее Шепилов пишет: но через 10 лет, в конце правления (точнее, в 1963-м) урожай картофеля и овощей был ниже 1954-го (приводит цифры по Центральному статистическому управлению) и даже ниже уровня 1940-го. Города заполнили ящики с болгарскими помидорами. СССР стал импортировать картофель из Польши, лук из Индии и Египта…

В той же германской главе Шепилов пишет о том, что 1954 год прошел в сплошных совещаниях по сельскому хозяйству, и везде на них произносились речи Хрущева. Некоторые передовики месяцами не бывали дома, а только заседали. Хрущев требовал затем таких же совещаний от партийных секретарей в областях, краях и ниже – надо доводить до масс идеи центра…

Маленькая, милая шепиловская подробность – как Хрущев говорил на Президиуме после своих речей: ну, вот, скоро мы завалимся хлебом (маслом и т. д.). Надо подумать, куда его девать.

В шепиловском архиве множество материалов по Хрущеву из периодики 80-х – 90-х, в том числе вот эти воспоминания Владимира Мацкевича, министра сельского хозяйства и – в первое время – верного соратника и даже друга Хрущева. Несколько страничек, соединенных скрепкой, откуда – не разобрать, внизу страниц ссылки на то, что за издание, нет. Дата? Похоже, что начало 1990-го, сам Мацкевич умер в 89-м. Заметим, что это воспоминания человека, остававшегося во многих смыслах лояльным Хрущеву даже после того, как тот его выгнал с работы.

Хроника катастрофы, по Мацкевичу, такая: 56-й принес круглую и легко запоминающуюся цифру – миллиард пудов хлеба. После 1,9 миллиарда в «сталинском» 1953-м.

Ответом, в 1956 году, стало увеличение посевных площадей почти на 40 млн гектаров (да-да, целина), из них под зерновые прирост был на 23,6 млн. Произошло это после 1955-го, тяжелого и засушливого в Казахстане, там начали резать скот, израсходовали резервные запасы зерна.

В 1957-м, том самом, созрела хрущевская мысль не только вернуться к сталинским рекордам, но догнать и перегнать США по зерну, молоку и мясу, маслу. Отчего возник конфликт практически со всеми членами Президиума, в будущем «антипартийными»: они были в полном изумлении от идеи Хрущева начать соревнование с Америкой. Однако 22 мая о начале такого соревнования Хрущев заявил в Ленинграде. Именно с этого момента, говорит Мацкевич, руководство уже не было согласно ни по одному вопросу.

Но 1957 оказался грандиозным, никогда не было такого роста в сельском хозяйстве. В целом с 54-го по 58-й прирост сельской продукции шел на 8,6 % в год. 1959-й оказался пиковым: 3,5 млрд пудов зерна. Отчего? Мы уже сказали: выросли посевные площади, но рост шел при снижении урожайности и продуктивности. Впрочем, на 4,5 млн голов прибавилось личного скота у колхозников. «Антипартийная группа» посрамлена?

По оценке Мацкевича, именно с этого момента Хрущев стал окончательно нетерпим (от успехов), оппонентов для него больше не существовало. И – в 1959-м, в декабре – появилась идея обобществить личный скот. Идея лично Хрущева. Хотя подал ее министр совхозов Бенедиктов, который сказал: в совхозах коров в полтора раза меньше, чем в частном хозяйстве, а молока они дают в два раза больше. Если их собрать в одно стадо, будет прибавка молока.

Идеология Хрущева понятна: частнособственничество и рынок убивает социализм, женщинам без коров будет легче, скот не будет топтать колхозные поля…

Результат: количество крупного рогатого скота в стране уменьшилось на 3 миллиона голов, которые были отправлены на бойни. Почему? Оказалось, что в совхозах и колхозах бывший «личный» скот кормить нечем, содержать его негде.

Хрущев начал спасать ситуацию. Решил увеличить мощности птицеводства и свиноводства, пока подрастают новые мясные коровы. Возник семилетний план: с 59-го по 65-й надо было увеличить поголовье крупного скота в 3,2 раза. Но как?

Кукуруза!!! Ну, тут комментарии излишни. Эту историю и сегодня знают все, и тогда знали, не только сельчане. И про ложь в сводках и отчетах, и вообще про все.

И одновременно, в 1959-м, Хрущев решил реорганизовать МТС. А это, если кто-то не слышал или уже не помнит, были базы ремонта и обслуживания сельскохозяйственной техники для нескольких хозяйств одновременно, этакие сервисные центры, довольно профессиональные. Реформа была неяркой, всего-то стало возможно главе крупного хозяйства купить всю МТС себе. Что получилось: у всех колхозов и совхозов теперь были трактора, но не у всех была их ремонтная база и кадры… Хозяйствам с малым достатком не досталось вообще ничего. Началось разорение последних и – потом – отток людей в города.

1960 год: все уже очень плохо, причем как раз из-за урожайного 1958-го. После которого решили, что раз все получается, то селу не нужны дополнительные вложения. Итог: в 1960-м должны были собрать 143,8 млн тонн зерна (что интересно, тогда отказались от пудов, чтобы не было невыгодных сравнений), а в итоге получили 125,9 млн. Мяса – 8,9 млн тонн вместо 9,4.

Спад пошел по всему сельскому хозяйству и по всем видам продукции. Семилетний план и анализ цифр потом показал, что в течение этих лет рост продукции в год вместо 16–17 % получался максимум 1 %, и тот достигался с помощью вранья.

В октябре 1960 года появилось письмо министра Мацкевича главе правительства и бывшему другу Хрущеву, этакий вызов перед отставкой. В нем говорилось, что к началу 60-х сельское хозяйство вернулось к точке семилетней давности, причем к очень плохой точке. Мацкевич стал как бы вторым Шепиловым – был для Хрущева своим, потом не выдержал и сказал все, что думал.

После чего началась смена сельскохозяйственных министров раз в несколько месяцев. Назначали кого угодно. Был даже «гороховый» министр Воловченко – специалист по гороху на посту директора совхоза. Горох – то было новое мимолетное увлечение Хрущева после кукурузы, ныне забытое. Впрочем, у него их возникало множество.

А как же, скажете вы, целина, которую как раз тогда начали осваивать? Она несколько смягчила удар. Хотя освоены были не фиктивные 36 миллионов гектаров, а меньше, после отставки Хрущева выяснилось – только 24. Да, две трети заготовок зерна приходилось именно на целину. Но в нечерноземной зоне буквально все хозяйства собрали зерна меньше, чем в 1940-м.

Началась нехватка зерна в посевной фонд, не говоря о фуражном, для корма скота. Но поголовье скота загадочным образом росло! Как это было возможно? Просто: росло оно на бумаге. Врали. А чтобы вранье не раскрывалось, к моменту сдачи на мясо один и тот же скот отправляли государству дважды, да кстати и масло и молоко покупали в магазинах и снова сдавали государству. На самом деле от бескормицы падало чуть не столько же скота, сколько продавалось.

А тут еще обкомы партии разделили на промышленные и сельскохозяйственные. Хрущев создал двухголовую партийную власть…

В общем и целом, уже к 1960-му вся сельская экономика обрушилась, колхозам и совхозам не переводили денег на зарплаты, зато в 1959-м сняли каждого пятого директора и далее продолжили процесс. Как же им было не приписывать «мертвые скотские души» к отчетности. Ничего ведь другого уже не оставалось. Хотя и это не помогало.

1961: впервые за 40 лет начались закупки зерна за границей.

1963: засуха и одновременно отказ Хрущева закупать зерно за границей. Все, дальше некуда. Оставалось только его свержение, которое и последовало через год. Хорошо еще – возвращаясь к императору Павлу, – что обошлось без табакерки в висок и гвардейского шарфа на шею…

Благодаря его отставке страна избежала двух последних, не осуществленных проектов Хрущева. Первый: ликвидировать все сельскохозяйственные органы управления и вместо них создать 16 комитетов – по крупному рогатому, по свиньям, по курицам и т. д. Вторая реформа не имела отношения к сельскому хозяйству. Предполагалось ликвидировать все центральные газеты, кроме «Правды», поскольку Хрущев считал, что они слабы, не хватает кадров. В «Правде» же каждый день надо было делать вкладку: в понедельник – от «Известий», во вторник – от «Труда»…

И ведь это бы произошло, будьте уверены.

В мемуарах Шепилова и подготовительных записках для них есть определение ситуации по продовольствию – «национальная катастрофа». Он описывает, как из магазинов исчезало одно за другим и в итоге с ночи начались выстраиваться очереди за хлебом.

И отдельная строчка: «А многие интеллектуалы кричали: “Великое десятилетие!” и получали за это ордена, ученые звания».

А вот теперь посмотрим на список обвинений против «антипартийной группы» в постановлении того самого пленума. Группа не желала «обгонять Америку», а Молотов, оказывается, противился курсу на освоение целины. Молодец Молотов!

Шепилов же, как мы уже видели (а в последующих главах еще вернемся к этому), был известен не просто как «ученый», а как экономист-аграрник.

И вот – из стенограммы того самого разгромного пленума – отличный эпизод. Хрущев – об очередной сельскохозяйственной реорганизации, против которой Шепилов выступал: «Мы еще посмеемся над вашими рассуждениями, тов. Шепилов, когда в полную силу скажется все положительное значение перестройки».

Ведь кто-то же из участников пленума это помнил, рассказывал друзьям по большому секрету…

И как же было Хрущеву с его командой не начать новые репрессии против «антипартийной группы» именно в те даты, когда катастрофа стала очевидной для всех?

И это мы пока коснулись только сельского хозяйства; а еще была антицерковная кампания, борьба со стилягами и узкими брюками (к этой теме вернемся ниже), а еще – нечто похуже: восстание рабочих. В 1962 году, в Новочеркасске. В 1992 году Главная военная прокуратура РФ установила, кто и как руководил его подавлением. Приказал применить оружие против людей, собравшихся на площади перед горкомом партии, тогдашний второй человек в стране – Фрол Козлов. Размещенные на верхних этажах зданий стрелки открыли огонь на поражение, в результате пострадало от 60 до 71 человека, из которых 16 погибло.

Но тут, по сути, лишь следствие сельскохозяйственной и прочей катастрофы, и это все-таки не совсем Хрущев, а Козлов. Другое дело во внешней политике, тут отпечаток личного стиля Хрущева более чем очевиден. А Шепилов, напомним, был короткое время еще и министром иностранных дел, но затем был смещен Хрущевым по простой причине: внешней политикой «первый из равных» захотел заниматься сам.

Главной катастрофой был, конечно, Карибский кризис 1962 года; мы его упомянем, но сначала – несколько менее известная сегодняшней публике история. С Китаем. Здесь я рекомендую превосходную книгу из серии «Жизнь замечательных людей» – биографию Мао Цзэдуна (2007 год), написанную моим сокурсником профессором Александром Панцовым.

Дело в том, что для Дмитрия Шепилова Китай всегда был особо интересным и важным вопросом. И лучшее свидетельство тому – последние три главы его мемуаров, посвященные поездке партийно-правительственной делегации во главе с Хрущевым в Китай осенью 1954 года.

Шепилов, член делегации, тогда еще занимает должность главного редактора «Правды», во внешней политике он относительный новичок или, допустим, журналист (что в упомянутых главах очень чувствуется). Но тем не менее какие-то эпизоды переговоров Хрущева и Мао, повлекшие за собой потом катастрофу в отношениях СССР с Китаем, он уловил очень четко; ну, пусть с учетом последовавших событий. Они касались стиля отношений между Хрущевым и Мао Цзэдуном; а стиль, как выяснилось, тут очень важен, он часто даже оказывался сердцевиной этих отношений.

Я постараюсь остаться верным принципу не пересказывать без крайней необходимости шепиловские мемуары и сосредоточусь на том, что выявил в своей книге Александр Панцов.

Итак, Хрущев поставил целью отойти в отношениях Москвы и Пекина от старой, сталинской схемы, отбросить ее «к чертовой матери». Что получилось?

Вроде бы политика Сталина в Китае была попросту жуткой. Собственно, книга Панцова рассказывает прежде всего именно об этом – о долгой истории того, как Сталин и Москва десятилетиями держали Мао и китайских коммунистов на коротком поводке, не давали вообще ничего сделать без разрешения, даже подкорректировать идеологию. Причина простая: китайские коммунисты годами жили за счет финансирования Москвы, и даже трофейное японское оружие, которое помогло Мао победить Чан Кайши в 1945–1949 годах, пришло тоже от Москвы.

Мао, который взял власть в 1949-м, унаследовав разоренную страну, боялся Сталина и четко следовал его указаниям. Сталин, между прочим, не давал Мао даже вывести войска из Кореи (речь об американо-китайской войне за Корею 1950–1953-го года), хотя там дела Китая шли не лучшим образом. Мао потерял в этой войне 148 тысяч убитыми. И старшего сына, 28-летнего Мао Аньина, одного из очень немногих дорогих для него людей.

И тут умирает Сталин, через год становится ясно, что вроде бы новый лидер – именно Хрущев. И тот едет в Пекин на 1 октября, празднование пятилетия создания Китайской Народной республики.

Звонок номер один: при Сталине Мао не мог просто так, без согласования с Москвой, снять кого-то из высшего руководства, а тут – для пробы – в Китае репрессировали Гао Гана и прочих. А Москве доложили об этой истории позже. Видимо, решили посмотреть: а что будет? А ничего не было! В мемуарах Шепилова есть такой эпизод – он описывает первые переговоры Мао и Хрущева. Хрущев рассказывает, как уничтожали Берию, Мао в ответ – о том, как расправились с Гао Ганом. Хрущев (и Шепилов) даже не понимают, что слышат полный бред, даже издевательство. И реакции поэтому с нашей стороны – никакой.

Оценка Панцова: Хрущеву нужно было признание со стороны Мао в качестве наследника Сталина. Точнее, это Мао сделал вывод, что роли – возможно – поменялись и уже Москве что-то нужно от Пекина.

Дальше началась вакханалия хрущевской щедрости, опять же Шепиловым описанная довольно ярко. Посыпались подарки: полмиллиарда инвалютных рублей в виде займа, решение отдать базу флота в Люйшуне (а это, между прочим, Порт-Артур), отменить советские привилегии в Маньчжурии и Синьцзяне, сдать нашу долю в совместных советско-китайских предприятиях… Было обещание построить китайцам 141 промышленное предприятие, потом – еще 15… И еще…

Да-да, это все было в ходе одного визита октября 1954 года: сегодня 141 завод, завтра еще 15, и так происходило день за днем. Шепилов описывает замешательство китайских лидеров от этого дождя милостей, говорит, что это уязвляло их гордость…

А Александр Панцов ставит вопрос куда жестче: ошибка Хрущева была в том, что в 1954 году вообще не надо было ему первым ехать к Мао, надо было вызвать его к себе. Потому что «верный ученик Сталина, Мао уважал только силу». Но в предыдущие годы, кроме Молотова и тех, кто «совершил экскурсию в Европу на танке», советские лидеры просто не выезжали из страны. Панцов пишет: Хрущев так хотел увидеть Китай, что пришел от этой идеи в возбуждение, как ребенок. Кстати, путешествовал потом, после переговоров, по стране две недели. И в ходе других своих поездок так делал.

Когда человека заваливают подарками (и не только личными, а от одной стране – другой), а человек от этого дарящего лишь презирает, то это как? Когда человек мстит Хрущеву за унижения, вынесенные от Сталина, – то это хорошо?

Но кто сказал, что Мао был хорошим человеком?

Тот же Панцов, со ссылками на британские источники, отмечает: первая встреча на высшем уровне убедила его в том, что новый советский лидер «большой дурак».

Правда, в надиктованных на магнитофон мемуарах Хрущев пишет, что уже тогда понял: с Мао конфликт неизбежен. Ну-ну… Задним числом мы многое понимаем.

А тогда, уже после возвращения, Хрущев извещает Мао, что пришлет – вдобавок к обещанному – 1400 техпроектов предприятий! И 24 тысячи комплектов прочей документации! И будет финансировать стройку дополнительных 16 объектов. И даже развитие китайских ядерных технологий в мирных целях.

Все? Ну, что вы. Через месяц добавились еще 16 военных и 14 индустриальных комплексов.

Вроде бы, какая прекрасная идея: Сталин обращался с Китаем и лично Мао как с вассалом. Начать отношения с чистого листа, помочь братскому народу быстро выстроить экономику и плечом к плечу противостоять Америке, которая без всяких сомнений всерьез вредила и СССР, и КНР.

Но ведь не получилось.

Тут подоспел 1956-й год и 20-й съезд, и личное письмо Хрущева, где он рассказывает Мао о развенчании Сталина. И одновременно предлагает помочь Китаю с еще 51 заводом и 3 НИИ. И построить в Синьцзяне железную дорогу до советской границы в придачу. В итоге – подписали позже (с Микояном) соглашение о 55 стройках за советский счет…

При подписании Микоян приглашает Мао в Москву, тот мрачно спрашивает – «зачем?».

Неслыханное дело: именно тогда Мао начал произносить речи, критиковавшие СССР. Пока – закрытые, для партработников. В чем дело? А вот в чем. Премьер Чжоу Эньлай в 1956-м говорил приехавшему в Пекин секретарю ЦК Борису Пономареву (тогда – другу Шепилова, уже министра иностранных дел), что так со Сталиным было нельзя, плюс – раскритиковали его, не посоветовавшись с Мао, Мао теперь придется всем показывать, что он вслед за Москвой корректирует свою идеологию. А тогда о каком равноправии речь?

Да ни о каком. Потому что в 1956-м, перед подавлением Венгерского восстания, уже Хрущев по сути спрашивает разрешения Мао – применять ли в Венгрии войска.

Дальше начинается что-то из серии абсурда. Уже после разгрома «антипартийной группировки» Мао получает приглашение в Москву, на празднование 40-летия Октябрьской революции. Он согласился, но как-то быстро усвоил идею, что Хрущев снова нуждается в поддержке – поскольку разгромил «антипартийную группировку», а уж как-нибудь товарищ Мао знает, что разгромы такие даром не даются…

Хрущев поселил Мао в Кремле, при том что когда Мао приезжал к Сталину, тот помещал его на загородную дачу и там держал день за днем, пока не удостаивал приема. И Мао терпел. А сейчас, вселившись в Кремль, Мао был «сдержан и немножко холоден». Но уже начал открыто хамить. В Большом театре на «Лебедином озере» – ушел со второго акта, со словами «почему они все время танцуют на цыпочках? Меня это раздражает. Неужели нельзя танцевать как нормальные люди?».

При Сталине его тоже водили на балет, Мао без возражений досидел до конца и даже послал цветы приме.

На банкете Мао оборвал Хрущева, который рассказывал о своих фронтовых достижениях (как всегда длинно). Со словами: «Товарищ Хрущев, я уже пообедал, а вы закончили историю про Юго-Западный фронт?»

На совещании представителей компартий (а то было важное дело, по сути съезд союзников СССР) Мао откровенно издевался над таковыми, и было за что – это ведь люди бывшего Коминтерна. Который диктовал китайской компартии в прежнюю эпоху все подряд: партийную программу, тезисы выступлений перед китайскими трудящимися… Теперь Мао решил показать, кто сегодня главный в коммунистическом движении.

Но вот визит уже Хрущева в Китай, неофициальный, июль – август 1959-го. Многим понятно, что происходит что-то не то, Мао пришлось даже вернуться с курорта, в Пекине вообще никого из руководства в это время не бывает. А оказывается, надо урегулировать очередной скандал – Хрущев предложил совместный советско-китайский флот в Тихом океане, Мао пришел в ярость: а кто будет им командовать?

Последовал уже не абсурд, а открытое издевательство. Мао непрерывно курит Хрущеву в лицо (а тот дыма не выносил). Срывается на крик и требует от переводчика точно перевести все степени своей ярости. И, наконец, последовали знаменитые бассейновые переговоры.

Бассейн был пристроен к дому Мао в Запретном городе (кстати, единственная роскошь, которую он себе позволял, и то по настоянию врачей – Мао начал плохо чувствовать ноги).

Это было так: Мао сбросил свой френч, Хрущеву пришлось кинуть костюм на руки охране и остаться в сатиновых семейных трусах. Но штука в том, что Мао плавал хорошо (и даже переплывал великую Янцзы), а Хрущев наоборот. Он брызгался, захлебывался и говорить не мог. Поэтому вел беседу исключительно Мао – на тему, надо ли начинать атомную войну против США. Мао считал, что надо…

И вот этот-то период и назывался «великой дружбой». Ведь сотни китайских предприятий на советские деньги строились, китайцы учили русский и пели советские песни. До сих пор поют – те самые, 50-х годов.

Штука в том, что очень трудно здесь сказать, в чем была главная ошибка Хрущева. Допустим, расчет был на то, что Мао уйдет, а предприятия и вообще дружба останутся? Так ведь он и ушел (почти), как раз к моменту сельскохозяйственной катастрофы Хрущева, оставил даже пост главы государства. Но вернулся через несколько лет, устроив для этого «культурную революцию», и тут уже дело дошло до пограничного конфликта на Даманском.

Вот если бы в двух параллельных прошлых разворачивались две модели отношений СССР и Китая, то мы бы знали ответ. А пока что диагноз Шепилова – что нельзя было распахивать объятия и заваливать Мао «подарками» – выглядит очевидно точным. Хотя речь тут просто об интуиции наблюдателя за стартом той истории. Но о стиле Шепилова на посту министра иностранных дел мы еще поговорим, а сейчас – посмотрим на хрущевскую дипломатию в отношении США.

И тут тоже мощно звучит, по сути, одно слово. Унижение.

Внешняя политика всегда плод коллективной мысли. Но есть еще личный стиль лидера. Хрущев сделал так, что Мао Цзэдун унижал лидера СССР. И Хрущев же – лично – сделал самоунижение (перемежаемое приступами не вполне адекватной гордости) сердцевиной своей американской эпопеи.

В эпопее этой центральную роль играет поездка Хрущева в США осенью 1959 года. В историю она вошла по большей части благодаря кукурузе. Да, и известная фотография с початком, и вообще сама кукурузная катастрофа пришли в СССР с фермы Росуэлла Гарста в штате Айова. Хотя контакты с Гарстом он поддерживал с 1955 года, принимал его на своей даче в Пицунде, растил кукурузу на своей даче под Москвой. Посещение фермы лишь стало последней точкой перед массовым насаждением кукурузы в СССР.

Но визит интересен был не только этим.

Тут я буду в основном полагаться на материал Артема Кречетникова на сайте Би-би-си, с его очень грамотным и элегантным подбором важных и вроде как не очень важных эпизодов той поездки.

Для начала: как и в случае с поездкой к Мао, инициатива визита исходила от советской стороны, более того, лично от Хрущева: «Он туда рвался, практически напрашивался». При этом материальные итоги поездки (а она длилась с 15 по 27 сентября, кроме Вашингтона Хрущев побывал в Нью-Йорке, Питтсбурге, Де-Мойне и Лос-Анджелесе) оказались нулевыми: никаких подписанных документов. А только первое знакомство.

Каким же оно оказалось? Кречетников цитирует репортаж американского журнала «Тайм», который приводит слова Хрущева после прилета: «Есть только две могущественные страны – Советский Союз и Соединенные Штаты Америки. Вы должны признать этот факт. Вы должны понять, что мы – это всерьез и надолго». И далее, по оценке журнала, «эти аргументы Никита Хрущев, обходясь тремя часами сна в сутки, не отвлекаясь даже, чтобы выглянуть в окна машин, поездов, самолетов, на которых он колесил по стране, настойчиво повторял в ходе кратких переговоров с президентом за закрытыми дверями, встреч с американскими дипломатами и главами корпораций, публичных дебатов с бизнесменами и журналистами под взглядами миллионов телезрителей». И далее – «с его мужиковато-неуклюжей любезностью, остроумными поговорками и умением рассмешить аудиторию; с непредсказуемостью диктатора, в одно мгновение переходящего от широкой улыбки к грубому окрику; с догматической уверенностью истого марксиста в том, что капитализм, как в свое время феодализм, обречен на гибель самим ходом истории, – Никита Хрущев неизменно воплощал собой вызов».

Вызов – это плохо. Еще хуже вот что: поездка к Элеоноре Рузвельт, вдове великого президента – и горячей стороннице улучшения отношений с СССР. Хрущев в доме Рузвельта почему-то не интересовался тем, как жил президент, провел там всего несколько минут, отказался от кофе, который Элеонора сделала сама, зато взял со стола булочку со словами: «На дорожку». Итог: «Этого господина интересует только власть, а у меня власти нет», – сказала журналистам Элеонора Рузвельт.

Далее – из коллекции Кречетникова – был еще банкет Нью-йоркского экономического клуба в честь гостя в отеле «Уолдорф-Астория» (выше которого и сегодня только небо). Хрущев читал речь. В СССР уже привыкли к тому, что эта процедура может занять и час, и два… Но в США так не делают. Гости устали и начали шептаться. В ответ получили следующее: «Если нет желания слушать, я уйду. Я сюда приехал не с протянутой рукой, а в качестве представителя великого народа!»

Он вообще все время грозил, что уйдет и даже улетит.

Например, вот очередной скандал – в этот раз на банкете в лос-анджелесском отеле «Амбассадор». Мэр города вспомнил печально знаменитое высказывание гостя – «Мы вас похороним» («закопаем») в адрес американских дипломатов на приеме в Кремле в ноябре 1956 года. Хрущев огорчился. «Хочу спросить – зачем вы об этом упомянули? Здесь, в США, я уже все прояснил насчет “похороним”. Я думал, даже мэры читают газеты. В нашей стране председателя горсовета, не читающего прессу, могут не переизбрать на новый срок».

Тут все засмеялись, но Хрущев хотел не смеха. Он хотел всех напугать.

«Кое-кто, видимо, стремится ехать и дальше на коньке “холодной войны” и гонки вооружений. Если вы не готовы к разоружению и хотите дальше продолжать эту гонку вооружений, у нас не останется другого выхода, кроме продолжения производства ракет, которые у нас выпускаются по конвейеру… Когда я слушаю подобные речи, у меня возникают такие мысли: не задумал ли кто-то в США пригласить Хрущева и так “потереть его”, так показать ему силу и мощь Соединенных Штатов Америки, чтобы он немножко, так сказать, колени согнул. Если эти господа так думают, они глубоко заблуждаются. Нам от вас домой лететь недалеко! Андрей, мы можем сейчас же, сию минуту отсюда к чертовой матери?!»

Андрей – это, между прочим, Туполев, на чьем самолете Ту-114 Хрущев прилетел в США. Машина произвела впечатление. Да, в 1959 году соревнование между СССР и США еще не выглядело безумием. В чем-то мы даже были впереди.

А самая дикая сцена произошла в Голливуде. Где посмотреть на экзотического Хрущева собрались буквально все, во главе с Мэрилин Монро и Фрэнком Синатрой. И вдруг Хрущеву сообщают, что запланированной сразу после этого поездки в Диснейленд не будет: американцы почему-то не могут гарантировать безопасность.

И тут глава советского государства… затряс головой и застучал кулаками по столу.

«Я спрашиваю – почему нельзя? В чем дело? Может быть, там теперь созданы площадки для запуска ракет? Что у вас там – холера развилась или чума, что я могу заразиться? Или Диснейленд захватили бандиты, которые могут меня там уничтожить? У меня нет слов – я не знаю, как объяснить это советскому народу!»

Это уже за пределом абсурда – точно так же, как «бассейные переговоры» с Мао. Можно было бы оправдать Хрущева тем, что его истерики в присутствии Мэрилин Монро произошли всего-то через месяц с лишним после унижений перед Мао, но разве это оправдание – унижаться повторно после того, как тебя унизил кто-то другой (по твоей же вине, в конечном счете)?

Заметим, что когда в следующую поездку, 1960-го года, в ООН (без переговоров с президентом США) Хрущев якобы снял ботинок и начал стучать им по столу в зале ООН, возникло много версий насчет того, стучал или не стучал. Но вот эта детская сцена в Голливуде – она точно была.

Известно, что вскоре после этого визита 10 соавторов книги «Лицом к лицу с Америкой» получили Ленинскую премию. В книге и в последовавшей литературе проводилась идея, что такой поездка и должна была быть – ознакомительной, попросту человеческой (со всей семьей и с делегацией в 63 человека, непонятно зачем). В конце концов, из Москвы в Вашингтон лидер России – СССР приезжал впервые в истории.

Кстати, в недавнем разговоре с академиком Сергеем Роговым, первым американистом России, я услышал от него короткую и простую оценку: для обычных обитателей СССР эта поездка была радостным известием, они думали, что вот теперь снова будем дружить с США, как в 1944–1945-м.

Ну, а соглашения… Идеи таковых были; Кречетников перечисляет их: договориться по ограничению вооружений, по принятию Китая в ООН, по берлинскому вопросу (Советский Союз в то время требовал включения Западного Берлина в состав ГДР либо объявления его отдельным государством). С президентом Дуайтом Эйзенхауэром прошли четыре тура переговоров, и дальше в советское информпространство была вброшена идея: президент готов к «мирному сосуществованию» (официальная доктрина, выдвинутая еще до Хрущева). Он вот-вот все подпишет.

Но в США предстояли президентские выборы, и устроить показательную поездку странного персонажа Хрущева по Америке республиканцам было выгодно, а вот остальное – не очень. Далее же Эйзенхауэр должен был приехать через год в СССР (и, теоретически, все, что можно, подписать), но тут возник инцидент – советские ПВО сбили воздушного разведчика Пауэрса, которого пришлось обменивать. И какие уж тут поездки в такой ситуации перед выборами…

А выборы республиканцы проиграли. Выиграл некто Джон Фицджералд Кеннеди. И началась совсем другая история. Действительно пугающий «Карибский кризис» 1962-го года.

Он настолько хорошо известен (целые библиотеки книг, фильмов, не говоря о статьях), что пересказывать тут ничего не стоит. Посмотрим только на итоги.

А тут тоже можно прочитать много разных оценок. От принадлежащей политологу Андрею Фурсенко («Безумный риск») до собственно хрущевской (в мемуарах): «я считаю, что мы выиграли».

И вроде бы ничего страшного не произошло: начинался кризис с того, что США разместили в Турции ракеты средней дальности, достававшие до Москвы, да еще и за 15 минут. После действительно безумной истории с ответным размещением наших ракет с ядерными боеголовками на Кубе «турецкие» ракеты тихо исчезли. Ну, с Кубы мы свои тоже убрали – так ведь цель была не в том, чтобы их там держать, а чтобы в Турции на нас ничего не было направлено… Так?

А вот не так. Начать с того, что обидели Кубу и Фиделя Кастро. Человек брал на себя и свою страну смертельный риск, размещая на ее земле не что-то, а ядерные боеголовки, направленные против соседа – США. А о компромиссе Хрущева с Кеннеди, то есть о вывозе этих ракет с Кубы, Кастро даже не сообщили! И кто после этого стал бы с охотой играть роль союзника Москвы?

А во-вторых, для Хрущева была важна реакция прежде всего тех, кто в СССР составлял тогда политический класс. От Политбюро до всякого уровня партийных чиновников. И тут все было для него мрачно. Кому-то не понравилось то, что пришлось ввозить-вывозить ракеты, а при вывозе американские боевые корабли подходили к нашим транспортным достаточно близко, чтобы в бинокли увидеть, как откидывается брезент и ракеты предъявляются к осмотру: вывозим, вот они. А большинству не понравилась вся история в целом: шутки шутками, а Хрущев поиграл в ядерную войну. Мало ему развала сельского хозяйства и голода, еще и вот это. А при Молотове, Шепилове и прочих разве такое могло бы произойти?

Хрущев о таких разговорах мог и не слышать. Но чутье опасности, кожей, у него было. И ведь раньше, до июньского пленума 1957 года, хотя бы можно было надеяться, что все претензии высказывались в открытую, атмосфера это допускала. А после – уже нет, так ведь это еще хуже.

Заметим, на 21-м съезде КПСС, который прошел в начале 1959 года, никто не исключал «антипартийных» из КПСС, призыв об этом (да-да, исключили не только Шепилова, а всех четырех) прозвучал только на 22-м съезде, в октябре 1961 года, когда катастрофа была уже всем понятна.

Схема, в которую вписываются растянувшиеся на годы репрессии против Шепилова (и прочих), проста: чем хуже шли дела в стране, тем больше требовались козлы отпущения. Как бы они себя ни вели в ссылке, в каком бы ряду в Большом театре ни сидели.

На «антипартийную группу» можно было списать многое, но не все. Летели головы и тех, кто сначала был с «антипартийными», пусть и помогли эту «группу» устранить. И даже былых союзников. Кроме Жукова, Ворошилова, Булганина, Фурцевой… всех-всех… кстати, и Серова уволили… наиболее интересна история Фрола Козлова. Этот уж вроде бы совсем свой. Но есть легенда, что когда Хрущев узнал про то, что на самом высоком уровне власти работал американский шпион Пеньковский (это – только одна из версий скандала), а отвечал за этот круг вопросов Козлов, то глава государства запустил, при всех, в Козлова пепельницу.

Пепельницы для руководящих кабинетов делались тогда из большого куска серого мрамора: хорошо помню. В такую что-то даже стряхивал.

Хрущев якобы бросил и чуть-чуть не попал, но Козлов от ужаса получил инсульт и паралич (и это, последнее, уже медицинский факт). Дело было в 1963 году… Вот интересно: а если бы она пролетела на сантиметр левее (или правее)?

От любви до ненависти

Итак, все сказанное в предыдущей главе пока что вписывалось в первую версию ненависти Хрущева к Шепилову – версию политической, превентивной кампании: дела идут не так – вали все по новой на уже раздавленную годы назад оппозицию. Заметим, что тут речь идет о борьбе, скажем так, групповой. То есть со всей компанией – Маленков, Молотов, Каганович и Шепилов. Ну, и с прочими.

Но нетрудно увидеть, что история с Шепиловым явно выдается из этого ряда, ненависть к нему по накалу на порядок выше.

Давайте посмотрим по биографиям из энциклопедий: ну, из партии исключили по итогам 22-го съезда всех четверых. Про вакханалию трибунных оскорблений в адрес «фракционеров» – через пять лет после «разгрома фракции», через съезд – мы еще прочитаем.

Но, если отсчитывать хроники репрессий от 1957 года, Вячеслав Молотов был сначала отправлен послом в Монголию, потом – до 1962 года – руководил советским представительством при штаб-квартире агентства ООН по атомной энергии в Вене (МАГАТЭ). В 1963 году отправлен на пенсию. Постоянно писал письма в ЦК КПСС, излагая свои взгляды на текущие события, причем взгляды иногда беспощадные. Дожил до 96 лет.

И, кстати, имя Молотова, единственного из всей компании, можно было упоминать печатно или в кино, из энциклопедий никто его не вырезал. Да это и понятно – как можно Молотова вычеркнуть из истории? В партии его восстановили в 1984 году.

Теперь Каганович. Получил строгий партийный выговор сразу после пленума 1957 года «за поведение, недостойное звания члена КПСС, за издевательство над подчиненными сотрудниками» (мы об этой истории читали). Однако в 1957–1958 годах оставался членом Верховного совета и приезжал в Москву на его сессии из Асбеста, где руководил крупным трестом. После 1961 года (то есть исключения из партии) получил, как и Молотов или Маленков, статус персонального пенсионера союзного значения, а это означало – обеспечен был совсем не плохо, хотя в последние хрущевские годы и был сослан в Тверь. В партии его, как и Маленкова, не восстановили. Дожил до 97 лет.

Маленков: в 1957-м его сделали директором электростанции (сперва Усть-Каменогорской ГЭС, затем тепловой в Экибастузе). После 1961-го и до конца дней (то есть до 87-летия) жил в Москве и на даче в Кратове.

Как видим, тут и речи нет о том, например, чтобы выбросить больного человека на улицу и много месяцев держать его без копейки. Так что Шепилов – случай действительно особый.

И лучшее доказательство тому, как всегда, не те вещи, которые были сказаны или сделаны, а те, которых почему-то не было.

Чего же не было?

А вот – завершающие эпизоды июньского пленума, выступает Хрущев. Речь уже не о том, что сделали и в чем неправы члены «антипартийной группировки». Тут идет речь программная, по ключевым направлениям политики, прежней – которой мешали оппозиционеры, и будущей – правильной. В финальной речи Хрущева о культуре сказано очень много. И ни слова о Шепилове. А кто формировал культурную политику? Ну, покритиковал бы. Небось Молотова и прочих в той же речи очень даже критиковал. Но про Шепилова – ничего.

Дальше говорит о внешней политике – и опять ни слова о бывшем министре иностранных дел Шепилове. Ни хорошего, ни плохого.

Теперь посмотрим на хранящийся в шепиловском архиве конспект «Воспоминаний» Хрущева, изданных в Париже в 1971-м. Шепилов подчеркивает красным те места, где речь про него.

Но таких мест на 589 страницах почти нет. Так, вскользь упоминается фамилия в каких-то довольно второстепенных эпизодах. Не было никакого Шепилова!

Вот это здорово.

Заметим, что эта грандиозная пустота перешла затем в последующие эпохи, даже в 80-е. Фигура Шепилова загадочна из-за своего как бы отсутствия. Не был, не возглавлял, ничего не сделал, стерт из памяти.

Я с Никитой Хрущевым, видимо, встречался. Откуда-то из детства слышу голос, голос моей мамы, она рассказывает кому-то, думая, что я не пойму:

– Картина такая: Димка стоит у своего крана, и напротив него Хрущев на садовой дорожке. Серьезно так смотрят друг на друга. А я пытаюсь не ржать, потому что они абсолютно одинаковые, два близнеца. Лысые, в льняных штанах и майках, и пузо у обоих выставлено вперед.

Димка – это я, кран тоже помню. Кран был на даче, когда мне было что-то вроде полутора лет. В его жерле всегда дрожал толстый бриллиант воды, чистейшей, холодной, я засовывал туда палец и ждал – что будет: вода станет из-под пальца как-то пробиваться наружу или ток ее прекратится. Мог простоять там сколько угодно. Если что, есть фотографии. Меня и крана, без Хрущева.

А дача была та, на которой секретарь ЦК и кандидат в члены Политбюро Шепилов ночевал летом. Из тех дач, от которых сегодня даже менеджер выше среднего звена сморщит нос. А тогда они, члены и кандидаты, все на таких жили и ходили друг к другу в гости. Вот и Хрущев, как видим, зашел к Шепилову, а наткнулся на меня.

Зашел в гости? Тут интересная история: я эту тайну раскрыл только после смерти своего деда. Не то чтобы он от меня это скрывал, нет – упоминал, в том числе в том самом интервью, что «тогда уже Хрущев ко мне перестал заходить». Но я и понятия не имел, что у них было, когда все-таки тот заходил.

Вот опять та записка Шепилова, что о Крыме: «Через пару дней Хрущев с Ниной приехали ко мне на дачу. В эту пору – почти каждую неделю на полдня. Рассказчик отличный. Я опять спросил о Крыме…»

И еще:

«В эту пору Хрущев нередко приезжал ко мне, один или с членами семьи. Мы многое обсуждали на прогулках в лесу. Он охотно принимал некоторые советы. Но этот период длился недолго. Хрущев почувствовал в себе великого реформатора. Потоком пошли проекты и законы…» (обрыв).

И опять:

«Я о многом говорил Хрущеву, убеждал его, он нередко приезжал ко мне. Но в облачении 1-го секретаря он уже считал себя непогрешимым».

Помните интервью с историком Николаем Барсуковым (уточним, оно от 23 февраля 1989 года): «Надо сказать, что в верхах я мало с кем был близок. Пожалуй, единственными такими людьми были вначале Хрущев, а потом Жуков».

Про Жукова мы уже знаем. Но – «вначале Хрущев»?

И вот они, ключевые слова, из того же интервью с Барсуковым:

«Довольно близко познакомился с его жизнью, часто проводил с ним воскресенья. Поначалу просто был влюблен в него».

Ох, как мне это знакомо – умение моего деда влюбляться в каких-то ярких, необычных, страстных людей обоего пола! Да это и в мемуарах есть, то он приходит в восторг от ученого из дельты Волги, то тут у нас история с маршалом Жуковым, мы с ней уже знакомы… Таким человеком Шепилов безоглядно восхищался и, к сожалению, очень часто от такого восхищения потом страдал.

Можно попробовать выстроить хронологию этого политического романа. Когда речь шла о Крыме, то есть о 1954 годе, Хрущев с женой, видимо, только начали заходить. Когда Шепилова весной 1956 года назначали министром иностранных дел – все знали, что это восходящая звезда и «человек, близкий к Хрущеву». 20-й съезд был чуть раньше, в том же году – и вы знаете, что там было.

Да, кстати, если снова посмотреть на историю второго доклада Хрущева на этом съезде, так же как и на решение освободить заключенных резко и сразу, то в сложившейся после «гласности» исторической картине есть что-то странное. Может показаться, что Хрущев уничтожал репрессивное наследие Сталина один, максимум при участии помощников, и при оппозиции всех остальных крупных политических фигур. Да ведь этого и представить невозможно.

Конечно, не один. Их было двое. Хрущев и Шепилов.

А дальше что-то произошло. Встречи прекратились, Шепилова не позвали в начале лета 1957 года на свадьбу сына Хрущева (это – из моего интервью в мемуарах), а еще раньше убрали с поста министра иностранных дел. Получается, что охлаждение настало зимой 1956–1957 года. Итого, значит, роман длился меньше 3 лет. И что же произошло, откуда возникла ненависть?

Историки и политологи склонны видеть все на свете через свою любимую политику. Вот фразы из статьи Владимира Наумова в упомянутом неоднократно сборнике: «в период сближения они уединялись и говорили часами», «то были беседы единомышленников, прекрасно понимающих друг друга». И далее: «Безоговорочную поддержку Шепилова получил Никита Сергеевич и в таком важнейшем деле, как открытие тюрем, возвращение из лагерей и ссылок невинно осужденных – с главной целью освободить всех, кто еще не был уничтожен».

Но давайте переведем роман двух политиков в другую плоскость – просто отношения двух людей. И получим множество ответов на вопрос, что же между ними, скорее всего, произошло. Причем похоже, что все ответы будут правильными одновременно.

Для начала – если уж речь о сталинских расстрелах и тюрьмах – давайте не будем забывать, кто и с кем говорит на этих дачных прогулках.

Хрущев, как и все прочие высшие руководители, уцелевшие после сталинской эпохи, тоже был жертвой сталинизма. И Шепилов, кстати, уже в эпоху гласности тщательно собирает досье на эту тему – хотя бы про страшную историю с сыном Хрущева, Леонидом. Вот одна из карточек Шепилова с выпиской: упомянуть историю Леонида Хрущева, которого в плену вынудили выступать на стороне немцев, его выкрали, суд в партизанскому тылу приговорил его к смерти. Потом говорили, что летчик Леонид Хрущев погиб в бою смертью храбрых. Сталин – если все это правда – знал об этой истории и держал Хрущева на крючке.

Но не будем забывать, что сам Никита Хрущев, как уже сказано, был вдобавок всем известен как человек, составлявший расстрельные списки. А Шепилов был всем известен как человек, таких списков не составлявший (и не подписывавший). И сам чудом уцелевший, чего не скажешь о ближайших членах его семьи.

Ничего себе дружба – палача и жертвы. Кому в этой паре морально тяжелей? Вот только представьте себе, что чувствовал Хрущев, даже если Шепилов проявлял великодушие и «отпускал ему грехи». Я бы сказал, особенно в том случае, если он это делал…

Но трудно предположить, что два человека общаются чуть не каждые выходные почти три года только на одну тему: Сталин, репрессии. Случались наверняка и другие разговоры. И вот вам еще одна тема, которой лучше было бы им не касаться никогда.

Для начала вопрос: кто-нибудь когда-нибудь после войны видел Никиту Хрущева в военной форме? То, что генерал-майор Шепилов в мундире иногда показывался, известно. И смотрелся в нем так же великолепно, как и в чем угодно вообще. Боевых наград у него было 22, включая полководческие ордена – два Красного Знамени, Кутузова 1-й степени, Богдана Хмельницкого 1-й степени, Суворова 2-й степени, Отечественной войны 1-й степени и Красной Звезды. Но ведь и Хрущев вообще-то завершил войну генерал-лейтенантом, награжден орденами опять же Кутузова 1-й степени, Суворова 2-й степени, Отечественной войны 1-й степени. А как тогда насчет ношения формы? Не любил.

И как, вдобавок, относились к Хрущеву военные, тот же Жуков? А, да ведь мы об этом уже говорили. Что ж, пора сказать больше.

Не так уж много было в СССР после 1945-го года «генералов поражения». И самое страшное из таких поражений – по тяжести последствий – выпало на долю Хрущева (хотя не в одиночку).

Харьковский котел.

Был ли сам Хрущев виноват в этой катастрофе? Вопрос спорный, как в любом военном сюжете.

Для начала – ее масштабы.

Телеграмма от 29 мая 1942 года от Сталина Тимошенко и Хрущеву: «В течение каких-то трех недель Юго-Западный фронт, благодаря своему легкомыслию, не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику 18–20 дивизий… Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с вами поступили очень круто».

Эксперты подсчитали, что 18–20 дивизий – это более 207 тысяч человек, убитыми или пленными. За 17 дней. А чуть ранее те же двое (Тимошенко и Хрущев) потеряли почти 381 тысячу человек. Итого за пять месяцев уничтожено, по тогдашним понятиям, 5–7 армий.

Сколько потеряли немцы в «Сталинградском котле»? До 110 тысяч, во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Впятеро меньше.

Сталинград тут упоминается не случайно. Дело в том, что именно «Харьковский котел» привел к тому, что в мае 1942 года был прорван Южный фронт, да, собственно, в нем образовалась громадная дыра. И началось отступление к Сталинграду, на подступах к которому был подписан приказ № 227, называемый «Ни шагу назад!». Донбасс был взят, немцы получили шанс выйти на Кавказ, отрезать Москву от грозненской и волжской нефти… Под Сталинградом воевали, кстати, и Хрущев, и Шепилов. Но ведь Сталинграда могло бы и вообще не быть.

Теперь – кто все-таки виноват.

Всем людям в те послевоенные годы интересны были странные истории, происходившие вокруг вопроса о том, кто привел к харьковской трагедии. Например, то, как Хрущев пытался – в выступлении на 20-м съезде – возложить вину за это на Сталина. Хотя по документам получается, что просили командующие в острые дни у Сталина не прекращения операции (как говорил на съезде Хрущев), а дополнительных войск и ресурсов для наступления, на что Сталин письменно отвечал: «Не пора ли вам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы? Воевать надо не числом, а умением. Если вы не научитесь получше управлять войсками, вам не хватит всего вооружения, производимого во всей стране».

Или – насчет расстрела, уже при Хрущеве в 1954 году, одного из сталинских палачей, Виктора Абакумова, который в годы войны был начальником Особых отделов. Хотя арестован тот был еще при Сталине и сидел. Суть дела в том, что Абакумов якобы получил из-под Харькова телеграмму своего особиста, где тот требовал: скажите Сталину – не допустить наступления! Абакумов зачем-то сообщил об этом Хрущеву, а тот уговорил его не давать хода этой бумаги к Сталину. Наступление все же началось, с известным результатом. Абакумов слишком много знал?

Много таких дел осталось от той эпохи, и трудно отличить легенду от правды. Вот, например, из воспоминаний Хрущева: под Харьковом Хрущев и другие видели, что противник скапливается на флангах, дело пахнет окружением. Хрущев позвонил Сталину, подошел Маленков, Сталин якобы через Маленкова передал, что Хрущев все придумал, никто из командования его не поддерживает. Приказал наступать. Это и привело к окружению. Затем, пишет Хрущев, Сталин вернул его в Москву в 1949 году, чтобы уравновесить тандем Берии-Маленкова, Маленков встретил его холодно…

Но вот – очередная карточка из архива Шепилова:

«Сам Хрущев, когда его группа под Харьковом попала в окружение, бросил окруженных и бежал в Москву. Спас его Молотов, он сам мне об этом рассказывал».

Но в любом случае – вы только вообразите дружбу генерала, за спиной которого – Харьковский котел и всякий шепот за спиной по этому поводу, с генералом, который прошел путь от московского ополчения и далее от Сталинграда до Вены, фактически без поражений. И если Шепилов старался не ранить чувства своего друга, то это ведь было даже еще хуже.

И опять не все. Еще – просто внешность, одного и другого. Даже без генеральских мундиров. И отношение к ним женщин. И предположим, что, допустим, Нина Хрущева как-нибудь сказала мужу: а этот вот красавец Шепилов…

Далее: история с превращением Хрущева из человека, поначалу полностью сдавшего внешнюю политику Шепилову, в личность, как-то сильно увлекшуюся такой политикой – мы о ней говорили и еще поговорим. А сейчас – о легенде, которая «в лицах» вошла в том числе и в неоднократно упомянутый четырехсерийный телефильм. О том, как в какой-то поездке в конце 1956-го (в Варшаву в декабре?) Хрущев ворвался к сопровождавшему его Шепилову с журналом в руке. На обложке был Шепилов и большие буквы: министр-джентльмен. В фильм вошел и яростный крик Хрущева: а я тогда кто? И где вообще тут я?

После чего он, как рассказывали мне друзья семьи, ударил Шепилова сложенным журналом по лицу.

Мне дед об этом не говорил никогда. Только кому-то из очень близких друзей.

Нужно было знать его приступы неконтролируемой ярости. А контролируемые были еще хуже… Но вы поймите также и образ мысли Хрущева: он – первое лицо в государстве. А на обложке – Шепилов, с его успехами в дипломатии и интересом, который тот вызывал за границей.

Хорошо, отобрать у бывшего соратника гламур международного протокола, салюты и гимны, переговоры на высшем уровне – это еще можно. Но есть вещи, которые не отобрать и не изменить никак. Они – самое страшное.

Об этом упоминает то самое интервью, которое я брал в «Архангельском». Насчет короткой перепалки на заседании Президиума перед пленумом. «Вот тут Хрущев бросил мне реплику: сколько лет вы учились? Я отвечаю: я очень дорого народу стоил. Я закончил десятилетку, четыре курса университета, аграрный институт (Красной профессуры). Он в ответ: а я у попа, за мешок картошки…»

И ведь это действительно жутко: ты можешь стать главой партии и государства (олигархом, кем угодно, с поправкой на эпоху). Но сравниться с профессором и академиком, причем не «почетным», а настоящим, – вот это уже никогда, ни за какую власть, ни за какие деньги.

А профессор… да еще красавец, да еще победоносный генерал, да еще «министр-джентльмен»… идет рядом с тобой, ты задаешь ему вопросы, а он отвечает этим низким, хорошо поставленным голосом, с отлично выдержанными паузами (Шепилов так всегда и со всеми говорил). И не просто отвечает, а – согласно записке – «убеждает». Лекцию читает. А у тебя – та самая мысль: «а кто тогда – я?».

Ну, и не будем приписывать Шепилову предельную тактичность в той ситуации, хотя бы потому, что тут никакой такт бы не помог.

Вот как он описывает это в записках к очередной лекции в 90-е годы:

«Первое время я действительно хорошо относился к Хрущеву, думал – вот пришел простой человек, рабочий, с открытой душой. Будет при нем коллектив, будут обсуждения. Мы подолгу беседовали. Но очень скоро положение стало меняться».

Да-да, простой рабочий человек…

В этих дачных прогулках, кроме всего прочего, получилась классическая (из анекдотов брежневской эпохи), ой как хорошо мне знакомая пара – интеллигент и рабочий.

Сколько раз я оказывался в жизни в такой паре и, в том числе помня опыт деда, заранее отшатывался от тех, которые поначалу искренне тянулись ко мне. Не хотел ждать, когда это «поначалу» кончится. Наверное, обидел хороших людей, был неправ. А может, и прав.

В общем, вот такая была дружба. Хрущев этого не выдержал. И никто не выдержал бы, кроме святого.

Вообще-то эти два человека как будто специально были сделаны для того, чтобы безысходно не давать жить друг другу самим фактом своего существования.

Ответил я на вопрос о том, почему Шепилову в «антипартийной» истории досталось больше всех?

А вот и нет. Есть третий ответ и третья версия. Состоящая в том, что это не совсем Хрущев и не только Хрущев, и даже не совсем «кто», а скорее «что». Но ее мы прибережем под конец книги.

А пока мы – в рамках очевидной версии: как же он его ненавидел. Вот стенограмма пленума, идет разгром «антипартийной группировки». Но громят каждого по-своему, Шепилова – особым образом. Заседание 26 июня утром. Маршал Жуков предлагает Фурцевой «не популяризировать» Шепилова и не отвечать на его вопросы. Голос из зала: «не связывайтесь с барахлом». И Хрущев бросает про Шепилова реплику: «вы смотрите, все время сидит, улыбается». Мелочь, но интересная.

Иногда на этом пленуме у Хрущева получалось очень смешно. Скажем, «нам только что стало известно», что Шепилов, «используя свое положение», издает в Академии наук свою книжку – «Советский Союз – оплот мира и безопасности народов». Это сборник его выступлений в качестве министра иностранных дел, куда вошли и послания, подписанные Булганиным (глава государства) Эйзенхауэру и прочим. «Это же позор, товарищи!»

А почему позор? И сейчас министры иностранных дел такие книги издают, и телеграммы лидеров туда для полной картины включают. И называют свои труды так же неэффектно.

Так вот, прямо на пленуме Хрущев распорядился порезать тираж этой книги: потому что – и он сказал об этом – в двух местах текста Шепилов снял его фамилию. Ну, нельзя же так откровенно показывать свои комплексы…

Но тут, на пленуме, всплывает еще одна история. Про «черную книжечку». Мы ее уже коснулись там, где речь шла о том, что, собственно, сказал тогда Шепилов.

Как мы уже знаем, в программной речи на пленуме Хрущев о действиях Шепилова, то есть его политике, старательно не говорит. Но возвращается к этой фамилии постоянно, и тут ненависть зашкаливает. О чем речь, что за «черная книжонка», куда тот якобы заносил то, что члены Президиума говорили друг о друге?

Да не все члены. А только Хрущев. Как сформулировал Наумов, Шепилов на Президиуме «посмел рассказать» и о некоторых высказываниях Хрущева в отношении других членов Президиума.

Вот: «Но какую гнусную роль здесь сыграл “академик” Шепилов! На Президиуме (…) Шепилов начал говорить всякие гнусности и неприличные вещи. Как может себе позволить порядочный человек в присутствии того, о ком мы с ним говорили, повторить то, что говорилось доверительно?»

Вообще-то речь о словах Хрущева насчет умственных способностей маршала Ворошилова, а не вообще «что говорили члены Президиума друг о друге». На пленуме эта история выросла в нечто универсальное, будто бы Шепилов записывал в какую-то книжечку все и про каждого и потом читал вслух. А этого не было.

В ответ Хрущев делает ровно то же – повторяет публично то, о чем ему говорилось доверительно; рассказывает, как Булганин отзывался о Шепилове: «Это человек, которого нельзя уважать. Неизвестно, куда он прыгнет».

Между прочим, участники пленума как-то очень хорошо поняли ситуацию и горячо о ней отозвались. Им она тоже не понравилась.

Здесь, видимо, мы имеем столкновение разных шкал моральных ценностей. Для Хрущева, похоже, тут была крайняя степень предательства и падения. А для Шепилова ужас от появления – у него на глазах – нового Сталина затмевал все остальное.

Уместно вспомнить, как однажды – из отзывов современников – Хрущев высказался насчет сталинских расстрелов: это что же получается, он ведь своих уничтожал… Дело не в том, что чужих, выходит, уничтожать можно. А в том, что было у Хрущева четкое представление о том, чего прощать вообще нельзя: когда пусть не расстреливает, но выдает «свой». Пусть с тех пор уволенный с поста министра, не приглашаемый на свадьбу сына, но – все же пока свой. А если выдает, то такой человек – полная загадка, «неизвестно, куда он прыгнет». И с ним можно не церемониться. В общем, существо из иного мира.

После Президиума Хрущев сказал Шепилову: «Вы самый тяжелый удар мне нанесли. Это вы, наверное, по принципиальным соображениям?» – «Да уж не по беспринципным», – язвительно отозвался тот.

Сколько здесь, как видим, вторых и третьих смыслов, причем для каждого они разные! И, кстати, не отсюда ли пошла хрущевская идея – нанести удар по больному месту, обвинить бывшего друга именно в беспринципности…

И вы знаете что? Чисто между нами, я тоже считаю, что с книжечкой был явный перебор. То, что Шепилов записывал многое и хранил записи (вот они, передо мной), это нормально. То, что он в том самом состоянии «от винта» вытащил эту книжку и вслух прочитал оттуда насчет Ворошилова, – ну, объяснимо, но лучше бы он этого не делал.

Очень забавно наблюдать, как Шепилов, между началом 60-х и последними годами жизни, всеми силами старался быть справедливым в оценках исторической роли Хрущева.

Сначала-то была чистая и слепая ненависть. Которая целиком перешла в мемуары: «Как безденежный картежник, одержимый страстью обогащения, пытливо всматривается в лица постоянных игроков, изучает их повадки, прикидывает, как он выведет из игры второстепенных противников, а затем, играя ва-банк, вонзит нож в спину главного партнера – так терпеливо готовил свою игру ва-банк темный выжига из Калиновки Никита Хрущев. Фаворит И.Сталина, почитатель В.Молотова, выдвиженец Л.Кагановича, соратник Н.Булганина, друг Г.Маленкова и Л.Берии, Хрущев своими маленькими подпухшими свиными глазками осторожно и подозрительно осматривал поле действий.

Что же получилось после смерти Сталина? Какова расстановка сил? Кто партнеры? Кто опасен? Кто неопасен? Будущие историки и психологи с изумлением будут искать ответ на вопрос: откуда у малограмотного человека, глубоко захолустного по манерам и мышлению, оказалось столько тонкой изворотливости, двурушничества, иезуитства, вероломства, лицемерия, аморализма в достижении своих целей?»

Но потом Шепилов вновь и вновь пытался эти мемуары переделать, считал, что ни в коем случае нельзя их публиковать в таком виде, ведь они и в отношении Хрущева, и в отношении всего прочего остались там, когда были написаны – в 60-х, – а сам Шепилов с тех пор изменился.

Да, собственно, когда он вдруг, уже в конце 60-х, если не позже, добавил к ним три «китайские» главы, поломав этим стройную структуру «книги о хрущевщине», – тут уже чуть другой Хрущев и другой Шепилов, более спокойный.

Нам еще предстоит прочитать, как сложно он относился к Сталину – палачу его родных, и почему именно. А в отношении Хрущева он высказывался к концу жизни примерно так: надо было быть Хрущевым, чтобы открыть ворота лагерей сразу и не разбираясь. Прочие бы насоздавали комиссий (он и себя имел в виду?), а люди бы ждали. И вот это, быстрое спасение уцелевших из заключения, считал Шепилов, если не перевешивает, то уравновешивает все прочее, что Хрущев сделал.

Все? Даже доведение страны до настоящей катастрофы? Да.

Он постоянно, как я вижу по архиву, пытался разобраться в каждой мелочи хрущевского периода, выводил оттуда все бедствия брежневского заката и уничтожение государства в 1991 году. Но не отказывался от этой оценки – что за лагеря Хрущеву многое спишется.

Даже издевательства над самим Шепиловым? Да.

Кстати, Шепилов очень хорошо относился к Горбачеву, но не выносил даже вида Ельцина. «Он очень похож на Хрущева. Будут большие бедствия», – говорил он мне. И даже не ошибался.

Но мы забежали вперед, в 90-е. Из шепиловских заметок:

«В октябре 1964 года Хрущев, отправляясь в Пицунду (и не зная, что это будет последний вояж в его жизни), подводил итоги своей деятельности. Ведший на этом заседании протокол зав. общим отделом ЦК Влад. Никитович Малин рассказал мне: касаясь антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова, Хрущев сказал: “Ведь мы их не за партийные дела и наши споры. А за 37-й год. Я говорил и Климу, и Лазарю, и Маленкову, что они должны принести всенародное покаяние – что-то не слышно было о таком покаянии. Шепилова мы, конечно, зря пристегнули к этому делу. Он никакого отношения к этим делам не имел. Я вот думаю принять его и назначить ректором Академии общественных наук”. Возражений не последовало».

Вот интересно, что было бы, если бы они встретились.

Как снимали уехавшего после этого в Пицунду Хрущева: был кодовый звонок членам Президиума и прочим – «Погода в Москве хорошая». Первый такой звонок пошел Суслову, тот немедленно заболел. Кириленко испугался, но самолет за ним уже был послан. Собственно, дальнейшее известно. Конец главы.

И вот очередной документ из той папки, где лежат черновики писем на самый верх. Приписка на одном из них:

«Обстановка изменилась, нельзя сидеть сложа руки. Так говорила жена и все близкие, многие верили и радовались».

И он написал:

«7 декабря 1964.

В Президиум ЦК КПСС

В соответствии с Уставом партии, я, как подобает коммунисту, принял к безоговорочному исполнению и к руководству решения июньского Пленума ЦК 1957 года, а также определенные в отношении меня организационные меры и меры наказания, и добросовестно трудился на порученной мне работе.

Тем не менее, на протяжении последующих лет Н.Хрущев, злоупотребляя своим положением, продолжал обрушивать на меня дополнительно одну репрессию за другой. Я мог бы привести здесь не менее двух десятков фактов невероятного произвола, насилий и беззаконий, которые учинялись в отношении меня и моей семьи. Упомяну лишь некоторые… (Мы их знаем.)

Октябрьский Пленум ЦК 1964 г. во всей широте поставил задачи утвердить на деле во всех сферах нашей государственной и общественной жизни ленинские принципы коллективизма, разумного руководства и управления, законности и социалистической морали, против всякого волюнтаризма, произвола, личных вкусов и прихотей.

Прошу Президиум ЦК поручить тщательно проверить все инкриминируемое мне и восстановить меня в рядах Коммунистической партии».

Черновиков было несколько, длинных, эмоциональных. Этот – самый короткий – выбран как лучший.

Письмо отправлено.

И – ничего. Месяцы, годы ничего.

Началась какая-то другая и, в общем, тоже полная загадок история.

Глубокоуважаемый Леонид Ильич

Вот как это выглядело:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

26 октября мне сообщили из Вашего Секретариата, что Вы дали согласие принять меня и рассмотреть мой вопрос после октябрьских праздников. Еще раз прошу Вас об этом.

22 ноября 66 г.»

Шестьдесят шестой? Два года прошло с момента обращения?

А вот уже не два:

«Генеральному Секретарю ЦК КПСС товарищу Брежневу Л.И.

7-го декабря 1964 года я обратился в Президиум ЦК с письмом… Со времени моего обращения в Президиум ЦК прошло почти пять лет. На свое письмо в ЦК я до сих пор не получил никакого ответа. Никто из ЦК или КПК за эти годы со мной по существу моего обращения в ЦК не беседовал».

И еще такие же письма, буквально под копирку, в них значится – шесть лет, более шести лет…

Давайте разбираться, что это было. Для начала: Шепилов-то просит лишь об одном, восстановить его в партии. То есть о политической реабилитации-минимум. Но его наверняка понимают совсем по-другому. Возвращение Шепилова в политику или даже его приближение к таковой? Но ведь все брежневское руководство и лично Леонид Ильич – из той самой команды, которая с ненавистью травила в 1957 году Шепилова и всех прочих. А если у Шепилова хорошая память? Или, словами Булганина, с этим человеком «неизвестно куда он прыгнет».

Понятно было, что – как при любой смене власти – нужен год-другой, чтобы убрать настоящих хрущевцев. Что и произошло, в 1965-м пал Ильичев, главный хрущевский идеолог, а в 1967-м Шелепин, последний даже пытался «подвинуть» Брежнева… Но остался, в виде мрачной тени за плечом Брежнева, Суслов – до конца брежневской главы истории. Суслова и Шепилова связывала давняя неприязнь, ну а о роли Суслова как если не композитора, то дирижера июньского пленума 1957 года мы знаем.

Существуют легенды о том, что время от времени премьер-министр Косыгин и еще несколько человек поднимали вопрос о том, что хорошо бы вернуть Шепилова в качестве экономиста, вообще человека науки, – но Брежнев видел реакцию на это других персонажей власти и, типично в своем духе (и духе эпохи) не делал ничего. Или тянул время.

Шепилов, общения с которым в те годы «наверху» уже не боялись и многое ему рассказывали, конечно, все это знал. Но, с другой стороны, а что ему было делать: получалось, что из-за того, что многие боялись его возвращения во власть, ему надо было оставаться на положении человека с клеймом, изгнанного отовсюду? Есть ли выход из такого положения?

Он его нашел.

Началась долгая, растянувшаяся на всю его оставшуюся жизнь битва… за что? А вот это не пустяковый вопрос. За полную реабилитацию, так он сам это называл. А на самом деле тут все гораздо интереснее.

Так или иначе, давайте пока внимательно посмотрим на ход этой битвы и постараемся удивиться многим ее особенностям.

Вот одно из писем помощнику Брежнева, Виктору Голикову, от 25 сентября 1967 года.

«Если бы было сочтено возможным вернуть меня из запаса в кадры, я мог бы в ближайшие три года в полную меру моих сил поработать в качестве научного сотрудника Военно-Научного управления или создаваемого теперь Института военной истории Министерства обороны СССР.

В качестве альтернативы могло бы быть использование меня старшим преподавателем по кафедре политической экономии в одной из военных академий для индивидуальных занятий с адъюнктами или по заочному образованию…

Если бы сочтено было возможным восстановить меня в звании члена-корреспондента Академии Наук, я мог бы поработать… в качестве старшего научного сотрудника Института экономики Академии наук СССР».

Так начинает звучать военная тема.

Мы уже говорили о том, как и почему Хрущев не показывался без крайних случаев в военной форме, в каких отношениях он был с армией и военными. Но эпоха Брежнева тут резко отличалась.

Почти сразу после прихода к власти – в 1965 году – Брежнев вернул 9 мая как выходной день: произошло второе рождение праздника. С этого года ветеранам раз в 10 лет начинают давать юбилейные медали за годовщину. А также новые ордена, которые начинают физически затмевать боевые награды. И лично товарищ Брежнев становится символом нового времени – героем Малой Земли, фронтовиком, человеком в мундире с орденами.

Это очень интересная тема – война, ветераны и брежневская эпоха. И, как мне кажется, нашей наукой всерьез не тронутая. Она ведь чувствительная до сего дня, то есть по ней и слова лишнего не скажешь.

Дело в том, что получается, что победный патриотизм стал основной идеологией СССР, заменив полностью рассыпавшуюся к тому моменту в прах коммунистическую идеологию. Но что за идеологию несли ветераны, объединенные в массу влиятельных организаций? С одной стороны ветераны – это честность и мужество. Человек, четыре года смотревший в глаза смерти, не очень похож на классического брежневского бюрократа. А с другой стороны? Почему их побаивались?

В любом случае нельзя не заметить: как только ветераны стали поколением «дедов», то есть стали уходить от активной роли в обществе, с СССР стали твориться всякие неприятные вещи.

Можно было заметить, что – удивительно, но Брежнев в высшем руководстве был единственным настоящим фронтовиком, прочие же были в этом смысле вполне «хрущевскими» персонажами, по разным причинам не воевавшими. То есть на самом-то деле ветераны были внешней подпоркой режима, непосредственного влияния на высшую политику не осуществляли. А вот на повседневную жизнь страны, общества…

Тут можно вспомнить, как это было в Америке. Послевоенная эпоха во главе с президентом Дуайтом Эйзенхауэром, командовавшим операциями Второй мировой в Европе. Ветераны, с их очевидным и удушающим моральным превосходством над следующими поколениями, диктуют стиль и определяют ценностную шкалу жизни. Общество впадает сначала в полный застой – а потом начинают, сначала тихо, бунтовать дети, хорошо понимающие, что в тени великих отцов им никогда всерьез не вырасти. Но тут приходит Кеннеди, вроде бы начинается новая эра, эра молодых… Кеннеди убивают – и поколение детей полностью и наглухо рвет все связи с отцами-ветеранами и их ценностями, стилем жизни. Приходит век рваных джинсов вместо вечерних костюмов прежнего поколения (пятидесятые – ностальгический повтор стиля тридцатых) и длинных волос и бород вместо заглаженных проборов.

Как видим, в СССР компоненты того же взрывчатого коктейля были перемешаны несколько по-другому. И «советского Кеннеди» не получилось. А бунт против поколения отцов-ветеранов, с их недостижимой идеальностью, хотя в СССР и был, но тихий, пассивный и безнадежный, он давился всей мощью системы, для которой ветераны были основой стиля жизни и даже – да, да, – основой легитимности режима.

Но в нашей истории, в середине 60-х, с нашим героем – которому не дали стать символом новой эры – все получилось очень просто и конкретно. Были ветераны его 4-й гвардейской армии, Шепилов оставался самым уважаемым человеком среди них. Между прочим, он в какой-то момент был еще избран главой армейского совета ветеранов. И эти ветераны говорили ему: а что вы так скромничаете? Вы генерал-майор, фактически глава армии, которая взяла Будапешт и Вену. Сейчас даже рядовые получают льготы и права. Тут вам не хрущевский режим. Пишите и требуйте.

Обычно, когда ему говорили о чем-то, на что он имеет право, но не получает, Шепилов отвечал, что просить ничего не будет. Но если настаивали… И готовили почву, и делали звонки…

«17 мая 1970 года.

Министру обороны СССР маршалу Советского Союза товарищу А.А.Гречко.

Постановлением Совета Министров СССР от 15 июля 1955 г. я был прикомандирован к ЦК КПСС, с оставлением в кадрах Советской Армии, а в 1957 г. приказом министра обороны № 01618 от 6 июля был переведен в запас. Срок службы в Советской Армии мне исчислен в 21 год 8 месяцев 24 дня. До перевода из кадров Советской Армии в запас мой оклад составлял 8000 руб. (в старых деньгах)…

Я был бы глубоко благодарен Партии, Правительству и Вам, глубокоуважаемый Андрей Антонович, если бы было сочтено возможным установить мне положенную законом воинскую пенсию и необходимое медицинское обслуживание. Моя жена (62 лет) уже не работает и пенсии не получает.

О Вашем решении прошу не отказать поставить меня в известность.

Гвардии генерал-майор запаса Д.Шепилов».

Эпоха была интересна не только тем, что буквально держалась на ветеранах, но и своим великим бюрократическим искусством давать отписки на любые просьбы, если нет сопутствующего звонка «сверху». 29 мая 1970 года Минобороны ответило классикой: маршалом Гречко письмо рассмотрено. «По его поручению сообщается следующее: в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 24 сентября 1953 года № 2508 и от 27 июля 1959 г. генералы и офицеры, имеющие выслугу лет менее 25 лет, уволенные с военной службы в связи с откомандированием в гражданские министерства и ведомства, правом на пенсию за выслугу лет не пользуются».

Как будто заявитель об этом не знал. Но – маршал явно не прочитал письмо внимательно. А если уж Шепилов (поддержанный ветеранами своей армии) берется за дело, то берется. Он мягко этак подсказывает в ответном письме:

«Я до издания приказа 1957 г. и после него неоднократно находился на больничном лечении, что подтверждается прилагаемыми копиями медицинских документов. На основании вышеизложенного прошу Вас изменить формулировку приказа от 6 июля 1957 г. (применение п. “з”) и установить положенную воинскую пенсию».

И подколота бумага: положена пенсия в 40 % от оклада.

Давайте переведем это на человеческий язык. Человек заболел и получил инвалидность, находясь на военной службе. В этом случае ему обязаны были эту пенсию дать без разговоров. А хрущевские кадровики тогда, в июле 1957-го (когда Шепилов был болен и деморализован) попросту нарушили закон, подвесив боевого генерала в межправовом пространстве и оставив без денег. Впрочем, повторим – хорошо что не убили так, как пытались, медленно и с унижениями… Но приказ 1957 года Шепилов потом всегда включал в тот самый список хрущевских репрессий.

Что и было подтверждено очень быстро.

«Постановление Центральной военно-врачебной комиссии Министерства обороны СССР, 21 января 1972 года…»

Оказалось, говорится в постановлении, что 6 июля 1957 года генерал Шепилов был уволен в запас незаконно – без прохождения медицинского освидетельствования. Результат: признать негодным к военной службе. И признать тот очевидный факт, что заболевание получено в период прохождения службы.

Конечно, это было незаконно – о том и речь в письме Шепилова.

И вот приказ № 056 от 7 января 1972 года – во изменение приказа МО от 6 июля 1957 года считать Шепилова уволенным из армии по болезни.

Далее, 25 января 1972 года: «В соответствии с приказом Министра обороны СССР от 7 января 1972 года № 056 Вам назначена пенсия за выслугу в Вооруженных силах в размере 300 рублей в месяц».

И тогда же, в феврале 1973, прикрепили его с Марьяной к центральной поликлинике № 8 МО.

Стоит ли говорить, что решал тут отнюдь не маршал Гречко. Закон законом, но ведь речь о Шепилове, к которому «наверху» непонятно как относятся. Решал все равно Брежнев, о чем Шепилову неоднократно рассказывали разные люди, – так же как раньше любой вопрос «по Шепилову» в итоге упирался в Хрушева.

Итак, получилось. Ведь получилось же. Впервые за пятнадцать лет Шепилов добился того, что ему полагалось по закону, что он заслужил. В данном случае заслужил на фронте.

Триста рублей в ту эпоху были отличными деньгами. Шепилов перестал быть бедным человеком, с его окладом архивиста. Многим такое не доставалось – в виде даже зарплаты, а не пенсии – всю жизнь.

Но игра только начинается.

«4 сентября 1972 года.

Глубокоуважаемый Алексей Николаевич!»

Да-да, тот самый. Косыгин, глава правительства и человек, вполне Шепилову симпатизировавший. Вообще, вот эти копии писем в шепиловском архиве – в них разве что нет посланий Андропову. Все прочие лидеры налицо. Другое дело, что в послехрущевскую эпоху тут ни малейшей политической тематики. А вот что-то скорее такое:

«Я 12 лет работаю в Главном Архивном управлении при Совете министров СССР. И 12 лет живу в проходной, затемненной комнате (15 кв. метров); вторая, не проходная комната (12 кв. метров) еще более темная, сырая и холодная.

1 февраля, в бытность мою в больнице, моя жена М.М.Унксова обратилась к Вам с просьбой об улучшении жилищных условий нашей семьи. Эта просьба была направлена Вами на рассмотрение В.Ф.Промыслова.

Через 5 месяцев руководству Главархива было сообщено, что “исполком Моссовета не имеет возможности предоставить т. Шепилову квартиру большей площади” и рекомендовано рассмотреть вопрос об удовлетворении нашей просьбы за счет фондов, выделяемых Главархиву. Так как эти фонды ничтожны (50 кв. метров на 1972 год) и это ущемило бы интересы других, более нуждающихся сотрудников, я от такого решения вопроса отказался.

Еще через 2 месяца сообщено было по телефону, что Моссовет может предоставить нам “равноценную квартиру”, что снимает вопрос об улучшении и делает обмен лишенным всякого смысла.

Около 35 лет назад, когда жилфонд Москвы был очень беден, мне, как научному работнику и профессору, предоставлена была трехкомнатная квартира, в которой была отдельная комната для научных занятий размером в 31 кв. метр, а на всю квартиру была выдана охранная грамота (копия прилагается)…

Не ставлю вопрос о предоставлении квартиры, подобной той, которую мы когда-то имели. Я не прошу также никаких привилегий на том основании, что (тут Шепилов упоминает про свою военную биографию и ордена)…

Я знаю, что положение с жильем трудное. Я прошу предоставить нам только то, что установлено законом, т. е. норму плюс добавочную площадь, которая положена мне как научному работнику, с 1939 года имеющему звание профессора».

Дальше Шепилов грамотно напоминает насчет установления ему воинской пенсии – успех как стартовая ступень для дальнейших успехов. И подсказывает, как раньше это делал с Гречко:

«Уважаемый Алексей Николаевич! Имея в виду, что я давно работаю в системе учреждений Совета Министров, не сочтете ли Вы возможным дать указание предоставить нам квартиру (если Моссовет не может это сделать из своих ресурсов) из фондов Управления делами Совмина. Просьба в отношении этой квартиры единственная: чтобы в ней была изолированная комната, в которой можно было бы разместить книги и заниматься, и чтобы она была в зоне, недалекой от Библиотеки им. Ленина».

И рядом под копирку такая же бумага глубокоуважаемому Леониду Ильичу, от марта 1973-го. Единственное отличие – упоминание о том, что «в этой квартире я четыре раза получил воспаление легких» и что решение о воинской пенсии было принято «по Вашему указанию».

И еще отличие – «я обратился с просьбой об улучшении жилищных условий к А.Н.Косыгину. Судя по некоторым признакам, Алексей Николаевич благожелательно отнесся к моей просьбе, но прошло шесть месяцев, а ответа я не имею. Уважаемый Леонид Ильич! Зная Вашу загруженность, я не стал бы тревожить Вас, если бы существовал другой реальный путь решения данного вопроса».

Да-да, мы уже сказали, что больше никто во всей огромной стране, даже Косыгин, не принял бы никакого решения о любых просьбах Шепилова, не отфутболив этот вопрос на самый верх.

Итак, квартира. И воспаления легких.

Я ее помню. Я был ею впечатлен так же, как фактом обнаружения собственного деда.

Она была… вертикальной. Выброшенные из квартиры на Ленинском вещи (часть их) туда были втиснуты с использованием всего пространства вдоль стен. Лестничная клетка была перегорожена дверью, и одна стена этого прохода, куда выходили две квартиры, была целиком занята книгами. Не семь тысяч томов, но очень много, до потолка.

И в самой квартире то же самое – все до потолка. Комната бабушки Марьяны была занята двумя громадными платяными шкафами и ее кроватью. А проходная, где помещался сам дед, была очень странной формы, тоже как бы коридор. Там был альков, в нем стояла довольно маленькая и низкая лежанка, на которой дед тем не менее спал всю жизнь, сколько я его помню, – привык. В ногах лежанки было шкафовидное сооружение со стеклом, в ту эпоху оно называлось «горкой», там стояли красивые вещи, которыми в жизни никогда не пользовались. Я водил пальцем по серебряному блюду – и дед говорил: это от Насера. А ковер – от шаха Ирана. Кто такой Насер и где Иран? А тут в ход шел генеральский атлас мира. Размером не то чтобы с меня, тогдашнего, но сопоставимый. Атлас выжил, стоит у меня, не такой уж он большой, ну – в полстола.

В общем, пещера сокровищ.

А еще там были антресоли, громадные как лабиринт, и с детских лет я участвовал в процедуре двигания чемоданов, постоянно. Дед не мог поднимать никаких тяжестей. В знак доказательства – и с гордостью выжившего в невозможной ситуации – показывал мне тот самый жуткий шрам через весь живот, справа… Я залезал наверх по лестнице, орудовал под крышками чемоданов, не снимая их, доставал требуемое.

И еще же были ордена, сверкавшие сталью и бриллиантами. Особенно мне нравился Order of Merit, врученный генералом Паттоном на Эльбе. Целая экскурсия в историю.

А дальше был дико узкий и несуразно длинный коридор, уводивший в кухню. На кухне всякая бакалея содержалась в литровых банках (закрытых пластиковыми крышками). Так в те годы делали все. Но эти банки были разрисованы, все 10–15 штук, неровными и аляповатыми кругами красной краски. Это дед, по умной придумке Марьяны, сидел и рисовал круги кисточкой, когда его в очередной раз снимали и изгоняли – в порядке терапии.

Но я тогда понятия не имел о некоторых иных особенностях той квартиры. В замечательном романе Артура Хейли «Отель» есть такой факт: в каждом отеле обязательно имеется «ха-ха комната», где что-то неизлечимо не так. Туда гостей селят только в крайнем случае, зная, что они будут скандалить.

Шепилову дали «ха-ха квартиру». То ли была некая внутренняя щель от самой крыши, то ли какой-то другой недостаток. Но обои можно было не клеить – отслаивались сразу, за ними была сырость. Исправить ничего было невозможно. В общем, квартира была вечно аварийной, постоянно холодной, заодно – с окнами во двор, на угловую стену. Хотя вид из кухни на синее стекло Бородинской панорамы я очень любил.

«22 ноября 1972 года.

Глубокоуважемый Алексей Николаевич!

Около трех месяцев назад я обратился к Вам с просьбой об улучшении жилищных условий…»

И 18 мая 1973-го – о том же, под копирку, там упоминается, что писал Шепилов Косыгину еще 4 сентября и 23 ноября 1972 г.

«10 сент. 1973.

Уважаемый Михаил Сергеевич! (Не тот.)

Прошло более полутора лет со времени нашего обращения к А.Н.Косыгину о квартире… но положение остается неизменным».

А квартира не давала расслабиться. «После затяжных дождей около половины занимаемой мною площади промокло, отваливается штукатурка, отстают обои».

Шепилов потихоньку показывает зубы: «Хочется думать, что никому не нужно столь затянувшейся неопределенностью ставить меня в трудное и унизительное положение просителя».

Но Марьяна к унижениям относится спокойнее, и в критические моменты тоже пишет. Письмо от 19 апреля 1973-го. Рассказывает какой-то инстанции, что в феврале – марте с.г. (1973-го) Шепилов проболел воспалением легких и был госпитализирован. Это – его четвертое заболевание воспалением легких на этой квартире, и врачи предупредили, что еще одна простуда – и воспаление легких станет хроническим.

Ниже: все (в Моссовете, в данном случае) признают, что просьба семьи Шепилова и как ученого, профессора, и как фронтовика-генерала, награжденного 22 орденами и медалями, справедлива, но практически вопрос не решается.

И Брежнев его решил, все-таки. Но – удивительное дело: вот в архиве неразборчивая запись насчет того, как Шепилову давали квартиру уже ПОСЛЕ резолюции Брежнева. Тут началось выяснение: а кто конкретно должен исполнять?

Этот смертельный ужас бюрократа перед любыми вопросами, связанными с Шепиловым, очень интересен. Здесь вовсе не атавистические страхи после эпохи Хрущева, в конце-то концов после свержения такового прошло почти 10 лет. Тут что-то другое, понимание того, что символизирует собой личность Шепилова, – то есть, по сути, предмет нашей книги. Но пока зафиксируем простой факт: даже после резолюций Брежнева и Косыгина, первого и тогда уже второго человека в государстве, исполнители наперебой отказываются от чести вести дело.

Но – резолюция есть. Шепилову предлагают Смоленскую площадь (окнами на МИД) и – метро «Аэропорт», улицу Степана Супруна, площадью поменьше. Шепилов, как всегда, демонстративно выбирает то, что меньше. То, что ему положено по нормам и законам, – но все-таки чуть меньше, как проявление хорошего тона. Это, правда, никогда не избавляло его в жизни от обвинений в «рвачестве» (на коммунистическом языке это означает, что человек хочет каких-то материальных благ больше, чем заслужил).

Кстати, писатель Владимир Карпов, когда впервые побывал на улице Степана Супруна, удивился, что такой человек живет в скромной двухкомнатной квартире, все стены и коридор которой уставлены шкафами с книгами.

Да-да-да, мы все ближе подбираемся к одной из ключевых тем этой книги – что же это было за инопланетное общество с его «положено» и почему в том обществе Шепилов был какой-то особой и то опасной, то неудобной фигурой, причем независимо от его поведения?

Ордер на квартиру – вот он, от 19.10.1973 года. По тем временам «Аэропорт» был далеко не центром. Но с лоджии десятого этажа он видел нашу крышу, на Песчаных улицах, через пустое тогда Ходынское поле. В свое время с этого поля, кстати, Шепилов взлетал в воздух, отправляясь с очередным визитом за рубеж… Наша крыша и ее близость означали, что его дочь, моя мама, и я могли ходить к нему (и ходили) без труда.

А еще через то же поле ему была видна башня ипподрома, домá центра Москвы и даже кремлевские звезды.

Лучшим домом в его жизни был тот, что на Ленинском проспекте, но квартиру на Степана Супруна он обожал. Когда смотрел на эти просторные и пустые поначалу комнаты, глаза его сияли. Я ее не выношу до сих пор, считаю образцом брежневского архитектурного убожества (хотя и в престижном тогда, кирпичном – вместе панельного – варианте).

Опять успех! Но битва продолжается. В первой главе мы читали о том, что Шепилов был среди весьма широкого круга друзей известен как человек, умевший достать невозможное, особенно билеты в театр, лекарства и хороших врачей или санатории. Он приобрел хороший опыт в этих боях, в частности умение один успех (резолюцию, решение) делать основанием для последующего успеха. Он приобрел великолепный охотничий азарт, совмещенный с умением терпеть, ждать, но не отступать от цели.

Из писем глубокоуважаемому Леониду Ильичу: «Звание члена Ленинской Коммунистической партии является высшим званием в советском обществе…» Или: «И вдруг, по каким-то неведомым для меня причинам, все остановилось и на свои обращения я до сих пор не получил никакого ответа.

Глубокоуважаемый Леонид Ильич! Зная Вашу предельную занятость, я все же вынужден снова обратиться к Вам по главному вопросу моей судьбы, научной работы, чести и будущего семьи».

А вот здесь есть дата, хотя неточная – январь 1976-го.

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!..

После получения сообщения, что мои делом занимается А.Я.Пельше (глава контрольной партийной комиссии, вот такими проблемами и занимавшейся), – я преисполнился глубокой верой в то, что мой вопрос вскоре будет объективно рассмотрен. Но вдруг, по каким-то неведомым для меня причинам, все остановилось и на свои обращения я до сих пор не получил никакого ответа».

И снова январь 1976-го: «Глубокоуважаемый Константин Устинович!»

Да-да, тот самый. Черненко превращается к тому моменту в ближайшего к Брежневу, хотя незаметного во власти человека. Я же говорил – Шепилов только с Андроповым не переписывался…

«Я отправил прилагаемый текст письма 8 апреля 1975 года. Но, как выяснилось теперь, В.А.Голиков не смог доложить его.

Посылаю письмо вновь с некоторыми поправками… и прошу Вас доложить его Леониду Ильичу».

Записка: «Звонил тов. Густов, 1 заместитель комиссии партконтроля т. Пельше. Иван Степанович? Письмо в ЦК получено, со следующей недели им будут заниматься и скоро пригласят. Отнесутся самым внимательным и доброжелательным образом».

Когда за что-то борешься слишком долго, успех иногда как-то даже разочаровывает. И вроде бы – а чего вы хотели? Вот этого же. Визит на Площадь Ногина (Старую), к Пельше. Вы слышите от него прямой текст – конечно, была допущена несправедливость. Исключение из партии не только было проведено со всеми мыслимыми нарушениями ее устава, а попросту несправедливо политически, ни на чем не основано (прощай, «фракция». То есть таковая, может, и была, не отменять же решения пленума, но Шепилов – не оттуда). Его, исключения, как бы не было – о чем свидетельствует восстановление непрерывности стажа, всего этот стаж теперь ровно 50 лет. Что означает, добавим, и статус ветерана партии, по сути старого большевика.

Вот и все.

И, с одной стороны – «Дорогой Леонид Ильич! Получил партийный билет. Никакими словами невозможно передать всю полноту радости и счастья…» (и, после нескольких дополнительных абзацев, в конце – «Спасибо, спасибо Вам»).

Из записей, обрывков, набросков того времени:

«Исправляя ложь. Пора обновления, великой лжи, безнравственности – Вознесенский (нрзб) и др. Вспомнят и обо мне».

Но это с одной стороны. А с другой, хотя Шепилова всяческие люди постоянно называли «наивным политиком» и «идеалистом», он отлично понимал, что произошло. Брежневский режим, 12 лет решавший не материальный (тут в итоге все наладилось), а политический вопрос насчет Шепилова, ясно показал, что в правящих кругах Шепилов и при Брежневе так же неприятен, как при Хрущеве. Положенное, в том числе партийность, – пожалуйста. А в политику – извините.

Дело в том, что пока шла битва, шло и кое-что другое, что в брежневскую эпоху очень хорошо умели тянуть до бесконечности. Вот Тамара поздравляет Шепилова с признанием его правоты, а он отвечает: «Слишком запоздалое. Мне семьдесят лет».

И из упоминаний какого-то его высказывания в следующем, 1977 году: «Надоели с расспросами, многие лезут в душу, а она болит».

Итак, для Дмитрия Шепилова возможность применить свои способности, очевидные для всех в начале 50-х, закрылась одновременно с его реабилитацией. Хотел ли он вернуться во власть? Да без малейших сомнений, даже зная, что она с ним уже однажды сделала. По очевидной причине: страна на глазах медленно и вяло идет к черту. Вернуться к той точке, где были сделаны неверные шаги, изменить хоть что-то… Сколько было правильных решений, которые потом, при Хрущеве, оказались отвергнуты, – но ведь если взяться за дело так, как хотели изначально… Ну и так далее.

Конечно, 70 лет для брежневской эпохи – сущий младенец, шутили тогда. Но…

Но в следующей главе будет, к сожалению, слишком много цитат из той папки шепиловского архива, которую я называю медицинской.

Не конец книги

Хроническая пневмония в новой квартире ушла. Было не до нее: пока Шепилов боролся, он был здоров. А после падения Хрущева, повторим, мы и вообще имеем дело с уникально полноценным человеком. Ну, всякие мелочи – вот 18 июня 1965 года получил перелом 10-го ребра по паравертебральной линии с захождением отломков на 2,2 см. У Боткина еще лежал, в начале 1967 года, – послеоперационная грыжа, речь о той самой операции 1960-го. С 1966-го кратковременные боли в сердце, лечился. 1968-й – лечился от атероcклероза коронарных артерий. Лежал в мае 1973-го по поводу хронического гепатита у того же Вишневского. Да, еще в 1972-м – шпоры пяточных костей. Это из медицинской папки. Если вспомнить, что было до того…

Что ж тут удивительного, что я считал своего деда вообще всесильным и вечным.

Но я не знал, что смерть моего отца, полковника Косырева, нанесла в 1973-м страшный удар по состоянию Шепилова. Он, оказывается, какое-то время не мог видеться с людьми. Со мной – всегда. Именовал себя окаянным, думал, что это как-то связано с ним – масса смертей и бедствий среди всех, кто поддерживал его еще в 50-е.

Да еще и смертей в весьма характерных обстоятельствах.

С отцом произошла такая история. Это был замечательный человек. Биография его началась с войны, куда он ушел, как и Шепилов, добровольцем, да еще в 17 лет, приписав себе год. Вернулся всего лишь лейтенантом, но у фронтовиков своя табель о рангах. И была в этой табели такая строчка, как «истребитель танков». Они знали, что это означает.

Потом отец пошел учиться в Академию бронетанковых войск, стал военным инженером…

Конечно, это был династический брак, активно поддержанный Шепиловым, конечно, все случилось для моей мамы не так просто – у нее была студенческая любовь, ни на какой фронт не ходивший мальчик, которому надо было показать цену его нерешительности… Но так или иначе, у меня получилась потрясающе прочная и надежная семья. Вы не поверите, но для тех времен развод с «дочерью фракционера» воспринимался как должное. Правда, боевые товарищи подумали бы известно что. Но и близко никакой мысли о разводах в моей семье не проскальзывало. Человек не просто вел себя как должно, но и не особо страдал по этому поводу. Не присваивают звание – успеется.

Только в очень зрелом возрасте я понял, что мой отец был не вполне типичным военным, как и его друзья, «генштабовские». Анекдоты про «умных военных» и «дубовую рощу», которых тогда было множество, я просто не понимал: о ком это?

Да он был и вовсе не типичным. Он умел писать и фотографировать. И в итоге стал военным публицистом и писателем (в том числе написал книгу «Танки»), перешел в журнал «Техника и вооружение». А потом стал его главным редактором. И, соответственно, полковником.

Но было в нашей семье нечто, в чем сам Евгений Косырев наверняка себе не очень охотно признавался. Тесть его не просто обожал – он его ценил, видя в нем нечто похожее на себя. И наоборот: ведь профессор, а пошел на фронт, тоже добровольцем, тоже человек по-своему несгибаемый… Однако все было бы окончательно хорошо, если бы не очевидная безнадежность по части мужского соперничества.

Соперничество шло – неосознанно, судя по всему – как раз из-за меня. Отец делал из меня военного. Но тут еще был дед, с его дипломатией, музыкой, театром… И вот вам сцена: я сижу в своем углу над электрофоном «Мелодия», подарком деда. Уже тогда у меня была куча пластинок (долгоиграющих, на 33 оборота) буквально со всеми операми Большого театра и не только. И в паузах я слышу громкий шепот отца из кухни, где они сидели с мамой:

– Он нормален? Парню двенадцать лет. Он этот «Реквием» слушает уже в третий раз. Это известно чье влияние…

В общем, отец подозревал, что шепиловские гены сделают меня чем-то ему непонятным. Не хватало еще, каким-то артистом или музыкантом. Ну там или писателем. Не совсем советским, в общем, человеком.

Между нами была война, жуткая, типичная для двух особей мужского пола с одинаковыми характерами. Она завершилась только в 1972 году, когда я не был принят в Военный институт иностранных языков (попытка туда поступить – отцовское влияние), с ходу пошел в Институт стран Азии и Африки при МГУ, твердо зная, что мой великий дед мне там никакой поддержки не окажет, сам, только сам. Это была почти правда. Хотя бы потому, что поддержка мне не потребовалась, я набрал два лишних балла. И, после первых нелегких двух месяцев, вышел в отличники и остался в числе таковых до конца.

Отец впервые поверил, что из меня все-таки вышло нечто приемлемое. Между нами что-то изменилось. Или начало меняться.

И тут, весной 1973-го, его представили к новому званию. Сравняться со своим знаменитым тестем хотя бы по генеральским погонам!

И что бы вы думали – в какой стране те люди жили? Один из ближайших товарищей, офицер вообще-то, написал донос. Где было и вот это, «зять Шепилова, исключенного в свое время из партии», и все прочее.

Донос на моего отца выкинули вон, генеральское звание присвоили. Но не успели довести процедуру до конца – хоронили его все-таки полковником. Он не выдержал той истории, умер от неожиданного приступа ишемии в 50 лет, вот в том самом 1973 году.

Не знаю, можно ли сказать, что дед заменил мне после этого отца. Вообще-то мне казалось, что у меня всегда было два отца, очень похожих и очень разных. Но, по крайней мере, оставшись только с одним, я знал, что если мне хоть что-то после 1973-го было нужно – пальто, например… Понимаю, что после смерти отца жила наша семья, видимо, довольно скромно. Но это по современным понятиям. А тогда – нормально.

И только сейчас я начинаю узнавать, из всяких писем и документов, каким потрясением это стало для моего деда.

1973, ноябрь – атеросклероз коронарных артерий, хроническая коронарная недостаточность, стенокардия напряжения, блокада пучка Гиса, остеохондроз позвоночника, язвенная болезнь в стадии ремиссии. Хронический гепатит и дуоденит. По состоянию здоровья часто вынужден прибегать к вызову скорой помощи, в том числе в ночное время. Добавился еще артроз бедренных суставов.

Сигнал – это когда 23 марта 1977 года он написал заявление об освобождении от поста председателя совета ветеранов 4-й Гвардейской армии. Жалуется на сердце, ишемическую болезнь, ухудшение по всем линиям.

Это к разговору о том, мог бы ли он вернуться во власть после восстановления в партии в предыдущем, 1976 году. Конечно, у власти тогда и не такие были. И все же – вот новый выписной эпикриз из истории болезни, от марта 1980 года: хроническая ишемическая болезнь сердца в фазе ремиссии, атеросклероз аорты, венечных артерий сердца, хроническая коронарная недостаточность 2 ст., атеросклеротический кардиосклероз, нарушение сердечного ритма и проводимости… Атеросклероз церебральных артерий, хроническая недостаточность мозгового кровообращения 2 ст., деформирующий спондилез и остеохондроз позвоночника без нарушения функций, аденома предстательной железы 1 ст., начинающаяся задняя чашеобразная катаракта обоих глаз.

С этого времени он каждый год, в январе, проводил месяц у Вишневского (военный госпиталь в Красногорске). Только поэтому и дожил почти до 90 лет.

А битва за реабилитацию тем временем продолжается. Теперь Шепилов уже снова в партии, а вот еще и приказ цензора Романова о возвращении на полки брошюр и книг Шепилова, от 6 июля 1977-го. Но если так…

Письмо в президиум Академии наук от 15 октября того же 1976 года: «И было бы глубочайшим противоречием сохранение такого положения, при котором я признан быть достойным членом Ленинской партии… (но) юридически и фактически признаюсь не достойным звания члена-корреспондента АН СССР, заслуженного мной полувековым трудом, и неправильно лишенным его».

Сразу скажу: битва за Академию оказалась самой долгой и самой абсурдной. Для начала Шепилову сказали: не можем ничего сделать, потому что решение об исключении было насчет двух человек, вас и Молотова, но по части Молотова Леонид Ильич никаких указаний не давал… И вообще, вы же знаете, не Академия тогда принимала решение, и не ей сейчас его менять.

И что остается? Все то же.

«Дорогой Леонид Ильич!

Еще раз приношу Вам сердечную благодарность за решение главного вопроса всей моей жизни – вопроса о партийности.

Зная Вашу невероятную занятость, я исключал насущную необходимость снова тревожить Вас. Но я не нахожу другого пути.

Среди многих мер, примененных после июньского Пленума ЦК, было несправедливое лишения меня звания члена-корреспондента Академии наук СССР.

…Поскольку постановление АН СССР от 26 марта было принято не по инициативе Академии наук, прошу Вас дать указание Руководству Академии благожелательно рассмотреть мой вопрос…»

И дальше опять пошли грамотные подсказки, уже не Брежневу:

«…Позволю лишь сослаться на высказанное мне в эти последние дни мнение бывшего Президента Академии наук А.Н.Несмеянова, что поскольку мой вопрос в 1959-м проходил с явным нарушением Устава Академии, не обязательна постановка его на общем собрании; Президиум АН СССР вправе сам принять по нему окончательное положительное решение…

…Вы сказали, что одной из процедурных трудностей является то, что при рассмотрении моего вопроса в 1959 году он связывался с вопросом о В.М.Молотове. Мне кажется, что так как В.Молотов был почетным академиком и этот институт был в Уставе упразднен, аналогия здесь совершенно не применима».

Запись бесед уже с действующим президентом Академии А.П.Александровым 6 и 7 октября 1976 года. Тот признает, что больше никаких оснований для исключения нет. Хватило бы одного звонка из ЦК «достаточно высокого ранга». (Из отдельной записки – это может быть Брежнев, Суслов, Черненко.) А так – прецеденты отмены прежних решений были. И бывший в тот момент президентом академик А.Н.Несмеянов тоже так считает.

Но: черновик записки Александрову – «со времени приема у Вас прошло более 5 месяцев. Могли бы Вы мне ответить, может ли быть реализовано в ближайшие дни высказанное Вами на приеме, или следует его считать отпавшим».

И опять запись:

«Был на приеме у Секретаря ЦК КПСС М.В.Зимянина в четверг 11 ноября 1976 г. (ул. Куйбышева, 7 этаж, ком. 735) с 12 до 12.45.

Пом. – Василий Иванович Минаев.

Огромное новое здание во дворе старого здания ЦК. Облицовано серой крошкой. Стекло. Вестибюли, кабинеты небольшие. Потолки низкие. Мне думается, что старое здание ЦК воздушнее, светлее, удобнее для работы.

Я сам никакой инициативы для встречи с Михаилом Васильевичем не проявлял; вызов состоялся по его инициативе.

В течении 45 минут состоялся примерно такой разговор между нами:

Я: Спасибо за прием.

Зим.: Дело естественное, обычное… Я знаю, что вы работаете в архиве. Но не представляю, каковы ваши конкретные функции.

Я: ответил на вопрос.

З.: А за звание профессора вы что-нибудь получаете?

Я: Да, существуют надбавки.

З.: Дмитрий Трофимович! Я пригласил вас по поручению Секретариата ЦК в связи с вашим письмом на имя тов. Брежнева о восстановлении вас в звании члена-корреспондента.

Это хорошо и правильно, что вы обратились по этому вопросу в ЦеКа, а не в Академию».

(Точка, запись обрывается на полстраницы.)

Короче говоря, Зимянин тогда сказал, что сейчас начинать дело с академией несвоевременно, работайте, вернемся позже.

Что за история? Ниже о ней будет сказано многое; если коротко, то сопротивлялся лишь один человек «из прошлого», который был сослан в АН СССР, вице-президентом, после падения Хрущева. Но сопротивлялся с отчаянием и яростью, которые по-своему очень даже примечательны для нашего разговора. Сопротивлялся Брежневу! Ссылался на академическую независимость и устав, что интересно! Из шепиловских заметок: чтобы указания секретаря ЦК не выполнялись 3 месяца – такого не помню. Все – за, все считают вопрос решенным. И все висит в воздухе.

Но так просто он не сдастся. Он к этой теме и правда вернется. Оказывается, тот же Александров вызывал его еще и в 1982 году, 13 сентября. И заявил ровно то же, что и в 1976 году: начнем сначала, но опять нужен звонок из ЦК. С самого верха. Лишение звания было проведено общим собранием, и теперь надо найти приемлемую форму. А еще оно было утверждено высшими инстанциями, и в каждой из них надо его отменять. Вы же понимаете…

И снова он пишет дорогому Леониду Ильичу – 4 октября 1982 года. Главе партии и государства осталось жить месяц. Хотя вот карточка, на которой написано: «Телефонный звонок ко мне на работу и разговор с К.У.Черненко 20 октября 82 г. в 15.30. Черненко пока жив».

Шепилов славно бился с Академией. Понял, что аргументы на нее не действуют, так что он их просто переписывал из письма в письмо, давил противника самим фактом того, что не сдается и пишет, а на письма ведь надо отвечать. Хотя хорошо знал, что тут действуют другие механизмы – кто кому позвонит.

Правда, и аргументы сами по себе неплохи. Из недатированной бумаги 1982 года:

«В результате всего этого сложилось в высшей степени парадоксальное положение:

Я признаюсь достойным носить самое высокое звание в нашем обществе – члена Коммунистической партии и даже почетный Знак коммуниста, с более чем полувековым партстажем (56 лет), достойным носить присвоенное мне звание ветерана войны и ветерана труда (перечисление других званий), но не достоин звания члена-корреспондента Академии наук, хотя единственная причина лишения меня этого звания отпала, а постановление общего собрания 1959 г. утратило силу.

В связи с вышеизложенным я прошу Президента и Президиум Академии…»

Он даже набросал проект постановления общего собрания Академии. С яркими подробностями. В реальной жизни документ получился куда короче.

«22 марта 1990 г.

Общее собрание Академии наук СССР, рассмотрев заявление профессора Шепилова Д.Т., ПОСТАНОВЛЯЕТ:

Восстановить Шепилова Дмитрия Трофимовича, исключенного из членов Академии наук СССР постановлением Общего собрания АН СССР от 26 марта 1959 г. № 1, в составе членов-корреспондентов АН СССР».

Как и с партией – оказывается, все можно было сделать просто.

Заметим, год – 1990-й. АН СССР осталось жить полтора года. Шепилову – пять, ему 85 лет. И он опять победил.

Но что это за победа и за что он боролся? Какой странный вопрос. А что, не надо было бороться? Может, ни за что вообще не надо было бороться, с самого начала? Надо было повеситься среди выброшенных на лестницу книг и этим кому-то что-то доказать?

И все же, нет ли во всей этой растянувшейся борьбе за реабилитацию чего-то чрезмерного, переходящего в смешное?

Так или иначе, это не деньги. Не квартира. Не что-то материальное. Между прочим, 17 января 1992-го уже РАН установила членкорам месячные оклады за звание 250 рублей. Как раз когда такая сумма превращалась в пыль.

Так что же это была за борьба?

В общем, иногда именно странные вопросы могут привести к интересным ответам. И этот ответ – далеко не только «такой был человек». Об этом мы еще поговорим.

А пока – битва-то не кончилась. Вы думаете, человек получил все, что можно? Ничего не забыли?

Правильно, дача.

Письмо от 28 июня 1990 года. Президент Академии уже Гурий Марчук.

«У меня нет и не было ни дачи, ни садового участка…»

И ведь никогда не было! У кого угодно была, только не у Шепилова. Почему? Вот типично «шепиловская» история:

«19 февраля 1987.

Председателю Совета Министров СССР тов. Рыжкову Н.И.

Глубокоуважаемый Николай Иванович!

Поверьте, что, зная Вашу невероятную занятость, мне трудно было решиться писать главе Правительства по столь мелкому, личному вопросу. Но мне заявлено в Моссовете, что он может быть решен положительно только по распоряжению Совета Министров СССР…

В послевоенную пору причастный к дачным делам Министерства обороны генерал-лейтенант А.К.Тевченков посетил меня с альбомами-эскизами дачных строений и сообщил, что мне, как фронтовому генералу, выделен (на выбор из двух) участок в дачном поселке “Трудовая-Северная”, на прилагаемой карте они обведены красным цветом.

Работая Главным редактором “Правды”, Секретарем ЦК КПСС, Министром иностранных дел Советского Союза, я не воспользовался тогда и позже сделанным мне предложением о дачном участке. В результате моя семья… не получили и не имеют сейчас никакого загородного обитания.

Выделенный мне в свое время участок в дачном поселке “Трудовая-Северная” до сих пор свободен и, как слышно, отдельным лицам участки в этом массиве предоставляются и ныне…»

Да-да, он всю жизнь от всего отказывался: от дач, квартир побольше площадью, вообще от всего. А тут ему отвечают из исполкома Моссовета: «постановлением Совета Министров СССР от 30.12.60 № 1346 отвод земельных участков под индивидуальное дачное строительство повсеместно прекращен». Да неужели? А мы не знали. Но дачи за это время построили все кому не лень. Ну, или получили садовые участки.

Я хорошо помню эту историю. Вообще-то это не дед. Это его заклевали родные и близкие; я сам о даче не думал и вообще находился тогда на другой стороне земного шара. Но деду говорили, что «Димка не понимает», что уже есть правнучка по имени Анна, которую, как и раньше внука Димку, вывозят летом к каким-то хозяевам в какую-то деревню…

И кто-то из того же совета ветеранов подсказал деду простую мысль, которую он в итоге принял и вставил в письмо Рыжкову: я эту Москву защищал. Неужели мне нельзя теперь получить 12 соток подмосковной земли?

А ведь хорошо сказано.

Конечно, тут начали футболить бумаги. Зачем они в брежневское, да, как видим, уже и в горбачевское время это обязательно делали? Национальная особенность такая?

Но ведь дали. Дали – опять же – когда было уже поздно. Это сделала Академия наук, у которой были к старому академическому поселку прирезаны пустующие земли.

Заканчивал оформлять бумаги я уже после его смерти. Попытался что-то построить. Была середина 90-х, я не знал, будет ли мне что жрать завтра. После развода (знаете, в 90-е было много разводов и прочих неприятностей) получилось так, что у меня просто не оказалось ничего. Примерно как у моего деда в 1959 году. Например, было негде жить.

Под возмущенный вой уже и без того отчаявшихся от всего происходившего в стране академиков я продал единственное, что у меня было, – вот этот участок с недостроенным домом. Купил квартиру (она описана в романе «Дегустатор»). И с этой нулевой точки начал вторую жизнь. А не было бы дачи – не знаю, был ли бы я в данный момент в наличии.

Я, повторим, привык, что мой дед, какими бы цифрами ни выражался его возраст, всесилен и вечен. И самое главное – то, что отмечали все, кто видел его в те годы, горбачевской гласности и ельцинского развала: у него была отличная, свежая, умеющая мыслить голова, притом что в год прихода Горбачева к власти Шепилову исполнилось 80.

Он занимался вовсе не только тем, что боролся за возвращение ему того, что отняли в 1957-м и в другие годы. Вспомним первую главу: у него была масса друзей (и каких друзей!), им восхищались, он отлично жил, и хотя поколение, мечтавшее о Шепилове во главе государства, с конца 80-х сходило со сцены, зато сам Шепилов был теперь нарасхват. Интервью, выступления… Он прекрасно говорил даже в таком возрасте.

Но…

1986 год – опять Вишневский, диагноз занимает полстраницы. По всем пунктам ухудшение. Стенозирующий атеросклероз магистральных артерий головы. Дисциркуляторная энцефалопатия 1-й ст. ИБС в фазе неустойчивой ремиссии. Стенокардия напряжения, функциональный класс 2. Атеросклеротический кардиосклероз с блокадой левой передней и правой ножек пучка Гиса. Экстрасистолическая аритмия. Облитерирующий атеросклероз артерий нижних конечностей 2 ст., дистальная форма. Хронический гастро-дуоденит в фазе обострения. Заофагит – состояние после холецистэктомии (1960) и левосторонней гемиколэктомии (1962). Ворсинчатая опухоль сигмовидной кишки. Удаление опухоли методом электроэкцизии 20.03.1986 г. Кисты обеих почек без нарушения уродинамики. Сахарный диабет, легкая форма.

Да-да, в 1986 году он перенес тяжелейшую операцию, и выздоровел, и опять был в отличной – на вид – форме. Хотя энцефалопатия и прочие явления в голове означали мгновенные потери сознания… человек просто неожиданно падал. Собственно, с 1980 года «постепенно прогрессирует головокружение и шаткость при ходьбе».

Одно из таких медицинских заключений он читал мне вслух со вкусом, оттяжкой и со словами «нет надежды». Мрачное удовлетворение в голосе ощущалось: он опять играл. Ведь жив же! Показывал гору таблеток, на которых сидел, часть их была от других таблеток.

А в 1993-м делалась операция на глазах, успешная, он снова мог читать – поменяли хрусталик.

Но не забудем, о какой эпохе речь. Как воспринял один из лидеров и идеологов советского государства события тех лет?

Для психиатра – или геронтолога – всегда тревожным звоночком служит внезапная утеря чувства юмора. Так вот, даже еще в 1991 году такие звоночки были. Опять же копия из архива, письмо написано весной 1991 года, Шепилову 85 лет:

«В редакцию “Правды”. В № 13 “Собеседника” опубликована статья Александра Рыскина “Золотой запас Сталина”. В этой статье несколько раз упоминается и мое имя.

Заявляю “Правде”, моей Партии, которой я честно служу 65 лет, моему великому народу, что я никогда, ни от кого до вчерашнего дня не слышал ни одного слова о каком-то кладе Гиммлера в 750 тонн чистого золота; о его захоронении на площади Дзержинского; что я сорок лет хранил от всех тайну “Железного Феликса”…»

Если кто-то не понял, что за история, – в «Собеседнике» был материал первого апреля. Да-да, вот первого, и апреля. Насчет того, что «Железный Феликс» на площади Дзержинского состоит из чистого золота, это клад партии (бывшее «золото Гиммлера») и хранителем его все эти годы был Шепилов.

Я чуть позже этой истории как раз появился на родине, у меня были большие планы – собирался работать у Горбачева после подписания Союзного договора, и кладами партии меня было удивить трудно, а что такое 1 апреля, мне было хорошо известно. Но дед был готов воспринимать какие угодно шутки, кроме подобных. Это меня раздражало.

Зато потом, уже в следующем году и далее, зря я пытался его убедить, что все идет хорошо, что СНГ – это лучше, чем СССР, что происходящие перемены не только неизбежны, но и правильны…

С другой стороны, куда бы я – и, подозреваю, не только я – делся без этого идиотического оптимизма? Кто без такового выдержал бы все происходившее?

А вот Шепилов очень даже понимал, что происходит, и в своих лекциях давал довольно точные характеристики и предсказания. А когда я увлекался по части того, что все нормально, ребята, то дед мрачно говорил: «Да?» И смотрел на меня с жалостью. А я смотрел с жалостью на него.

И с еще большей жалостью – в тех случаях, когда он чересчур втягивался в тогдашние разговоры яростно-озлобленных коммунистов преклонных лет. Я пытался мягко объяснять, что КПРФ – это не совсем та КПСС, которую он знал. Но вряд ли следовало надеяться, что человек, потративший полтора десятилетия на восстановление в партии, сейчас будет от нее отказываться. Пусть даже просто из принципа.

Я перестал быть с ним полностью откровенен. Хотя бы потому, что если бы я рассказал ему, в какие истории я втянулся в 1991-м и в 1993-м годах и что со мной по этому поводу могли случайно сделать… Представляю, что бы с ним было.

Моя бабушка Марьяна умерла 10 сентября 1994-го, внезапно и мгновенно, как ангел, восьмидесяти шести лет. Странная была пара, многочисленные дамы-друзья (подруги) дома шипели: что такой человек делает рядом с такой женщиной? Но без нее мой дед не прожил и года.

В декабре 1994-го он оказался в госпитале, летом 1995-го тоже, в последний раз. А еще до этого я вдруг увидел нечто для себя страшное. Он сидел за столом, спрашивал привычным мне бархатным, размеренным голосом: «А ты сейчас пишешь что-то?» Я рассказывал подробно (на самом деле писать было некуда), разговор уходил в сторону, и через пять минут следовал вопрос: «А ты сейчас пишешь что-то?»

Для меня это было что-то вроде предательства: ведь всегда в его кабинете я имел умнейший из разговоров. И вот этого нет. Что такое смерть человека? Если уходит его разум, то он еще жив или нет?

В апреле 1995 года он получает 1-ю группу инвалидности, причем по нескольким показателям сразу. А вот письмо от 23 февраля 1995 года, главному ученому секретарю РАН академику Макарову И.М:

«На протяжении многих последних лет я напряженно работаю над экономико-публицистическим исследованием России (СССР)…

Я строго придерживаюсь правила использовать машину только в научно-служебных целях…

Мне 89 лет. Ходить без костыля не могу. Прошу продлить предоставленное мне право вызова машины РАН для работы до конца 1995 года».

Какое там исследование. Хотя за столом он сидел каждый день, видимо – всю жизнь. Но машину продлили.

Отчего он умер, строго говоря непонятно. От всего – от полного развала всех функций организма, но в целом от начавшейся в госпитале пневмонии. Хотел умереть в ложе Большого театра, однажды завистливо говорил о том, как на встрече ветеранов один из них вальсировал с бывшей фронтовой подругой – упал как подкошенный, завидно… Но нет, такого с дедом не случилось.

Еще до больницы жаловался маме (своей дочери), что «Дима – очень холодный человек». Да еще бы мне было быть не холодным. В те дни и недели я просто подыхал, начатый бизнес (90-е же годы, что вы хотели) был заранее обречен, но на мне были зарплаты и жизнь трех человек. Я таскал громадные ящики с товаром, подавая всем пример. Килограммов по 40–50. То, что заработал тогда перелом позвоночника, узнал только через 20 лет: а то-то же я тогда встать с постели не мог… Развал семьи, негде жить, профессия уничтожена, кому в середине 90-х были нужны журналисты-международники. И именно в такой момент – сначала «а ты сейчас пишешь что-то?», а потом… Находились силы только улыбаться ему и говорить что-то несущественное. Наверное, это действительно очень холодно звучало.

Август 1995-го. Как его хоронили: не помню. Застрелите, не помню. Был ли я на кладбище? Говорят, был. Не помню. Чернота.

Но, как сказано в названии этой главы, тут у нас не конец книги.

Я всегда не любил биографии за вот это родился – жил – умер. Обреченность этого сюжетного движения так же жестока, как сама смерть. Даже если последняя неизбежна.

Но в книгах смерти нет.

И в этой книге нам еще предстоит начать все заново, снова встретиться с генералом Шепиловым, профессором Шепиловым, дипломатом Шепиловым, для того чтобы попробовать разрешить те загадки, которые вы уже в предыдущих главах увидели. И еще те, что не увидели.

В целом же вопросы следующие: почему «они» – та страна, то общество – такими были? Почему он, Дмитрий Шепилов, таким был и так поступал? Как это может быть – с одной стороны, ярко выраженное дитя своего времени, а с другой это самое время его так отторгало (через отдельных своих сыновей и дочерей), что и читать страшно… и одновременно другие сыны и дочери бессильно мечтали, чтобы во главе страны встал именно Шепилов. Что это была за штука такая, что вызывала столь несхожие реакции и как-то была связана именно с этим человеком?

Мы переходим к самой завораживающей загадке: расшифровке личности и характера одновременно с расшифровкой века. Ну, или попытке, прикосновению к расшифровке. И, вроде бы, в отношении моего деда мне такое делать легко (кому же еще), но – только сейчас, в ходе работы над этой книгой, я начинаю приближаться к разгадке. Разгадке века и героя.

И вот наше повествование от хоть как-то и кому-то известных фактов уходит в темные воды времен. И находит там столько всего, что только поражаешься бездонности этих вод.

Итак, уникальный человек на фоне загадочного для современника времени. Это как кремень и кресало, которые высекают искры.

Книга третья

Ученый, полководец, дипломат

Готлиб и Шепилов

Боже ты мой, какая потрясающая жизнь.

Вы вот попробуйте попросить у небесных сил, чтобы вам прожить такую же, даже с ее жуткими страницами (а без них, наверное, нет и настоящей радости). Думаете, есть у вас хоть один шанс? Да таких жизней и не бывает, тут ведь на десятерых хватит всякого и разного.

И теперь мы начинаем разбираться в этой жизни, этой невероятной жизни заново – чтобы понять: но как же такое возможно? Что это было? Кто это был, почему он так поступал?

На том самом пленуме вопрос, кстати говоря, прозвучал почти дословно: «Кто вы такой, товарищ Шепилов?» Ну, спрашивающий-то демонстративно недоумевал насчет его политической ориентации, и Дмитрий Шепилов даже начал было отвечать: «Я вам скажу, кто я такой». То есть стал пересказывать громовым голосом вот эту свою биографию, которая и привела его к тому, что он сделал в 1957 году, но его мгновенно заткнули злобные голоса из зала.

А вопрос-то, между прочим, хороший: кто перед нами? Задайте его любому человеку с условием ответить только одним словом, и он здорово задумается. Шепилов на этот вопрос отвечал неоднократно, и, как мы уже видим по отдельным эпизодам его биографии, правильных ответов могло быть сколько угодно: ученый, генерал, дипломат…

Но лично я никогда не слышал от него такого варианта, как «юрист».

А вот это интересно: почему же? Ведь первое из двух высших образований Шепилова было юридическим, да еще в МГУ. И он в качестве юриста и поехал в Якутию, о которой в его мемуарах (и в наших с ним разговорах) было столько восторженных воспоминаний. Но потом в его жизни что-то случилось. После чего юристом он быть перестал.

А ведь был безумно увлечен судебной отраслью (как, впрочем, и почти всем, что делал в жизни). В одной из его длинных автобиографий, которые незаметно для автора перерастали в будущие мемуары, содержится потрясающая история, как он еще практикантом, до Якутии, раскрыл двойное убийство и добился справедливого приговора. Женщина, отказывавшаяся назвать мотивы своего преступления, все-таки сделала это благодаря умелой работе юного детектива Шепилова (он просто говорил с ней, говорил, говорил…) и благодаря этому получила срок по тем временам почти условный. Потому что причины, толкнувшие ее на убийство, были очень даже уважительные.

Шепилов – детектив? Ну, помнится, был роман, где в такой роли выступал тоже юрист по образованию, юный Ульянов-Ленин, так что нечему удивляться.

А еще Шепилов читал потрясающие книги по юриспруденции, слушал прекрасные лекции, учился и работал с характерной жадностью. И вдруг – как отрезало, уже с 1929 года, через три года после юрфака МГУ. Он уходит из профессии. Навсегда.

И что же это было?

Вот тут и возникает название – Смоленск.

Что интересно: не было ни одного слова о Смоленске за все время нашего общения. Есть, знаете, такие эпизоды жизни, которые человек не вспоминает. Я и не задавал вопросов: ну мало ли в жизни скучных страниц, давайте об интересных… А вот сейчас задумался. И начал рыться в самых старых документах этого архива.

Кажется, нашел.

Предисловие: август 1926 года, распределение после юрфака МГУ. Отличнику и молодому коммунисту Шепилову – только что вступил в ВКП(б) в том самом году – предлагают на выбор несколько мест работы. Он демонстративно… хотя нет, одновременно и абсолютно искренне выбирает самое жуткое из них. Едет в Якутию в 1926 году! Нет, он в ту эпоху и в том поколении не один был такой, тогда многие так поступали: поеду туда, где трудней. Как он сам, краткими фразами, писал в набросках к своим мемуарам: «Поколение одержимых. Самоотречение, и все же насыщенная, захватывающая, интересная жизнь».

Итак, Якутия, куда и поезд тогда не ходил. Золотые прииски – дикая преступность – колония прокаженных – ссыльные дворяне – банды – и полный восторг. Якутию Шепилов обожал всю жизнь как, возможно, самую запредельную страницу своей жизни.

Вот еще бумажка из той, ранней папки: «Тов. Шепилов… с сентября 1927 года по март 1928 года состоял в Комбатальоне по ликвидации восстания, сначала бойцом, а затем политруком…» Восстание в Якутии? Было такое.

Кто-то назвал бы это блестящей карьерой: прокурор главного суда Якутии, заместитель, а потом на короткое время и прокурор всей республики. В 1927 году, то есть в 22 года!

Но тогда юные коммунисты карьеру не делали, они делали нечто другое. Шепилов триумфально возвращается в Москву, мог бы после Якутии рассчитывать на какую угодно должность, но, видимо, снова задает вопрос: где сейчас труднее, хуже всего? Пошлите меня туда.

И ему отвечают: есть такое место. Хуже некуда.

И вот с весны 1928 года до осени 1929-го он – прокурор города Смоленска. За повышением дело не стало, вот справка от 23 сентября 1929-го, что Шепилов уже «состоит ст. помощником прокурора Западной области». То есть (ныне) Смоленской. Помощником, заметим, он был по уголовным делам – это важно.

Всего полтора года, но этого, видимо, хватило. Тут надо сделать длинное отступление – просто чтобы понять, что было за время и что означали всем тогда знакомые слова «Смоленский нарыв» (из заголовка газеты «Правда»), о котором даже были исследования в Гарварде в конце 50-х.

Итак, двадцатые. В отпуск тогда «увольняли». Справки и прочие мандаты начинались так: «подателю сего» и «дано сие». Книжки курортные выдавали по ордеру. На бесчисленных заседаниях был «порядок дня» вместо «повестки». (В архиве Шепилова приглашений на всякого рода конференции губкомов, профсоюзов, съезды колхозниц-ударниц, общие собрания членов РЛКСМ и прочего – два портфеля, это оттуда.) Стандартная фраза в характеристиках: ни в каких оппозициях не состоял. В старой и Белой армии не служил…

А вот и вкус наступавшей несколько иной эпохи: билет № 354 в Колонный зал Дома союзов на судебный процесс по делу контрреволюционной организации – Промпартии, это позже Смоленска, в 1930 году. И талон приходного ордера, выдан комендатурой АХУ НКВД – Шепилов сдал браунинг и 4 патрона в нем. (А где остальные 4 или 5?)

Но ближе к нашей теме – важно понять, что в 1928 году это еще был скорее НЭП. А в 1929-м началось (в смысле – всерьез началось) то, что некоторые сейчас называют сталинским переворотом, – конец НЭПа, коллективизация на селе и многое другое. И как раз в Смоленске произошли очень важные для той переворотной эпохи события.

Материалы, рассказывающие о них, мною взяты с сайтов нынешних смоленских областных структур. Материалы разные, но общую картину представить можно.

Итак, в Москву давно уже шли письма о разложении смоленской партийной верхушки, преследовании в области бедных, разорении крестьян и развале экономики. Правда ли была в этих сигналах? Видимо, да.

В январе 1928-го Москва дала ход письму с катушечной фабрики «Катушки» – а это было своего рода образцовое промышленное предприятие Смоленщины. Там 50 % рабочих состояли либо в партии, либо в комсомоле. Тем не менее именно этот завод оказался «гнездом взяточничества и разврата», где, в частности, работницы совращались мастерами.

Вообще «разложение» на Смоленщине было нехитрым: пили и имели женщин (часто не без благосклонности последних). Насильно совращать было не всегда нужно, один секретарь волостного партийного комитета сменил пять официальных жен в течение одного года. «Старые революционеры, – гласили партийные документы, – превратились в пьяниц и развратников». Или, из других проверочных документов, «все в партийной организации пьют – от верху до низу повсюду пьянство. Губернские партконференции были сплошной большой пьянкой».

При этом на Ярцевской фабрике семь рабочих покончили с собой из-за безразличия партийного руководства к их жалобам. А жалобы, скорее всего, были обоснованы. Потому что ставились вопросы о кредитах, жилье и многие другие.

Тут пора еще раз напомнить, о какой эпохе говорим. Никакой формальной отмены НЭПа (новой экономической политики) вроде бы нет, хотя уже прошел 15-й партийный съезд (конец 1927 года), объявивший коллективизацию. А она, как потом стало ясно, и была началом конца НЭПа, то есть попыток сочетания коммунизма с капитализмом.

Нам, сегодняшним, НЭП видится как советский отголосок «эпохи джаза», недолгий век плюрализма и экономического процветания. Но реальности не столичные, а вот хотя бы Смоленской губернии говорят о том, что не все было так уж хорошо, а иначе НЭП с такой легкостью бы не отменили.

В частности, помещики… а вы думали, они сгинули еще по итогам Гражданской войны? Крупные – да. Но в 1928 году в губернии оставалось 676 помещиков. К дворянскому сословию относилось 266 дворовладельцев (39,3 %), к кулачеству – 23 (3,2 %). Крестьян же – 181 (27,1 %), правда, были еще 206 (30,4 %) «прочих».

Помещик – это что? Ну, относительно крупный хозяин. Если средний крестьянский двор имел 8 десятин земли, то бывший помещик – 17 десятин.

И что хуже всего, никакого процветания эта полусоветская, доколхозная система вовсе не несла. Почему-то резко уменьшились посевные площади, особенно под технические культуры (лен), что ударило и по легкой промышленности; а раз так, то в городах появилась безработица.

Наконец, замаячил голод. Из справки Смоленского уезда в адрес губкома: «Понизовская волость – 50 % населения совершенно не имеют хлеба. Касплянская волость – бедняки целыми семьями сидят без хлеба, проели последнюю скотину, стоят по два дня в очереди за фунтом хлеба, покупают и едят вику. Такое положение держится уже около двух недель. За неимением семян, главным образом картофеля, поля во многих местах остались незасеянными». Любавичская волость – имеется лишь десятая часть необходимого зерна. «Бедняки со слезами на глазах просят разрешения вытрясти порожние мешки из-под хлеба, хранящиеся в кооперации, чтобы из остатков в них муки спечь лепешки».

И вот тут начинается политика.

Напомним, что в 1928 году никакого сталинизма еще не было. Главой правительства был Алексей Рыков (хочется добавить – впоследствии расстрелянный, но зачем говорить об очевидном). Еще не совсем был добит Троцкий, еще влиятелен Бухарин, а Сталин… ну да, один из видных руководителей. Собственно, в 1928-м драка как раз и начиналась.

И началась она, если говорить о регионах СССР, как раз со Смоленска.

Реагировали на письма, проверки, указания из Москвы смольчане тогда замедленно и осторожно, своих не выдавали. И, в общем, можно представить себе задумчивое состояние тогдашних умов: война позади, Ленин умер, жизнь возвращается к нормальности, а то, что нормальность небогата – так ведь когда она была богатой, и почему бы всем вокруг не подружиться, не выпить и не позвать девочек? Социализм и научный коммунизм? А это что?

Кстати, о науке: в смоленской парторганизации в 1927 году высшее образование имели 0,64 %, среднее – 9,10 %, низшее – 73,15 %, домашнее – 16,70 %, неграмотные – 0,41 %. В общем, люди как люди.

И тут в Москве решили, что чистить Смоленщину надо всерьез, сверху донизу. Фактически она на какое-то время перешла под внешнее управление – Центральной контрольной комиссии, а это тогда была очень мощная политическая сила. Прислали в Смоленск людей из ЦКК, приступили.

Сменили главу партийной организации (дважды), были исключены из партии 13,1 % ее членов, заменили 66 % членов бюро губкома, 76,6 % членов бюро укомов, 48 % секретарей волкомов и 44 % всех секретарей первичных партийных ячеек. Кроме виновных в перерождении, половой распущенности, взятках, круговой поруке и т. д., выявляли и оппозиционеров, белогвардейцев, иностранных шпионов. Собственно, сталинская, командно-административная система вот там и тогда и начиналась.

И – губсуд и губпрокуратура вычищены на 100 %. Что логично. Уволен губернский прокурор. Отдали под суд уполномоченного губернского суда по Смоленскому уезду. Судили нарсудью, следователей и судебных исполнителей Смоленского, Вяземского и Бельского уездов. Из 90 членов коллегии защитников на работе остались лишь 37 человек, остальных уволили как чуждых. В июле 1928 года уже новый губернский прокурор снял с работы еще 11 человек.

Замещали местных судебно-прокурорских работников, по крайней мере на ключевых должностях, люди из Москвы. В том числе выпускник юрфака МГУ, успевший поработать прокурором всей Якутии 23-летний Дмитрий Шепилов. Человек, горевший энтузиазмом насчет преобразования общества, построения светлого будущего прямо сейчас; партийный пропагандист, за это время уже привыкший выступать в любых аудиториях, так же как и слушать действительно замечательных ораторов той эпохи, заряжавшийся от них оптимизмом.

Что показывает шепиловский архив насчет роли самого Шепилова в тех событиях? Для начала, он – как и все, даже приехавшие «на укрепление» работники из Москвы – постоянно проходит чистки. Это так официально и называется, есть всякие выписки «из протокола заседания Проверочной комиссии по проверке и чистке ячейки ВКП(б) облсуда и прокуратуры (Смоленской верхне-городской организации)». Чистили из упомянутой организации белых и коррупционеров, внедряли рабочих. Проверяли в октябре 1928-го, потом в сентябре 1929-го… В конце документа всегда следует пометка: «считать проверенным». Мелькает его фамилия в разных версиях: Шапилов, Щепилов, Шипилов.

Какие там уголовные дела – хотя их в губернии тоже было сколько угодно. Сонная, тихо пившая и занимавшаяся блудом провинция втягивается в политику – то есть в драку всех против всех (хотя никому не хочется).

И вот возникает история с Готлибом. Имени нет. Зато есть афишка, сообщающая, что 28 ноября 1928 года в Рабочем клубе им. товарища Томского (впоследствии… ну, вы понимаете) состоится коллективный доклад на тему: быт и преступления. Корни преступности: алкоголизм, беспризорность, проституция, хулиганство, половые преступления, самоубийства. Борьба за новый быт и культурная революция. Участвуют: первым значится Шепилов, вторым Готлиб. Оба – «помощники прокурора». И еще 4 человека – Блюмберг, Френкель, Вигдоров и неназванный начальник губрозыска.

Итак, два помощника нового прокурора всей Смоленщины.

Которые пошли на этого прокурора войной. И сначала ее проиграли. Но не успокоились.

Документ от 6 августа 1929 года, а именно – выписка из протокола № 3 заседания През. зап. обл. кантр. (контрольной, что ли?) комиссии.

«Слушали: апелляция тт. ГОТЛИБА и ШЕПИЛОВА на решение Пров. ГКК от 13.05.29 с наложением партвзыскания. Присутствуют тт. ГОТЛИБ и ШЕПИЛОВ.

Т. Готлиб при поддержке т. Шепилова создали нетоварищеские, ненормальные склочные взаимоотношения между работниками Прокуратуры, выразившиеся в том, что тт. ГОТЛИБОМ и ШЕПИЛОВЫМ было подано заявление в Губ. КК с обвинением Губпрокурора…

Постановили:

Считать, что реагирование тт. ГОТЛИБА и ШЕПИЛОВА на имевшиеся в Прокуратуре ненормальности было обоснованным, но имея в виду, что товарищи ГОТЛИБ и ШЕПИЛОВ не использовали всех возможностей к изжитию ненормальностей и что неосторожные действия их могли бы вызвать склочную обстановку, – во изменение решения През. ГКК от 13.5.29 – т. ГОТЛИБУ поставить на вид, а по отношению к Шепилову ограничиться указанием.

С подл. верно

СЕКРЕТАРЬ Клавсут».

Вот теперь требуется расшифровка, перевод этого замечательного документа на современный человеческий язык.

Для начала: два помощника прокурора в открытую, без всяких анонимных доносов, заявили, что тот творит что-то не то. Что? Это политика или нечто иное? Можем только догадываться. Но догадок много. В том числе – по аналогии с 1957 годом – видно, что начал драку вообще-то Готлиб, а Шепилов как порядочный человек просто не мог терпеть и тоже, когда его спросили, высказал все, что думает. В общем, примкнул.

Более того, со второй попытки контрольная комиссия признала, что сначала (с наложением взыскания по партийной линии) она ошиблась. Признала, что «ненормальности» в прокурорской деятельности были и что вышеупомянутые товарищи вовсе не создавали «ненормальные склочные взаимоотношения» в прокуратуре. Но – вот тут мысль движется просто гениально – но их неосторожные действия «могли бы» вызвать склочную обстановку! Должны были как-то помягче, без скандала. А поэтому, хотя они и правы и партийное наказание им смягчается, но – они не вполне оправданы.

Язык эпохи – всегда замечательная штука. Сегодня это – «в связи с производством работ по укладке кабеля» (переводится как «укладывают кабель»). А тогда – вот вы перечитайте заново этот документ. Большие такие буквы: не какие-то там Готлиб и Шепилов, а вот именно тт. (товарищи!) ГОТЛИБ и ШЕПИЛОВ. И еще раз: ГОТЛИБ и ШЕПИЛОВ! И еще!!! А лучше вот так: ГОТЛИБ, сука, и, б…, ШЕПИЛОВ.

Вроде пустяк, но страшно. Наверное, потому, что знаешь, что было дальше, когда не какие-то там марсиане с Лубянки, а в общем миллионы человек начали заново уничтожать друг друга, не навоевавшись в Гражданскую.

А тут еще «секретарь Клавсут». Клавсут – это кто-то или что-то?

Итак, у нас август 1929 года. Что думал, как чувствовал себя человек 24 лет, испытавший на своей шкуре всю эту атмосферу? Он метался. Вот бумажка от 24 августа 1929-го – там 6 подписей: «Объявляем себя мобилизованными с 24 августа». Куда? А они хотят, чтобы их направили в распоряжение командующего Дальневосточной армией товарища Блюхера, впоследствии… да-да, ставлю точку. Шепилов и его друзья собрались воевать с интервентами.

Не направили. И в том же августе 1929-го Дмитрий Шепилов пишет заявление о своем увольнении из прокуратуры Смоленска, потому что хочет перейти на научную работу. Правда, сообщает, что собрался в Институт советского права, где он в итоге так и не был. Оказался он в итоге даже не в юридической, а в экономической науке.

Чем отличалось «поколение убийц», прошедших через Гражданскую, от следующего – которые «комсомольцы 20-го года»? Не надо думать, что поколение Шепилова жило намного лучше и безопаснее, чем предшествующее. И здесь я привел бы, в некотором сокращении, письмо, которое получил от своей хорошей знакомой, литературного критика Ирины Кутиной; она узнала, что я пишу эту книгу, – и захотела помочь.

В принципе вы можете это письмо пропустить, потому что в нем нет ничего про Дмитрия Шепилова. Оно про то, как складывалась жизнь у его однокурсников по МГУ. Ну, все-таки прочитайте.

«Биография Дм. Тр. мне очень интересна, там могут быть неожиданности уже во студенчестве. Не думаю, что это вам может пригодиться, но вдруг натолкнет на какие-то мысли, поэтому расскажу историю его однокурсников по факультету общественных наук Первого МГУ. Три его однокурсника – Иван Марков, Владимир Теплухин и Николай (?) Васильев – поехали в студенческую экскурсию в Евпаторию. (Пишу по памяти, но знаю, где у меня лежат документы, по которым могу проверить имена и даты.) Все трое видели море впервые, поэтому пропадали в порту. Там узнали, что теплоход “Декабрист” совершает “малую кругосветку” из Евпатории во Владивосток, и договорились, что если они получат соответствующие документы и будут иметь деньги на проезд из Москвы в Евпаторию, а потом из Владика в Москву, их возьмут в такое путешествие. Вернувшись в Москву, они стали изобретать способы заработать эти немалые для них деньги. Иван Марков (как, по-моему, и Дм. Тр.) был членом комитета комсомола, а все они по комсомольской работе были знакомы со Львом Седовым».

Стоп, вот тут надо пояснить, кто такой Седов. А это, между прочим, был сын Льва Давидовича Троцкого, на тот момент принадлежал к «левой оппозиции» – впрочем, тогда это преступлением еще не считалось. В общем, вам уже ясно, куда идет дело; но шло оно туда весьма зигзагообразно.

Итак, «спросили совета у него. Седову очень хотелось поехать вместе с ними, но он честно сказал, что ему для этого потребуется разрешение отца, однако обещал в любом случае помочь получить командировку от какого-нибудь солидного издания. Ехать ему отец не разрешил, но по его рекомендации ребята получили через Авербаха командировку от журнала “Кругозор”, впоследствии там был опубликован, кажется, на 12 журнальных страницах с несколькими фотографиями их очерк о путешествии. Паспорта были подписаны Ягодой».

Не надо пояснять, кто такой был Ягода? Но далее:

«На борту они работали по части культпросвета и кочегарами. Остановок в чужеземных портах оказалось меньше, чем им хотелось бы, наибольшее впечатление произвела Александрия… Из Владивостока Марков сразу поехал в Москву, а Теплухин (он женился на сестре Сергея Шпигельглаза Белле…) и Васильев остались зарабатывать деньги на рыбных промыслах. Вернувшись, они рассказали Сергею о недостатках в работе промыслов, о том, в чем мы теряем по сравнению с японцами. Шпигельглаз надоумил написать письмо в ЦК, откуда оно попало в ОГПУ. По всей видимости, все студенты этого факультета находились под пристальным вниманием этой организации, и отвертеться от командировок от ОГПУ, а еще того хуже – от постоянной работы на них возможности не было. Теплухина и Васильева прибрали к рукам сразу, про Васильева не знаю, а Теплухин и Белла были засланы в Японию. Марков после службы в армии попал со своим дипломом экономиста в ИНО – так тогда называлась внешняя разведка, Сергей Шпигельглаз служил именно там. Марков работал в Париже, потом в Риме… В итоге все трое в 37–38 гг. были арестованы и расстреляны. Причиной ареста была “кругосветка” на “Декабристе”, а знакомство с Седовым объявили неоспоримым свидетельством троцкизма».

Конец письма. Сегодня наиболее характерная на него реакция – это «вау!». Хотя что же вы хотели – людей расстреливали вообще неизвестно за что, а тут реальное знакомство с реальным сыном Троцкого… Кстати, все прочие герои этой истории кончили тоже плохо, и в те же месяцы. Генриха Ягоду расстрелял Ежов в 1938 году (что касается Ежова, то напомню эпизод, несколькими главами раньше, о визите Шепилова на Лубянку), Седов умер почти одновременно с Ягодой, в Париже, при странных обстоятельствах.

А Дмитрий Шепилов с октября 1929-го по январь 1931-го – старший научный сотрудник Института техники управления при Народном Комиссариате Рабоче-крестьянской инспекции СССР, а с января 1931-го и до 1933 года получает второе высшее образование в Аграрном институте красной профессуры. И по совместительству – доцент по кафедре политэкономии Агропедагогического института Тимирязевской академии, научный редактор по сельскохозяйственным делам Большой советской энциклопедии. В общем, научный работник. Далее – это если вы не заглянули в его биографию – два года проработал в Чулымском районе Западно-Сибирского края начальником политотдела совхоза, потом на два года попал в аппарат ЦК ВКП(б), зам. заведующего сектором сельскохозяйственных наук. В 1937-м – повезло – всего лишь был выгнан оттуда (начальников расстреляли), и – Институт экономики АН СССР вплоть до июня 1941-го.

Как он догадался, что из юридической отрасли надо бежать? Или – просто почувствовал?

Какие-то ответы на этот вопрос есть. В наброске развернутой автобиографии – цитата из лекции тогдашнего крупнейшего правоведа академика Стучки: «Мы должны разрабатывать правовые проблемы, но помнить, что в связи с перспективой отмирания классов наша правовая наука будет вестись под звуки похоронного колокола». И замечание Шепилова: «Зачем же идти в отмирающую область науки?»

А между прочим, в той части архива, где можно найти что-то о Смоленске, лежат характеристики на Шепилова, в которых содержится стандартная для юриста фраза: классовый подход правильный. Это, если вы не знаете, означает, что рабочего и крестьянина надо судить по одним меркам, а всех прочих – по другим. Норма права.

Строго говоря, я ничего не знаю о том, что привело 24-летнего человека к выводу о том, что из такой юстиции надо уходить в науку. Могу только догадываться. Зато вот эта история про Готлиба и Шепилова – это звонок. Он потом в его жизни будет повторяться снова и снова, пока не станет громом в 1957 году. Есть такие стандартные ситуации в жизни Шепилова, когда он отбрасывает всякую осторожность и идет напролом, попросту звереет: карма, однако.

Мы к этим типично шепиловским ситуациям еще будем возвращаться не раз.

Эта острая грань между наукой и политикой

Помните этот недоуменный вопрос из глубин разъяренного зала на пленуме 1957 года:

– Кто вы такой, тов. Шепилов?

Из предыдущей главы мы знаем о том, что Шепилов в острый момент своей жизни мягко, но решительно сказал себе и другим, что ответом на этот вопрос будет не «юрист», а «ученый». И вот – закат жизни, мы говорим с ним об итогах. И мой дед сообщает мне: на его памятнике на кладбище должна быть надпись – «ученый, полководец, дипломат». Причем именно в этом порядке.

Во-первых, как видим, «государственный деятель» тут не значится, Шепилов считал, что этого у него не получилось, да он во власть и не стремился. Зато получилась вот эта триединая формула, начинающаяся, заметим, именно со слова «ученый». Прочее вторично.

Кстати, памятник с такими словами я поставил. Точнее, он сам себе его поставил. На тяжелый кусок гранита ушел до копейки весь гонорар от публикации его мемуаров «Непримкнувший». У меня тогда денег не было – совсем.

Итак, ученый, которого при жизни тем не менее воспринимали прежде всего как политическую фигуру. Здесь есть очень важная для нашего разговора двусмысленность, знак вопроса. Наука или все-таки политика?

Так или иначе, сам Шепилов, начиная с того самого 1929 года, «противоракетного маневра» из сталинской юстиции, себя видел как ученого. Подтверждения? Сколько угодно.

Из набросанной и хранящейся в архиве речи в 80-е по поводу получения очередного значка (ветерана партии? ветерана войны?): «Мне суждено было стать русским интеллигентом, ученым».

Или – выдержка из частично уже приводившегося раньше письма Хрущеву: «Вы знаете, что я всю жизнь был рядовым научным работником, педагогом, партийным пропагандистом и литератором. К руководству партии я имел некоторую принадлежность очень кратковременно – менее двух лет. Жизнь показала, что я не обладаю теми качествами, которые необходимы для столь высокого призвания».

Вот это интересно: два года в руководстве он отсчитывает, получается, от 1955-го. А как же прежние должности – главный редактор «Правды», работа в агитпропе ЦК, членство в Верховном Совете? А это он воспринимает как логичную и правильную часть карьеры ученого. И абсолютно искренне.

И не только он. Допустим, в той же газете «Правда» я работал и сам, под руководством двух действительных членов АН СССР – Виктора Афанасьева (кстати, блестящий был главный редактор, а я видел многих, и не только в России) и потом Ивана Фролова. До этого, в 1964–1965 годах, главным в «Правде» был академик Алексей Румянцев… То была такая газета: считалось, что руководить ей должен (в идеале) именно ученый.

Давайте посмотрим повнимательнее, какие должности занимал Дмитрий Шепилов «после Смоленска» и от каких отказывался. И вообще на всю его последующую карьеру. Итак, старший научный сотрудник в Институте техники управления при Народном Комиссариате Рабоче-крестьянской инспекции СССР, и с января 1931 года он снова студент, в Аграрном институте красной профессуры. Но по совместительству – Агропедагогический институт Тимирязевской академии, доцент по кафедре политэкономии. И тогда же – Большая советская энциклопедия: научный редактор по сельскохозяйственным делам. То есть учился (получал второе высшее образование), сам учил… Сразу после этого – в 1933–1935 годах – Чулымский район Западно-Сибирского края, совхоз. Но кем – начальником политотдела совхоза. Кстати, название совхоза было как бы специально для этой главы, и вообще потрясающее – «Кабинетный»!

Получается, и в совхозе у нас опять научная работа? Нет, точнее было бы сказать, что здесь мы, в случае с Шепиловым и не только, в очередной раз видим эту острую грань между наукой и… все-таки политикой. Политотдел совхоза – это что? А это люди, которые объясняют работникам совхоза всякие вещи насчет политики, экономики… Преподаватели, одним словом. И люди, ответственные за… умы и состояние умов, если хотите. Отметим эту, сегодня непонятную, черту советского общества и пойдем дальше.

Дальше же Шепилов был откомандирован в ЦК и продержался там недолго, до 1937-го. Но посмотрим на должность внимательнее: зам. зав. сектором сельскохозяйственных наук. Отдел – науки.

Куда сослали из ЦК, после погрома последнего в 37-м? В систему Академии наук, в Институт экономики, сначала зав. сельскохозяйственным сектором. Уже со следующего года он – ученый секретарь института. И одновременно Шепилов стал преподавателем политэкономии Высшей партийной школы при ЦК и Московского института советской кооперативной торговли. Наука, совмещенная с преподаванием.

Профессором он стал 11 июня 1939 года, в возрасте 34 лет. Доктором он не был, а кандидатом экономических наук оказался без защиты диссертации – по итогам 31 опубликованной к тому моменту научной работы. Да-да, где бы он ни был (в том числе в совхозе), писал научные работы. По экономике, в основном по сельскохозяйственной.

Дальше была война, но заметим, какой пост предложили Шепилову в июне 1941-го: пост уже директора Института экономики – в эвакуации, в Алма-Ате. А он, как мы знаем, отказался, ушел рядовым на фронт.

О том, как выглядела военная карьера этого человека, мы еще поговорим (тут тоже масса неожиданностей). А пока посмотрим, что было после возвращения победоносного молодого генерала с фронта, какие должности предлагали этому вдруг выросшему в глазах окружающих человеку.

А предложили пост директора ТАСС – должность почти министерская. Шепилов отказался. После этого Косыгин предложил ему уже настоящий пост министра (тогда – народного комиссара) технических культур, правда, РСФСР. Шепилов отказался, попросился – куда? Обратно в Академию. В науку. Еще он отказался от высокой должности замглавы Госплана и одновременно главы всего ЦСУ, Центрального статистического управления (предлагал Николай Вознесенский, неудавшийся наследник Сталина, расстрелян).

В общем, мы видим, что не только он сам, но и другие воспринимают в ту эпоху Шепилова как… ученого? Скорее как человека на упомянутой грани между экономической наукой и политикой. Причем видят в нем достаточно крупную и приемлемую фигуру для заметных должностей. Но ему интересны не должности, а что-то другое.

Что же? Есть одна история, которая несколько запутывает картину. То, как Андрей Жданов, еще один неудавшийся наследник Сталина, в тот же послевоенный период без труда уговорил Шепилова на куда менее высокую, чем ему предлагали Косыгин или Вознесенский, должность в агитпропе, – история отдельная, она очень подробно описана в мемуарах, и вдобавок мы к ней еще вернемся несколькими главами ниже. Тут совсем не наука, а другие вещи, важные для нашего героя. Это, скажем так, не та грань между наукой и чем-то другим, о которой речь в этой главе.

Но в целом у него в стандартной (не имеющей отношения к Жданову) ситуации сложился твердый рефлекс: я – ученый, и ничего другого мне не надо. Дело не в том, что Шепилов легко отказывался от более высоких зарплат и того, что сегодня назвали бы карьерой. Собственно, он вообще всегда и от всего поначалу отказывался: у Сталина, напомним, от должности главного редактора «Правды», у Хрущева – от поста министра иностранных дел, правда, в обоих случаях сопротивлялся недолго. Но всегда и во всех случаях мы видим это искреннее желание – обратно в науку.

Ну вот хотя бы: наш герой уже членкор АН СССР, член ЦК. Год – 1954-й, Сталина больше нет. Если ты делаешь политическую карьеру, то вот тут-то бы самое время оживиться… Но Шепилов в очередной раз просит ЦК вернуть его на научную работу, освободить даже от поста главного редактора «Правды». В ответ – это из отвергнутой автором главы его мемуаров – «могучая река жизни все затягивала мою утлую лодку в русло главного политического течения». Тогда началась еще одна карьера Шепилова – в апреле 1954 года он избран главой комитета по международным делам Совета Национальностей. Открывается путь в дипломатию…

Ну и чтобы покончить с темой того, как он себя сам воспринимал, напомним, о чем он просил Хрущева, как в 1957-м, так и позже: хватит политической травли, дайте вы мне спокойно заниматься научной работой, ничего больше мне не надо, никого беспокоить не буду! Напомним и о предлагавшихся им самим вариантах устройства своей судьбы уже при Брежневе: научный сотрудник, преподаватель, а лучше даже – верните в родной Институт экономики.

И те, кому он писал, тоже его в том качестве воспринимали – в Киргизию сослали по линии Академии, в архив – так это тоже наука (с тонким элементом издевательства), Хрущев накануне снятия собрался сделать Шепилова ректором Академии общественных наук…

Теперь зададим пару простых таких, незамысловатых вопросов. Что Шепилов называл научной работой, что это была в СССР за работа, и – не пугайтесь – был ли он на самом деле, по современным понятиям, ученым или чем-то еще?

То, что Дмитрий Шепилов был единственным в послесталинском советском руководстве человеком с двойным высшим образованием, не говоря о званиях профессора или академика, – это просто факт. Да и в брежневскую эпоху таких людей, по крайней мере на уровне политбюро, не просматривается. А как это у него получилось?

Давайте начнем с самого начала. «Самое начало» – это вообще-то школа.

Но Дмитрий Шепилов не учился в школе.

Он закончил гимназию, сначала в Ашхабаде, а потом уровнем выше – в Ташкенте. А гимназия – это…

В книге воспоминаний о Шепилове есть очень краткое определение его ташкентского друга насчет того, что за образование было в тех гимназиях: «блестящее».

В какой-то момент жизни мой дед начал собирать воспоминания друзей и родных насчет собственной семьи и детства, все лежит в архиве, по большей части в виде писем тех, кто остался в Ташкенте. Вот пишет некий Виктор, в ответ на вопрос деда: чему нас с тобой учили? Уже в 1-м классе, оказывается, были география и немецкий, во 2-м классе добавился еще и французский. Начиная с 3-го класса латынь идет 6 раз в неделю, в расписании появляется история… 4 класс – там уже алгебра, геометрия.

Известные нам по творчеству Максима Горького свинцовые мерзости русской жизни при царизме, конечно, имели место. Но не надо путать русскую глубинку и жизнь русских в Средней Азии. Там они в любом случае были почти аристократией, даже если речь идет, как в случае с Трофимом Шепиловым, о рабочем железнодорожных мастерских. И выражалось это в том числе в возможности получить лучшее в тогдашней России образование для детей.

В империи начальное образование худо-бедно, но охватывало всю страну. А среднее делилось на два потока. Были реальные училища, там с самого начала готовили рабочих, хотя имелся хороший шанс пойти по инженерной линии, получить высшее техническое образование. Но гимназии – там готовили, если прямым текстом, элиту общества. Адвокатов, менеджеров экономики, литературную публику, кого угодно. И это стоило денег.

Здесь надо отметить, что мужская и женская гимназии в Ашхабаде вообще были единственными средними школами во всей области, и окончание таковых давало право поступления без экзамена в университет. При гимназиях были хорошие пансионы. Год обучения в мужской стоил 60 рублей, немало. Но при успешной учебе дети бедных родителей освобождались от платы. А Шепилов учился очень даже успешно.

Ташкент – это то же самое, только классом еще выше. Ташкент был столицей всей русской Средней Азии, было из кого набирать учителей. Мужская гимназия Ташкента… достаточно сказать, что долгое время в бывшем ее здании находился Совет Министров, Верховный Совет и Госплан УзССР. В общем, сначала дворец знаний, потом просто дворец.

Интересно: в анкетах дед писал, что закончил среднюю школу. Ну, так ее, гимназию то есть, и переименовали в среднюю школу с приходом советской власти. Но перемены в образовании к моменту, когда Шепилов был отправлен как стипендиат местного правительства в Московский государственный университет, еще только разворачивались.

Здесь в очередной раз возникает вопрос о поколениях. Дмитрию Шепилову повезло родиться не только вовремя, но еще и на физической периферии революции, куда хаос и прочие перемены дошли чуть позже, чем это произошло в центре. Те, кто был чуть моложе его, попали в образовательную пустоту между 1917-м и серединой 20-х, тут вам не только никаких гимназий для подготовки элиты, а часто и вообще ничего, только война и тиф. Посмотрите на разницу между теми, кто родился, как мой дед, в 1905 году, – и теми, кто его на несколько лет моложе, если будете изучать какие-то биографии той эпохи.

Пустота начала восстанавливаться примерно в 30-е годы; если коротко, то советская власть попросту вернула прежнее образование, да более того – начала копировать именно гимназическое, хотя и с соответствующей идеологической нагрузкой. Откуда, по-вашему, взялось поколение «шестидесятников»? А это те, кто уже чему-то очень даже учился, начиная с 30-х годов.

Идем дальше: МГУ. Об этом сказано в мемуарах. Заметим, с точки зрения студента Шепилова и его товарищей, вся Москва тогда, сразу после окончания Гражданской войны, была одним громадным университетом, везде были публичные и бесплатные лекции совершенно замечательных людей, тогда еще не репрессированных.

А вот Институт красной профессуры, весьма элитное заведение. Сохранились документы насчет шепиловских «докладов» – это курсовые. Философия: единство противоположностей как основной закон диалектики. Политическая экономия: аграрные кризисы. Теория советского хозяйства: планирование советского хозяйства. Вроде бы темы – ничего интересного, но заметим, что по философии Шепилов имеет «удовлетворительно» и «хорошо» (это не оценки, а характеристики работ), а по политэкономии – несколько другие, очень подробные характеристики. Например, «глубоко и самостоятельно продумывает», «ставит новые неразработанные вопросы, ищет их самостоятельного разрешения»… Немецкий – «проделал значительную работу и достиг определенных успехов». Английский – «задания прорабатывал безукоризненно и с интересом, очень активен. Успеваемость блестящая».

Языки – тут я издам грустный вздох. Очевидно, что мой дед был к ним весьма способен, но язык – это как стрельба из пистолета, если не упражняешься каждый день, то что-то быстро уходит. В языке надо жить. Я слышал, как он тщательно, медленно, с безупречным акцентом выговаривает какие-то фразы на английском. Но ни разу не видел в его руках хоть какой-то английский текст. Жаль… Биография сложилась не так. Двуязычный человек, конечно, становится как бы стереоскопичным, мышление его более гибко. А ведь несколько раз пытался продолжить это дело, после университета – на прокурорской работе – по самоучителям изучал немецкий и английский.

Но вернемся к характеристикам, где повторяется слово «самостоятельно» – это интересно. Анализировать Шепилов умел; его первая, возможно, научная работа от 1930 года – на темы алкоголизма и преступности, это такой запоздалый привет юридической карьере. Дальше идут работы на темы сельского хозяйства.

И что получилось? Какова ценность его научной деятельности? Что от нее осталось?

Тут есть разные оценки. Начнем с уже упомянутой статьи Алексея Чичкина из серии «Экономисты милостью Божьей». Как Шепилов создал и руководил институтом экономики в Киргизии, мы уже из этого материала знаем: работал вот именно что «самостоятельно», с практическим подходом, для чего пришлось ездить по всей республике, преодолевая боль в боку.

Но Чичкин приводит и другие любопытные факты и оценки.

«…публиковал статьи по внутри- и межотраслевому планированию, межрегиональным экономическим связям в Восточной Сибири и на Урале, отстаивая необходимость развития перерабатывающих отраслей на местах, призывал учитывать их ресурсный и общехозяйственный потенциал. Эти проблемы актуальны до сих пор.

Шепилов также предлагал анализировать потребности соседних стран в импорте, чтобы по возможности покрывать их за счет производства необходимых товаров в приграничных советских регионах. Последнее было учтено при оказании в 1930–1950-х годах экономической помощи Афганистану, Ирану, Китаю, Монголии, Туве, а также для развития торговли Советского Союза с Польшей и прибалтийскими государствами в предвоенные годы. И сегодня все больший объем товаров, ввозимых странами экс-СССР из России, производится в соседних с этими странами регионах РФ!»

Дальше – про то, как Шепилов стал членкором АН СССР.

«Организованные по инициативе Сталина экономические дискуссии 1949–1950 и 1951–1952 годов готовились и проводились при участии Шепилова, который был одним из руководителей оргкомитетов этих форумов, а также Косыгина и Сабурова. Сверхзадачей было определение путей поэтапного реформирования системы планирования и управления. Выдвигались, в частности, предложения “отвязать” рубль от доллара США, сократить число обязательных показателей, расширить финансово-экономическую самостоятельность предприятий, облегчить их внешнеторговую деятельность. И даже ограничить вмешательство парткомов. Начинать предлагали с экспериментов.

Разработки такого рода были одобрены Сталиным, что нашло отражение в его последней книге “Экономические проблемы социализма в СССР”, изданной в сентябре 1952 года.

Тогдашние нововведения в советской экономической политике и науке стали фактически первым опытом “косыгинских” реформ. Но уже весной 1953-го начинания были свернуты. По мнению ряда аналитиков, номенклатура предотвратила развитие экономических и управленческих реформ, опасаясь за свои должности и благополучие».

Тут бы и конец длинной цитаты, но вот еще: «Ожидалось, что Шепилов станет фактическим руководителем советской экономической политики и будет курировать экономическую науку в СССР… Позже Шепилов высказывался против наращивания экспорта советского сырья, опасаясь, что тем самым СССР превратится со временем в ресурсную колонию Запада».

И все-таки еще: «…по некоторым данным, Косыгин, Шелепин, Мазуров, Машеров, Кулаков (члены брежневского политбюро) предлагали возвратить Шепилова хотя бы в экономическую науку – например, на должность директора какого-либо НИИ при АН, Совмине или Госплане СССР. Но публикации его работ в Китае, Югославии и Румынии “настораживали” консервативное крыло советского руководства… Авторитета и профессионализма Шепилова опасались как в руководстве страны, так и в близких к Кремлю идеологических и научно-экономических кругах. Поэтому после восстановления в КПСС его не вернули ни в ЦК, ни в другие руководящие структуры… И после 1976-го Шепилову отказывали в публикациях в советских экономических журналах. Отклонялись его просьбы о встрече с Брежневым, Косыгиным, Байбаковым, министрами правительства СССР и союзных республик. Правда, некоторые зарубежные источники сообщали: встречи Шепилова не только с Косыгиным, но и с Черненко все же состоялись. Известно, что Шепилов направлял Черненко и Горбачеву свои соображения по реформированию советской экономико-управленческой системы, основанные на дискуссиях конца 1940-х – начала 1950-х и на косыгинских реформах».

Я уже выражал свои сомнения в точности оценок этого автора (несмотря на мои вполне очевидные в данной ситуации родственные чувства). Дело в том, что у Чичкина слишком много фактических ошибок, в датах в том числе, что заставляет предположить, что тут у нас случай отдаленных отсветов шепиловской легенды, которая не предполагает точность. Так или иначе, в тех бумагах, которые у меня есть, нет следов таких обращений деда к Черненко или Горбачеву, что, впрочем, ровным счетом ничего не доказывает.

С другой стороны, есть куда менее комплиментарная книга Тамары Кузнецовой, доктора экономических наук, главного научного сотрудника Института экономики РАН. Цель исследования – та самая, что нас в данный момент интересует: выяснить, какой вклад Дмитрий Шепилов внес в экономическую науку.

Ее диагноз: аграрник, опубликовал 250 научных работ, его интерес к экономике «был окрашен сильной идеологической составляющей»… и далее: «настоящим исследователем он не стал, хотя научным работником не прекращал себя ощущать».

Исследователем же, по мнению Кузнецовой, Шепилов не стал еще и потому, что его качества лидера и организаторские способности всегда диктовали ему административные занятия, в том числе и в научной сфере.

Вот она, эта тонкая грань. Не совсем наука, а больше администрирование в науке. Хорошо это или плохо?

Но есть существенная частность. У Кузнецовой идет серьезный разбор истории с учебником политэкономии. Который был переведен на десятки языков, тиражи только первых двух изданий – 10 миллионов и т. д. Как мы уже писали, тут Шепиловым написано 12 глав (в основном первых, «по Марксу», прибавочная стоимость и прочее, что для него, опытного преподавателя, было не столь и трудно). Но при этом – вместе с академиком Островитяновым он был редактором всей книги, то есть, современным языком, руководителем проекта.

А это ведь интересно. Поручил эту функцию ему Сталин, хотя академики – тот же Островитянов – у Сталина были. Но потребовался человек на той самой грани…

Оценки Кузнецовой по поводу этой книги: это первый в стране учебник упомянутого предмета, благодаря ему развернулась дискуссия, положившая в СССР начало нескольким направлениям мысли, включая рыночную. И, добавляет она, все это мероприятие показало особенности методологии советского обществоведения, когда научная мысль движется диктатом партии.

Конечно, двигалась в том числе и прежде всего именно так, кто спорит. Но давайте вспомним упоминание Чичкиным этой же дискуссии, которая повела, по его оценке, к чему-то вроде репетиции косыгинских реформ еще при жизни Сталина, и вернемся к Кузнецовой, которая рассказывает: 27 февраля 1995 года в Институте экономики состоялся круглый стол, где был и Дмитрий Шепилов (последние месяцы его жизни!). По поводу той самой дискуссии.

И оказывается, что участники стола отмечали, что несмотря на давление Сталина экономическая мысль в СССР благодаря этому учебнику и дискуссии вокруг него получила импульс. И вот еще знаменитая Татьяна Заславская признала, что и в советский период общественные науки не были интеллектуальной пустыней.

Если бы Шепилов был химиком или физиком, то его вклад в науку было бы определить проще. А политическая экономия – она и есть политическая. Грань экономики и политики. Сегодня в прежнем виде не существует… А что сегодня существует «в прежнем виде»? Уж никак не общественные науки.

Но вот посмотрим на такую замечательную штуку, как алхимия. Очень странная наука, на грани магии, но чем была бы сегодняшняя химия без нее? А как насчет спора, обозначенного у Умберто Эко в «Имени розы», – владел ли Христос собственными плащом, сандалиями и т. д.? Сегодня сама постановка вопроса кажется занятной, но богословие, философию и многое другое тот спор (если он был), без сомнения, продвинул. Продвинул к нашим сегодняшним несравненным интеллектуальным высотам.

А с учебником все очень просто. В государстве, на словах немыслимом без «научного марксистского фундамента», до самой смерти Сталина не было четкого обозначения по крайней мере одного из краеугольных камней этого фундамента. Такого, чтобы по нему учились студенты. И не только в нашем государстве, а еще в паре десятков шедших тогда к социализму стран.

Предположим, что как только этот камень появился, для исследователей стало ясно, что политэкономия – лженаука. Хорошо, так ведь и в этом случае надо было для начала сформулировать то, что затем было преодолено. Это тоже вклад в науку.

Итоговая оценка Кузнецовой: Шепилов – феномен. Всю жизнь стремился к научной работе, но не сделал заметных научных работ, кроме участия в подготовке учебника политэкономии. Однако, чуть ниже, слегка по-другому: он мог бы быть удовлетворен как научный работник – оставил след не только в истории, но и в науке.

Итак, мы – между восторженной и скептической оценкой. Что у нас еще есть? Мнение доктора Владимира Наумова (в сборнике воспоминаний): он пишет о «талантливом и уже сложившемся ученом-экономисте, со своими неординарными подходами к анализу экономических проблем в народном хозяйстве Советского Союза», упоминает, что Шепилов «в авторском коллективе (учебника) играл главную роль». Ну, это мы знаем.

И есть, в том же сборнике, мнение академика Леонида Абалкина, который был директором любимого шепиловского Института экономики в последние годы жизни нашего героя; они, кстати, много и с удовольствием общались. Итак, по его словам, «примерно с середины тридцатых годов предпринимались попытки создать целостный учебник по политической экономии, без которого очень трудно представить себе экономическое образование огромной страны, различных слоев ее населения». Шепилов это сделал. В целом же он «относился, разумеется, к числу очень крупных общественных деятелей и ученых своего времени».

Пора делать выводы. Мы уже говорили, что после восстановления в АН СССР Шепилов, по возрасту прежде всего (за 80!), никаких научных исследований не вел. Зато у него было то, к чему по сути он стремился всегда. А именно – образ, стиль жизни ученого, с поправкой – в особой, политизированной сфере науки.

Да, вот к этому я и вел дело все это время. Дело не столько в науке как таковой, а в стиле, образе жизни, в идеале человеческого существования «по Шепилову».

Посмотрим, как это выглядело на пике его политической карьеры, в 50-е. Он тогда еще был главным редактором «Правды», рабочий день газетчика кончался в 5–6–7 часов утра, а тут начинались совещания в 10–11 утра. Какие? В Совете Министров, Академии, МИДе… «Правда», заметим, выходила каждый день, без выходных. И еще Шепилов был профессором кафедры политической экономии в Академии Общественных наук при ЦК, вел там аспирантов, читал лекции. И – профессором кафедры в Военно-политической академии, где консультировал своих адъюнктов. Все одновременно.

Так жить (физически), конечно, нельзя. Но ему нравилось, он иначе не мог. То есть уже мог, конечно, – стоило только захотеть и уйти по ту или эту сторону грани, в политику или науку.

Но получалось, что Шепилов нигде не был бóльшим политиком, как в науке, и нигде не был бóльшим ученым, как в политике.

А еще важен круг знакомых и друзей. Мы уже знаем, что в высших эшелонах власти он был «близок» только с Хрущевым и потом Жуковым. А кто были его друзья?

Прежде всего – ученые. Допустим, посол СССР в Китае в середине 50-х Павел Юдин («Паша»), множество прочих обитателей дома на Ленинском. Правда, это только половина его круга друзей и знакомых, другая половина – это люди из сферы культуры и искусства. Но разница была. По части искусства – то для него иной раз были «боги», предмет восхищения. А ученые – просто свои.

К этому примерно он и вернулся после восстановления в Академии в момент развала Союза. Театр, музыка, друзья, масса интервью и приглашений выступить, но в сердцевине всего этого прекрасного, возвращенного наконец стиля жизни – допустим, вот что. Пригласительный билет на Общее собрание отделения экономики РАН 3 апреля 1992 года. Об экономическом положении в стране – ак. Станислав Шаталин. Экономические отношения в СНГ – ак. Александр Гранберг. Экономические реформы и социальные перемены – доктор Наталья Римашевская.

Да ведь лучшего источника информации, лучших умов по означенным вопросам в то время и не было.

Или сделанные рукой Шепилова записи какого-то семинара 26 марта 1988 года: национальные отношения в СССР. Читает Ал. Ив. Холмогоров (институт истории АН СССР). Кстати, очень интересная запись, и лекция была интересной – все, что потом произошло с СССР, тут можно было увидеть в готовом предсказанном виде.

Или семинар в доме Политпросвещения – 27 мая 1989 года, по итогам исторического визита Михаила Горбачева в Китай (восстановление отношений, та точка, от которой вплоть до наших дней с Китаем все идет вверх и вверх). Выступающие – хорошо мне знакомые, ныне чрезвычайные и полномочные послы Виталий Воробьев и Виктор Трифонов, сопровождавшие Горбачева в Китай.

И еще в этом архиве – прочие выписки, вырезки из множества газет.

Академик Абалкин об этих временах вспоминает так: у Шепилова был «удивительно живой ум, чуткое восприятие ставившихся на обсуждение проблем, умение вычленить какие-то аспекты и нюансы, которые для других оставались незаметными». Шепилов «обладал потрясающе светлым умом. Он совершенно адекватно реагировал на новую постановку вопроса, в нем отсутствовала какая-то догматическая зашоренность, зачастую присущая людям в его возрасте… Вот этот огромный интеллект, гибкий и восприимчивый к новым идеям, думаю, и дает право отнести его к числу выдающихся представителей отечественной науки и российской интеллигенции ХХ века».

Кстати, такой оценке помогало их с Абалкиным полное единомыслие насчет происходившего в стране. Оба они приветствовали все перемены начиная с 1985 года. А вот что касается перехода к преобразованиям либерального толка, то Шепилов (и Абалкин) проявлял осторожность и критичность. С 1992-го говорил, что пошли не тем путем, курс не продуман, несостоятелен в научном плане и приведет лишь к разрушительным последствиям. Что, как мы знаем, и подтвердилось полностью.

А собственная научная работа… Вы не поверите, но он не сдавался, не лишал себя иллюзии, что что-то еще напишет. 23 февраля 1995 года, записка главному ученому секретарю РАН академику Макарову И.М. (насчет автомобиля, мы ее уже цитировали): «На протяжении многих последних лет я напряженно работаю над экономико-публицистическим исследованием России (СССР)». Следов такового не сохранилось, не считая множества вырезок и заметок, неясно к чему относящихся. Ну и академия его не забывала, вот письмо Института внешнеэкономических исследований РАН от февраля 1994-го, с просьбой Шепилову дать замечания по научному отчету института за 1993 год…

В порядке послесловия отметим в очередной раз классически шепиловские ситуации «от винта», уже в сфере науки. Те самые взрывы, как с Готлибом из предыдущей главы или маршалами Куликом и Жуковым. По какому поводу Шепилов орал на Сталина? А он защищал ученых, которых давил и гнобил безграмотный, но агрессивный Лысенко.

А был еще такой железный нарком Николай Ежов, «главный герой» 1937 года. На него Шепилов, к счастью, не орал, но не побоялся не выполнить задание Ежова насчет разгрома «белогвардейского гнезда» в Астраханском заповеднике, официально признав в своем отчете обвиненных самим Ежовым невиновными. Прежде всего потому, что это были вызвавшие у него восторг люди науки. Это тоже из мемуаров, рассказано очень подробно. Конечно, «размявшись» на Ежове, со Сталиным было спорить легче… Но не пытайтесь такое повторить.

Так ведь это не все. Есть не отраженная в мемуарах история: Шепилов, по оценкам исследователей (Кузнецовой прежде всего), предотвратил «лысенкование» физики в 1949 году. Дело было после сессии ВАСХНИЛ, где Лысенко на десятилетия, и с оргвыводами, разгромил (вопреки антисталинскому демаршу Шепилова) генетику. Оказывается, далее в физике всякие мракобесы затевали подкоп под теорию относительности Эйнштейна, в МГУ начали кампанию против великого Ландау, затем замышлялась атака на кибернетику (которую в итоге почти уничтожили)… Нет, в этом случае Шепилов уже не шел в атаку, а, по оценке Кузнецовой, просто «замотал» всю кампанию бюрократически. Интересно было бы разобраться в этой истории подробнее…

Но так или иначе, если уж речь о человеке, который был скорее организатором науки, чем «чистым» ученым, то такая организация – со «взрывами» и без – тоже чего-то стоит.

В общем, у нас тут выстраивается какой-то очень интересный образ ученого-политика и наоборот. Норма поведения, стиль жизни, которого он придерживался и который олицетворял, имеют прямое отношение к конечной точке этой книги – к тому политическому явлению в нашей истории, которое символизирует собой Шепилов.

Но мы еще долго будем играть на нервах читателя, прежде чем явление это четко обозначить, а пока – эпизод, который перебрасывает мостик от этой к следующей главе, той, где речь о Шепилове-генерале.

Эпизод вот какой. Армия, стоявшая в Вене, возвращается домой. Известно, что сегодня сколько угодно желающих вспоминать о трофеях победителей (дома в Германии или Австрии стояли открытыми, хозяев не было, соблазны подстерегали на каждом шагу, ходили истории о вагонах, груженных всякими трофеями). И Шепилов как фактически командующий армией имеет к разговору о трофеях прямое отношение, о чем мы, повторим, в следующей же главе и расскажем.

Но трофеи у него были. Два. Один из них мелькнет ближе к концу книги, а другой, другой… Что, по вашему, вывез из Вены, точнее – из пригорода таковой, генерал, но и профессор Шепилов?

Стол. Письменный стол. Профессорский. Изумительно инкрустированный деревом. Правда, принадлежал он до 1945-го не какому-нибудь австрийскому ученому, а немцу, генералу СС, в чьем особняке и располагался штаб армии. За этим столом Шепилов работал несколько месяцев и расстаться с ним не смог.

Вот такая символика. Лучше и не бывает.

Спаситель Вены

Сцена была вот какая: мне, может быть, восемь-девять лет. Та самая «вертикальная квартира» у Бородинской панорамы, я рассматриваю блистающий мир странных вещей из разных стран, и – поскольку я тогда прочитал свою, видимо, первую книгу о пиратах (с картинками) – говорю деду примерно следующее:

– Награбили сокровищ по всему миру…

И вдруг мой добрейший дед, мгновенно и неожиданно, звереет:

– Я не грабитель! Это подарки. Я на войне мародерство пресекал на корню.

Нет, он ведь и вправду рассердился на своего не так давно вновь обретенного внука максимум девяти лет. И сердился секунд, наверное, пятнадцать. Невероятно.

Я тогда страшно удивился. Вы, возможно, знаете, как это бывает – уровень восприятия юмора между людьми, особенно взрослым и не очень, устанавливается как-то сразу и держится, и если вдруг кто-то с этого уровня обваливается вот так резко, то что-то это значит. Конечно, сцену ту я забыл потом напрочь и вспомнил, только когда прочитал в книге воспоминаний о Дмитрии Шепилове очень любопытный рассказ Сергея Михалкова. О том, как они познакомились с моим дедом после освобождения Вены.

Михалков туда приехал вместе с Габриэлем Эль-Регистаном, оба – как военные корреспонденты. Встречал их хозяин Вены – Дмитрий Шепилов – и разместил там, где и сам жил поначалу после победы. Район Пратер в последние год-два войны был местом, где в больших количествах были особняки, занятые эсэсовцами, прочими немцами, оккупантами. Взятие Вены было неожиданностью для них, оставлено в домах было вообще все, они очень спешили.

И вот Михалков вспоминает, как они пришли в дом Шепилова и увидели коллекцию охотничьих ружей (прежнего хозяина). Эль-Регистан сказал: о, товарищ генерал, у вас большая коллекция трофеев! И тут Шепилов, по словам Михалкова, неожиданно резко сказал: я на войне барахольством не занимаюсь.

Так, подумал я, прочитав это. Я был не первой жертвой.

Оказалось, что Шепилов, в качестве члена Военного Совета армии, на оккупированной территории был известен как человек, жесточайше пресекавший грабежи местного населения, да вообще любое присвоение чего-то понравившегося. Сам подавал строжайший пример. И имел от этого проблемы.

Какие? А вот давайте посмотрим на биографию уже фигурировавшего в нашей книге Георгия Жукова. Дальше цитируем, в сокращении, строки из различных энциклопедий. Вот лето 1946 года, заседание Высшего военного совета, на котором разбиралось дело маршала Жукова по материалам допроса главного маршала авиации А.А.Новикова, арестованного перед тем органами госбезопасности по «делу авиаторов». Что это за «дело», вопрос отдельный; Жуков же, среди прочего, был обвинен в незаконном присвоении трофеев, ну и еще в раздувании своих заслуг в деле разгрома Гитлера с личной формулировкой Сталина: «присваивал себе разработку операций, к которым не имел никакого отношения».

Тогда же Жукова обвинили в «бонапартизме» (что потом, в 1957-м, повторил Хрущев – здорово они все боялись «маршала Победы»), сослали в Одессу командовать военным округом, в следующем году вывели из кандидатов в члены ЦК ВКП и опять же «б», и так далее.

Но то просто политика, вернемся к «трофейному делу». Жуков, как установили его «доброжелатели», вывозил из Германии «значительные количества» мебели, произведений искусства, прочее трофейное имущество «для своего личного пользования». А вот он пишет объяснительную записку секретарю ЦК Жданову: «Я признаю себя очень виноватым в том, что не сдал все это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно. Я даю крепкую клятву большевика – не допускать подобных ошибок и глупостей».

Назвать Жукова – мародером? Но именно это слово значится в специальном постановлении Политбюро (еще не Президиума) от 20 января 1948 года. «Тов. Жуков в бытность главнокомом группы советских оккупационных войск в Германии… будучи обеспечен со стороны государства всем необходимым… злоупотреблял своим служебным положением, встал на путь мародерства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей».

Вот представьте себе: стоит дом на окраине Берлина, хозяев нет, а были некоторые хозяева в чине не меньше генерала. Вряд ли вернутся. А в доме «различные ценности». Вы же понимаете. Да, вывозили и мебель. А потом, когда случилась такая штука с Жуковым, победители начали писать друг на друга доносы. Да-да.

И вот в шепиловском архиве – его собственная объяснительная записка. По тому самому поводу. Кто-то припомнил генералу, который не давал грабить местное население, откуда у него взялся тот самый стол (и еще один замечательный предмет, о котором я обещал сказать позже).

И выясняются из этой записки удивительные вещи. Помните в формулировках насчет Жукова фразу о «незаконном присвоении трофеев»? А это, между прочим, означает, что трофеи ведь могли быть и законными. Оказывается, можно было сделать все нормальным образом. Издать приказ насчет мародерства (в 4-й Гвардейской он был, и не один) с четким объяснением того, что мародерство, а что нет. Оприходовать бесхозное имущество, причем по согласованию с австрийцами, то есть проверить, перечислить, официально объявить его у местного населения не отобранным, поставить на какой-то баланс. И если кому-то что-то нравится, то – заплатить. Да-да, ведь военнослужащим шло денежное довольствие. Вот генерал Шепилов и купил стол, который стоял на балансе его штаба, а до того – на балансе СС (то есть немцев, а не австрийцев), в момент вывода армии из Австрии.

К кажущейся сегодня болезненной щепетильности Шепилова по части имущества и прочих благ мы еще вернемся, это важно для нашего разговора. А сейчас – насчет того, как профессор-ополченец стал из рядового генералом и что означало тогда «член Военного Совета».

У нас тут снова «тонкая грань», известная по предыдущей главе ситуация с человеком, который оказался хорошим военным как раз потому, что был не совсем военным.

Итак, он ушел на фронт рядовым ополченцем. И вот что рассказывает в той же книге воспоминаний… да она вообще написана более чем наполовину фронтовыми друзьями, и портрет Шепилова на обложке – в шинели и фуражке… вот что рассказывает в этой книге Юрий, племянник Дмитрия Шепилова, живший тогда в Москве: стук в дверь, ополченец Шепилов просит накормить и дать поспать, а то квартира на Ленинском (тогда – на Калужской) заколочена.

Это произошло в итоге боев под Ельней, где ополченцы с одними винтовками были разрезаны на группки, большая часть которых попала в окружение.

Об этом рассказывает, в той же книге, Ефим Маневич. Когда дивизия (остатки таковой) выходила из окружения, ее возглавил Шепилов. Мы, говорит Маневич, попали под сильный минометный огонь. Падали убитые и раненые… Мы шли и шли. Стрельба слышалась со всех сторон. Дмитрий Шепилов шел впереди, а мы за ним. До этого штабные машины увезли все командование дивизии – командира, начальника штаба, комиссара и начальника политотдела… Выходили по лесам шесть дней и дошли до самой Москвы.

После чего вышедших встретили те самые комиссар и начальник штаба. И еще обругали за то, что по дороге солдаты лишь вынули замок из брошенной гаубицы – а надо было, оказывается, ее куда-то тянуть на руках. Шепилов молча слушал…

И дальше Маневич замечает: профессор-экономист оказался смелым, отважным человеком, никогда не кланялся пулям, не бегал от обстрелов и бомбежек в укрытия… Случаев таких в 1941-м у него было множество. И чуть позже тоже; ведь после битвы под Москвой Шепилов попал под Сталинград, и вот еще один фронтовой друг, Михаил Домогацких, вспоминает, как под Сталинградом они с Шепиловым познакомились в окопах – на передовой «полковник отряхивался» от земли после налета.

1943-й – уже полковник? А тут было несколько таких случаев… Допустим, когда командир дивизии Богданов и замначальника политотдела Шепилов были на передовой, а начальника политотдела Абалина там не оказалось. И они, приказом, поменялись после этого местами, то есть уже Абалин стал замом Шепилова и даже не возражал.

Итак, человек «почти не думал о личной безопасности». На фронте врачи сказали, что у него недостает чувства самосохранения, а по-простонародному – исключительно храбрый человек.

Вы думаете, что тут я приведу очередной эпизод «от винта», когда Шепилов зверел и шел напролом. Но о таком эпизоде военного периода – его борьбе с бывшим маршалом Куликом – мы уже знаем, по главе о Жукове.

Дивизии народного ополчения все были влиты в армии Резервного фронта еще приказом от 11 августа 1941 года. А из-под Москвы бывших ополченцев перебросили, как уже сказано, сразу же под Сталинград, где Шепилов был назначен начальником политотдела 24-й армии. Которая потом и стала 4-й Гвардейской, кстати, первой получив почетное наименование.

Это была особая армия. Прежде всего – очень большая. Под Будапештом, который она брала, в нее входило 7 корпусов. Командовал ею в тот момент генерал армии, то есть почти маршал.

Но что делал там профессор Шепилов, который, с храбростью или нет, все-таки никак не был профессиональным военным?

Здесь я полагаюсь на воспоминания близкого друга деда, генерала Василия Тюхтяева (которого тот с любовью именовал «моим бывшим армейским помощником по комсомолу»). Он объясняет: командующий и член Военного Совета друг другу фактически не подчинялись и не лезли в дела друг друга. То есть член Военного Совета не очень вмешивался в непосредственное боевое управление частями (если не возникало чрезвычайной ситуации), командующего не подменял. А командующий полагался на своего как бы заместителя в качестве… вот это важно… человека, ответственного за армию как единство множества людей. Комиссар? Политработник? Да, это прежде всего. Хотя не только.

А далее Тюхтяев говорит, что армия была необычной по двум причинам. Первая: за свою историю она поменяла восемь командующих. Уже известный нам генерал-лейтенант Кулик Г.И. (апрель – сентябрь 1943 г.); генерал-лейтенант Зыгин А.И. (сентябрь 1943 г.); генерал-лейтенант Галанин И.В. (сентябрь 1943 г. – январь 1944 г., февраль – ноябрь 1944 г.); генерал-майор Рыжов А.И. (январь – февраль 1944 г.); генерал-лейтенант Смирнов И.К. (февраль 1944 г.); генерал армии Захаров Г.Ф. (ноябрь 1944 г. – март 1945 г.); генерал-лейтенант Захватаев Н.Д. (март 1945 г. – до конца войны).

Членов же Военного Совета за все это время было только два: полковник, с августа 1943 г. – генерал-майор Гаврилов И.А. (апрель 1943 г. – август 1944 г.); и… Дмитрий Шепилов (август 1944 г. – до конца войны, который он встретил генерал-майором).

То есть командующие приходили и уходили, а Шепилов, для всех солдат и офицеров, оставался величиной постоянной. К нему и шли буквально по всем вопросам, кроме непосредственно военных. И не забудем репутацию человека, который волшебным образом «снял» ненавидимого всеми Кулика…

А теперь вторая особенность армии: ее, как и прародительницу, ополченскую дивизию, называли «профессорской». И далеко не только из-за звания Дмитрия Шепилова. А еще из-за того, что Шепилов там делал.

Московское ополчение состояло не только из сотрудников научных учреждений. Там были поэты и литераторы, и Шепилов потихоньку переместил их в редакцию армейской газеты (например, упомянутого Михаила Домогацких, впоследствии корреспондента «Правды» в Китае и Вьетнаме, автора множества книг). Еще Шепилов создал оркестр, из тех самых ополченцев-москвичей, включая даже кого-то из Большого театра. Этот оркестр потом играл на улицах освобожденной Вены… В общем, шаг за шагом Шепилов создавал в своей армии нечто вроде, скажем так, интеллектуальной, артистической ее сердцевины. Причем решения такие были как бы естественным для него ходом вещей, он делал то, что ему казалось наиболее логичным и необходимым.

Я не буду рассказывать обо всех операциях 4-й Гвардейской, ее история в принципе хорошо документирована, и она великолепна: Сталинград, Курск, Днепр, Ясско-Кишиневская, Будапештская операции… Нам здесь интереснее то, что произошло сразу после войны. Когда 40-летний профессор и генерал Шепилов оказался в роли пусть временного, но главы государства, и еще какого – Австрии. Не целиком, страна вообще-то была поделена на советскую, американскую и т. д. части, но Вена вся была нашей.

Здесь надо сказать, что очередной командующий, генерал Захватаев, возглавил армию в марте 1945-го уже не очень здоровым человеком, и улучшения не наступило. А кроме того, он был человеком чисто военным и даже в нормальном состоянии вряд ли мог бы делать то, что сумел Шепилов.

Тут было редкое совпадение города и его временного правителя, они как будто ждали друг друга.

Шепилова австрийцы называли «спасителем Вены». Не в физическом смысле, к сожалению, вот строчки из неопубликованной главы мемуаров: «Венская опера, выпотрошенная американскими бомбами». Наши Вену всерьез не обстреливали. Но восстанавливали. По воспоминаниям А.Ф.Королева, ветерана 4-й Гвардейской, именно Шепилов был инициатором немедленного, первоочередного восстановления Венской оперы и еще императорского дворца – Хофбурга; к концу оккупации Шепилов и прочие люди из 4-й Гвардейской уже слушали оперу в восстановленном зале, а в Хофбурге танцевали под музыку Штрауса. Шепилов пригласил выступать в Вену великих Ивана Козловского и Галину Уланову. Он же был инициатором того, чтобы к сентябрю освободили школы от советских частей, дали детям бумагу и карандаши.

В сентябре система управления страной изменилась, появился союзнический совет, но это уже было потом.

Австрийцы помнили поведение 4-й Гвардейской долго, кто-то помнит до сих пор. Освободителей приглашали, год за годом, дарили им сувениры, водили на вальс… Всех, кроме Шепилова. До 1957-го он был слишком занят. А после 1957-го у бывшего министра иностранных дел СССР до конца его дней не было загранпаспорта.

А вот у нас выстраивается и мостик к следующей главе, в которой речь пойдет о Шепилове-дипломате. Именно он проводил в жизнь выработанную не им, конечно, политику насчет будущей нейтральной Австрии. И тут возник вопрос: а кто ее возглавит? Одной из кандидатур был известный экономист, лидер социалистов Карл Реннер. С ним-то и работал Шепилов, чтобы помочь ему стать канцлером страны. Симпатия возникла уже при первой встрече. Почему? А Шепилов упомянул его книги, и не просто упомянул. Реннер удивился:

– Вы читали мои книги?

– Я ведь тоже экономист, профессор.

Собственно, тут и добавить нечего.

А сейчас – вовсе не мостик, а очередное чудо из тех, что случались в 1945 году.

Мы, наверное, все помним, что для наших ветеранов лучшими страницами жизни казалась именно война… нет, все-таки ее последние недели и месяцы. Но что же говорить об этой поразительной весне Шепилова – в расцвете сил, с новенькими генеральскими погонами, с советскими орденами во всю грудь (плюс одним американским орденом). И – весна в Вене, с ее оперой и Штраусом. А были ли в его жизни более волшебные моменты?

И вот вам – волшебство. По имени Франческа Галль, или Гааль.

Я понимаю, что никто уже не помнит Франческу Гааль. Может, кто-то не слышал даже о ее современнице, голосе британской Второй мировой Вере Линн (а она была жива в момент, когда писались эти строки, и ее диски в Лондоне вдруг вышли в верхушку чартов).

Но в 1945 году Франческу помнили, да попросту знали в лицо. «Петер», конечно, несравненный «Петер», и еще множество фильмов; ее прическу копировали, ее брови рисовали себе… Да, ее обожали и в СССР, и долго, когда в Германии из-за национальности ее фильмы давно перестали показывать.

Ходили легенды о том, что во время войны она скрывалась от фашистов в подвале дома у своих венгерских друзей. И о том, что советские танкисты, освобождавшие от немцев поселок Фельдвар под Будапештом (а это понятно чья армия), попытались устроить себе жилье в показавшемся им подходящим доме поблизости, но какая-то женщина сказала им: «Не позволю, я – Петер из фильма!» Конечно, легенда. Известно, впрочем, что ее действительно нашли, освободили, отправили в Москву в 1945 году, и ей там никоим образом не понравилось. Но до того…

До того – есть рассказ ветерана 4-й Гвардейской майора Плиева, который обнаружил, что пять женщин, «жен видных деятелей Австрии, Венгрии и Чехословакии», только что освобождены из концлагеря. Плиев позвонил, понятно, Шепилову, который немедленно выслал машину, а потом и сам занялся этим делом. Женщин переодели, откормили и отправили, действительно, в Москву.

Так лагерь или дом под Будапештом? И тут выходят мемуары Франчески Гааль, и она пишет, как благодарна красавцу майору и «высокообразованному генералу, хорошо знавшему кино и музыку», которые так много сделали для ее спасения.

Золотой клад от Насера

Cо следующими двумя главами – о Шепилове в роли министра иностранных дел СССР – у меня есть небольшая проблема. Они не совсем вписываются в логику построения книги. А логика такая есть; внимательный читатель, возможно, уже ощущает эти постоянно всплывающие лейтмотивы, выстраивающиеся в какую-то картину, ведущие к выводам по одной ключевой теме. Невнимательному же читателю мы все объясним в последних главах.

Дипломатическая деятельность Шепилова стоит как бы сбоку от намеченной мною магистральной линии повествования. Зато она удивительно интересна и эффектна; зато речь о вещах, почти совершенно неизвестных, поскольку именно их очень пытались после 1957 года скрыть; зато можно лишний раз провести и без того уже ясную мысль – что у Дмитрия Шепилова получалось практически все, за что он брался.

И наконец, для меня внешняя политика – куда более понятная сфера, чем наука или военное дело, я очень даже могу оценить здесь массу мелочей, постороннему взгляду незаметных.

Так что давайте махнем рукой на логику построения книги и почитаем, что делал Дмитрий Шепилов в качестве дипломата высшего ранга.

Что интересно, сам наш герой относился к своему внешнеполитическому опыту как-то странно. Не успел войти во вкус, поскольку был на этой должности всего 8 с лишним месяцев? Так или иначе, у меня есть очень любопытный, если не сказать – довольно странный документ. План ненаписанной главы его мемуаров.

Напомним, что мемуары стали для него чем-то вроде собора Святого Семейства в Барселоне – когда нескончаемый процесс строительства важнее результата. Так или иначе, осуществив идею написать книгу о приходе к власти Хрущева, Шепилов далее задумался о продолжении, о том, чтобы написать полноценные мемуары обо всей политической деятельности уже самого автора. Но остановился даже раньше, чем на полпути, на поездке в Китай в октябре 1954 года – министром же мой дед был назначен намного позже, 2 июня 1956 года.

Главы о внешней политике в архиве Шепилова нет. И нигде ее нет. Хотя есть набросок плана. Довольно загадочный, особенно в том, что касается значащихся там цифр (страницы существовавшей и утраченной рукописи?), но уж какой есть.

«“Лебединая песнь в дипломатии”, глава № 14, рукопись в 297 страниц.

Египет. Вывод войск из зоны канала.

1. Прием послов 57–58.

2. Душа к дипломатии не лежала.

3. Готовился к докладу на сессии 59.

4. Первое время совмещал МИД и идеологическую работу в “Правде”. Дела здесь явно не шли. Хр.: что есть Поспелов, что его нет.

5. Доклад на Сессии Верховного Совета.

6. Избрание меня снова секретарем. Я и был фактически. Вернулся в свою стихию.

7. Назначение Громыко (дать его характеристику, сравнить Литвинов-Чичерин – блестящие министры)».

Вот и все.

А далее в том же плане упоминается еще одна отсутствующая глава – «Пробуждение муз». И ведь как бы она пригодилась для наших следующих глав, но ничего не сделаешь.

Итак, «лебединая песнь»? «Душа к дипломатии не лежала»? Из этого наброска можно сделать вывод, что Шепилов не хотел быть министром и стремился вернуться на должность секретаря ЦК, функции которого в СССР формально никак не обозначались. Позже такая позиция называлась «секретарь по идеологии» (и на ней долгое время при Брежневе сидел Суслов, благодаря этому считаясь то третьим, то вторым в стране человеком). Так или иначе, при Шепилове в его секретарскую сферу влияния входила идеология, плюс наука, плюс – и особенно – культура и искусство. Не зря же в название главы вынесены именно «музы». Из наброска, приведенного выше, можно понять, что Шепилов как-то пытался совмещать это секретарство с работой в МИДе. И результатом был не очень доволен.

А раз так… и если мы в предыдущих главах не испугались поставить вопрос: а был ли Шепилов ученым (хотя считал себя прежде всего именно им) и был ли он в полном смысле слова военным, то почему не спросить: а был ли он хорошим, настоящим, успешным и т. д. дипломатом?

В том-то и дело, что был, да еще каким. Пусть и утверждает, что «душа к дипломатии не лежала».

Более того, он оставил после этих коротких 8 месяцев нечто, что в другой стране и в другие времена могли бы назвать «доктриной Шепилова». И мы попытаемся ее в следующей главе сформулировать.

Но начнем вот с чего: ничего неожиданного в его назначении руководить МИДом не было. В СССР и за рубежом были к этому событию заранее готовы, после того как главный редактор «Правды» был вдобавок избран в 1954 году главой комитета по международным делам Верховного Совета. Более того, да больше вроде и некого было назначать – если уж так требовалось избавиться от Вячеслава Молотова на этом посту.

Скажу сразу: я не буду разбирать вопрос о том, был ли Молотов хорошим министром иностранных дел. Вполне допускаю, что был, и получше Шепилова. По крайней мере, Шепилов называл созданный по сути Молотовым МИД «великолепно отлаженной машиной» и берег его в этом качестве трепетно. Но всем было понятно, что логика политических склок рано или поздно столкнет Хрущева и Молотова (последний был слишком крупной и уважаемой в народе фигурой). А насчет перемен, которые требовались в понимании внешней политики, мы еще поговорим.

Не буду говорить, прав ли был Хрущев, считая внешнюю политику Сталина (и Молотова) устаревшей. Ситуация вокруг границ СССР менялась кардинально и требовала новых подходов и решений – да, но это не факт, что Молотов не сумел бы перестроить вслед за этой реальностью нашу внешнеполитическую доктрину.

Но в любом случае, если уж надо было по тем или иным соображениям менять Молотова, то – вдобавок к тому, что мы знаем уже об образовании и способностях Шепилова, так же как о его биографии и репутации «человека нового поколения» в советском руководстве, – вот вам список стран, где он успел побывать (из одной из стандартных анкет). «На танке», то есть во время войны и в период оккупации, – перечисляются Румыния, Югославия, Венгрия, Австрия, Германия, Чехословакия, Польша.

После этого как член партийно-правительственных делегаций был в ГДР, Китае, Югославии.

Вопрос: сколько людей было в высшем советском руководстве в 1956 году (кроме Молотова), кто мог бы похвастаться таким списком?

Ну и, в той же анкете, упомянуты посещенные им затем, в качестве министра, Египет, Сирия, Ливан, Италия, Франция, Англия, США, Швеция, Дания, Польша, Чехословакия, ГДР, Греция.

И все в этой анкете понятно, кроме одной – и ключевой – страны, которая немного не на месте. Скоро к ней перейдем.

А пока отметим, что по трем «китайским» главам мемуаров заметно, что тут у нас пока высокопоставленный турист (и журналист, поскольку он ведь писал материалы об этой поездке в свою «Правду», что и стало основой главы). Хотя турист с очень острым взглядом и часто точными суждениями. До того была поездка в Берлин – об этом, собственно, неудавшаяся глава «В Германии», это насчет того, как Хрущев позвонил в «Правду» и сказал, что Шепилова включили в состав делегации в Германию 30 марта 1954 года, на партийный 4-й съезд СЕПГ. Без самого Хрущева, во главе с Микояном. Съезд – это всегда скучно, но там Шепилов познакомился со всеми тогдашними лидерами 24 братских партий; не пустяк для его будущей работы в МИДе.

А вот более поздняя поездка в Югославию – в принципе интересная история, как и все, что связано с идиотским скандалом, произошедшим между Сталиным и Иосипом Броз Тито. Вообще, если вкратце, то главные проблемы сталинской внешней послевоенной политики (далеко не всегда успешной) были именно в отношениях со «своими» – Китаем, Югославией… Сталинская дипломатия просто не была готова к тому, что возникала или намечалась ситуация, когда коммунисты или почти коммунисты возглавляли государства. Как к ним тогда относиться – как к бессловесным вассалам или чуть-чуть по-другому?

Помните, как Хрущев хотел «к чертовой матери» поменять сталинскую политику в отношениях с Мао? Это часть той же проблемы.

Так или иначе, Вячеслав Молотов по ряду причин считался «красной тряпкой» для югославов, этим Хрущев и воспользовался как поводом Молотова снять. Чтобы в дни визита Тито в Москву в июне 1956-го министр иностранных дел был уже другим. Но в той, предварявшей визит Тито поездке в Белград Шепилов все еще скорее ученик и наблюдатель, чем человек, самостоятельно принимающий решения (это – по его собственной оценке, мы с ним это обсуждали подробно).

И вот мы подходим к самому интересному. Список стран, где он побывал до назначения на пост министра, у Шепилова неполный. С одной стороны, понятно – зачем указывать одну страну два раза. Ну вот же она упоминается и в статье, стоящей на сайте МИДа: «Первой зарубежной поездкой в качестве министра иностранных дел для Д.Т.Шепилова стало ближневосточное турне в июне 1956 года». Начиная с Египта.

Но ведь в Египте он был дважды.

Сначала была поездка в июле 1955-го, в качестве главного редактора «Правды» и главы комиссии по иностранным делам Совета национальностей. Примерно как во многих других его поездках, он был приглашен на торжества – по поводу 3-й годовщины египетской революции.

Но в данном случае не «в составе», а один.

Потрясающая история.

Она задокументирована до мелочей, лежит в архиве моего деда, начиная со стандартной инструкции, выданной ему, видимо, в ЦК. Тут ничего особенного – визитеру предписывается познакомиться с Гамалем Абдель Насером и прочими лидерами, выяснить их позицию по всем вопросам, особенно по агрессивным блокам и по будущим отношениям с СССР. И еще «заявить, что советская общественность с большим вниманием и сочувствием относится к национальным устремлениям народов Азии и Африки в их борьбе за национальную независимость и прогресс». При условии их неучастия в антисоветских блоках Москва выражает им сочувствие и поддержку. Да, еще нужно было с Египтом обменяться корреспондентами главных газет, со стороны СССР – как раз «Правды». Вот и все, ничего выдающегося.

А кем был тогда Насер? 37-летним подполковником, главой только что созданного революционного правительства весьма сомнительной устойчивости. И только.

Начнем вот с чего: Насеру нужен был именно Шепилов, человек с его репутацией и статусом.

Из официального дневника зав. протокольным отделом Ф.Ф.Молочкова: временный поверенный в делах Н.А.Х.Кадри сообщил, что египетское правительство решило пригласить главного редактора «Правды» на День освобождения 23 июля 1955 года. Дальше смешно: «Посольство было бы признательно МИД СССР, если бы оно ему сообщило фамилию главного редактора “Правды” в случае, если приглашение будет принято».

Вообще-то речь идет о написании таковой, дипломат просто коряво выразился; в любом случае в Каире хорошо представляли, кого приглашали; но деталь все равно хорошая для иллюстрации того, что наши страны тогда знали друг о друге.

Почему нужен был именно Шепилов? «Аль-Ахбар» от 24 июля: «Сообщают, что главный редактор советской газеты считается одним из немногих советских специалистов в области международной политики. Он постоянно является кандидатом на замещение министра иностранных дел Молотова». Молотова же египтяне видеть не хотели, и мы скоро поймем почему.

И вот Шепилов в Каире – и трижды встречается с Насером, в разном составе, в том числе один на один (или почти так).

Запись первой беседы от 23 июля 1955 года: Насер начал с того, что коммунисты с первых же дней египетской революции 1952 года заняли враждебную позицию по отношению к его правительству, обвиняя его в прислужничестве западным интересам. Ответ – вынужденные репрессии против них. Отсюда и настороженность в отношении СССР.

Тов. Шепилов заявляет в ответ, что ему ничего не известно о существовании египетских коммунистов и их деятельности, и ему трудно судить, являются ли они действительно коммунистами. И далее «разъяснил точку зрения настоящих марксистов в вопросах национально-освободительного и революционного движения».

Насер в ответ: так же как и Неру (премьер-министр Индии), он считает, что не надо смешивать два совершенно различных вопроса – борьбу с коммунистами внутри страны и взаимоотношения с СССР.

Мой комментарий: вот она, важнейшая болезненная точка для тогдашней внешней политики СССР. Коммунисты в той или иной стране не победили, а победили – свергли колонизаторов – какие-то совсем другие люди. Что делать? Комментарий моего деда в нашем разговоре: да не знал у нас никто, что делать, не знали, как к этой проблеме подступиться, а раз так, то у низовых дипработников рефлекс был – на всякий случай ставить интересы коммунистов (или тех, кто себя таковыми называл) на первое место. В том числе в Египте.

Забегая вперед, то, что я называю «доктриной Шепилова», начиналось с реакции на этот, самый первый и главный вопрос Насера. А именно: Шепилов в ответ – среди прочего – говорит, что есть различные пути построения социалистического общества, что настоящие марксисты отвергают идею экспорта революции – и, главное, что СССР готов оказывать помощь Египту.

Это еще не доктрина, а только первая реакция человека, еще не очень хорошо понимающего, что говорить. Но реакция в целом ясная: будем помогать тому Египту, который есть, не дожидаясь победы в нем коммунизма.

После этого старта Насер заявляет, что до эвакуации английских войск из зоны Суэцкого канала, то есть до июня 1956 года, Египет не сможет пойти на тесное сотрудничество с СССР, ведь тогда Англия совместно с США могут вмешаться во внутренние дела Египта, свергнуть правительство, установить оккупационный режим.

Кстати – добавим от себя – английских войск было тогда числом до 80 тысяч. Не пустяк.

До их ухода Насер фактически сидит и боится. Вот заходит разговор о его визите в Москву, ответ – несвоевременно, опять же до ухода англичан. Но когда они уйдут, договариваться с СССР может уже быть поздно.

Далее совсем интересно: Насер обрисовывает положение его страны. США укрепляют Израиль, готовят окончательное отделение Судана от Египта.

До сей поры Египет закупал оружие на Западе. Обращались к США. Там поставлено условие, что оружие будет только при участии Египта в «средневосточной системе обороны» (очередной вариант НАТО) и если Каир даст американцам открыть на своей земле военные базы. Египет эти запросы отклонил и попытался закупать оружие в Европе. Но и там те же условия.

В результате египетское правительство обратилось – ранее – к СССР с просьбой о продаже «большого количества» оружия. Неофициальные переговоры начались в посольстве СССР в Каире, позже в Прагу должна выехать для новых переговоров египетская делегация. Насер говорит: важно, чтобы продажи не сопровождались какими-либо политическими требованиями со стороны СССР.

(Интересно, а были требования? Так или иначе, что-то в тех переговорах явно было не так. Несколькими строчками ниже мы к этому вернемся.)

И еще кое-что важно: секретность. В Англии, например, закуплено 40 танков «Центурион», прибыло только 10 (а деньги заплачены все). К середине августа поставки будут закончены, и если бы Каир начал разговор с СССР раньше, то поставки были бы прекращены. Более того, послы США и Англии уже предупредили, что если это произойдет, будет введено немедленное эмбарго. Поэтому Насеру нужны заверения в том, что отказа от Москвы не поступит и при последующих закупках у нее оружия.

Шепилов: сейчас и в будущем будем вести продажи без каких-либо политических условий.

Понятно, что такие вещи Шепилов не решал в одиночку. Но тогда интересно, а кто решал? И насколько твердым подобное решение было? Ниже мы скажем, что ничего на самом деле было не твердо, и очень многое в этой истории Шепилову приходилось делать в режиме импровизации.

Насер в ответ: Египет не сойдет с курса независимой внешней политики и не согласится участвовать в любых блоках с западными державами.

Далее Насер попросил сохранить в секрете даже сам факт его встречи с Шепиловым, особенно потому, что такой же встречи в эти дни добивается американский посол, а Насер ссылается на занятость. Шепилов: в советских газетах не будет сообщено об этой встрече.

Так ведь это не все; Насер говорит, что его доверенное лицо в Москве – секретарь посольства Мурад Галеб, он и будет связываться с Шепиловым и слать доклады, минуя египетское министерство иностранных дел, которое, «к великому сожалению, засорено агентурой иностранных держав».

Хорошо, что не добавил: и минуя МИД СССР. Хотя вообще-то дело еще и в этом.

Вот такой документ. Внизу значится: на беседе был первый секретарь В.П.Соболев и записывал. Он же переводил. Больше никого.

А вот запись беседы с министром национального руководства и госминистром по делам Судана Салахом Салемом, 24 июня 1955 года. На которой всплывает вот что: «Вопрос объединения Судана с Египтом является жизненно важным для египтян, над которыми постоянно висит угроза голода и массовой безработицы в сельском хозяйстве».

Почему, собственно? А все дело в «справедливом» распределении вод Нила, верховья которого – у Судана. Судан держит Египет за горло.

Американские и английские империалисты, гласит запись, путем подкупа и шантажа заставляют суданское правительство и вождей выступить с требованием отделения Судана от Египта. А тут еще суданские коммунисты…

Товарищ Шепилов Д.Т. в ответ говорит, что он совершенно не в курсе деятельности суданских коммунистов и поэтому не может высказать какого-либо мнения по затронутому Салехом Салемом вопросу.

А тот просвещает дальше. Что Египту сейчас надо не допустить удушения освободительного движения в Северной Африке, а то он окажется в полной изоляции. Речь о Тунисе, Алжире и Марокко. Из Египта, например, нелегально перебрасывается оружие для алжирских повстанцев (которые, добавим, вскоре после этого победят Францию и создадут независимое государство, но кто это мог знать в 1955 году?)…

Тов. Шепилов говорит, что СССР сочувственно относится к национально-освободительному движению.

Салах: настало время подкрепить материально симпатии в отношении народов Северной Африки.

Мой комментарий: уже лет через 10 эту беседу назвали бы типичной, будничной для дипломатии Москвы. Но для 1955 года это нечто, чему аналогов раньше не было. Мир только что был другим. И вдруг оказывается, что мало того что сам Египет еще не избавился от британских войск, но вдобавок уже готовит освобождение соседних стран и просит Москву поспособствовать, в том числе по той причине, что иначе его в одиночку сожрут. То есть Шепилову предлагают не просто Египет, ему говорят, что возможности открываются в громадном регионе.

Можно понять нашу прежнюю дипломатию, или, точнее, посольства, базовым рефлексом которых в таких ситуациях было быстро-быстро закрыть глаза и уши и потребовать инструкций от Москвы. А что могла сделать Москва, не понимая до конца, что происходит? Ждать советов от посольств?

И вот вам завершение беседы. Салах Салем: хотел бы сообщить горькую истину, а именно: советское посольство в Каире по каким-то причинам совершенно изолировалось, посол избегает устанавливать непосредственный контакт с египетскими руководителями.

Шепилов: если такой недостаток имеется, то он будет непременно исправлен.

Повторим: устанавливается канал связи фактически через головы обоих посольств и МИДов, до того как там будет наведен порядок.

У меня есть три романа про шпионку Амалию, работавшую в британской Малайе в сложную эпоху конца 20-х – начала 30-х годов, и решающую роль во всех сюжетах играет человек, очень похожий на писателя Сомерсета Моэма: политический агент высокого ранга, который требуется в случаях, если не срабатывают нормальные каналы межгосударственного общения. Таких людей в истории дипломатии или спецопераций было несколько, есть они и сейчас. Да, собственно, и в других моих романах такие персонажи в центре повествования. Но я и представить не мог, что мой дед тоже побывал в такой роли, да еще и в операции – как мы скоро выясним – громадных, глобальных масштабов.

От этого министра – прямым ходом к другому, военному министру генерал-майору Абдель Хакиму Амеру. Тот желает говорить с Шепиловым «как солдат с солдатом». И дальше рассказывает, что три года назад Египет обращался к «восточным странам» с просьбой продать оружие, но тогда «еще не был понятен характер нашей революции и намерения руководителей, и нам было отказано».

Ну вот, теперь мы знаем. Переговоры и правда ранее провалились. Египет решил начать их сначала, с другими собеседниками из Москвы. И нашел таковых.

Шепилов повторяет вопрос, который в более мягкой форме уже ставил Насеру: намерен ли Каир обращаться за оружием и дальше или ограничится той заявкой, которая уже передана? Ответ: и в дальнейшем потребуется самая широкая и постоянная помощь от СССР. И хотелось бы получить гарантии, что не будет отказано. Шепилов: Египет может и дальше рассчитывать на самую широкую помощь.

Конец документа, внизу – «на беседе был первый секретарь В.П.Соболев и записывал».

Вы же понимаете, что я не случайно во второй раз упоминаю эту скромную приписку.

Бог сохраняет все, интернет сохраняет кое-что. Вот результат поиска: «Первым моим резидентом и учителем был Викентий Павлович Соболев. Наша жизнь в разведке очень тесно переплелась. Дружили мы и семьями. К моменту нашего знакомства он уже несколько лет успешно проработал в Египте и снова собирался туда. В.П.Соболев был всесторонне подготовленным профессионалом-разведчиком… В Египте он, казалось, знает всех и вся. Если со своими соотечественниками Викентий Павлович сходился иногда довольно туго, то с египтянами и с арабами вообще у него мгновенно устанавливался контакт, возникала взаимная симпатия».

И еще абзац: «Проведя много лет в разных арабских странах, Викентий Павлович стал заместителем начальника разведки по району Ближнего Востока и Африке, и когда ему присвоили звание генерал-майора, мы шутили: “Викентий Павлович, вы единственный в мире генерал-майор со знанием арабского языка, не считая самих арабов!” После работы в Нью-Йорке со здоровьем у Викентия Павловича начались проблемы, и он рано, где-то сразу после своего пятидесятилетия, ушел, к нашему большому сожалению, на пенсию».

Это из книги «Разведка: лица и личности», написал ее Вадим Кирпиченко, Москва, «Гея» 1998 год. Автор – генерал-лейтенант в отставке, с 1974 по 1991 годы был заместителем и первым заместителем начальника внешней разведки КГБ СССР.

В общем, в Каире Шепилов работал в режиме спецоперации.

А встречи продолжаются. И снова он говорит с Насером. И снова о Судане (вы скоро поймете, к чему это вело). Насер напоминает, что, согласно англо-египетскому соглашению от 1953 года, будут выборы в законодательную ассамблею в Судане, она и решит судьбу страны. Насер считает, что отделение Судана от Египта заблокирует доступ последнего к африканским колониям, где только начинается национально-освободительное движение. Да и прочие страны, которые он перечисляет, еще никак не союзники Египту: Трансиордания – английская полуколония, Ливия – там военная база англичан и американцев…

И Шепилов отвечает (что сегодня, после истории с Крымом, звучит неожиданно актуально): стратегический аспект дела понятен; но в политическом есть немалые трудности. Советское правительство имеет основной принцип внешней политики – право наций на самоопределение. Важно поэтому установить, как суданский народ относится к объединению с Египтом. И вообще, не изучив глубоко суданского вопроса, трудно высказать какое-то определенное мнение.

Насер рассказывает про Ливию, тоже граничащую с Египтом. Египет начал оказывать скрытую поддержку ливийским патриотам. В Алжире (повторяет он) вспыхнуло восстание против французов, и Египет снабжает оружием это восстание. Здесь открыты лагеря для подготовки алжирцев. Франция пригрозила поэтому немедленно остановить поставки оружия Египту и отправить его в Израиль.

И, раз такое дело, то Насер предлагает подарок: организовать встречу надежного представителя бен Белы с представителем советского правительства! Полностью гарантирует секретность этой встречи. Или же Египет закупает оружие у СССР и переправляет в Алжир.

Ахмед бен Бела, напомним, стал потом отцом алжирской независимости… Так это ведь – потом.

Ответ Шепилова: вопрос новый и требует тщательного изучения. Он передаст все советскому руководству.

Насер – снова о том же: предлагает Москве не связываться по всем этим вопросам ни с кем, кроме него или начальника кабинета премьера Али Сабри (который сидит тут же, на беседе), а в Москве – упомянутого уже секретаря посольства Мурада Галеба. Госаппарат засорен агентами иностранных держав…

В итоге, правда, он посовещался и решил, что нецелесообразно скрывать сам факт встречи с Шепиловым. Короткое сообщение и совместное фото в газетах лучше все-таки дать.

Итак, Шепилов из этой поездки привез в Москву бомбу – или золотой клад, или то и другое одновременно.

Интересно, что миссия его могла быть там и отвергнута. В разговоре с поэтом Феликсом Чуевым Шепилов рассказывал, как потом доказывал Хрущеву, что помощь Египту будет в нашу пользу. Хотя бы потому, что Египет – перемычка между морями, которая может парализовать англичан, французов, кого угодно. Плюс доступ к Суэцкому каналу выводил наш флот к новым просторам.

Соболев помог с аргументами? Наверняка. Но Соболев остался в Каире.

Шепилов никогда не боялся брать ответственность на себя. Из той же беседы с Чуевым известно, что по итогам первой поездки в Египет он, не согласовывая, сам пригласил Насера в Москву. Но так или иначе, Хрущева он уговорил, решение о поставках оружия – то есть о начале большой игры на Ближнем Востоке и в Африке – было в итоге принято, при очень активной роли Шепилова. Кстати, это было еще и выгодное решение, от египтян получали хлопок, зерно… Вообще, никогда не надо верить не очень грамотным разговорам о том, что в советскую эпоху мы всех кормили даром. Далеко не даром.

Доктрина Шепилова?

Итак, после визита главного редактора «Правды» Шепилова в Каир и после его долгих разговоров с тогдашним почти другом – Хрущевым – игра на Ближнем Востоке началась. И через год в Каир приехал уже министр иностранных дел Дмитрий Шепилов.

Если бы до того он не побывал там же с первой, фактически секретной миссией, у него не получилось бы того дипломатического фейерверка, что в 1956-м.

А еще без той миссии он не приехал бы в Египет с уже сформулированной концепцией того, что и зачем Москве было делать в этой части света. Причем концепцией, выработанной уже при его полноценном участии.

Давайте на этот раз пройдемся не по записям бесед, а по арабской и международной прессе (в основном в шепиловском архиве присутствует французская), которая наблюдала за этим торжеством Москвы. По большей части оценивала то, что произошло в Каире, когда Шепилов уже отправился дальше, в Сирию и Ливан.

Дело в том, что через два дня после его отлета из Каира были следующие события: 25 июня Насера избрали президентом 99 % голосовавших египтян. И – в те же дни – был поднят египетский флаг над Порт-Саидом, откуда уже ушли англичане. То есть Египет национализировал Суэцкий канал. Отобрал его, фактически и неожиданно, у англичан.

Заметим, что в совместном коммюнике перед отлетом Шепилова в Дамаск было зафиксировано полное совпадение взглядов СССР и Египта, так же как и тот факт, что Насер приедет в августе в Москву. «Аль-Гумхурия» на первой полосе публикует заявление: «Советский народ желает народу Египта успеха в борьбе за мир, независимость и суверенитет».

«Дезьем анне» за 25.06.56: «Перефразируя Черчилля, секретарь Арабской лиги мог бы сказать, что если потребуется, то его братья по расе для достижения независимости заключили бы союз с дьяволом. “Дьявол” и появился на этой неделе в лице г-на Шепилова».

«Экспресс», 26.06.56: «На трибуне улыбался Шепилов, советский министр иностранных дел… СССР уже присутствует в здешнем небе, с учетом МиГов, недавно поставленных Египту, и на земле, в виде военных грузовиков, присутствовавших на здешнем военном параде…»

И тогда же, в дни парада и перед национализацией канала, взорвалась еще одна «бомба», заложенная Насером и Шепиловым год назад. Помните, мы цитировали озабоченные разговоры египетских лидеров насчет отделения от Египта Судана, который контролирует верховья Нила, то есть держит в руках судьбу всего сельского хозяйства страны, выживания миллионов египетских крестьян ниже по течению? Англичане, подстрекая Судан к самостоятельности, думали, что свяжут Египет по рукам и ногам. Какая там национализация твоего канала, если Нил в твоих руках и можно просто позвонить в Каир и продиктовать что угодно? Иначе не будет воды…

Так вот, не надо было радоваться.

«Пари-пресс», 29.06.56. Заголовок – «Бомба Шепилова». Стало известно сенсационное предложение Москвы, и у него даже было уже название – Асуан. Гигантская плотина на Ниле, которая не только будет давать электричество, но и регулировать сток воды.

«Фактор Судана» потерял значение.

Из того же издания: Даллес (Джон Фостер, госсекретарь США) считает, что Насер уже потерян для Запада. «Гигантская шахматная партия началась… Потерян ли Ближний Восток, как считает Даллес?.. Но экономическое проникновение СССР на Ближний Восток – уже факт».

«Вашингтон пост» считает, что посещение Шепиловым Каира обязывает западных союзников «придать своей политике новое направление».

Не то чтобы история с Асуаном не была известна и до того. Просто в дни визита Шепилова она стала свершившимся фактом.

Ну а до того – чего только не было. Накануне визита Шепилова в Каир, 21.05.1956, каирская «Аль-Ахрам» сообщает: западные круги просят Насера не принимать русского предложения. Но – Шепилов предложил Египту заем в размере, необходимом для осуществления проекта высотной плотины, по сниженному проценту, тогда как первое русское предложение ограничивалось предоставлением Египту 300 тысяч долларов. Некоторые круги опасаются, что принятие Насером этого предложения поведет к ликвидации влияния Запада и случится то же, что случилось после заключения сделки о советском оружии…

Минуточку, но Шепилов еще даже не министр иностранных дел, он будет назначен только 2 июня, а газета – от 21 мая? А неважно. Они знают, кто тут сыграл решающую роль.

Вот в тот же майский день, 21.05.1956 – «Аль-Гумхурия»: «Одной из целей пребывания в стране английского генерала Робертсона является ведение переговоров с египетским правительством по поводу предложения Англии участвовать в финансировании этого проекта (да-да, Асуана – спохватились. – Д.К.). С подобным предложением прибыл в Каир и директор Международного банка реконструкции и развития».

В этот, второй приезд министр Шепилов привез еще вот какое послание: Москва также пообещала содействие по части строительства металлургического комбината, вообще создания машиностроительной отрасли. И «акцентировала внимание» на важности разработки перспективного плана экономического развития Египта. Египтяне же попросили срочно прислать «двух экономистов-плановиков для оказания содействия». Кроме того, была высказана просьба к Шепилову как одному из авторов о высылке трех экземпляров учебника политэкономии на английском языке. Это я цитирую материал с сайта МИДа, где описывается все, что Шепилов сделал за эти свои 8 с лишним месяцев на Смоленской.

Итак, из Каира после отъезда Шепилова идут сенсационные сообщения, а сам он уже в Сирии и потом в Ливане. Предлагает помощь Ливану (экономическую и культурную), но уклоняется от серьезного разговора о Палестине, перебрасывает вопрос на ООН, и правильно делает – выводит проблему за скобки двусторонних отношений, так же как раньше вывел туда же проблему ближневосточных коммунистов.

Вообще-то возник серьезный спор. Ливанцы хотели как минимум упомянуть палестинскую проблему в коммюнике, Шепилов не хотел. Советская позиция по Палестине критиковалась в местных газетах гневно, напоминалось, что СССР в 1947 году голосовал за раздел Палестины и признал Израиль одним из первых. Шепилов в итоге уехал из Ливана без лишних церемоний и подписанных документов, и советская позиция от этого только укрепилась: умеют стоять на своем.

Далее было в общих чертах согласовано еще и советско-йеменское торговое соглашение, которое выводит СССР к берегам Красного моря: опять победа. И в той же поездке были встречи Шепилова с наследным принцем Марокко, бывшим секретарем Лиги арабских стран Аззамом и представителем Освободительной армии Туниса. Весь Ближний Восток, завороженный громадностью случившегося в Египте, оказался в сфере влияния скорее Москвы, чем бывших колонизаторов. А корни этого успеха – в тех полусекретных встречах с Насером…

Немножко о личном. Вы уже заметили, конечно, довольно своеобразные отношения моих деда и бабушки. Так вот, дед взял с собой в ближневосточную поездку не жену, а мою маму, то есть свою дочь. Это не то чтобы прецедент в международном протоколе – примерно в ту же эпоху президент Филиппин Элпидио Кирино, у которого жена погибла при японской бомбардировке, в протокольных мероприятиях заменил ее дочерью; мы с ней были соседями по дому в Маниле в 80-е и с нежным любопытством относились друг к другу. Она была очень похожа на мою маму, и звали ее так же.

Идея приехать к арабам с дочерью, продемонстрировать им не одного человека, а двух обаятельных, да попросту красивых людей, оказалась великолепна. Ливанский «Ориент» – 27.06.1956, 1 полоса – описывает Викторию Шепилову, московского архитектора, дочь «третьего человека в Москве»: она высокого роста, «немного скульптурна» (ну да, не худая), брюнетка. «Сколько ей может быть лет? 20, 22? Сверкающий смех оживляет ее лицо и придает громадный шарм, немного детский. И она смеется, все время смеется».

На обложке групповое фото, в центре мама с арабчонком моего тогдашнего возраста на руках (она тогда, как я знаю, говорила окружающим: «вот точно такой у меня сын»). На заднем плане дед с характерной счастливой заячьей щелью между передними зубами.

Он умел потрясающе улыбаться (всегда искренне) и вообще был очень фотогеничен.

Это был великий год для советской дипломатии. Москва сразу же стала всем интересна. По возвращении Шепилова в Москву было объявлено, что туда скоро приедут министр иностранных дел Йемена, премьер Индонезии (отец независимости – Сукарно, собственной персоной!) и шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви. Хрущева с Булганиным (формальным главой государства) стали приглашать и в Европу, начиная с Дании, Норвегии и Швеции. Ничего подобного во внешней политике СССР до того не было и близко.

И Хрущев тогда сказал на дипломатическом приеме тост, обращаясь как раз к арабским послам: старый мир закатывается, новый восходит. Порадуемся, друзья, и посмеемся.

Но смеяться было рано. Впереди была война. То есть Суэцкий кризис. Испытание на прочность для новой советской внешней политики. Которое она прошла с блеском.

Итак, сразу после отъезда Шепилова из Египта уверенный в себе Насер национализировал (26 июля) Суэцкий канал. Великобритания и Франция ввели против Египта санкции и начали военные приготовления.

Как и всякий кризис такого рода, Суэцкий бросал людей в дрожь буквально каждый день – все время происходило что-то новое. Я не буду переписывать вышедшие на эту тему книги и строки энциклопедий, скажу лишь коротко, что в этой истории есть один эпизод, к которому Дмитрий Шепилов имел прямое отношение – Суэцкая конференция в Лондоне. Эпизод предельно интересный. Она проходила 16–23 августа, Шепилов был там главой делегации.

Поразительно, но, изучая ту историю, видишь в очередной раз какие угодно аналогии с недавним «украинским» кризисом. Возникает даже впечатление, что мир с тех пор ничуть не изменился.

Во-первых, на каком ключевом принципе строилась позиция Москвы, изложенная в Лондоне Шепиловым в написанной им речи (он все свои речи всегда целиком писал сам)? Мы уже упомянули в предыдущей главе, что принцип права на самоопределение народов был Шепиловым обозначен как основной для советской внешней политики – идущий впереди всех прочих. Самоопределение означает, что народу виднее, в составе какой империи или государства ему состоять и кто им должен управлять.

Во-вторых же: ведь Крым… извините, Суэцкий канал – это еще и вопрос о том, кому должна принадлежать собственность, пусть и на поменявшей принадлежность территории, но такая, на которую прежние хозяева затратили определенные, и немалые, деньги. Как тут быть?

Из речи Шепилова на Лондонской конференции (и моих с ним разговоров) ответ получается такой: канал строился руками сотен тысяч египтян, вся зона вокруг него полита их потом и кровью. Поэтому канал принадлежит им.

Не то чтобы это было какой-то юридической новацией или «коммунистическим» принципом (грабь богатых, потому что собственность есть воровство). Ничего коммунистического. Достаточно посмотреть на то, как в тот же период проводилась земельная реформа, допустим, в Италии, где графские имения ограничили определенным количеством гектаров, а прочее отобрали.

Но основные споры на эту тему тогда разворачивались по мере освобождения народов от колониализма. Именно в этом будущем «третьем мире» (не капитализм и не социализм) вопрос правового статуса национализации был важен. Одно дело – чисто «итальянское» раскулачивание махарадж в тогдашней Индии (индийцы разбираются с индийцами, итальянцы с итальянцами). Другое – вопрос о том, можно ли отбирать собственность у бывших иностранных хозяев, все еще сильных и хорошо вооруженных, и что молодым народам за это будет.

И вот на Суэцкой конференции мы видим четкую позицию, фактически прецедент, со стороны немаловажной державы.

Или держава стала немаловажной в том числе и благодаря этой позиции, а не только победе во Второй мировой?

Теперь о технологиях, то есть об искусстве дипломатии. Суэцкая конференция – шедевр такого искусства. Конференции, то есть обмен мнениями, всегда ведут игры вокруг вопроса о том, на чьей стороне большинство и у кого моральная правота. В Лондоне же было вот что: созывали конференцию правительства Англии, Франции и США. Цель их была вполне ясно декларирована: заставить Египет пойти на «интернационализацию» канала, создать что-то вроде Панамы, маленькой отдельной страны-анклава внутри Египта, занятой обслуживанием ключевой международной транспортной артерии.

Эта тройка направила приглашение на разговор 24 государствам, включая СССР, – всем, кто (с точки зрения устроителей!) имел какой-то интерес в этой истории. То есть состав участников подбирался никак не Москвой (и не Египтом).

Первое, что сделала советская дипломатия, – приняла заявление советского правительства о том, что ни по участникам, ни по характеру или целям такая встреча не имеет полномочий принимать какие-то обязательные к исполнению решения, это вам не ООН. Обменяться мнениями – сколько угодно, нам есть что сказать. Найти решения, обеспечивающие свободу судоходства, – тем более. Но конференция может лишь предложить их, а не навязать.

Далее же, уже во вступительном слове Шепилова, начинается настоящий цирк. Он начинает разбирать поштучно приглашения на этот разговор: хорошо, что приглашена Эфиопия, под чьим флагом через канал проходит судов водоизмещением до 26 324 тонн в год, но как насчет – для примера – Югославии, у которой 180 380 тонн? Почему ее не позвали? И еще примеры, и еще. Получается, что в открытом и честном разговоре у Москвы есть все моральные преимущества, и она умеет это показать со всей отчетливостью.

То есть, с одной стороны, правила хотели диктовать те, кто созвал конференцию и подобрал нужным образом состав участников. С другой – как минимум СССР, страна, поддерживающая Египет (в том числе оружием), говорит, что правила диктовать тут не удастся.

Кстати, Египет участвовать в этой конференции отказался. Получилось так, что его фактически представлял там как раз Шепилов.

А дальше возникло два проекта решения конференции. Первый-то подали с самого начала США (план Даллеса), по нему, как уже сказано, Египет должен был согласиться на международное управление каналом. Второй же проект выдвинул Неру, то есть Индия, а поддержали его – из 27 участников – СССР, Индонезия и Цейлон. В нем признавалось, что суверенитет над каналом принадлежит Египту.

Что было делать в такой ситуации организаторам встречи? Из выступлений Шепилова (и других) видно, как те идут на процедурные забавы, попытки принять «план Даллеса» большинством, а прочих как бы проигнорировать. Но тут выяснилось, что меньшинство начало расти в размерах, оно перетянуло на свою сторону еще пару делегаций, потом еще одну… То есть как минимум выдать мнение организаторов за «решение всей конференции» оказалось невозможно.

Итог – то есть официальный итог всей конференции – в том, что итога нет. Единственное ее решение – что правительству Египта передадут полный стенографический отчет происходившего. Куда делся «план Даллеса»? А никуда; как бы испарился.

Победа. Опять победа.

Вы скажете: а какой смысл в этой победе, если в октябре того же года началась военная интервенция Великобритании, Франции и Израиля в Египет, то есть не хотите отдавать канал миром – мы можем его у вас забрать и войной?

А вопрос в том, за что боролись. Давайте посмотрим, что делает в Лондоне СССР, каких целей на самом деле добивается? Самая очевидная из них – СССР показывает, что если кого-то поддерживает (Египет), то это всерьез. Но в целом-то перед нами нечто куда больших масштабов. Москва четко обозначила свое место в новой, складывавшейся тогда на глазах изумленного мира международной системе. Сделала это примерно так: страны, освобождающиеся от колониализма – естественные потенциальные союзники СССР. Строить коммунизм им для этого необязательно.

Вот это и есть то, что я называю «доктриной Шепилова».

В самом деле, как выглядела ситуация в 1945 году? В ООН было 51 государство. Стран в мире имелось ненамного больше. И мировая политика сводилась к выяснению отношений между находившимися тогда еще в союзе великими державами. Прочие были чьими-то колониями.

А сегодня в мире, если считать непризнанные государства, стран вчетверо больше, практически 200. Начала же создаваться та ситуация как раз в середине 50-х. Семья государств стала прирастать буквально с каждым годом.

СССР тогда только-только приступил к формированию «пояса безопасности» вокруг своих границ в виде стран, полностью или почти полностью принимающих коммунистическую доктрину. Причем идеологически тут были нюансы: скажем, Китай как «страну социализма» в Москве начали воспринимать не сразу (так до конца и не восприняли), восточноевропейцы поначалу были «народными демократиями»… а когда в таковых возникали какие-то отклонения от московского стандарта, то вот вам история со ссорой Сталина с Югославией.

Конечно, вербовать себе союзников было необходимо, раз уж Запад с конца 40-х провозгласил холодную войну (и готовил планы ядерного уничтожения СССР). Но союзник – это что? Клон СССР, буквально во всем?

И тут появляется независимая Индия, Индонезия, вот Египет… Единичные случаи? Как к ним относиться? А вот вспомните начало разговора Шепилова с Насером, насчет египетских коммунистов. Между прочим, коммунистов этих Насер сажал в тюрьму, и это в лучшем случае. И тем не менее…

Конечно, к тому моменту уже состоялась Бандунгская конференция (апрель 1955 года), где 29 стран Азии и Африки выработали позицию, которой им хватило на несколько десятилетий. Фактически – о нейтралитете в набиравшем силу противостоянии между Западом и Востоком, капитализмом и социализмом; так родился «третий мир». Но ведь это произошло буквально за несколько недель до первого приезда Шепилова в Каир! С какой же скоростью надо было реагировать на новую реальность… А он так и реагировал, буквально на ходу.

Доктрина, согласно которой развивающийся мир – а не только «соцлагерь» – естественный союзник СССР, стратегически поддерживала и материально кормила нашу страну десятилетиями; в этот «третий мир» переместилось соперничество, «перетягивание каната» между Москвой и Вашингтоном.

И самое занятное, что доктрина работает до сих пор. Уже и «соцлагеря» нет, не выдержал испытания временем, а вот эти 200 стран за минусом примерно тридцати, которые «Запад», – они источник нашей силы. Что проявилось и в дни «украинского кризиса», и еще проявится, будьте уверены.

Но тут пора начинать делать оговорки – насчет авторства доктрины. Дело в том, что дипломатия – не дело одиночек, и сегодня на Смоленской вам это объяснят самым суровым образом. Там не любят «звезд», там работают по методу пешечного гамбита – неуклонное движение множества фигур к цели. И попробуй поспорь, если речь, возможно, о лучшей внешнеполитической службе мира…

Никакой человек, даже в уникальном положении Шепилова в 1955 году (фаворит Хрущева), не смог бы один придумать по сути новую политику. В таких ситуациях участвуют десятки людей высочайшей квалификации – разведка, аналитики, дипломаты, военные, высшее руководство. И, повторим, не исключаю, что и Молотов совершил бы этот переход к новой политике так же уверенно.

Такова же ситуация и в других странах, однако доктрины чьим-то одним именем там все-таки называют, воспринимая это имя скорее как символ, чем как единоличное авторское право.

Что забавно, умные люди увидели Шепилова если не как автора новой доктрины, то как символа таковой – в момент его назначения на пост министра. Ну или через шесть дней после его назначения: речь о материале во французском журнале «Экспресс» от 8 июня, где повествуется, как Молотов «появился на дипломатическом приеме в сопровождении мужчины с головой льва и фигурой боксера-тяжеловеса.

– Посмотрите, – сказал Молотов, – какому молодому и энергичному человеку мы доверили внешнюю политику СССР!»

Там, в конце материала, содержится очень сильное замечание – почему эту внешнюю политику не доверили, например, Андрею Громыко, заму Молотова: дело, считает «Экспресс», не только в близости того или другого к Хрущеву. А в том, что Громыко – по складу мысли человек Запада, т. е. в основном занят отношениями с Америкой. Шепилов же – «афро-азиат». Его фигура означает, что Кремль делает акцент на мирное завоевание недоразвитых государств. (Да-да, это благодаря той самой, первой поездке в Каир, которую в итоге кое-кто очень даже заметил, как ни пытались ее засекретить.)

Афро-азиат. А ведь как точно. Хотя Громыко, конечно же, унаследовал «доктрину Шепилова» и проводил ее в жизнь наряду с хорошо знакомыми ему «отношениями с Америкой»…

И вдобавок – о личном: почему я сам стал востоковедом (китаистом, в 1972 году, когда с Китаем была чуть не война)? В том числе и потому, что мой умный дед сказал мне: вот это лучший выбор, там будущее.

Повторим: дело было в 1972 году. О том, что с начала 2000-х годов мир вступит в «век Азии», тогда никто и представить не мог. Но вступил, мы в этом веке, в этом предсказанном Шепиловым будущем сегодня живем.

Однако давайте посмотрим на другие публикации того момента, с оценками стиля поведения нового министра. Это очень интересная тема. Люди пытались определить, что такое «послесталинский» стиль нового (тогда) руководства СССР. И вот что получалось – опять же из «Экспресса»: «Этот молодой и энергичный человек (1 метр 85 сантиметров, 100 килограммов, 51 год) – Дмитрий Шепилов. Молотов… казался непроницаемым… Шепилов выглядит открытым и уверенным в себе… Вместо въедливости и сибирского холода Молотова Шепилов будет пускать в дело свое чувство юмора, свои литературные таланты и свою соблазняющую личность».

Заметим точность оценки: личность «соблазняющая», но при этом – «уверенная в себе». Вот, еще в июле 1955-го, московский корреспондент «Нью-Йорк геральд трибьюн» Стюарт Олсоп пишет: «В Вашингтоне и Лондоне считают редактора и издателя газеты “Правда” Димитрия Т. Шепилова наиболее вероятным преемником советского министра иностранных дел Молотова… Г-н Шепилов выглядит и говорит как преуспевающий человек. Это высокий красивый мужчина средних лет с усталым лицом, густыми седыми волосами и авторитетной манерой разговора… Г-н Шепилов говорил так, как если бы он был действительно убежден в том, что восточноевропейские страны приняли коммунизм по своей доброй воле. На протяжении всей беседы я испытывал едва уловимое чувство, будто мои слова – это глас вопиющего в пустыне…»

И вывод: «Этому корреспонденту беседа, во всяком случае, ясно показала одно – какие бы изменения ни произошли в советской политике, это ни в коем случае не является коренной переменой или переменой доктрины» (в данном случае – не дипломатической, а коммунистической в целом).

Или «Монд», 4 июня 1956 года: «Кроме посвященных, никто еще два года назад не знал имени человека, который только что с молниеносной скоростью ворвался в высшие эшелоны советской иерархии… Всем, кто общался с ним, Шепилов кажется несгибаемым коммунистом и абсолютно убежденным в близкой победе этой доктрины. Он был одним из главных критиков слишком уступчивой политики Маленкова и будет продолжать тенденции Молотова… Шепилов – один из главных архитекторов отношений Москвы с арабским миром. И поэтому мы видим здесь удачный выбор, чтобы возглавить советскую дипломатию».

Заметим этот сложно обозначаемый баланс: «Время чистого и простого “нет”, которое было политической линией Востока, прошло, и это хорошо». Но новый министр – «убежденный и уверенный в себе»… и еще какой?

А давайте сразу о главном. Как завершился Суэцкий кризис? Как уже сказано, была война. Настоящая, большая, с сотнями подбитых танков, с большими жертвами. Имел место сговор Англии и Франции с Израилем, чтобы Израиль начал войну первым, а «большие дяди» как бы решили, что надо, раз такое дело, помочь обезопасить судоходство по каналу. Египет воевал не очень успешно, но благодаря советскому оружию все-таки воевал, держался. А Москва тем временем начала действовать.

С Хрущевым у Шепилова по внешней политике к тому моменту уже возникли трения (о них еще поговорим), поспорили они и в этот момент: как воздействовать на агрессоров? Шепилов был против типично хрущевского стиля – грозить, но это не значит, что он грозить не любил. Любил и умел, только по-своему и очень осторожно. Он… поднял послов Англии и Франции с постели. И принял их в МИДе ночью, произнеся слова: вы что, хотите, чтобы началась действительно большая война?

И это подействовало. Хотя в той бумаге, которую послы получили, ничего страшного и даже нового не значилось, эффект был вот именно от ночного вызова. Впрочем… ничего страшного? Шепилов отправил аналогичного содержания телеграмму председателю Совета Безопасности ООН Джелалу Абдоху, где предлагалось принять резолюцию, в которой Великобритании, Франции и Израилю надлежало в течение 12 часов прекратить военные действия и в трехдневный срок вывести вторгшиеся войска с территории Египта.

Дело было не в самих (очевидных) предложениях Москвы, а вот в этих беспрецедентных 12 часах и трех днях – таких сроков никто и никому еще не ставил. Опять психологическое давление.

И они прекратили огонь.

Дело было не только в том, что Москва «ударила ядерным кулаком по столу». Ударить-то ударила, но все было гораздо тоньше. Шел, напомню еще раз, 1956 год. США тогда только примеряли на себя роль сверхдержавы, а до них такой сверхдержавой была Великобритания. И американцы все еще добивали смещенного ими лидера, шпыняли где могли. Так возник немыслимый уже через десять лет негласный альянс Москвы и Вашингтона против Лондона. США прекратили оказание англичанам помощи вплоть до полного вывода их войск с египетской территории. 2 ноября 1956 года чрезвычайная сессия Генеральной ассамблеи ООН (где выступал Шепилов) потребовала прекратить военные действия, вывести с территории Египта войска всех трех государств и открыть Суэцкий канал…

После чего упали два правительства. Британское – сразу, французская Четвертая республика продержалась до 1958 года, а потом сломалась как система, дальше было конституционное переустройство и приход президента де Голля.

Москва показала, что может не только завоевывать целые регионы и стоять за своих друзей в беде, но и играть в высшей лиге и вызывать землетрясения в большой политике. Добиться такого результата за год с лишним – да были ли вообще такие примеры во внешней политике СССР после Шепилова?

Наш разговор выходит на тему степени твердости, тему силы мягкого убеждения, мы ведем речь о правильном соотношении этих двух качеств в дипломатии. За выступление на Суэцкой конференции Шепилова французская печать сравнила с Брианом, а тот, среди прочего, был потрясающий оратор. За его речами в ООН (Шепилова, а не Бриана) следили, как за театральной премьерой. Так же относились к нему и в Москве. На фотографиях он мелькал – на визитах – в белом костюме или, вечером, в черном, с бабочкой. Еще был знаменит тем, что из какой-то столицы вывез потрясающие парижские мужские духи – «Табак рокен» (по его словам, то была смесь запахов лошадиной кожи, сигар и хорошеньких женщин; как только я впервые выбрался за границу, получил от него твердый заказ – найти и привезти, но… в тому времени выпуск «Табак рокена» был прекращен). Дед неоднократно вспоминал, как за ним – за шлейфом от этих духов – как бы незаметно следовали по коридорам МИДа всякие люди обоего пола.

Да, а еще он курил в своем кабинете в МИДе сигары. Кто-то привозил. Наверное, единственный наш министр иностранных дел, кто мог этим похвастаться.

И он на полную силу включал обаяние там, где это в дипломатии было уместно.

А вот еще один из эпизодов его деятельности в МИДе. Япония и… Курилы. Да-да, то был Шепилов, ведь это случилось в 1956 году, он вел переговоры с министром иностранных дел Мамору Сигемицу, а затем, уже на высшем уровне, нынешние четыре «спорных» острова решили поделить пополам, вернув японцам Шикотан и Хабомаи. Более того, мы и сейчас предлагаем время от времени это сделать, поскольку тогда такая передача была ратифицирована Верховным Советом (то есть мы и сегодня обязаны исполнять это решение), и только отказ Японии исполнять договоренности в целом снял этот вопрос.

А поскольку Курилы вдруг стали очень актуальными в начале 90-х, у меня с дедом были на эту тему довольно оживленные беседы. И главное, что я из них запомнил – что «обстановка тогда была в корне другая». И заключалась она в том, что СССР в 1956 году был сильной державой, победителем в войне, и мог себе позволить щедрость и великодушие. А чем была Япония, еще даже не приступавшая к своему «экономическому чуду», можно даже не говорить.

Шепилов тогда спросил у маршала Малиновского (он командовал операциями на «японском» направлении), что за острова и в чем суть проблемы. Оказалось, что их взяли в качестве плацдарма для последующего десанта на Хоккайдо; предполагалось, что в Японии тоже будет зона советской оккупации. Но Америка, взорвавшая к концу войны свои атомные бомбы, да еще как раз над Японией, решила, что и сама справится. Оккупация отпала, а острова остались. И Москва, большая, щедрая и сильная, предложила просто решить вопрос по принципу «пополам», Япония была счастлива, пока за дело не взялись те же американцы…

Вот это «большая и сильная» очень важно. Тогда у советской дипломатии еще не могло быть комплекса неполноценности, в том числе насчет богатства и бедности. Разрыва между Востоком и Западом, такого мощного, как в 70-е, еще не было.

Да, кстати, в отвергнутой автором главе «В Германии» описываются его впечатления от поездки по Западному Берлину в 1954 году. Восточный Берлин строился и расчищался, а Западный – тут стояли дома с «раскроенными черепами, выпотрошенными внутренностями». Хотя автор отмечает, что уже шла кампания по превращению Западного Берлина в витрину свободного мира. И в нижних этажах разрушенных домов появлялись «слепящие своей роскошью увеселительные заведения»… Контраст между востоком и западом Германии был, но по принципу «ровно наоборот».

Или история с событиями 1956 года в Венгрии, которые, кстати, разворачивались примерно в одно время с Суэцким кризисом. Здесь, по моим разговорам с дедом, возникла такая ситуация: от решений по поводу того, что делать с Венгрией, его аккуратно отодвинули, их принимали Хрущев, Жуков и никому тогда не известный, но поразивший всех своим хладнокровием и точностью оценок посол в Будапеште Юрий Андропов. Да, логика тут была, надо было довести суэцкую историю до конца, а кому же ее доводить, как не Шепилову… Разорваться пополам же ему было бы якобы трудно.

Но был эпизод, когда на «суэцкой» сессии ООН в конце ноября 1956-го кто-то в кулуарах начал упрекать Шепилова в чем-то, связанном с подавлением венгерского мятежа. А он только пожал плечами и ответил, причем с очаровательной улыбкой (дед тогда ее старательно мне изобразил): это вы мне будете что-то рассказывать про Будапешт? Да я его освобождал.

Что было всего лишь фактом, 4-я Гвардейская шла в 1945-м по маршруту Будапешт – Вена… Причем бои за Венгрию были тяжелыми.

Здесь подвести итоги можно, наверное, словами уже не раз цитировавшегося академика Абалкина, который очень высоко оценивает Шепилова на должности министра, особенно его «умение расположить к себе и проявить, когда нужно, твердость – но без злобы, давления, насилия, а опираясь на мудрость, логику, аргументированность».

Как и почему убрали Шепилова с должности министра? История известная. Столкнулись два стиля ведения внешней политики. Хрущев послал Шепилову, третий месяц как бывшему министром, телеграмму в Лондон: в последний день Суэцкой конференции дать по мордам империалистам. То есть – в гневной речи показать всем известную кузькину мать. А Шепилов отказался, потому что хотел не только побеждать, но делать это так, чтобы потом можно было вежливо общаться. Ну, то есть сообщил в Москву, что не было такой процедурной возможности, но добавил: да и зачем побеждать после победы?

«А вы опасный человек, – сказал ему Хрущев. – Вы хотите проводить свою собственную внешнюю политику?»

Тогда это звучало как шутка. А потом оказалось, что никаких шуток. Дипломатия Шепилова, как мы уже говорили, невиданно интенсифицировала контакты СССР с внешним миром. И Хрущев, полностью неожиданно для всех, захотел стать великим и грозным дипломатом. Сам. Один. Видимо, и Шепилов, и многие другие поначалу просто не могли в это поверить.

Возвращаясь к фильму «И примкнувший к ним Шепилов», я не могу сказать, в самом ли деле Хрущев ударил Шепилова по лицу журналом с заголовком «Министр – джентльмен» или это очередной эпизод «шепиловской легенды». И после какой шепиловской победы это было и где. Мне интереснее другое: поражения Хрущева в ситуациях, где Шепилов побеждал. Хотя вроде бы вели они себя похоже.

Мы с вами уже говорили о том, какой катастрофой стал Карибский кризис. Но давайте посмотрим еще раз на кризис Суэцкий. А ведь тут масса общего, у обоих аналогичная исходная точка – есть слабый союзник, который получает от Москвы какие-то гарантии поддержки, и потом…

И потом, в случае с Карибским кризисом, этот союзник получил от Москвы нечто иное, страшный удар – его оставили почти что на съедение Америке, чего с Насером отнюдь не произошло.

Да и общий счет двух кризисов резко отличается. Карибский – в лучшем случае ничья, Суэцкий – грандиозный глобальный выигрыш, все смотрят на Москву и говорят уважительно: «у-у-у»… В чем разница подходов? В стиле? В благосклонной самоуверенности Шепилова и комплексах Хрущева? В том, что мир между 1956 и 1962 годом изменился и надо было это учитывать? Много тут ответов…

Дело не в том, что еще в 1954 году Хрущев, как злорадно отмечает Шепилов в мемуарах, мог трижды споткнуться на словах «Нью-Йорк геральд трибьюн» или что фамилию президента США выговаривал исключительно как «Эньзеньхаур». И даже не в хрущевских импровизациях на международные темы, но для внутреннего употребления: «Вот посмотрите на Аденауэра. Если ему штаны снять, то сзади видно, что Германия на две части разделена, а если спереди смотреть, то понятно, что Западная Германия никогда не поднимется». Год рождения тогдашнего германского канцлера – 1876-й…

А дело, возможно, в том, что личность, стиль поведения в международных делах много значат. Хрущев во многом имитировал стиль Шепилова, но личности были разные, отсюда и результат.

Теперь насчет того, кого и почему сделали преемником Шепилова на Смоленской. Андрей Громыко, конечно, был очень умным и опытным человеком, и не только в международной дипломатии. Вот идет тот самый пленум – да, июнь 1957 года. Выступает Громыко. И он не очень-то пытается громить «антипартийную группировку» – дипломат же. Он вместо этого начинает говорить о чем-то совершенно отвлеченном, о внешней политике в целом и вообще. И о том, что это – политика Никиты Хрущева, а вовсе не Андрея Громыко, что заслуги Никиты Сергеевича на дипломатическом поприще состоят в том-то и этом… Список заслуг растет, члены ЦК слушают. Прорыв на Ближний Восток, выигранный Суэцкий кризис – это Хрущев. А что Шепилов? Да не было никакого Шепилова…

Вспомним эти несколько загадочные строчки плана «дипломатической» главы шепиловских мемуаров. Пункт 7-й плана – «Назначение Громыко (дать его характеристику, сравнить Литвинов – Чичерин – блестящие министры)». Это о чем? О том, что Шепилов считал, что дипломат (и не только дипломат) должен быть блестящим (заметим эту его особенность, пригодится нам в следующих главах). И поэтому предложил, когда Хрущев возвращал его на формально более высокую должность секретаря ЦК, себе совсем другого преемника в МИДе.

Вопрос Шепилову, кого он рекомендует на свое место, хотя бы для проформы нельзя было не задать. Ответ же был таков: у меня два зама, один, Василий Кузнецов, – гений, виртуоз, может все. (Кстати, примерно так же – точнее, «дипломатом-чародеем» – звал Кузнецова его британский коллега лорд Карадон и прочие.) Другой, Андрей Громыко, продолжал Шепилов, – не виртуоз, но если ему что-то поручить, то он разобьется, а сделает, причем в точности по инструкции.

После чего судьба Кузнецова была, конечно, решена. И судьба Громыко – в другом смысле – тоже.

Но вот пришел Карибский кризис и здорово отомстил Хрущеву за вполне очевидный для него выбор министра. Потому что спасать ситуацию был послан именно Кузнецов – пришлось.

Вы думаете, что кризис был решен в конце октября телефонными переговорами и благодаря обмену письмами Хрущева и Кеннеди? Это вы прочитаете где угодно. Гораздо сложнее найти факты о том, что эти письма лишь отодвинули непосредственную угрозу обмена ядерными ударами в любой момент. Но не уничтожили ее совсем.

Обратите внимание, в письмах говорилось: стороны согласны начать переговоры. А теперь давайте представим себе, что было бы, если бы эти переговоры сорвались – как это с ними, собственно, несколько раз и происходило.

Это к вопросу о том, что мы знаем даже о нашей недавней истории. Многие ли представляют, что переговоры тянулись на американской территории до января следующего, 1963 года, и только после января кризис был и правда закончен?

Простой вопрос: почему же на переговоры в США в 1962 году не поехал сам министр, то есть Громыко, ведь дело было никак не пустяковым – жизнь и смерть человечества. Оказывается, к тому моменту как Громыко, так и российский представитель в ООН Валериан Зорин успели публично заявить, что никакого советского ядерного оружия на Кубе нет.

Всем было понятно, что они выполняли инструкцию своего лидера, но в дипломатии в таких случаях оказавшиеся в деликатном положении персонажи скромно выдерживают паузу и в переговорах не очень-то участвуют. (А Зорина, кстати, как раз в январе из ООН и вовсе поэтому отозвали.) И спасать мир пришлось Кузнецову – первому заму Громыко…

Кузнецов был не из тех дипломатов, что стали бы потом напоминать лишний раз о тех двух с половиной месяцах переговоров в Америке, – как при Хрущеве, так и при Леониде Брежневе люди очень хорошо понимали, что лучше «не высовываться». Шепилов, наверное, был чуть ли не последний «высовывающийся» политик той эпохи, хотя его политический антипод Шелепин тоже был близок к этой роли.

Что касается «чародея» Василия Кузнецова, то его переговоры вообще, возможно, стали бы забытой страницей истории, если бы не вышедшие в 2008 году мемуары его тогдашнего помощника (и моего хорошего знакомого), российского дипломата Бориса Поклада («Во власти дипломатии»). Поклад был одним из тех троих, что сопровождали Кузнецова в поездке. И вот что в этой книге говорится. Прилетев в США 28 октября, делегация открыла американские газеты и узнала из них, что Штаты отклоняют советские предложения и что вторжение на Кубу – дело нескольких дней.

Да-да, вот так. И в тот же день появилось заявление Фиделя Кастро с пятью требованиями к Кеннеди. Без выполнения (или смягчения) которых никаких советско-американских договоренностей бы не удалось достичь и воплотить.

Зачем он это сделал? А это Кастро так отреагировал на то, что Хрущев принял решение о вывозе только что завезенных на Кубу ядерных боеголовок, не посоветовавшись с самим Кастро – не до того было.

Кажется, половина объема переговоров Кузнецова в Нью-Йорке касалась уже оговоренных вроде бы в письмах двух лидеров американских гарантий безопасности Кубы. Администрация Кеннеди вовсе не спешила подтверждать уже вроде бы данные обязательства.

Борис Поклад в своих мемуарах вспоминает, что впервые после аэропорта вышел на воздух (на нынешний нью-йоркский «Уголок Сахарова – Боннер» возле миссии Москвы при ООН) только через неделю после прилета. Кузнецов из миссии выходил, но не для прогулок. Он вел непрерывные беседы с американскими дипломатами Макклоем и Стивенсоном, генсеком ООН У Таном и другими. Параллельно в Вашингтоне советский посол Анатолий Добрынин поддерживал контакт с Робертом Кеннеди, а в Гаване один из высших советских лидеров Анастас Микоян успокаивал Кастро.

Говорить с американцами никогда не было и не будет легко. Например, в какой-то момент они попытались исключить из перечня упоминаемых в будущем итоговом документе одно из двух писем Хрущева, от 27 октября.

А раз письма как бы не было, то США как бы никогда не давали согласия на перечисленные там предложения.

Но ведь давали, и эти предложения как раз и составляли суть разрешения конфликта – СССР выводит ядерное оружие с Кубы, США (позже) – из Турции, Куба получает гарантии безопасности. Кеннеди ответил: «Согласен на ваши предложения», но если про то самое письмо Хрущева не упоминать, то на что именно он согласен?

Это означало, что в момент, когда советские транспорты уже везли ракеты и боеголовки домой, США попытались отказаться от того, на что уже вроде бы пошли в момент якобы завершения кризиса.

В итоге кризис, уже в январе, разрешился, Кузнецов по сути второй раз достиг компромисса, якобы уже обеспеченного 27 октября. Ракеты США из Турции убрали. Похоже, что больше всего выиграла от «миссии Кузнецова» Куба – блокада острова Америкой была снята еще 21 ноября.

Василий Кузнецов из МИДа переместился в 1977 году на пост первого заместителя Леонида Брежнева в Верховном Совете СССР. То есть стал как бы вице-главой государства. Он по большей части был известен публике как тот человек, который вручал в Кремле высокие награды в немалых количествах.

И это не все. Кузнецов после этого… трижды оказывался главой советского государства – с приставкой «и.о.». Между смертью Брежнева и избранием на пост в Верховном Совете Андропова, потом между Андроповым и Черненко, Черненко и Громыко. Вроде бы какая блестящая карьера… Выше постов ведь и не бывает.

Ну и две мелочи. В октябре 1956-го, после поездки в ООН, где он говорил о Суэце и Венгрии, Шепилов на обратном пути заехал на пару дней в Париж, сообщив местным журналистам, что сделал это, «пока не имея определенных планов». Хотя планы были. И вот занятная французская фотография тех дней, плохого качества – Шепилов пожимает руку какому-то человеку с большим носом. Оказывается, его подловили журналисты на «частной» (чуть ли не секретной) встрече с не занимавшим тогда никаких крупных должностей генералом де Голлем. И по снимку видно, что они с генералом, который всегда был на голову выше всех, даже охранников… одного роста, да Шепилов за счет волны начинающих седеть волос даже выше.

До прихода де Голля к власти в качестве самого знаменитого президента Франции оставалось еще два с половиной года. Интересно, о чем они с Шепиловым говорили – намечался для СССР «Насер номер два» или так, просто пообщались?

И еще. Когда бывшего министра иностранных дел СССР выбрасывали из квартиры, то изъяли сервиз Насера. Знать бы, кому и зачем он понадобился?

Герцог де Гиз

Министр иностранных дел, который мог спеть от начала до конца не меньше полутора десятков опер… Некоторые проверяли (кажется, дирижер Большого театра Самосуд), называли наугад оперу из привычного репертуара тех лет, и он пел. За оркестр и солистов. И не ошибался.

Бывает так, знаете ли, хотя редко: если уж природа одаривает человека, то меры не знает.

Вернемся к этому страшному периоду в жизни Дмитрия Шепилова, когда у него шаг за шагом отнимали все, что ему было дорого, да, в общем, и медленно убивали, затянув ту историю с операцией до невозможности. Как он выжил? Ответ есть, цитируется в книге воспоминаний о нем: он в какой-то момент понял, что «существуют непреходящие ценности, которые отнять у меня никто не может. Это солнце, трава, птицы, Чайковский и Рахманинов, Лев Толстой и Есенин, возможность еще хоть что-то доброе сделать людям».

Вот в этой главе мы и поговорим… не о солнце, траве или птицах, а насчет музыки, как, впрочем, и литературы. О том, с чего мы начали эту книгу – молчащий рояль, сияющая люстра, звенящий металлом голос Сорокина под струны его уникальной гитары…

Мой дед был необычно устроен – он как бы завис между несколькими призваниями (это и есть человек Ренессанса?) и успехов добивался в каждом из них во многом потому, что ему помогало много других призваний.

И как насчет такого неожиданного диагноза: его успехи в политике (и не только в ней) были – пока они были – оттого, что на самом деле он был больше артистом, чем политиком. И даже чем ученым.

Коллеги по политике это очень хорошо чувствовали. Вот тот самый пленум, волны ненависти прокатываются по всему залу… Реплика с места Шепилову, какая-то даже слегка недоумевающая: «Вы как артист здесь выступаете». Хрущев, чуть ниже по стенограмме: «Этот сказать умеет, это у него получается артистически… у него знаете какая пышность слов!»

Что ж, диагноз точен. Давайте посмотрим на одно из тех качеств, что для самого Шепилова были важны и интересны в разных людях. Вот Троцкий – сколько можно всего сказать об этом человеке, тем более что студентом Шепилов его видел и слышал. И что же он выбирает из этого «многообразия черт»? А вот что – это из мемуаров и из моих с ним многочисленных разговоров: Троцкий «страстностью и образностью своей речи… покорял многотысячные аудитории; казалось, отдай он сейчас приказ, и все, наэлектризованные его словом, ринутся выполнять».

Рассказывая о каких-то встреченных им удивительных людях, мой дед мог упомянуть несколько их особенностей; если они ему нравились, он никогда не забывал насчет их «скромности и простоты» (об этом у нас еще будет подробный разговор), об их образованности или отсутствии таковой (тоже поговорим). Но никогда не забывал отметить и то, как этот человек говорил. Сталин – подчеркнуто, демонстративно плохо, Хрущев – известно как (длинно и местами сочно), а вот глава правительства ГДР Отто Гротеволь – «блестящий оратор».

И когда французская печать сравнила Шепилова с Брианом, он радовался и гордился всю жизнь. Еще бы – его признали, по сути, одним из лучших ораторов своего времени.

Из многократно упомянутой книги воспоминаний – Юлия Дзагурова: «На его лекции потоком устремлялись сотрудники (архива)»… «Речи его отличались ясностью, логичностью, емкостью». Тихон Хренников: «Все слушали его, затаив дыхание». Это уже, напомним, после отставки.

Он и дома, не на трибуне, часто так говорил. Чуть увлекался – и… Голос, паузы, мгновенно разыгранные сценки… На что это было похоже? На театр. Свои мемуары он в первое время засекретил как мог, только очень узкий круг людей знал, что они вообще существуют. Но некоторые – политически не опасные – сцены и страницы оттуда дед превратил в эстрадные номера и радовал ими окружающих. Причем он заучил их наизусть и повторял, не отклоняясь почти ни на одно слово.

То была эпоха, когда люди редко ходили в рестораны, зато часто собирались друг у друга дома, с родными и (или) друзьями. И вот на подобных домашних встречах я раз за разом слышал эти мини-пьесы.

Жил такой человек в ту эпоху – Ираклий Андронников, народный артист СССР, звезда, а выступал только в одном жанре – разговорном. Сочинял всякие истории (вообще-то был писателем и литературоведом) и рассказывал их с эстрады. Представляете, как бы это странно смотрелось сегодня – не какой-то там юморист, с ворованными из интернета анекдотами, а просто рассказчик… Про Лермонтова, например. А ведь слушали тысячи, затаив дыхание.

Дмитрий Шепилов был просто близнецом Андронникова по части того самого разговорного жанра. Это вдобавок к тому, что он действительно хорошо пел. Не знаю, прав ли был Иван Козловский, шутивший насчет того, что их дуэт с Шепиловым был бы неотразим. Но Тихон Хренников, не последний композитор в стране, этому домашнему дуэту с Козловским аккомпанировал, получалось неплохо.

Несколько десятков записей моего поющего деда у меня есть, там аккомпанирует друг по ташкентской гимназии, впоследствии дирижер Юрий Остроумов. (У них был давний музыкальный союз, однажды в ташкентском театре «Колизей» они разыграли сцену дуэли из «Евгения Онегина», где Шепилов с его баритоном был, понятно, Онегиным.) Записи, как бы это сказать, домашние. Может быть, для оперы тут не хватает профессионализма, но для оперетты – вполне. А для домашнего концерта и подавно. Прекрасный баритон, мягкий, вкусный… И ведь это поет человек, которому за семьдесят.

Из книги воспоминаний я вычитал маленькую дедову тайну, которую мне знать не полагалось. В тяжелые годы – но в те, когда бездомным он уже не был и вернул себе из хранилищ у друзей какую-то обстановку, в том числе пианино жены Марьяны, – он сам отгонял тоску за клавишами, пытаясь играть этюды. Видимо, это было не очень хорошо, иначе о том знали бы многие…

Откуда этот артистизм? Из детства, понятно.

А дальше у нас не то чтобы тайна, а неожиданный результат моих раскопок из того самого детства Шепилова, то есть из Ташкента. История не из серии каких-то темных секретов, просто тут у нас нечто вроде очередного неожиданного знака, подсказки свыше, путеводной звезды, озарившей всю его жизнь. Волшебство, короче говоря.

Нет, это не о том, как он пел в церковном хоре или работал помощником гримера в Ташкентской опере, где и выучил постепенно все эти оперы наизусть, стоя за кулисами. И не о том, что в Ташкенте, в здании Велосипедного клуба, гастролировала иногда еще и итальянская опера. Итальянцы пели под рояль, своего оркестра не было.

История начинается с каллиграфически безупречной справки, выданной в ноябре 1922 года. Дано гражданину Шепилову о том, что он с 1919 года и по настоящее время состоит «членом-исполнителем Школьного театрального коллектива». Дальше говорится, что юноша был одним из талантливейших членов этого коллектива и всегда отличался любовью и серьезным отношением к делу. В последний год состоял даже помощником режиссера…

В другом документе из архивной папки перечисляются спектакли, в которых он играл. В том числе обозначена главная роль в каком-то творении под названием «Люли-музыкант».

Ну, мало ли что ставили школьники, какая-то псевдорусская ерунда, люли-люли стояла (березка, естественно).

Стоп, никаких березок. Вот сцена из этой пьесы (по воспоминаниям ташкентских соучеников): настоящий скрипач делает свое дело за сценой, а длинный и худой Дима Шепилов стоит на сцене и делает вид, что играет на скрипке. Он изображает… гениального французского мальчика, которого герцог де Гиз выводит в люди и делает из него артиста.

Который из де Гизов? И что же означает тогда это славянское «люли-музыкант»?..

Да ничего славянского. Люлли! Это же Люлли!

Ну, тогда уже не совсем французский мальчик, а все-таки итальянец, сын мельника из Флоренции. Джованни Баттиста, будущий Жан-Батист Люлли появился в 1646 году в Париже в свите герцога де Гиза, служа и обучая итальянскому племянницу короля, мадемуазель де Монпансье.

А стал одним из двух величайших музыкантов эпохи Людовика XIV.

То была совсем не слабая эпоха. Вы можете спросить: а что было между великими клавесинистами, лютнистами и мадригалистами Возрождения и Бахом с Вивальди? А вот они и были: Люлли, Шарпантье, их британский современник Перселл, еще пара десятков имен. Я бы сказал, что из двух французов куда интереснее другой из этой пары, Шарпантье с его грандиозными мессами, но и Люлли, знаете ли… Тринадцать трагических опер – «Альцеста», «Тезей», безнадежно печальный «Атис», «Беллерофонт», нежнейший «Амадис»… И еще он пишет музыку для Мольера, дружит с ним. «Мещанин во дворянстве» ведь вообще написан ими чуть ли не в соавторстве, Люлли там еще и играл на сцене, вдобавок к тому, что написал увертюру, дюжину танцев и финальный балет.

Нет, эта блеснувшая в начале жизни Шепилова странная звезда была не к тому, что он должен был сделаться великим музыкантом или актером. Он вместо этого стал герцогом де Гизом.

Я не пытался давать полный обзор деятельности Дмитрия Шепилова как дипломата, в двух предыдущих главах за бортом осталось много интересного. И сейчас я не собираюсь делать полноценное историческое исследование на тему «Дмитрий Шепилов и оттепель 50-х годов». Хотя не могу не заметить, что история «пробуждения муз» (как это значится, довольно удачно, в так и не написанной главе шепиловских мемуаров) в ту эпоху так полностью и не прояснена. Шестидесятые – да, здесь сказано и написано много, а с чего они начинались?

Кроме того, признаюсь честно: я не знаком со множеством из сотен сюжетов, которыми мой дед занимался на всех постах, сначала главного редактора «Правды», потом секретаря ЦК то ли по идеологии, то ли по гуманитарной сфере в целом, то ли по культуре. Зато есть одна мысль, которую я хотел бы провести достаточно ясно. А именно – бывает так, что человек добивается одного, будучи твердо уверен в успехе, а получается совсем другое. Причем получается даже лучше, пусть и вопреки первоначальному замыслу.

Итак, середина 50-х годов. В предыдущих главах я писал, что из высшего советского руководства не так уж много людей могли бы взять портфель министра иностранных дел из опытных рук Вячеслава Молотова. А Шепилов к такой работе был готов.

Насколько же он был готов к дирижированию тем, что очень любил, – всей этой обширной культурно-гуманитарной сферой? Ну, для начала он там был своим человеком. То, что с Козловским они были на «ты», мы могли бы заметить по первой главе. Мы также знаем, что с Галиной Улановой Шепилов познакомился сразу после войны, когда пригласил ее в Вену, в войска 4-й армии. Потом встретил ее в Сочи, говорил с ней о выпуске хореографического журнала, еще встречался…

А вот воспоминания Тамары Толчановой о том, кто был в 1954 году в компании Шепилова в санатории «Империал» (Карловы Вары): Федин, Хачатурян, Плисецкая… Вся верхушка тогдашней арт-сцены. За одним столом с ним сидела Анастасия Зуева из МХАТа. Там же ученые – Бакулев, Энгельгарт… И все они знали и чувствовали, что главный редактор «Правды» – свой, один из них, на одной с ними волне. Впрочем, не совсем на одной. Шепилов и не пытался скрывать свой полный восторг и восхищение людьми, которых он искренне считал живыми богами (да они ими и были). Никогда не пытался, даже когда стал этим людям – по понятиям того времени – начальником, выше которого только Хрущев.

Если говорить о роли де Гиза, то наиболее интересен здесь случай с тем самым Аскольдом Макаровым, тем, кто обычно бывал главным распорядителем визитов уже разжалованного Шепилова в Ленинград, в театры (это опять отсыл к первой главе). Откуда пошло его вечное восхищение и признательность? В книге воспоминаний Макаров рассказывает, как Шепилов опубликовал, со скандалом и гневными звонками в его редакторский кабинет, статью о зажиме талантов в Кировском (сегодня это опять Мариинка). У статьи оказались потрясающие результаты: в театр назначили нового директора, вверх пошли затертые до того таланты, худруком назначили молодого Юрия Григоровича. И начался расцвет театра. А когда Шепилов, уже министром, приехал в Ленинград в 1957 году вместе с Тито, то особо попросил, чтобы на спектакле для них обязательно танцевали молодые артисты… Мелочь. Одна из многих на той его работе.

Были и другие истории. Есть такая книга – «Я, Майя Плисецкая…». Где, среди прочего, рассказывается, как ее не выпускали за границу. Вот в тот самый период, между 1955-м и 1959-м. То ли потому, что у нее в 1937-м арестовали и отца, и мать (отца расстреляли), то ли потому, что ей активно интересовался второй секретарь британского посольства Джон Морган. После визитов которого за ней, пишет Майя, по пятам стала следовать оперативная машина КГБ. Дальше вот что: «В октябре 1956 года “основной состав” балета благополучно открыл лондонский сезон Большого… Я сижу в Москве… Две мои “умоленные” телеграммы Хрущеву, письма ему же, Булганину, Шепилову – остались без ответа… Никто из вождей говорить со мной не захотел… Первые дни настырно верещал телефон. Докучливые английские журналисты жаждали сенсаций – отчего Плисецкая осталась в Москве?.. Я трубку не брала…»

И вот я натыкаюсь на очередную карточку-напоминалку в архиве моего деда, явно для какого-то выступления. И там…

«Упомянуть, что я взял на себя ответственность, чтобы разрешить Майе Плисецкой выезды за границу.

Проверить факты первого выезда Майи: “я – английская шпионка”. Мне КГБ докладывал не это, а всяческую бытовую мерзость».

Дальше идет действительно мерзость, которую я повторять не собираюсь. Но ответственность, значит, он брал. Просто ее не хватило.

Эта, гизовская, часть его работы стала для Шепилова неиссякаемым источником радости, который и сделал его жизнь после отставок и репрессий очень даже приемлемой. Помните, мы говорили, что любые билеты в любом театре были его. В Вахтанговском он вообще был своим человеком, зазывали за кулисы и просили высказать мнение…

В Большой и прочие театры меня он сначала водил, а потом доставал мне билеты. Оперные и опереточные программки, в громадных количествах, Шепилов употреблял в качестве папочек внутри папок своего архива.

Но вообще-то работа Дмитрия Шепилова на секретарском посту состояла не только из радостного общения со звездами. То была скорее вишенка на торте. А сам торт… Давайте не будем забывать, что 1956-й, например, от смерти Сталина отделяют всего три года. А при Сталине было резко ограничено число театров, выпускаемых фильмов, журналов и газет, многого прочего. И если Большой театр или Кировка хотя бы были, то во множестве других сфер наблюдалась просто пустыня.

Если кто-то когда-нибудь постарается дать полную оценку деятельности Дмитрия Шепилова по части культуры, идеологии и всего прочего, входившего в его сферу ответственности, то получится – говоря сегодняшним языком, – что Шепилов прежде всего создавал новую и расширенную инфраструктуру этих отраслей. То была не очень эффектная работа, но уже в 60-е, когда после «пробуждения муз» начался расцвет таковых, свой результат она дала. А пока – постановления Секретариата ЦК, подписи, резолюции, компромиссы; и речь далеко не только о культуре и искусстве. Вот хотя бы «Вестник истории мировой культуры», «Мировая экономика и международные отношения», «История СССР», «Вопросы истории КПСС», «Новая и новейшая история», «Вопросы языкознания». Но и «Юность», «Иностранная литература», «Москва», «Нева», «Советский экран», «Музыкальная жизнь», не говоря о подъеме «Нового мира» во главе с Твардовским. Все или создано с нуля, или «разбужено» именно тогда.

Есть такая цифра: с начала 50-х и до конца 60-х годов почти в 12 раз выросли расходы государства на науку, а численность научных работников увеличилась в шесть раз и составила четвертую часть всех ученых мира. Дело не в том, насколько эффективна была их работа (сначала – весьма), а в той самой инфраструктуре, в создании институтов: электронных управляющих машин, полупроводников, физики высоких давлений, ядерных исследований, электрохимии, радиационной и физико-химической биологии. Занимался всем этим, конечно, далеко не только Шепилов, но он был частью процесса на первой его стадии, он его запускал. В итоге создался целый социальный слой, которого при Сталине попросту не было. Несколько миллионов человек.

Еще, как следует из различных энциклопедий, «рассекречивались» какие-то работы Ленина и Маркса, решался вопрос о том, в какие архивы можно открыть доступ. Книгоиздание – тоже не пустяк, и там шаг за шагом расширялась сфера возможного. Сегодня все это может показаться несущественным, но нетрудно представить, что такое – растить сад почти с нуля, до того, как в нем начнут «расцветать музы».

И вот теперь вопрос: а какую позицию во всех неизбежно возникавших в этом процессе спорах занимал ключевой в них человек – сам Дмитрий Шепилов?

Ответы у меня довольно неожиданные. Вот, допустим, оттепельной весной 1956 года создаются Союзы художников и композиторов (раньше был только писательский). Шепилов произносит там речи. Сегодня они, даже с учетом его ораторского дара, кажутся тоскливой коммунистической пропагандой. Людей искусства учат вроде бы всему тому, что и в 30-х, – писать (рисовать и т. д.) нечто близкое к народу и делу коммунистического строительства, изгонять заразу модернизма, формализма и прочего… Он что, выражаясь современным языком, шел на компромиссы с совестью ради того, чтобы выжило главное, то есть сама среда, создающая искусство?

Ну, для начала, даже сам тон разговора секретаря ЦК с людьми искусства тогда ощущался как открытие поразительных новых горизонтов для творчества, да так оно и было – на фоне предыдущей эпохи. Да-да, вот эти «коммунистические» речи тогда так и воспринимались, вместе с самим фактом создания союзов, которые сегодня считаются партийной уздечкой для свободных мастеров. А тогда их расценивали по-другому.

А для продолжения…

Стенограмма «того» пленума. Нашли, в чем обвинить Маленкова, Кагановича и Молотова (в сталинских репрессиях), но никак не могут найти, в чем же обвинить Шепилова. И некто Александр Шелепин, комсомольский вождь, который потом чуть не свергнул Леонида Брежнева, за что жестоко поплатился, поднимает вопрос: а почему Шепилов дал указание напечатать «паршивую антисоветскую книгу Дудинцева»? («Не хлебом единым», «Новый мир», 1956). И дальше: «Не случайно он всячески пытался оберегать всех тех писателей, которые допускали антисоциалистические выступления, поклеп на нашу действительность».

После него выступает Всеволод Кочетов, на ту же литературную тему. Рассказывает, как перед неким пленумом верхушки Союза писателей ходили разговоры насчет того, что якобы лично Никита Сергеевич сказал, что не надо вмешиваться в писательские дела. А, по словам Кочетова, 99,99 % писателей с такой позицией были не согласны. Хрущев наконец-то выступил с речью, где ничего подобного не высказал, Кочетов успокоился и обратился к Шепилову за тем, чтобы речь Хрущева была опубликована. А тот тянул и тянул. Тогда Кочетов и друзья высказанные Хрущевым идеи воплотили в передовой в «Литературной газете» (где Кочетов был главным редактором), и… и «Шепилов осудил эту передовую».

«Голос: Вот в чем дело.

Голос: Позор».

А Кочетов добивает: Шепилов «распустил на этом участке идеологический фронт. Он неправильно оценивает выступления тов. Хрущева. Писатели глубоко благодарны Хрущеву за эти выступления».

Хорошо, а что же отвечал сам Шепилов – не Кочетову (тут он уже молчал), а вот, допустим, Шелепину?

Он дает великолепный ответ по поводу Дудинцева: он сам лично осуждал эту книгу на специально созванном совещании, назвав ее «призывом к оружию, венгерским вариантом», но – в итоге было решено напечатать ее 100-тысячным тиражом, чтобы все прочитали и поняли, что это «дрянь». О чем было специальное постановление Секретариата. И, кстати, сделать решили в точности как с Ильей Эренбургом, с его «Оттепелью», тоже сначала был шум (до опубликования!), потом книгу издали – и якобы все утихло.

Когда оценивают людей оттепели, делать это надо на фоне идейных споров не нашего времени или, допустим, перестроечных 80-х, а в контексте ситуации самой оттепели. Особенно с учетом того, сколько тогда было напуганных очевидными проблемами, возникшими после хрущевско-шепиловской акции с «закрытым» докладом на 20-м съезде. Да что там, все были напуганы, каждый по-своему. И ведь еще были люди, для которых сталинское общество действительно было нормальным и правильным.

Страшно сказать, но возможно, что таких было большинство – по тем или иным частностям, если не в целом. Не только в партии. И они сопротивлялись отчаянно.

Более того – они были по-своему правы, потому что как чувствовали, что в конце концов, если следовать курсу Шепилова, проиграют.

И проигрывали. Как? В том возрасте, когда я читал все подряд, включая Гоббса и Спинозу, то есть классе этак в седьмом, значит – в 1968 году, в школьной библиотеке натыкаюсь на некий показавшийся мне очень странненьким роман… не помню, кажется, «Чего же ты хочешь» того самого Всеволода Кочетова или его же более ранний «Братья Ершовы». Или вообще не Кочетов, но в этом духе.

И читаю там, как этот автор пытается морально уничтожить, раздавить, смешать с грязью несоветскую поэзию некоторого автора, которого я к тому времени всерьез не знал. Сцена такая: декадентский на вид юноша читает «с гадким подвыванием» то, что автору кажется – искренне кажется – совершенно отстойным стихом. Вот это:

Пью горечь тубероз, небес осенних горечь

И в них твоих измен горящую струю.

Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,

Рыдающей строфы сырую горечь пью.

Взлет в стратосферу – вот что это для меня было: земля со свистом уносится вниз, становится невозможно дышать.

Автор романа, остающийся там, на грязной земле, продолжает издеваться и агитировать: а это травка такая поганая, пастернак называется. А я отшвыриваю его несчастную книгу, буквально врываюсь – куда же, если не к деду, к его книжной полке. Ведь если Ахматову и Брюсова я к тому времени как-то знал, то до Пастернака не добирался. Как сейчас помню полку и место, где стоял синий том, как раз сзади серебряной головы деда…

Вот так они проигрывают.

Считается, кстати, что именно с Пастернаком связан некий перелом в настроениях формировавшегося, при усилиях Шепилова, нового поколения советской интеллигенции. Вакханалия по поводу присуждения ему Нобелевской премии за «Доктора Живаго» (на мой взгляд, уникально слабую работу) пришлась на год, когда Шепилов в Киргизии искупал и доказывал что-то партии, – на 1958-й. Спрашивается, что было бы с Пастернаком, если бы Шепилов уцелел у власти?

Ответа нет. Но есть ответы насчет того, что он думал об этом уже исходя из своего опыта конца 50-х. Из записок на карточках, по почерку – начала или середины 60-х: «С политикой казней, тюрем и лагерей было покончено. Но все больше нарастала политика нравственного уничтожения или посрамления людей, представителей военных, партийных кругов, интеллигенции. После произвола с маршалом Жуковым последовали многочисленные акты невежества, оскорблений, моральных насилий в отношении писателей Бориса Пастернака, Вознесенского, Евтушенко, Мариэтты Шагинян, скульптора Неизвестного и других».

Еще одна записка о том же, видимо, горбачевских времен: «Пастернак, Евтушенко, Сахаров, Вознесенский и много других. С этой формой надо повести борьбу. Выборы парт. и в депутаты многому учат. Продолжать очищение. Учиться демократии».

Историю с «Новым миром» и травлей Твардовского Шепилов вне всякого сомнения встретил с ненавистью. Помню домашние разговоры, которые я тогда не понимал.

Ну и опять этот постоянно всплывающий в нашей книге сюжет: когда и в каких ситуациях наступало шепиловское «от винта». Что его подтолкнуло к выступлению на Президиуме в июне 1957 года? О многом мы сказали, но среди прочего последней каплей стала та самая одобренная Кочетовым речь Хрущева перед интеллигенцией, когда он, во-первых, был очевидно нетрезв, а во-вторых, почему-то обрушился на Мариэтту Шагинян, прославившуюся своими рассказами о Ленине с кудрявой и не очень кудрявой головой. Короче говоря, по воспоминаниям его друзей, среди причин шепиловского «от винта» была и такая: не мог больше терпеть издевательства Хрущева над советской интеллигенцией.

Писавшая о Шепилове-ученом Кузнецова вскользь замечает, что если бы Шепилов остался у власти, не было бы высылок из страны людей культуры, общественные и экономические и прочие науки развивались бы по-иному. Права ли она?

Но все-таки – автор, не уходи от самим же начатого разговора: что сам Шепилов вот тогда, в середине 50-х, думал по части того, какой должна была быть культура? Ну, вот он сказал, что напечатал Дудинцева потому, что не надо бояться публиковать «антисоветчину» – пусть все прочитают и поймут, что это дрянь. То есть – перефразируя – не надо бояться открытого и честного боя, потому что в нем можно выиграть.

Конечно, это он так отбивался от врагов, защищал свое дело и себя, верно?

А если нет? А если он это говорил – как обычно делал – вполне искренне?

Давайте покопаемся в некоей сфере, которую можно назвать, условно, типом личности. Личности нашего героя.

О человеке можно сказать буквально все по тому, как он водит машину. Или играет в карты (на деньги). Или – как пишет.

Шепилов, как мы успели заметить, хорошо писал. Это чувствуется и по мелочам – вот хотя бы, из неопубликованной главы, «остов взорванного моста, как костяк гигантского бронтозавра». Но давайте посмотрим на характеристику его стиля, принадлежащую человеку сегодняшнего дня, вдобавок человеку, ему не сильно симпатизирующему. Это редактор американского издания шепиловских мемуаров Стивен Битнер. Он говорит о шепиловском «уникальном и иногда раздражающем стиле: его склонности описывать прошедшие события в настоящем времени, менять временную форму глагола и иногда обходиться вообще без глаголов».

А о чем этот стиль нам напоминает? У меня, кажется, есть ответ (в предисловии к первому, российскому изданию мемуаров). Вот что я писал тогда: «Стиль – это человек. Стиль Шепилова говорит об авторе буквально все. Посмотрите на эти неизменно превосходные степени (“величайшие бедствия”, “вся моя душа истерзана”, “глубочайшее проникновение в тайны” и т. д.). Обратите внимание на монументальность и законченность одних фраз – и на пассажи, состоящие из фраз предельно коротких, буквально одного-двух слов… Ключ к характеру Шепилова – описанная в главе “Агитпроп при Жданове” юношеская страсть автора к опере. Вот тут все становится на свои места. Преувеличенные, до предела доведенные чувства, драматические коллизии неукротимых характеров, взрывы яростных эмоций, неожиданно яркие и не имеющие вроде бы отношения к канве мемуаров лирические отступления (читаемые с бóльшим удовольствием, чем «политические» страницы)…

Автор старается быть справедливым к своим героям, проявить беспристрастие – и все же если уж Шепилов не любит Хрущева, то его Хрущев настоящий инфернальный оперный злодей с характерным драматическим баритоном; если любит Жданова – то тому достается теноровая партия, достойная Паваротти, включая трагическую смерть под аккорды хора и оркестра… Не мемуары, а партитура!»

В общем, стиль жизни – да что там, сама жизнь – как опера.

Вот такой у него был вкус: к тяжеловесному, драматическому, эффектному… классическому. Классическому – в понимании человека, получившего хорошее образование в начале ХХ века.

Как это иногда выражалось на никоим образом не оперном уровне, говорит один в высшей степени характерный черновик письма (вы помните, что наиболее важные письма он начинал с черновиков, которые хранил, а письмо отсылал?).

Он писал мне. Школьнику. Дело в том, что где-то в старших классах я написал повесть (с кем не бывает). И вот что мой дед мне по этому поводу решил высказать, видимо – примерно так, как он говорил это со всяческих трибун.

Он учил меня быть писателем.

Да, если вам будет трудно или невыносимо это письмо читать, – ну, пропустите.

Первой страницы не сохранилось. Начинаем со второй.

«…в муках ищут каждое слово.

Вот почему начинать писать с повести значит загубить дело на корню.

Вспомни, сколько лет вырабатывал свое писательское мастерство на корреспонденциях в газеты и на маленьких рассказах величайший художник слова А.П.Чехов (“Чехонте”). То же Мопассан. А первые рассказы Тургенева, образовавшие “Записки охотника”, давшие Тургеневу мировую славу! С “малых”, “микроскопических” форм начинали М.Горький и все действительно выдающиеся советские писатели: К.Паустовский и др.

Если бы ты смог описать: как пахнет трава после дождя в Опалихе, как утренний туман цепляется за яблони, как сгорел гараж у хозяина дачи, но описать так, чтобы выстрадано было (найдено в муках) каждое слово, каждый штрих.

Это было бы великое дело.

Перечитай еще раз рассказы такого великого мастера слова, как Иван Бунин (я напоминал тебе, как он описал аромат яблок), и ты поймешь тогда, что значит мастерство.

Если тебя волнует школьная среда, твои друзья, девочки и мальчики, ну что же, возьми какой-нибудь один эпизод и опиши его. Потом другой.

Первое условие настоящего художественного мастерства – это лаконичность, сжатость изложения. Такой выдающийся публицист и художник, как Н.Г.Чернышевский, писал:

“Художественность состоит в том, чтобы каждое слово было не только у места, чтобы оно было необходимо, неизбежно и чтоб как можно было меньше слов. Без сжатости нет художественности”.

Ты знаешь, что чем больше сгущен световой луч (лазер), тем он сильнее жжет. Так и слова: если они правильно найдены, они сильнее воздействуют на душу, если их меньше, если мысль сгущена.

“Краткость есть первое условие художественности”, – писал такой великий художник и психолог, как Ф.М.Достоевский.

“Краткость – сестра таланта”, – вторил ему А.П.Чехов.

К сожалению, у нас немало писателей, которые недостаток таланта, мастерства, трудолюбия подменяют многословием.

Поэтому каждый рассказ, каждая фраза должны быть в поисках образа, в поисках верного слова многократно переписаны, ювелирно отделаны. Гениальнейший мыслитель и художник нашей эпохи Лев Николаевич Толстой переписывал от руки некоторые главы, некоторые части своих романов до 12 раз (!).

Вот, дорогой Димуляка, некоторые мои советы тебе на Парнас. Подумай, может быть, кое-что и пригодится тебе.

При всех условиях сохрани это письмо и перечитай его через несколько лет, если, конечно, ты будешь продолжать свои литературные занятия.

Ну, пора прощаться с тобой. Я был бы очень рад получить от тебя ответ на высказанные здесь соображения.

Обнимаю тебя и желаю всяческих успехов в литературных занятиях, хорошего отдыха и веселья.

Твой Деда Дима».

Вот это Шепилов, такой Шепилов! Но и стиль эпохи и его социальной страты.

Однако подождите, как это я не заметил главного? Ведь если оно предназначалось мне… То я должен был его получить и сейчас хоть как-то вспомнить…

Он не отправил его, вот что. И правильно сделал.

Как бы хотелось сегодня, держа свою шепиловскую руку (у нас с ним был одинаковый размер рук, ног, и по росту мы были похожи, я иногда донашивал, по обычаю самураев, что-то из предметов его одежды – тогда не было гламура)… держа руку на стопке своих романов, ответить ему.

Например, что то самое правильное слово или приходит, или не приходит, «в муках» его искать бесполезно.

Или что любимый им и его собратьями «художник слова» Чернышевский был размазан по асфальту Берлина юным Набоковым в «Даре», и это было хорошо.

Или что в жизни у меня вообще-то все так и получилось, как он говорил: отрабатывал стиль на корреспонденциях в газете. Вот только Франсуаза Саган начала как раз с повести, родившись, как жеребенок: раз – и сразу на ноги. И Умберто Эко начал, без разгона в «малом жанре», с громадного романа, который и вообще вырос из его преподавательской деятельности. И никто из них ничего не загубил на корню.

Или – что Толстой, который переписывал от руки некоторые главы и части романов до 12 раз, просто не умел писать. Зато умел думать. Боже ты мой, как же я ненавидел еще со школьных лет этого Толстого (в отличие от того, который Алексей), как не выносил этих гранитных глыб его абзацев, этот давящий, скручивающий тебе позвоночник проповеднический стиль! И ведь сейчас ненавижу. Ну, начиная с «Анны Карениной» по крайней мере.

Да и вся эта обойма, перечисленная им, – нет, сами по себе, каждый по отдельности, эти авторы прекрасны. Но почему я даже сегодня, читая дедовский список «ориентиров» для будущего писательства, скриплю зубами? Почему, наконец, когда 18 августа 1991 года, в день переворота в Москве, на телеэкранах СССР возникло «Лебединое озеро», так же заскрипели еще многие тысячи зубов? И не надо говорить о совпадениях, о том, что хотели прямого репортажа в стиле CNN, а получили не то. Нет, ярость вызвал именно Чайковский как символ вкусов целых поколений. Тот самый Чайковский, который, как уж сказано, спасал моего деда от отчаяния, если не гибели.

Они перестарались, вот что. Этот стиль назывался «сталинским ампиром». Никакого модернизма, возврат к ХIХ веку, чистая классика, навязываемая Стране Советов как образец стиля «советской культуры». Вот такой у них был «хороший вкус».

Сегодня я поговорил бы с дедом на тему того, что же было не так в этом «классическом» XIX веке. О том, что обратная сторона мышления его поколения – детей девятнадцатого века – удивительный консерватизм при провозглашении якобы ценностей какой-то там революции.

XIX – это был страшный век. В своей простоте, механистичности, одномерности и убивающем максимализме.

Но возникает вопрос: а он стал бы меня слушать, ниспровергателя его богов?

Ответ на это есть. Он умел слушать, и – редко-редко – менялся, двигался дальше. В любом возрасте.

Самое страшное было, когда наступила великая эпоха рок-музыки. Ведь она была откровенным вызовом тому самому «большому стилю» шепиловского поколения, и не только в СССР. Он это как вызов и воспринял. Хрип как элемент вокала: да вы что! Он даже к Эдит Пиаф относился с яростью. Пытался, впрочем, что-то понять. Например, оперу Ллойд-Вебера «Иисус Христос – суперзвезда», потому что Шостакович сказал ему, что «можно, наверное, и так делать музыку». Что-то понял. Но отдыхал все равно на классике.

Давайте, в завершение этой главы, пройдемся по истории, описанной в шепиловских мемуарах, но достойной того, чтобы сегодня быть понятой заново.

Это про Жданова. И про музыку. И про то, как Шепилов менялся.

Если помните, мы уже говорили, что пришедший с фронта молодой генерал Шепилов отказался от многих назначений, даже министерского уровня. Но пошел работать к тогдашнему главному идеологу (и возможному наследнику Сталина) Андрею Жданову. Причем на должность довольно скромную. Он просто ему по-человечески понравился. И нравился до самого конца.

Да, вот тот самый Жданов. Символ всякого зла, автор постановлений про любимую мной Ахматову и Зощенко… Ужас, да?

Когда я сегодня наблюдаю очередной поток ненависти к Жданову, рассказы о том, что он что-то слишком хорошо питался в блокадные месяцы в Ленинграде, то я не то чтобы не верю. Может, и питался. Но когда в ход идут такие аргументы, это выглядит как-то чересчур мелко и вызывает желание разобраться: а как на самом деле? И что это был за человек – Жданов: вот, допустим, мой дед пишет, что Жданов иногда, на даче у Сталина, садился поиграть на «Стейнвее». Интересно…

Так чем Дмитрий Шепилов занимался у Жданова? А вот он стал инициатором принятия очередного постановления на темы культуры и искусства. Не об Ахматовой. О музыке. О своей любимой музыке.

Истории со Ждановым в его мемуарах посвящены три подробные главы. Но давайте почитаем о том же в более коротком варианте – из архивных заготовок к лекциям уже 80-х годов. Это в принципе то же самое, но проще.

Итак, зачем Шепилов предложил и даже начал готовить текст постановления ЦК 1948 года о музыке: он искренне считал всяческие возникшие в мировой и советской музыке веяния «зловонными» и что медлить нельзя. Так же считал и Жданов.

Вообще – отступим на минуту – стандартная ошибка политических бойцов в том, что они склонны считать своих противников подлыми червяками. Которые сами-то понимают и тайно любят какие-то идеи или направления культуры, но исключительно из страха идут наперекор своей черной совести и пишут, поперек своим чувствам, всякие там постановления. А как насчет того, чтобы признать, что это у них – искренне?

Так вот, у Шепилова были вполне определенные вкусы и идеи. Из письма 60-х годов: «Конечно, я говорю о подлинно народных песнях, а не о мещанских подделках под них, пошлых, надрывных скулениях, “жестоких романсах”, которые так засоряют мозги и души наших людей, особенно молодежи, если мы вовремя и добротно не удовлетворяем их эстетические запросы».

Мы – это, типа, партия, государство. Которые должны удовлетворять, а иначе…

Или из воспоминаний Владимира Карпова о беседах с Шепиловым уже в 80-е: получается, что Жданов вполне всерьез боролся с опасностью «ликвидации музыки», с попытками «разрушить храм искусства». И Шепилов, обожавший своих Чайковского с Рахманиновым и проч., считал необходимым «предохранить композиторов от заражения бациллами модернистской патологии».

И что же он для этого сделал как разработчик текста постановления ЦК? Привлек лучших или почти лучших. Тихона Хренникова и Александра Свешникова. И дальше, из моих бесед с дедом (да и из его мемуаров тоже), насчет Жданова: «Позорные вещи с Анной Ахматовой и Зощенко, к которым он имел прямое отношение, историей ему не простятся. Не совсем ясна для меня и его роль в выходе постановления 1948 года. Дело в том, что мы начали готовить в отделе Агитпропа серьезный, но спокойный документ… Мы много беседовали».

Мы – это Хренников и Свешников и прочие профессионалы высокого класса.

«Совершенно искренне говорю (к чему мне сейчас лукавить), что там не было даже признаков того, что потом прозвучало, – антинародность и т. д. И никаких оскорблений в чей-то адрес! Больше того, я вообще не припомню там каких-нибудь фамилий… Своих вкусов я никому не навязывал и кого-либо персонально не касался… И то, что произошло потом, для меня и до сегодняшнего дня загадка».

Загадка вроде как сегодня понятна: проект постановления прочитал товарищ Сталин и долго ругался, потребовал совсем иного, «конкретики». Но Шепилов занят другим делом – выгораживает Жданова. И не то чтобы без оснований. Жданов-то одобряет работу Шепилова (то есть Хренникова и Свешникова) как она есть, и вдруг…

«И когда развернулась вся процедура с докладом Жданова, я был в шоке: совершенно другой поворот, чем тот, о котором мы говорили. Хлесткие ярлыки антинародности. И кому?! По отношению к тем, кем мы гордились, – Прокофьеву, Шостаковичу… Надо ли говорить, что удар был страшным – не только для тех, кого собрали воедино и обмазали такой грязью, но и для тех, кто стал тому невольной первопричиной».

И то же, по его словам, думали Хренников и Свешников.

Давайте еще раз скажем, в чем разница подходов Шепилова – и того документа, который у него и коллег получился: своих вкусов они никому не считали возможным навязывать. Не говоря о том, что у Сталина оценка творчества композиторов переводилась из художественной в политическую, композиторов осуждают как представителей «антинародного направления». В такой ситуации (это я цитирую слова Шепилова в беседах с разными людьми) «творческая полемика на демократических началах» исключалась, композиторам предписывались нормы, которые вообще не должны быть предметом дискуссии. Да плюс еще и вводились организационные меры!

Ну и так же он отнесся к постановлениям насчет литературы, драматургии и кино, которые не готовил. И, конечно, уже в 50-е годы Шепилов демонстрировал другой подход, не к вкусам, а к самим художникам.

Что же касается вкусов и умения меняться, то тут есть одна занятная история. Он ненавидел – в 40-е годы! – Шостаковича. В смысле музыку, а не человека. Что касается человека, то нетрудно увидеть по биографии, что дальше, именно в «шепиловские» годы, Шостакович пошел вверх – и в творческом плане, и в, скажем, официальном своем признании.

Но сама его музыка для Шепилова была… Сейчас-то Шостакович кажется простым и ясным. Не Шнитке и не Артемьев, в общем. А тогда как-то было видно, что совсем не Чайковский.

Получается, что – как и с Дудинцевым – у Шепилова действовал принцип «не люблю, не одобряю, но помогаю».

И вот пришла отставка Шепилова. И уж кто-кто, а Шостакович и знал, и имел полное право судить тех, кто был причастен к самым страшным месяцам его жизни (после 1948 года его выгнали из двух консерваторий, где он преподавал, – по результатам постановления, того самого). И знал, кто и какую сыграл роль в них невольно. А тут такие события с Шепиловым. Одни бросали трубку, услышав его голос (в том числе бывшие близкие друзья), а другие…

Шепилов о Шостаковиче: «Я общался с ним периодически на протяжении многих лет, и эти минуты были для меня всегда счастливыми. Когда мы бывали в одном городе, то обычно перезванивались».

Он его победил – Шостакович Шепилова. Заставил себя полюбить.

Как? Они переписывались (письма я искал, не сохранились). Хренников замечает, что Шостакович всегда приглашал Шепилова на премьеры своих работ. Ну, совсем друзьями они не были. Не то что с Хренниковыми: дед звал их «Тишенька и Кларочка». И все же Шостакович приглашал его на дачу, играл вновь созданные произведения. А с ним…

У меня даже есть доказательства этой прекрасной истории. Целых два. Первое – неизгладимая картинка в памяти: человек без лица (оно как бы запечатано непроницаемыми очками, стекла толстые-толстые), подбородок и щеки неподвижны, зато постоянно пляшут, дергаются пальцы… И второе доказательство, к нему можно прикоснуться. Диск (виниловый, конечно, на 33 оборота) с надписью: «Диме Косыреву на добрую память от Д.Д.Шостаковича».

Пятнадцатая симфония. Удивительная, ясная, грустная.

И – в порядке послесловия. Дмитрий Шепилов однажды говорил, что мечтает умереть в ложе Большого театра во время оперы. Такое вот представление о хорошей смерти.

А как он представлял себе, наоборот… не жизнь, но возвращение во власть? Ведь ждал же и надеялся, долго-долго. Что раздастся звонок. Куда, думал он, его могли бы вернуть? В число членов ЦК? В советники экономического блока правительства? Какое из множества его лиц было бы признано наиболее нужным?

И вот я возвращаюсь после долгой командировки в СССР, полный планов и сил (весна 1991 года – тогда много таких было, с планами). Дед приглашает меня, даже закрывает дверь (от жены Марьяны – почему?) и говорит: хочу тебе что-то важное сказать.

Ему позвонили от Горбачева. Предложили стать директором Большого театра.

Мы долго молчали, потому что я уже знал, что он скажет дальше. Вот то самое: «Мне 86 лет, я не смогу это выдержать». И потом оба одновременно сказали: жаль. Я лишился мечты иметь почти «свою» ложу, он – вот того самого прекрасного конца.

Я потом даже думал – может, мне это померещилось? Но нет, читаем: в 1991 году назначен новый генеральный директор Большого театра Владимир Коконин. Значит, что-то было, искали кандидатов…

Но самое главное – оно пришло, пусть поздно. Он дождался. Справедливость есть. Ему позвонили.

Коммунист?

Кажется, в первой главе я уже говорил, что пишу не для современников Шепилова. А прежде всего для того поколения, которое понятия не имеет, кто такой был Шепилов и что это имя значило для его времени. Современники же – друзья деда – меня съели бы живьем за саму постановку вот в этой главе вопроса – а действительно ли Шепилов был коммунистом? Или кем-то другим?

Сам-то он, конечно, ответил бы однозначно. И отвечал, без всяких «бы». Ну, в самом деле, мы ведь уже читали эти его строки, обращенные к дорогому Леониду Ильичу: «Звание члена Ленинской Коммунистической партии является высшим званием в советском обществе». А когда я задавал ему этот вопрос уже после 1991 года, он отвечал: я коммунист до последней капли крови.

Но это он сам так говорил и думал. А давайте сегодня, из другой эпохи, спросим себя: кто они были, эти самые коммунисты? Вот ненавистники Шепилова – те, которые травили его на пленуме, например, а они кто – либерал-демократы, что ли? Трудно представить себе более противоположных людей по множеству убеждений и типичных реакций. А все, вроде как, состояли в одной партии.

Не хотелось бы кого-то чрезмерно обижать, но похоже, что во второй половине ХХ столетия само слово «коммунист» превратилось в пустышку, им называли себя люди какого угодно склада мысли.

Хорошо, а насколько это важно сегодня? Коммунисты ведь – это уже такое ретро, не так ли? И что тут обсуждать?

Но были некоторые особенности мышления (и личности) Дмитрия Шепилова, которые он и его единомышленники считали коммунистическими, а некоторыми его коллегами по партии они встречались с искренней ненавистью – и неожиданно эти особенности оказываются предельно современными здесь и сейчас. Просто для них нужно подобрать другое, кроме «коммунист», название. Чем мы и займемся ближе к концу книги.

А пока что, для разминки, давайте поговорим насчет пролетарского происхождения нашего героя. Ну, ведь настоящий коммунист – это что-то такое рабоче-крестьянское, верно? Вот и Шепилов в анкетах писал о себе, попеременно, то «сын рабочего-токаря», то и вообще – «все мои предки были крепостными крестьянами Курской губернии, Тимского уезда, Рогозецкой волости. Отец, отслужив солдатчину в Закаспии, всю последующую жизнь проработал токарем в железнодорожном депо Ашхабада и Ташкента».

То, что русский в Средней Азии занимал в обществе не совсем то же положение, что в России как таковой – мы уже говорили. А сейчас давайте присмотримся повнимательнее, чем отличался от своего отца сам Дмитрий Шепилов.

Да что там от отца – от брата. Я уже говорил о том, насколько важно родиться в том поколении, а не в этом. Брат Александр Трофимович Шепилов родился в 1894 году. С Дмитрием (1905-го, напомним, года рождения) они переписывались и встречались много лет, и вот в конце 60-х Дмитрий попросил брата поделиться воспоминаниями об их общем детстве.

Письма на эту тему – вот они. Замечательные.

Для начала, семья Шепиловых, хоть и многодетная, совсем бедной не была. «Проклятый царизм» умел привлекать квалифицированных специалистов в Среднюю Азию. И когда истек срок военной службы Трофима Шепилова, то, зная о его работе на Юзовском заводе, «ему предложили работу токаря в Кизил-Арбатских Главных мастерских Ср. Аз. ж.д.». При этом дали участок для строительства и помогали при стройке. Так в 1899 году семья оказалась в собственном доме в четыре комнаты на Степной улице.

Рабочий день был 12 часов, зато отец рассчитался (и быстро) за дом. Заработок его доходил до 120 рублей в месяц. И еще ведь прилагалась гимназия для детей… А вот история насчет того, что в левый глаз Трофима попала металлическая стружка и вывела его из строя как токаря. Так он же получил компенсацию, работу полегче, а к 1908 году вылечился и стал ходить без очков. Ну, не буду повторять фильм Станислава Говорухина «Россия, которую мы потеряли».

Тем не менее, в 1902 году Трофим Шепилов вступил в члены РСДРП при мастерских. И в том самом доме на улице Комаровской уже в Ашхабаде, где 5 ноября 1905 года родился Дмитрий, отец устроил жилье для трех революционеров.

Иногда через детей он передавал им какие-то книги. Туда приходили по ночам переодетые жандармы, но жильцов не заставали. Революционеров арестовывали, потом они возвращались…

Брат Александр продолжает: отец потом вошел в комитет социал-демократов. И что он там делал? А вот эпизод: вычислили провокатора «охранки», немца Рута (или Руша), и через несколько дней во время смены его убили.

Да, вот такие были игры. Это вам не просто запрещенные книги и политические дискуссии. Мой, между прочим, прадедушка. Возможно, террорист и убийца.

Письма брата Александра надо цитировать с полным сохранением стиля оригинала – это к разговору о поколениях и о том, что такое коммунист. Итак, по просьбе Дмитрия, он описывает революционный 1905-й, год его рождения. Вот так: «обычно буржуазные сынки, учившиеся со мной в гимназии, в частной жизни меня сторонились».

Но не всегда: узнав утром о рождении у Александра братишки, то есть Дмитрия, «ко мне совсем неожиданно нагрянули два особенно заядлых барчука: один из них сын начальника дороги Окунева… а другой, Димитрий Окунев – двоюродный брат первого, сын городского архитектора Окунева, примчался почти одновременно на пони с коробкой торта в честь новорожденного и с клеткой для меня с парой голубей».

Тут, кроме всего прочего, выясняется, что Александр был первый ученик, и у него списывали (все, что ли, Шепиловы несли такие гены?). Но, в конце-то концов – ребята ведь пришли поздравить товарища с рождением брата, торт принесли! А все равно – «нагрянули» и «заядлые барчуки».

Дальше – из тех самых вдруг вспыхивающих над судьбой Шепилова путеводных звездочек. Это – о том, почему его назвали именно Дмитрием. Вновь цитируем брата Александра:

«Матери так понравилась процедура посещения ее такими “шикарными” гимназистами и особенно так понравился Димитрий Окунев, что она не хотела слышать о другом имени не только для тебя, но когда родился Юрий, он был озаглавлен так потому, что у Дмитрия Окунева был младший брат Юрий».

Интересно, а стал ли бы Дмитрий Шепилов таким человеком, которого мы здесь видим, без этого путеводного знака – в виде имени, торта и клетки с голубями?

А сейчас – снова из того же письма, насчет стружки в глазу и «проклятого царизма»:

«Между прочим, здесь мне необходимо упомянуть, что в получении пособия по увечью нашим отцом сыграл главную роль юрисконсульт дороги (фамилию забыл), состоявший в одной парторганизации с отцом, а беспрепятственное утверждение начальником дороги Окуневым постановления об этом пособии было, оказывается, следствием моего проникновения в домашнюю обстановку Бориса Окунева…»

Все, думаете? А вот вам:

«Я уверен, что какая-то часть столь щедрого пособия стала достоянием партийной кассы».

Или – эпизод, который рассказал один из друзей отца, некто «подпольщик Шандарев» (и брат Александр этот эпизод с немалым удовольствием пересказывает):

«Вчера в предобеденное время на фаэтоне ехал начальник Закаспийской области (фамилию забыл), сзади на велосипеде ехал в военной форме человек. Поравнявшись с фаэтоном, он сделал 2 выстрела в начальника, свалившегося в кузов, перегнал фаэтон и скрылся. Теперь все в ожидании, выживет ли начальник, а велосипедиста так и не поймали. Ловко, а?»

Александру тогда показалось, что подпольщик Шандарев «имел к этому эпизоду какое-то отношение, и я стал уважать его еще больше».

Родился Александр, повторим, в 1894 году, во время описываемых эпизодов ему было 11 лет.

И завершает письмо такой фразой: «Когда вспоминаешь, до какой степени была насыщена атмосфера революционным духом, не иначе как этим духом не мог не пропитаться весь твой организм, сохранивший, как видно, это насыщение и на сегодня».

А вот нет. Поколение брата Александра – да, пропиталось. Говоря сегодняшним языком, мы имеем дело с нацией, безнадежно зараженной ненавистью и жаждой убийства, и никакие деньги (зарплаты, пособия), никакие голуби и торты не помогали.

А вот родившийся в тот революционный год Дмитрий – совсем другое дело. Гимназия. Опера. Жан-Батист Люлли со скрипкой. И – университет. Сначала, поясняет наш герой в очередной автобиографии, «в 1922 году я поступил в Туркестанский университет, но последний через месяц был закрыт, и я командируюсь Туркестанским Наркомпросом в Москву».

А вот и документ, направленный Стипендиальной комиссии 1-го МГУ. «Представительство Туркестанской Советской Социалистической республики при Президиуме ВЦИКа просит Вас зачислить на государственную стипендию студента Шепилова» (неразборчиво, и видно, что направляют не одного его, тут просто «слепая» копия с пустым местом для вписывания фамилий). Здесь же, ниже, объяснение: теперь в связи с национально-государственным разграничением Средней Азии… Ну, в общем, возникло вместо одной республики – несколько, раньше единая республика кормила многих студентов, а теперь госбюджет вряд ли получит средства на содержание наших стипендиатов.

Так или иначе, о больших деньгах речь не идет. В Ташкенте студент Шепилов подрабатывал старшим дворником, в Москве, в МГУ, на факультете общественных наук, «стипендия была грошовая, иногда заменялась буханкой черного хлеба, пшеном да стаканом постного масла. Ходили подработать на железнодорожную станцию разгружать бревна с платформ; особенно тошнотворно было на голодный желудок сдирать вонючую шерсть на кожевенном заводе. Но учились усердно, с жадностью. Преподаватели были великолепные… Мы были одержимы идеями мировой революции, создания идеального общества».

Создание идеального общества – всегда опасная штука, но не совсем та же, когда восхищаются человеком, застрелившим начальника Закаспийской области. Это, скажем так, какой-то другой коммунизм.

Хорошо, а какой? Каким считал настоящего борца за идеальное общество сам Дмитрий Шепилов?

Здесь – да-да, в порядке ответа на только что поставленный вопрос – мы коснемся темы, которая у нас уже несколько раз всплывала. Семья самого Шепилова. Моя загадочная бабушка Марьяна (брак заключен в сентябре 1931 года).

Это вам не Жан-Батист Люлли, мальчик из бедной семьи. Тут среди ветвей семейного дерева прослеживаются исторические персонажи покрупнее.

Загадочная – только для меня, конечно. Я помню ее в основном в лежачем положении, с французским романом в руках. Она редко участвовала в наших с дедом разговорах – как-то так получилось, что в семье было две пары. Мы с дедом и Марьяна с дочерью, моей мамой. Обе ненавидели политику и считали деда в том или ином смысле виноватым в том, что они двое столько всего пережили.

Как-то раз дед слегка упрекнул меня: ты зря так к ней относишься, не понимаешь, что ты для нее – самое родное существо, вряд ли она еще кого-то на свете так любит.

Встречала она меня одной и той же фразой: ты бледный, как псенок. Мы очень редко с ней о чем-то существенном говорили. Она почти никогда – по крайней мере с 1937 года – не работала в полную силу, то есть она была переводчицей с французского и по большей части делала это дома. Не могла сама перейти улицу, вцеплялась мне в рукав с неожиданной силой. И от смущения смеялась странным высоким смехом.

Вы, наверное, помните, что она отказалась следовать за дедом в киргизскую ссылку, и он на нее в общем-то почти обиделся.

Из очередного официального письма насчет того, почему она «не сочла возможным последовать за мной во Фрунзе»: «Тяжелые испытания, перенесенные ею в 1937–1938 гг в связи с отцом, матерью (бывшими старыми большевиками), сестрой, мужем сестры (все они также были полностью реабилитированными), скитания по Средней Азии и Сибири с маленькой девочкой в годы войны порядком расшатали ее нервную систему и привели к гипертоническим и сердечным заболеваниям, которые не позволяют ей жить в Средней Азии».

Однако, хотя по первой главе мы знаем, что он в своей жизни встречал множество женщин, ни разу даже близко не возникала идея развода с Марьяной: такую ее он бросить даже не предполагал.

Итак, бледная тень. Зато ее мама… Здесь у нас редкий случай романа (идеологического, если хотите) с тещей.

Анна Николаевна Кашкарова-Скалон в семье прозывалась «мамака». Кажется, она сделала немало для воспитания внучки – моей мамы в детстве. Мама рассказывала мне про такую, например, сцену общения с ее бабушкой: «Ты говоришь, что тебе скучно одной? Тебе скучно с самой собой? Но скучно бывает только с неинтересным человеком. Вот посиди одна и подумай: ты неинтересный человек?»

Я как-то опробовал этот аргумент на собственной дочери примерно в таком же возрасте. Подействовало.

У меня есть сохранившиеся, наверное, в единственном экземпляре машинописные мемуары младшей сестры Марьяны, Гали. Галя по отцу – Паушкина, Марьяна – Унксова, но у них общая мама, та самая Анна Николаевна. По мемуарам тети Гали (так я ее звал) получается, что Марьяна в юные годы была очень даже бодрой, да что там – довольно оживленной тварью с особым чувством юмора. Чувствуется, что сестры друг друга не очень любили; Галя описывает «елейный голос» Марьяны и ее довольно странные детские шуточки. Например, она рассказывала Гале, что под полом живет целая семья маленьких человечков – мать у них зовут Жеремонда, сына – Ростя, есть и дочери. Сестры их подкармливали (мыши, видимо, были довольны). Как-то Марьяна отозвала Галю в сторону и сообщила, что умер Ростя. Галя провела день в слезах, Марьяна, по ее словам, упивалась произведенным эффектом.

Да, у них была бонна – нечто среднее между няней и учительницей. Они жили в доме Нирнзее на Патриарших прудах.

В этих же мемуарах мелькает упоминание «дедушки, маминого папы», он долгие годы служил доктором в Рязани, откуда родом их мама, многие его знали и любили, он лечил богатых и бедных.

Доктором-то он был бесспорно, но… Итак, коллежский советник Николай Петрович Кашкаров, его жену звали Анна Петровна Кашкарова-Скалон. Дочь их, тоже Анна («мамака») закончила медицинский факультет в Рязани, по специальности зубной врач.

Уже после 1991 года я догадался, наконец, заглянуть в книги с родословными русского дворянства. И обнаружил там, под фамилиями Кашкаровых и Скалонов, как бы воплощенную историю России и немалой части Европы с более чем седых времен.

Кашкаровы: род весьма влиятельный при царях Иване, Федоре и Борисе. И добровольно замуровавший себя в деревне при Романовых, которых Кашкаровы считали худородными выскочками (и не без оснований). Да, вот так, триста лет Романовых и ненавидели, при дворе не показывались. Род восходит по прямой линии к Редеде Ярому из «Повести временных лет» (XI век), хотя «редедевичами», пусть не по прямой линии, числили себя еще бояре Лопухины и другие. Голицыны брак одного из отпрысков с девицей Кашкаровой для себя считали почетным – был такой эпизод.

Теперь Скалоны, довольно известные персонажи петербургского высшего света в пушкинские и прочие времена. А это – бывший шведский, до того бывший французский род, отпочковавшийся в глухом средневековье от знаменитого в Риме рода Колонна. Кардиналы, кондотьеры, римские папы…

У нас на шкафу стоял небольшой бронзовый рыцарь на коне с выставленным вперед жестким подбородком. В 90-е он исчез туда же, куда и многие вещи – жить было не на что. Пока он был, мама мне говорила, что это мой давний предок. Я потом показывал дочери того же персонажа, в натуральную величину, в Пушкинском музее в Москве (впечатляло и вселяло чувство ответственности). Недавно я увидел – чисто случайно – оригинал на одной из площадей Венеции, что подвигло меня покопаться в энциклопедиях и узнать, что кондотьер Гатттамелата нам никак не родственник. В общем, получается что-то вроде Рости, который умер. Что ж, воспитательный эффект есть, и то прекрасно.

Здесь есть какая-то странная логика, в этом скрещении линий «потомка крепостных» с отпрыском одного из старейших родов Европы. Например, глядя на свою дочь Викторию, Дмитрий Шепилов, обожавший Рахманинова, мог бы вспомнить, что Скалоны были кузенами Рахманиновых, и вот вам шепиловская кровь и кровь Рахманинова в его собственном ребенке… Но поскольку Анна Николаевна была не просто коммунистка, а одна из основоположников партии (или жена таковых), то как-то все получалось нормально и естественно.

И вот вам весьма забавная сцена из шепиловских мемуаров. Вена, 1945 год, к нему приехала 14-летняя дочь Виктория. И он взял ее с собой в замок на берегу Дуная, где жил потомок последнего императора, Отто Габсбург. Замок, заметим, оставался в полной неприкосновенности, советские войска не взяли оттуда ни пылинки. Сам юный Габсбург Шепилову не понравился (фамильная тяжелая челюсть), а вот моей маме – наоборот. Она его назвала, представьте, «симпатичным мальчиком». И дед решил в ответ пошутить: ну, что же, вот ты окончишь институт, он – свой сельскохозяйственный колледж, «тогда сосватаем вас. Это будет очень оригинально: внук крепостного курского крестьянина Михайлы Шепилова, сын кадрового пролетария-токаря Трофима Шепилова, советский профессор и генерал Дмитрий Шепилов стал родственником Габсбургов – династии, которая 700 лет тиранила народы Европы».

Действительно оригинально, а с другой стороны – ну, Габсбурги и Габсбурги, не из иного мира для Скалонов и Кашкаровых. Другое дело, что тут возникла бы проблема со мной: был бы я в таком случае Габсбургом, или это был бы уже не я?

Итак, Кашкаров, для которого Романовы были никто. Из мемуаров Гали следует, что в целом-то он был монархистом, в то время как дочь его – Анна Николаевна, будущая «мамака» – «тянулась к простому народу», жаловалась, что «сестры и братья были мне чужды по духу».

Галя цитирует ее потрясающий дневник, с записями про Великий разум и про Ницше (то была дама высочайшего интеллектуального накала), про сильное желание прекрасного – в то время как жизнь кругом такая уродская. В 1904 году она начала работу в одном из первых марксистских кружков. Кашкаров, конечно, требовал прекратить общение со «сбродом бунтарей». Она же готовила себя к революционной борьбе за новую, более разумную и справедливую жизнь на Земле. В год рождения Дмитрия Шепилова уже посидела в Бутырской тюрьме…

Все ее мужья (трое) – товарищи по революционной борьбе, создатели партии большевиков (задолго до всяких там выскочек, вроде юного Ульянова).

И ведь вовсе не такая уж красивая женщина. Есть ее фотографии с родовыми, скалоновскими сжатыми губами (на одной надпись – «сейте разумное, доброе, вечное»), есть цитаты из действительно грандиозных по эмоциям ее записей, сохранившихся лишь в мемуарах ее дочери Гали… больше не осталось почти ничего.

Последним ее мужем был Гаральд Иванович Крумин. Интеллектуал высочайшего класса – в конце гимназии знал минимум 4 языка, играл на органе и фортепьяно. В 1916-м перешел на нелегальное положение, потом в октябре 17-го стал членом военно-революционного комитета Москвы. Конечной точкой его карьеры, то есть в 1937-м, был пост главного редактора «Известий».

Вот с этими людьми и общался в семейной обстановке еще довольно молодой Дмитрий Шепилов. Они для него были не коммунистами «вид снизу, из-под трибуны», а абсолютно реальными и понятными людьми. О которых Галя писала: «Вот Гаральд и мама. Они считают тот день неполноценным, когда они не прочтут хотя бы две страницы Маркса, Энгельса, Ленина». Дед мне потом говорил, что то были не две страницы. На бегу запихивали в портфель целую пачку брошюр, и не только классиков марксизма…

Ну а чем это кончилось, мы уже говорили. Крумин умер в тюрьме, то же стало с мужем Гали, сама Галя из тюрьмы все-таки вышла. «Мамаку» Анну исключили из партии. С Марьяной не произошло ничего, кроме того, что я уже описал, а Шепилова после той истории вербовали в осведомители, а получилось, что «Галилеянин победил».

Так вот, он хорошо знал, что такое настоящий коммунист. Это человек науки. Это человек знаний, который читает, пишет, говорит, – человек думающий и просвещающий. Еще, по его словам, – «честный и чистый». Все прочее шло во вторую очередь. И не то чтобы, повторим, это был какой-то мифический, идеализированный образ коммуниста. Какие уж тут мифы, если Шепилов этих людей видел дома, такими, какими они были, сотни раз.

Это, как видим, не совсем тот коммунист, который стреляет в «царского сатрапа» или воюет в Гражданскую.

И вот к этой теме – образования, просвещения как квинтэссенции коммунизма в шепиловском понимании – мы не просто вернемся. Мы от нее и не уходили. Она, пусть поначалу незаметно, пронизывает всю эту книгу в качестве главной несущей конструкции.

Но пока оставим этот лейтмотив в стороне, коснемся вместо этого еще одной любопытной особенности коммунистического мышления именно в исполнении Дмитрия Шепилова. Это – тема простоты и скромности. По части, прежде всего, материальных благ.

Очень раздражающая меня тема.

Вот хотя бы: год, видимо, 1980-й или 81-й. Я – гордый работник газеты «Правда», в звании стажера. Лето, мы с женой собираемся в Пицунду, где у «Правды» – не у газеты, а у всего комбината, считая типографию и проч., очень много людей – был дом отдыха, по тем временам считавшийся хорошим. А мест нет. Ну, вообще-то есть, но только полулюкс. А денег нет, кто-то их в итоге подкинул, и я, облизываясь, сообщаю об этом деду.

И начинается полный ад. Он звонит, после безуспешного разговора со мной, по всем необходимым кабинетам «Правды». А знал он там многих, в том числе однажды упоминавшегося фронтового друга Михаила Домогацких, и еще как минимум одного человека, про которого я и представить не мог, что тот втайне наблюдает за моей карьерой и корректирует ее: великого и ужасного политобозревателя Юрия Жукова. В итоге дед добрался до тех, кто конкретно давал путевки, и начал требовать, чтобы меня в доме отдыха понизили до того уровня, который мне положен. До обычной комнаты. Не смог, кстати, ну, не было мест.

Почему он это делал? В следующей главе мы поговорим о том, как он защищал меня от завистников. Но кроме того, в данном случае он искренне считал, что я сам должен был встать в гордую позу и сказать: нельзя стажеру занимать полулюкс.

Так, как сам Шепилов делал всю жизнь.

Это страшно интересная особенность мышления: коммунист должен быть скромным. (Я тогда еще, кстати, и коммунистом не был, у меня с этим были серьезные проблемы, так что дед во многом был прав). В материальном смысле – точно; Шепилов всегда демонстративно, то есть подавая пример, брал себе только то, что положено по рангу и званию, и – подчеркнуто чуть-чуть меньше положенного. В нематериальном тоже; вот эпизод его первого знакомства с Тамарой Толчановой в санатории в Карловых Варах: дело было 5 ноября 1954, в день его рождения, и он пришел к Тамаре – заведующей там культмассовой работой. С грозными словами:

– Скажите, не вам ли я обязан тем, что о моем дне рождения узнал весь санаторий?

Оказалось, там было такое правило, касавшееся всех: вручать имениннику торт и цветы. А он уже собрался «обрушить на нее весь свой гнев».

В итоге подружились на всю жизнь.

Как это типично! Как это по-шепиловски! Ну, и во множестве знаменитых людей, с которыми он встречался, его всегда привлекала, кроме пары других важных для него черт (типа умения говорить), вот это самое. Шепилов о Шостаковиче: «всегда поражала его удивительная скромность, граничащая с какой-то детской застенчивостью». Да вообще все, кто захватывает его воображение, от Улановой до Мао Цзэдуна, поражают его «своей удивительной скромностью и простотой».

И – нет, это не личная маленькая странность. Это часть того, что сам Шепилов считал коммунистическим образом мысли.

Другое дело, что этот образ мысли сегодня выглядит не просто диким, а жутким.

Вы помните его брата Александра, человека из террористического поколения? Вот история из письма (от 1961 года – это важно) к дочери Александра, Ирме, в Ташкент. Что это было за письмо, зачем написано, поговорим чуть позже, а пока что – вот вам:

«Старое было неразрывно связано с частной собственностью, а частнособственническое, как показывает исторический опыт, имеет большую живучесть, способность возрождаться, приспосабливаться, отравляя вокруг себя атмосферу.

Учитывая это, я в свое время пытался предотвратить приобретение Александром Трофимовичем загородного дома с участком сада (виноградника), который самим своим размером неизбежно будет толкать на коммерцию.

Иметь на склоне лет, на пенсии, за городом сад и там поддерживать свое здоровье – это законное желание, это хорошо. Но обзаводиться собственностью коммерческого типа – это неизбежно ведет к самым роковым последствиям.

Я мог бы привести здесь несколько имен людей вплоть до директора крупнейшего научного учреждения, вплоть до адмирала, Героя Советского Союза и т. д., которых неумолимая “дачно-коммерческая” логика вещей довела до найма рабочей силы и до продажи своей продукции на рынке. Сколько людей это погубило и обесчестило! В результате они теряли в жизни все».

Вообще-то Александр просил у Дмитрия помочь деньгами с этой покупкой, а тот отказал. Тогда от брата последовали письма с такими оскорблениями и обвинениями деда, что он «за всю свою жизнь такого не слышал».

Дальше из семейной истории выясняется, что Александр, может, и восхищался в юности террористами, но дальше чихал на всю коммунистическую болтологию и виноградничек все же купил; и Дмитрий Шепилов, изменивший потом свои взгляды, там очень любил бывать. И вообще они помирились, письма друг другу писали (насчет террористов 1905-го года и другие).

Но пока у нас 1961 год, и гневное шепиловское письмо продолжается. Идет душераздирающая история про домработницу Фросю (которая жила у Шепиловых, пока он не был сослан во Фрунзе; как ни странно, домашняя прислуга тогда была у множества вполне скромных людей, и коммунистической идеологии никак это не противоречило). Жила Фрося в дедовой семье, «окультивировалась» (по тексту письма) и «потеряла много черт старой крестьянки-собственницы». Но вот она после его отъезда во Фрунзе вышла замуж за «старого огородника» и стала «участницей рынка». Приехав в Москву, Шепилов попытался ее найти – ему сказали, что она на Даниловском рынке, повезла со своего огорода лук и редиску. Он увидел ее за прилавком, «зазывающей покупателей».

И что же? Когда она, наконец, заметила Шепилова, «она прекратила свою коммерцию, но долго не могла говорить – навзрыд рыдала и только говорила одно: боже, как мне стыдно, как стыдно-то!!».

«Фрося, даже Фрося, доросла до сознания того, что в нашем обществе заниматься такими вещами стыдно, хотя она продавала на рынке продукт своего личного труда».

«В наше же время быть единоличником, рабочему, служащему, пенсионеру города выступать на рынке в качестве продавца и таким путем получать доход есть дело глубоко антиобщественное».

И дальше мой дед рассказывает вполне реальную историю, как тот самый адмирал с женой за свое фермерство «по заслугам не только исключены из партии, но и понесли другие суровые наказания».

«Ведь так психологически подготовляются правонарушения и многие преступления».

«Я всю свою сознательную жизнь оказывал регулярную материальную помощь родителям, сестре, братьям. Я никого этим не попрекал и считаю такую помощь нормой. Я делал это неоднократно и с немалым размахом, и в отношении Ал. Троф., когда это было действительно необходимо и все находилось в рамках советской морали… Но в приобретении виноградного владения все мы почувствовали неминуемую опасность, которая может привести к новому варианту совхозной трагедии… Но наши советы не были приняты.

В связи с этим я не считал для себя возможным иметь хоть какую-нибудь причастность к этому делу. Я знаю, чем все это кончится… Я хотел бы, чтобы ты прониклась всей серьезностью изложенных здесь вопросов».

Заметим – ладно, Шепилов. Но Фросе и правда было стыдно. Они тогда все такие были.

Так ведь есть еще одна история. Насчет живописи. Она – из мемуаров, там рассказывается про «александровских мальчиков». Г.Ф.Александров – это был человек, которого Шепилов сменил, при Жданове, на посту главы Агитпропа ЦК после жуткого скандала в верхах. Александров и его «мальчики» (а они скоро окажутся героями нашего повествования) в 1946–1947 годах были со скандалом разогнаны с работы за… посещение чего-то вроде партийного дома терпимости. Ну, и тут началось расследование – что за люди; выяснилось, среди прочего, что они с самого начала своей работы в Агитпропе (а начало – это 1937–1938 годы, именно «александровские мальчики» сменили тех, кто был изгнан или расстрелян) очень умело копили материальные ценности. Квартиры, дачи. Брали громадные гонорары за публикации. А деньги вкладывали, среди прочего, в живопись. Поскольку с деньгами еще неизвестно что будет, а картина только растет в цене.

Боже ты мой, с каким же ядом писал Шепилов о том, как эти люди превратили свои квартиры в «маленькие Лувры».

Вот тут я смущенно опускаю глаза. Инвестировать в живопись – это плохо? А как насчет, допустим, хрестоматийных русских коллекционеров Щукина и Морозова – у которых к началу Первой мировой было на двоих более пятидесяти Пикассо, около сорока Матиссов, что в те годы не стоили ничего… Это же теперь легенды арт-рынка. Ну, есть и нехорошие люди типа Амбруаза Воллара, который чуть не даром брал никому не нужные работы Ван Гога, Гогена, Сезанна; художники умерли, а Воллар стал миллионером. Грустная история, но все же: мы как-то успели забыть, что в СССР не то что невозможно, а нельзя – в моральном и юридическом смысле нельзя – было быть богатым. И то была часть коммунистической идеологии. Которую именно в этих аспектах охотно принимали многие.

Надо отметить, что эпоха та кончилась задолго до 1991 года, и начало 60-х – последние, наверное, годы, когда кто-то еще писал такие письма всерьез. Еще отметим, что уже и Шепилов писал не совсем всерьез (мы об этом еще скажем); но это письмо хорошо тем, что где же еще сегодня прочитаешь о том, какими были… нет, какими положено было быть коммунистам.

Это же была какая-то секта, которой полагался если не полный аскетизм (хотя он, если был, то вызывал уважение), то демонстративное нестяжательство.

Секта? А давайте подберемся к теме «Шепилов – коммунист» вот с какого конца: мой дед как глубоко религиозный человек.

Вы же это давно заметили. И по супердраматической сцене под названием «ты победил, Галилеянин!». И по упомянутому в предыдущей главе факту насчет того, что в детстве он пел в церковном хоре. И по как бы случайному упоминанию имени Иисуса в каких-то разговорах.

Вообще-то это даже неинтересно – говорить сегодня, что коммунизм был некоей особой формой христианской религии. Интереснее выяснить, кто первым это сказал и когда.

Бердяев, представьте себе. Николай Бердяев, в книге «Самопознание (опыт философской автобиографии)», в 1940-м году. Давайте посмотрим, что он на эту тему говорит.

«Что я противопоставлял коммунизму, почему я вел и продолжаю вести борьбу против него? Я противопоставлял прежде всего принцип духовной свободы, для меня изначальной, абсолютной, которой нельзя уступить ни за какие блага мира. Я противопоставлял также принцип личности как высшей ценности, ее независимости от общества и государства, от внешней среды. Это значит, что я защищал дух и духовные ценности.

Коммунизм, как он себя обнаружил в русской революции, отрицал свободу, отрицал личность, отрицал дух. В этом, а не в его социальной системе, было демоническое зло коммунизма.

Я согласился бы принять коммунизм социально, как экономическую и политическую организацию, но не согласился его принять духовно. Духовно, религиозно и философски я убежденный и страстный антиколлективист. Это совсем не значит, что я антисоциалист. Я сторонник социализма, но мой социализм персоналистический, не авторитарный, не допускающий примата общества над личностью, исходящей от духовной ценности каждого человека, потому что он свободный дух, личность – образ Божий.

Я антиколлективист, потому что не допускаю экстериоризации личной совести, перенесения ее на коллектив. Совесть есть глубина личности, где человек соприкасается с Богом. Коллективная совесть есть метафорическое выражение. Человеческое сознание перерождается, когда им овладевает идолопоклонство.

Коммунизм как религия, а он хочет быть религией, есть образование идола коллектива.

Идол коллектива столь же отвратителен, как идол государства, нации, расы, класса, с которым он связан.

Но социально в коммунизме может быть правда, несомненная правда против лжи капитализма, лжи социальных привилегий. Ложь коммунизма есть ложь всякого тоталитаризма. Тоталитарный коммунизм есть лжерелигия. И именно как лжерелигия коммунизм преследует все религии, преследует как конкурент…

Тоталитарный коммунизм, как и тоталитарный фашизм и национал-социализм, требует отречения от религиозной и моральной совести, отречения от высшего достоинства личности как свободного духа.

Пример насильственного тоталитаризма дали старые теократии. Современный тоталитаризм есть обратная сторона кризиса христианства. Тоталитаризм отвечает религиозной потребности и есть эрзац религии. Тоталитарным должно было быть христианство, свободно, не принудительно тоталитарным. Но после неудачи насильственного тоталитаризма (теократии) оно стало частичным, оно загнано в уголок души и вытеснено из всех сфер жизни. Тоталитарным же стало то, что по существу должно быть частичным – государство, нация, раса, класс, общественный коллектив, техника. В этом источник современной трагедии».

Итак, коммунизм ведет борьбу с религией – как конкурент; он возник в качестве реакции на тоталитаризм теократии (церкви) и кризис того тоталитаризма; и он создал нового идола – идола коллектива.

Это великолепно.

Конечно, мы с дедом об этом говорили. Не о Бердяеве, к сожалению. А, допустим, о некоторых особенностях мышления его поколения. В те годы, когда он уже мог воспринимать это мышление критически.

Но мы пока в 60-х, и возвращаемся к тому самому письму, где про виноградник и Фросю, из числа тех, что хранятся в шепиловском архиве в копии. Адресат, напомним, дочь брата Александра, с которой у деда была долгая дружба. У этого письма есть и начало. Вот такое.

«17 июня 1961 года.

Ирма, дорогой друг мой!

На днях мне стало известно, что твой брат Владимир, человек, носящий твою и мою фамилию, уже длительное время подвизается в церковном хоре. Он вступил на этот путь, еще будучи студентом консерватории. Когда же перед ним был поставлен вопрос – или консерватория, или церковь, он выбрал последнее…

Узнав об этом, я был буквально поражен и не хотел верить этому…

Я не думаю, что он сделал это по идейным соображениям. В наш век – век атомной энергии и электроники, счетных машин и телемеханики… молодому гражданину социалистического общества, прошедшему советскую школу, имевшему причастность к Московскому университету – такому человеку предаться религии, поповщине, со всей ее ложью, тысячелетиями накопленной грязью, кровью, мракобесием – это какая-то социальная патология.

Могут сказать: а Шаляпин, разве он не пел в церковном хоре, а Горький? Но ведь это было другое время, другие условия, совсем иные мотивы и реальные жизненные обстоятельства…

Если такой титан человеческой мысли и вместе с тем глубоко религиозный человек, как Л.Н. Толстой, с омерзением относился ко всякой церковщине, с ее дикой обрядностью, коммерцией “божьей благодатью”, то в тысячу крат большее омерзение должна вызывать одна мысль о возможностях в наше время оказаться участником и служителем в такой зловонной кухне, изготовляющей религиозную сивуху.

Конечно, церковники на этом сыграют. Разве это не потеха – племянник Шепилова услаждает с клироса кликушествующих старух и юродствующих дев!

Но он, видимо, решил с этим не считаться. Не считаться и с тем, что у него есть сестра-врач, общественница (сама Ирма. – Д.К.). И есть подрастающий художник – Тата (дочь Ирмы. – Д.К.). И отец носит высшее звание на земле – коммуниста.

Но… есть и другие вещи, которые нельзя отбросить… Есть завтрашний день жизни. И каждому (в том числе и ему) нужно найти свое рабочее место в том чудесном доме, который мы строим. Туда смердящие мощи поповщины не притащишь.

Есть собственные дети, перед которыми ему нужно будет держать гласный или негласный ответ за прожитую жизнь.

Есть совесть – суровый судья, который рано или поздно заговорит и потребует оправдаться.

Кроме того, из чего следует, что социалистическое государство будет придерживаться политического невмешательства по отношению к таким уродствам? Все факты говорят как раз об обратном.

Я имею достаточные основания заявлять тебе, что в данном конкретном случае государство будет рассматривать нынешнее поведение как антиобщественное, как поведение человека, ведущего паразитический образ жизни со всеми вытекающими отсюда последствиями, изложенными в недавно принятых законах…

…в данном случае, по совокупности обстоятельств (о которых здесь нет нужды распространяться), это будет сделано незамедлительно и со всей строгостью.

Я прошу тебя, Ирмочка, верить, что я не допускаю здесь и тени преувеличения или запугивания. Я говорю о том, что знаю.

Есть (может быть, это еще не поздно) только один выход из создавшегося положения – немедленный и полный разрыв с поповщиной, немедленный переход от паразитического к трудовому образу жизни.

Если есть желание работать в певческой области, то здесь есть более чем достаточный простор в профессиональных и самодеятельных хорах»…

Сначала – в порядке историческо-поколенческой мести. Видимо, внук брата Владимира – Георгий… точнее, отец Георгий – священник в сельской глуши под Владимиром. Я безмерно его уважаю. И – да, с дедом они встречались без всяких, мягко говоря, конфликтов.

А теперь – вы, наверное, уже догадались об истинных адресатах этого письма: идет июнь 1961 года. Шепилова через несколько месяцев исключат из партии, он об этом не знает, он только-только вселился в свою «вертикальную» квартиру, ждет, что с ним будут делать дальше, а заодно отлично понимает, что происходит в стране (упоминает о «недавно принятых законах»).

В письме об этом ясно говорится. Экономические провалы Хрущева для посвященных (или просто грамотных) уже налицо. В порядке компенсации идет яростная антирелигиозная кампания, борьба с тунеядством, в общем – выстраивается идеология людей, которые пришли в этой сфере Шепилову на смену. Ну и, наконец, за самим Шепиловым следят.

Итак, это письмо пишется не только для Ирмы. Но одновременно – здесь я опираюсь на мой личный опыт – оно на грани, на сломе его мировоззрения, дед действительно лютым образом относился (не всегда, а в описываемую эпоху) к «поповщине». Так что диагноз Бердяева точен, перед нами – в 1961 году – классический коммунист, или человек, из последних сил старающийся таковым не только выглядеть, а быть.

И так же точен диагноз Бердяева насчет «идола коллективизма». Примерно в конце 70-х – начале 80-х Дмитрий Шепилов избавился и от этого идола (и от прежнего отношения к религии тоже) и несколько раз высказался на эту тему, подводя итоги заслугам и ошибкам своего замечательного поколения.

Вот ранние наброски его мемуаров: насчет того, что он принадлежит к «поколению одержимых. Самоотречение, и все же насыщенная, захватывающая, интересная жизнь».

А в беседах с поэтом Феликсом Чуевым, уже в последние годы жизни, Шепилов уточняет: поколение 20-х было не только одержимым, но и покорным. Первое было силой, второе слабостью (ЦК сказал – надо выполнять).

Кому, как не ему знать об этой «слабости поколения». Распечатка стенограммы выступления Шепилова на IX съезде компартии Киргизии: тов. Шепилов, гласит стенограмма, указывает, что он, как принадлежавший к указанной антипартийной группе, «признал ошибочность своей позиции, осудил ее и обязался перед лицом Пленума ЦК, перед лицом всей партии ответить честным трудом своим на решения Пленума так, как полагается коммунисту. Он повторяет это здесь сегодня от чистого сердца и без всяких колебаний».

Критикуют киргизы его институт, который он вообще-то создал из ничего и работал как одержимый? Критику Шепилов «считает правильной». А именно: работа института недостаточно повернута к решению практических задач. Тут же Шепилов говорит, что этим поворотом он, собственно, и был все это время занят, но ведь «все это только первые шаги».

В 1960 году, еще перед собственным исключением из партии, в архиве на партсобрании по поводу проекта новой программы и устава КПСС, Шепилов исправно читает свои доклады размеренным голосом: «Товарищи! На наших глазах, претворяя в жизнь 7-летний план, партия одерживает одну величественную победу за другой…» Крупный почерк, текст расчерчен разноцветными карандашами для чтения вслух. Везде упоминается товарищ Хрущев и все прочее, положенное.

А вот, наконец, и шепиловская выписка от руки того, как уже его исключали из КПСС 22 ноября 1961 года:

«Коммунисты Главного архивного управления… горячо одобряют и поддерживают требования делегатов XXII съезда КПСС… об исключении из КПСС членов антипартийной группы…»

Бердяевский «идол коллектива» во всей красе.

Но, в порядке спора с Бердяевым и подводя итоги разговору о религиозном мышлении Шепилова и его поколения, – не было, наверное, в нашей истории людей, настолько яростно веривших в справедливость, порядочность, добро, которое должно восторжествовать.

И в совесть. Вот интересный эпизод из шепиловской биографии – насчет его институтского друга. Принадлежит уже однажды процитированному Сергею Михалкову: он рассказывает о Борисе Пономареве, однокашнике по Институту красной профессуры, ближайшему другу, тоже секретарю ЦК – как в 1957 году, так и при Хрущеве, потом при Брежневе. Вечный секретарь, в его задачи входило общение с братскими партиями по всему миру.

«Когда бы я ни навещал Дмитрия Трофимовича, всегда заставал у него товарища Пономарева», слегка ядовито замечает Михалков (в книге воспоминаний о Шепилове). И вот однажды Михалков – а дело было до 1957 года – наблюдал, наблюдал и не выдержал:

«– Что тебя связывает с ним?

– Он мой большой друг, – сказал Шепилов.

– Такой человек не может быть другом, – откровенно выразил я свое сомнение».

И дальше Михалков поясняет: по натуре перед ним был явный чиновник.

И, конечно, в 1957 году Пономарев прекратил с Шепиловым всякие отношения. Если не хуже. Подробности мне неизвестны, знаю только, что и мой дед, и Марьяна называли Пономарева Иудой или Иудушкой.

А кто сказал, что друга и единомышленника (Христа, например) нельзя предавать? Ведь если религии и морали нет…

Откуда вообще взялись вот эти особенности мышления, когда человек верит в справедливость (а это что, если не воздаяние), порядочность? А совесть что такое?

Эти коммунисты были классическими христианами без… без Христа? А даже и нет, лишь без церкви. Церковью стали они сами, повторяя одну за другой все ее прежние ошибки.

Вот и мой дед – когда, уже в 80-е или позже, я пытался аккуратно пытать его насчет множества новых, свежеопубликованных фактов насчет Маркса и Энгельса (лютых русофобов) и нашего Ильича, или о том, что все они трое провалились по части теоретической – Шепилов долго этих разговоров не выдерживал. Он закатывал глаза и говорил: «это боги, боги!».

Ну не может человек – если он человек – без бога. Что угодно можно признать, катастрофу коммунистического эксперимента в СССР, неспособность марксистов новых поколений осовременить марксизм… но только не то, что боги могли ошибиться.

Итак, все-таки коммунист? А если нет, то кто и что? Будучи человеком откровенно недобрым, давать ответ на этот вопрос я не спешу.

Потому что до того не мешало бы, для стереоскопичности картины, посмотреть, кто такие были противники Шепилова. Это очень полезное занятие. Оскар Уайльд, помнится, говорил, что дружить можно с кем угодно, а вот врагов надо выбирать со всей тщательностью.

Враги были. Шепилов их знал и чувствовал. И они его тоже, испытывая к нему лично и его образу мысли – и к тому, что он собой олицетворял – безысходную ненависть.

Здесь мы переходим к последней книге нашего исследования. Где говорится давно обещанное, насчет того, что перед нами никакая не древняя история. Шепилов – это, наоборот, современность. А ошибки или особенности его мышления лишь помогают нам в этой современности ориентироваться.

Книга четвертая

Опыт политического портрета

«Обычно деревенские собаки…»

В этой главе я всерьез выйду из-за спины своего деда и на время заметно сдвину баланс жанров от биографии к мемуарам. Причины для того есть: мы здесь будем говорить об одной истории из 1976 года, когда у нас с дедом произошло что-то вроде столкновения поколений. Оно, видимо, как-то ускорило перемены, которые с Шепиловым к тому моменту и так шли, или совпало с ними; что касается меня, то только сейчас я начинаю осмысливать значение того, что не столько со мной, сколько со всеми нами происходило в переломную, как выяснилось, эпоху, почти сорок лет назад. Тогда, конечно, я ничего такого не осознавал…

А вообще-то это, как мы уже говорили, глава о врагах Шепилова – человека и символа. Или начало разговора о таковых.

Итак… Сингапур.

Да-да, не все же нам погружаться в мрачную атмосферу идейных и прочих битв в высших сферах послесталинского СССР. Тем более что жизнь в СССР была мрачной не всегда, не для всех, случалось, что была просто отличной. И вот – я, студент-китаист, еду зарабатывать второй, зарубежный диплом. Сейчас в таких случаях мои коллеги (Институт стран Азии и Африки) отправляются в Китай, а в 1976-м у нас с Китаем хотя войной уже не пахло, но даже Мао еще был жив (в том году как раз и умер), так что наши лучшие студенты ездили тогда в Сингапур.

И – маленькое напоминание: весной именно этого года мой дед был восстановлен в партии. Это важно потому, что без этого – возможно – я вряд ли оказался бы тогда за пределами наших границ. В нашей группе был один прекрасный человек, Юра Певнев, который учился почти так же, как я. И все у него было бы хорошо. Но в анкетах (я подсмотрел) он писал: мой отец отбыл тюремный срок за служебное преступление во время его работы в КГБ… А не писал бы, все равно кому надо знали. Что за преступление – мне неизвестно, но в Сингапур со мной Юра не поехал, поехали, к сожалению, другие люди.

Ну, и восстановление деда именно в этом году в партии важно еще и потому, что он, видимо, как бы заново возрождался к жизни и активно присматривался: что в ней изменилось, пока он (как ему казалось) был выброшен из основного ее потока. Думал, что ему делать дальше. Да, в 70 с лишним лет – старым он себя не считал.

Но, вдобавок, то были ключевые годы для меня, его внука. Дед понимал, что вот сейчас окончательно решается, что из меня получится, чем я буду заниматься в жизни; слова «внук Шепилова» перестают теперь быть для меня черным пятном, по поводу которого кадровику каждый раз надо звонить куда надо и советоваться.

Дед хранил в своем архиве многое, на меня там было, оказывается, заведено здоровенное досье. И какое же это счастье – я взял его в руки и вернул себе те, хорошо забытые годы.

Мои письма деду – вот, и из Сингапура тоже. Полный текст большого очерка для журнала «Вокруг света» о Сингапуре, 25 машинописных страниц. «Путешественник, ошеломленный жарой, которую не смягчает даже морской ветер, колышущий шелестящие вершины пальм на набережной, делает несколько шагов по теплому асфальту незнакомого города». В моих бумагах эту публикацию попробуй найди, а тут – вот она. Кстати, начало очерка хотя и не худшее, но слабое, тяжелый ритм, вредоносное желание вписать в этот первый звук камертона все и сразу.

А еще мои фото на берегу Малаккского пролива, я тут какой-то губастый, с развевающимися волосами.

И – дедовы черновики того самого, памятного его письма мне, в ответ на письмо, которое я даже не ему писал.

Помнится, я его получил, в ужасе прочитал… И ничего не понял. Первая реакция была – «все-таки возраст есть». Раньше назвать деда «старым» мне бы и в голову не пришло.

«Москва, 15 сентября 1976.

Дорогой Дима!

На днях пришла мама, взволнованная в высшей степени. Причина – твое письмо.

Я, конечно, прочитал его тотчас же, многократно перечитал впоследствии и пришел к выводу, что у твоих родных, и искренних друзей, которым дорого твое настоящее и будущее, оно, это письмо, не могло не вызвать чувства взволнованности, озабоченности и тревоги.

А мне оно особенно больно, т. к. все, касающееся тебя, я воспринимаю ближе к сердцу и острее, чем то, что касается меня непосредственно».

Ключевые слова тут, повторю – «ничего не понял». Произошла история, вроде как со мной, которая привела деда (и маму) в ужас – а я как тогда, так и годы после этого не понимал, в чем же дело. Только сейчас, анализируя дедову (и его современников) систему мышления, опыт, разные варианты идеологии, я понимаю, что это было: как встреча двух гуманоидов с разных планет.

Ну, для начала надо признать, что в те первые недели в Сингапуре я слегка свихнулся от самоупоения. И были основания. Вот одно из моих первых писем, в жанре дневника. Помечено: «нумер 378 в 12-м корпусе Наньянских лагерей». Вторая дневниковая запись (отлично писал, резко, вдохновенно) – «Того же дня 17.30. Я в продвинутой группе. Этого и следовало ожидать». (По итогам тестов, которые нам устроили на знание языков и истории.) Что там еще было, в этом и других первых письмах – да вот же дед, на одной из своих, знакомых уже читателю, карточках аккуратно выписывает: «понурый быт» и «грязные нравы». Об обезьянах: «их тут, правда, очень много, в брюках, с папками или теннисными ракетками». В комнате – «все удобства, включая, очевидно, микрофоны». «Лично я ЦРУ не боюсь и могу спать хоть с Уильямом Колби» (тогдашний директор этой организации).

Далее: «Нам очень много и грязно врали про суровость местных условий». «Курю “Мальборо”, но намереваюсь перейти на “Кент”». «Мои сигары здесь стоят каждая 3 доллара 50 центов». (Эту выписку дед пометил, красным карандашом, знаком «?!».)

И подпись: «Царь блока Дима».

Должность царя у нас была сменная и выборная. Это был человек, который перед сном обходил весь бетонный периметр блока с длинной палкой в руке (посохом, как у Ивана Васильевича) и уничтожал мелких гадюк. Да-да, кампус университета был не в центре, а на окраине пригорода – Джуронга, дальше начинались джунгли, ползало там что угодно. В случае появления крупных пресмыкающихся надо было идти звать охрану. Титул возник из следующей фразы: «не царское это дело – гадюк бояться».

В общем, передо мной – документальное свидетельство тяжелого случая, эйфории юношеского всемогущества, ощущения: вот это и есть, наконец, мое место на земле и моя жизнь, такая, какой должна быть.

Кстати, это ощущение у меня возникает до сих пор, когда я в очередной раз прилетаю в любимые юго-восточные края.

Но что же вызвало ужас мамы и деда? Помню, тогда читал, читал это его письмо – и не понимал.

«Твое письмо к маме – развязное по стилю и пестрит грубыми словечками и характеристиками. Я не хочу воспроизводить здесь их, но такие черты и элементы бьют в глаза…» (далее – те самые выписки).

«Ты пишешь, что лично я не боюсь даже… и т. д. Это бахвальство, неуместное и опасное. Я думаю, у тебя нет основания сомневаться, что у меня жизненного опыта и, в частности, опыта человека, который побывал в 30 странах, побольше, чем у тебя. Что значит “я ничего не боюсь”? Разве дело в этой квази-храбрости? Дело – в постоянном чувстве ответственности за каждый твой поступок и намерения. Это необходимо и на Родине. Но это в стократ обязательнее в тех условиях, в которых ты находишься. Говоря об ответственности, я имею в виду ответственность и за слова, за каждое слово: ведь дело не в том, что и как ты хотел сказать, да еще и по-домашнему, по-простецки, по-приятельски, допустим, своим однокашникам. Дело в том, как оно звучит фактически, как может истолковаться. Ведь слово – это острейшая вещь, и часто даже его оттенок имеет важность, в том числе политическое значение. Ведь тебе пошел 22-й год. Ты на пороге окончания университета, а здесь можно и нужно осознавать всю полноту ответственности за свои слова и дела. Твое письмо к маме не свидетельствует, что такая осознанность стала у тебя чем-то органичным.

Если ты не можешь писать своим родным и друзьям письма с должной сдержанностью и ответственностью за применяемые слова, тогда лучше ограничиться краткой информацией: как здоровье, как идут занятия… Такая информация по крайней мере не будет ввергать нас всех в пучину тревог…»

О чем это? Что я сказал не так? Я не понимал. Ясно, конечно, что он писал, хорошо зная, что послания из-за границы могли и должны были вскрываться, так что он ничего не мог сказать прямо, только пытался, пытался, а я все не понимал, отвечал ему, выражая свое недоумение… А он в ответ – «В твоих письмах сквозит упоение успехами». Ну, сквозит, а что – нет успехов, что ли?

И он снова мне отвечал – вот тут черновики: его, например, жутко возмутили мои слова о том, что ничего мне присылать не надо, разве что гаванские сигары, которых в СССР тогда было множество, и недорого.

«Меня тревожит другая сторона дела: “мальборо”, “кент”, “гавана”, пробковый шлем – это те же самые вопросы о тенденциях, о которых мы говорили. Уверяю тебя, Дима, что в советской интеллигентской среде, в том числе, среди твоих товарищей… (такие вкусы. – Д.К.) не вызывают ни умиления, ни восхищения, напротив, они вызывают иронию и насмешку…»

Тут он был совсем неправ. В этой среде и среди моих товарищей было все в порядке. Хотя суть он чувствовал и пытался предупредить… И вот оно. Либо я начну думать о том, что пишу, либо, предупреждает дед, «ты гораздо раньше, чем положено по плану, окажешься у “Веги”». (Это мощный музыкальный центр, который я с великим трудом незадолго до отъезда купил: то есть он грозил мне досрочной отправкой на родину, и добавлял: «Это не преувеличение и не запугивание. Вопрос стоит именно так».)

Отвечал я мягко: «Дорогой, уважаемый и очень любимый Деда Дима!» И – в тексте – «всегда с восхищением отмечал Вашу манеру не внушать мне своего мнения прямо, а давать все предпосылки для своего суждения».

Видимо, мне было немножко жаль его.

А ведь он был прав, просто не мог прямым текстом предупредить меня об угрозе, которая висела… не надо мной, а над ним всю жизнь. И Сингапур ведь доказал, что угроза, причем для меня, была вполне реальна.

Историю эту я с удовольствием описал в рассказе «Мне отмщение». Это про донос.

Оказывается, не зря дед так детально расспрашивал меня, с кем я живу в одном блоке (из советских студентов, конечно). И задавал вопросы, которые вызывали у меня опять же жалость: почему я живу там как единоличник, а не «коммуной»?

Какой еще, к чертям, коммуной, что это за древняя история…

И я отвечал: что живу в комнате не один, а с человеком по имени Искандер, у нас с ним на двери плакат: «Они сдохли от обжорства», сами же и повесили. Объединяем с ним финансы и усилия по части вкусной еды – барана, например. До сих пор не понимаю, как это я жарил целую баранью лопатку с помощью электроплитки… И ведь вкусно получалось. Делили по-братски, съедали без остатка. Я деду это и описывал, с такими словами: «И еще раз (сколько можно?) разъясняю, что никогда я не был здесь единоличником. Итак, повторяю еще раз, и надеюсь, что в последний…».

Ну, а дальше я описывал особую группу моих товарищей. Которые первые три месяца из местных продуктов покупали разве что лук, ели его сырым, с соответствующим запахом радиусом в метр. Я послал деду их меню, включавшее даже рис, привезенный из СССР (в Азию!). И объяснял: так они едят каждый день. Зачем экономили? Надо было купить стерео, которое стоит 1300 местных долларов при стипендии в 330. Потом, в Москве, продать. Пояснял деду: разница между теми, кто жрет за 90 долларов в месяц и за 130, как мы, – огромна. А студенты – владивостокцы «вообще на грани смерти, свою стереосистему они не поднимут».

Здесь надо четко обозначить одну вещь – насчет материального положения. Богатых и бедных тогда, в современном понимании, не было. Речь о двух типах людей, чьи семьи были с неодинаковыми, возможно, но сопоставимыми доходами. Я тогда рос уже четыре года как без отца, жили мы, как я сегодня понимаю, не блестяще, я зарабатывал переводами.

Часть советских людей еще считала нормальным жить за границей так, как описанные мною персонажи, но они в ту эпоху постепенно оказывались в моральном, а где-то и физическом меньшинстве. Над ними смеялись. Нормой их поведение не было.

Возвращаюсь к рассказу «Мне отмщение». Там описывается то, как наши голодающие собратья не выдержали запаха барана из-под наших дверей и таки написали донос. В котором сообщали, что у нас с Искандером под дверями всегда валяются кости, и мы таким образом подрываем репутацию советского человека (кости из мусорных корзин вообще-то вытаскивали по ночам местные кошки). И еще много чего подобного. Сообщали с подкупающей искренностью и простотой.

А дальше, гласит рассказ, мы сидели на территории советского посольства с человеком, которому было положено читать такие письма, пили вкусное пиво и этот донос с удовольствием читали. И он мне говорил, посмеиваясь, что «это они еще только учатся», поэтому и несут бред.

Откуда взялся этот человек? А в конечном счете благодаря деду и маме; нашлись знакомые знакомых (помните, я в первой главе писал, что он помогал кому угодно – но ведь иногда и ему в ответ помогали). Вот он за мной в Сингапуре и присматривал.

Доносов на меня в советскую эпоху писалось три штуки (если, конечно, не ошибаюсь). В каждом случае мы сидели потом с таким же человеком и разбирали их литературные достоинства.

И еще в рассказе описывается, что потом стало с тем, кто написал про кости и облик советского человека, как сложилась его судьба (жутко). С общей мыслью, что таким даже мстить не надо. Господь разберется.

Давайте как можно четче обозначим, что же тогда произошло. Мы с дедом, оказывается, вдруг заговорили на разных языках. Все то, что было привычно (в том числе и привычно-страшно) для него, было полностью непонятно для меня, человека другого поколения. Я жил в другом мире, и не в одиночку, мы уже все были такие.

То есть как это «все», если вот эти, писавшие доносы…

Мы к ним, как к феномену, сейчас вернемся. Важнее то, что мои школьные и институтские друзья совершенно нормально воспринимали тот стиль поведения, который моего деда приводил в ужас, он считал его страшной неосторожностью. А для нас по крайней мере это был один из приемлемых стилей поведения.

О чем дед мне пытался в этих письмах сказать? Что мне в жизни следует не показывать своих успехов, быть «скромным в быту» (что бы это ни значило), подавать пример строгости к себе… Нагромождал все эти пустые фразы, для моего поколения, моих друзей и знакомых уже ничего не значившие.

А для тех, кто писал доносы? Так вот же их письмо мы чуть не поливали пивом с тем, кому оно было адресовано. Другое дело, если бы у меня была «связь с иностранкой», с фактами в руках… Я это не просто так пишу, одного нашего таки выслали из Сингапура за эту самую связь. Время было еще советское. Но – другое, вот в чем суть. И то, что я даже не понимал, о чем меня предупреждает мой дед – лучшее тому доказательство.

Между прочим, в Сингапуре со мной произошла еще одна важная вещь. Я на всю оставшуюся жизнь решил, что не буду пьянствовать с товарищами ради карьеры. Дело в том, что жить без человеческой еды эти персонажи считали возможным, а вот не купить жуткий «сингапурский бренди» за 2 местных доллара, чтобы выпить с товарищами – никак, это считалось неизбежным и необходимым расходом. Положено было.

Боже ты мой, пить эту бурду в жару, без кондиционеров – что с ними бывало, сказать страшно.

Я поначалу тоже в этом участвовал. А потом сказал себе: больше никогда. Пусть не будет карьеры (ради которой это все положено было делать). Пусть ничего не будет. Но таких пьянок – впредь ни разу.

Вы думаете, это пустяк? Да в брежневскую эпоху коллективная пьянка была почти официальной идеологией, общественной скрепой, второй по значению после Великой Отечественной войны. Надо было проехаться в метро в пятницу вечером, когда положено было пить в отделах на работе. Или накануне, допустим, светлого праздника 7 ноября. Этот запах (то есть вонь) вспоминается до сих пор. Страна спивалась потому, что это было идеологически положено.

Что характерно, у меня действительно были проблемы, связанные с этим (и со всем прочим по части образа жизни). Например, несколько лет держали в стажерах в «Правде» и не принимали в КПСС, уже кого угодно приняли, только не меня. В том числе и потому, что не пил – «не свой», да и вообще не свой. Однако не гнали, просто ситуация была как бы подвисшая. И тут эпоха окончательно изменилась – пришел Горбачев, и всем стало ясно, что такие, как я, победили. Мы теперь имеем право быть собой.

Это не политика. Это нечто глубже, какая-то несущая конструкция советского общества – коллективизм.

Но еще в Сингапуре «коллектив» я открыто провозгласил матерным словом, непригодным для приличного общества (привет Бердяеву с его идолом коллектива). И в итоге все в жизни получилось. Как я уже писал про деда, надо уметь родиться в правильном поколении.

Коллектив. Коммуна (питающаяся рисовым концентратом и местным луком). Основа и опора советской идеологии той, «шепиловской» эпохи.

Как сам Шепилов к этой основе и опоре относился? Как в 20-е годы, когда он был студентом, и как чуть позже – мы уже знаем. А потом, после 1957 года?

Он боялся.

Дмитрий Шепилов, человек, вроде бы в каких-то ситуациях абсолютно бесстрашный (и это не только на войне), после своего падения с вершин жил в постоянном страхе. Он очень хорошо знал, перед кем и чем.

Мне позже, когда я уже по возвращении в Москву разобрался, что он имел в виду в письмах, хотелось буквально крикнуть ему: и это вы мне говорите о том, чтобы не высовываться? А те же гаванские сигары в министерском кабинете в МИДе? А незабываемый «Табак рокэн», который я должен был привезти из того же, между прочим, Сингапура – если бы он в природе еще был?

Так ведь это все – сигары, духи – было до 1957 года. А после – вот что. Я упоминал, что кроме профессорского стола генерал Шепилов привез из Вены еще один замечательный предмет? Так вот, то был его служебный автомобиль, на котором он объехал (сам – за рулем) половину Австрии и пару соседних стран. Тоже бывшая собственность штаба СС, где расположился потом штаб 4-й Гвардейской. Тоже выкупленная дедом за деньги, когда армия расформировывалась.

Он ее, видимо, обожал, если привез в Москву. Таких машин больше не делают – «Опель-адмирал», красавец с откидным верхом. Он стоял в гараже (меня иногда водили на него посмотреть), милиционер приходил для очередного техосмотра, повелевал включить мотор, и ему подчеркнуто сдержанно говорили: мотор работает.

А вот теперь представьте себе, что было бы, если бы по Москве разнеслись слухи, что Шепилов разъезжает по Тверской… извините, по Горького… за рулем, современным языком, уникального кабриолета.

Дед хотел отдать машину моему отцу. У которого никаких собственных автомобилей никогда не было (даже когда он был уже полковником). Он отказался – потому что пройдет слух, что зять Шепилова… и так далее. И вот квитанция о продаже «Опеля» за 3 тыс. 515 рублей в мае 1966 года. Жаль. Жаль, жаль, жаль…

И не только зять или дочь Шепилова жили все советские годы в страхе перед вот этим, вы уже понимаете чем. Постепенно это достало и меня. Были такие друзья в школе, для которых «внук Шепилова» означало, что я наверняка с презрением к ним отношусь. Хотя на самом деле я впервые научился кого-то презирать уже в очень зрелом возрасте. И ведь, повторю, не то чтобы речь шла о деньгах – рабочие или мастера цеха тогда получали заведомо больше моей семьи. Нет, тут было что-то другое. Оно пронизывало всю атмосферу. Внук политического ссыльного, исключенного из партии? Чему завидовать? А вот же находилось, чему…

Опять из бумаг моего деда – не то чтобы он сохранял вообще все. Только важное. Доказательство того, что некий предмет куплен им по средствам.

Часы. Декабрь 1966 года – квитанция о покупке золотой «Омеги» за 250.50. Продал машину, купил часы…

Это была безнадежная борьба. С золотыми часами или без них, в темном костюме или домашнем свитере он смотрелся так, что поворачивались головы – да, в любом его возрасте. Спасения от завистников не было и не могло быть.

Завистники – это что за люди? А те, кого он искренне не любил. Как-то раз моя мама вынесла беспощадный диагноз: он сам себе это устроил. Для него были или великолепные, потрясающие люди, или инфернальные негодяи. С теми и с другими проблем, как ни странно, было немного. Но часто он отзывался о ком-то – «так, середнячок». И про такого человека забывал. Так вот они-то, говорила мама, были страшнее всего.

Урок: не будьте лучшим. А если вы лучший, то держите удар. Шепилов – по общему зачету – держал.

Давайте вернемся к июньскому пленуму 1957 года. Мы уже не раз это делали – но самое вкусное я припас под конец книги. Вообще-то речь о настоящем цирке, если бы от таких цирков не было так грустно.

ЦК КПСС – это пара сотен человек, которые вовсе не обязательно относились к высшему руководству страны. Там были местные руководители, понятия не имевшие о том, что творится в Москве, или образцовые представители своих профессий, от рабочего до писателя… В общем, срез элиты общества.

И это – в нашем случае – толпа, которая захлебывается от ярости. Такой был пленум.

С одной стороны, по партийным традициям, отданные на растерзание люди должны каяться (ну, а если не пожелают – тогда и вообще кошмар). И первая часть пленума – это коллективное принуждение к покаянию. Допросы каждого, брошенного на съедение, под непрерывный рев зала. Сначала сломали Маленкова, потом Кагановича. Первухина, Сабурова, на Молотове споткнулись… Ни одному не дали ответного слова в спокойной тишине, ни одному по сути не дали нормально сказать что-либо.

Хорошо, все (кроме Молотова и Шепилова) сломались. Думаете, помогло? Руденко: «Наоборот, их выступления должны еще больше насторожить нас, потому что эти выступления показывают их вероломство и коварство».

Или – некто Беляев. «Хочу лишь сказать несколько слов о Шепилове». Слова у Беляева такие: Шепилов – неустойчивый в политике. Более того, он гнусный в политике.

«Шепилов: в чем?

Беляев: мы его убеждали, мы говорили: куда идешь? Снимают Первого секретаря ЦК, которому ты клялся в любви, расcказывал о своих с ним сердечных отношениях, и, не говоря ему о своих замечаниях, выступаешь на Президиуме для того, чтобы его очернить, а себя обелить. Вот ты, Шепилов, какой налим – скользкий в политике человек.

Шепилов: я сказал то, что совесть моя партийная требует».

А мало ли что она требует. Лубенников: «О Шепилове я говорить не буду. Его действия и поведение настолько отвратительны, что не стоит на это тратить ни времени, ни слов».

Голоса: «Правильно».

На трибуне Дмитрий Полянский, в тот момент – секретарь Чкаловского (Оренбургского) обкома, до того – на одной из высших должностей в Крыму, известен тем, что восторженно поддержал передачу Крыма Украине со словами «гениально!». Потом глава правительства РСФСР. Про Шепилова: «Интеллигентик такого либерального толка, барин, карьерист, он нам разлагает идеологический фронт, засоряет кадры, запутывает дело, двурушничает». Среди обвинений то, что на этот пленум на каждое заседание приходит в «новом», «сильно наглаженном костюме».

Вот-вот. Об этом мне в Сингапур он и пытался написать. Скорее о костюме, чем о политике.

А зал все беснуется: напрасно вы, товарищи Маленков, Каганович, Молотов и Шепилов, надеялись…

Абсолютно очевидно: ЦК КПСС, якобы мозг (сердце? печень?) партии, не для того собирали, чтобы члены ЦК в чем-то разбирались. Вот вам, например, телеграмма: «Сахалинская партийная организация, все большевики и трудящиеся Сахалина и Курильских островов были, есть и будут за наш ленинский ЦК, они решительно выскажутся за осуждение бунтовщиков, заговорщиков, целиком и полностью поддержат решения, которые будут приняты на нашем Пленуме»…

То есть решений еще нет (пишут перед отъездом в столицу), и вообще ничего не понятно, но они, сахалинцы, уже точно знают, что им делать.

Именно сахалинской парторганизации принадлежит содержащийся в той же телеграмме попросту шедевр сюрреализма:

«Они, как матерые волки, почуяв опасность разоблачения, вынуждены постепенно раскрывать свои карты нечестной игры против партии».

Волки (матерые), которые раскрывают карты?

Это что – мой умнейший дед четырнадцать лет требовал своего восстановления вот в этой своре? И еще: кто там сказал, что благодаря усилиям Хрущева, Шепилова и других людей тридцать седьмой год навсегда остался позади?

Выше мы прочитали о том, что здесь у нас был конфликт двух во всем противоположных лидеров, Хрущева и Шепилова. Да, верно; но чувствуется и какой-то куда более серьезный конфликт, при этом имеющий минимальное отношение к прочим членам «антипартийной группировки», зато максимальное именно к Шепилову.

На что он похож?

И тут – в той же «сингапурской» переписке – я обнаружил очередную вспышку звезды, которая высвечивает всю шепиловскую биографию. Только если Люлли или «Готлиб и Шепилов» были предвестниками того, что с ним должно было произойти, то эта история скорее бросает свет на то, что уже произошло. Попросту все объясняет. В каком-то смысле она, эта находка в дедовых архивах, помогла мне выстроить всю книгу.

Это тоже мои письма из Сингапура, но другие, не имеющие – вроде бы – никакого отношения к истории с сигарами, доносами и всем прочим. А на самом деле, как сейчас обнаруживается, связь тут была прямая.

Письмо было про то, что части моих родственников не нравилась одна моя тогдашняя хорошая знакомая: девушка со странностями. А мне она, наоборот, очень даже нравилась: художница, танцовщица, наездница, а раз так – имеет право на странности в поведении.

И в ярости я припечатал этих моих родных цитатой, без ссылки на автора. Я и сейчас, в своих книгах, очень люблю эти скрытые цитаты. Чисто китайская традиция, цитировать кого-то, не ссылаясь: «наш круг» поймет, откуда это, а остальные постоят в сторонке.

Вот эти строки:

Обычно деревенские собаки

Встречают злобным лаем незнакомца.

Чернить людей, талантом одаренных —

Вот свойство подлое людей ничтожных.

Читая это свое письмо от 1976 года сегодня, я споткнулся. Какие хорошие строки – а чьи? Стыдно, но сразу не вспомнишь.

Вообще-то похоже на Шекспира, начал размышлять я. Шекспир, точнее тот или те, кто одолжил его имя (никогда не поверю в версию Шекспира-актера, не мог бы он написать столько пьес, и таких). Этот человек, кто бы он ни был, знал цену деревенским собакам, что видно по множеству его работ.

Но если Шекспир, то из какой пьесы?

В 1976 году я бы такую штуку проделать не смог, а сегодня, в век поисковых систем в интернете, сколько угодно. Вводишь первую строку – «обычно деревенские собаки» – и вот оно.

Цюй Юань!

Да ведь это не одна звезда над биографией Шепилова. Это у нас целый звездопад.

Ну конечно же, Цюй Юань – это китайский Шепилов. Вообще-то он известен как первый великий поэт Китая (III–IV век до нашей эры), но поэты в традиционном Китае чаще всего были и государственными чиновниками, и наоборот. Цюй Юань был первым китайским министром, написавшим верховному правителю доклад с критикой самого верховного правителя и, по его вине, паршивой общей ситуации в государстве. За что был снят со всех должностей и сослан в деревню, писать горестные стихи. Однажды, завершив очередной стих, опальный поэт и чиновник пошел к реке и утопился, навеки став героем и образцом для подражания китайской нации: говори правду и неси последствия. Между прочим, в Китае это называется патриотизмом…

Шепилов, как мы знаем, однажды был буквально в шаге (прыжке) от самоубийства. Но обошлось.

Вы подождите, волшебство вокруг Цюй Юаня только начинается. В 1995 году у нас был раздел наследства деда со вторым мужем моей мамы, Михаилом Маковкиным (если кто-то ждет скандала, то не дождется – все было по-человечески, да по части материальных ценностей и делить было почти нечего). Мне, по нашему соглашению, досталось «все китайское». В том числе небольшая сандаловая статуэтка чиновника в древних одеждах. Дед называл его Конфуцием и очень любил, я тоже принимал за Конфуция, пока не показал специалисту. Тот взглянул и сказал: да нет, это же…

Сами понимаете кто.

Вон он, стоит у меня и сегодня на полке.

Шепилов так и прожил с этим талисманом-наоборот с 1954 года, времени его единственной поездки в Китай. Зачем, интересно, ему эту штуку там подарили – черное колдовство?

Знал ли он что-то насчет самого существования Цюй Юаня? Подозреваю, что нет. И тем более не знал, как именно того снимали со всех постов, кто в этом виноват. Традиция винит во всем мишень доклада – вана, то есть правителя княжества Чу. Но если покопаться в истории, то выясняется, что для усиления эффекта на поэта еще писал донос какой-то другой министр (имени история не сохранила, и это правильно). И сам поэт, как видим, тоже в данном случае обвиняет не вана, а вот этих. Которые шавки.

Интересно, как мой дед прочитал эти строки тогда, в 1976 году – заметил или нет? Ведь получается, что они очень даже ложатся в ту нашу переписку.

Потому что спасал он меня, как мог, от тех же «деревенских собак». И его самого травил далеко не только Хрущев, и даже не в первую очередь Хрущев. Тот, по крайней мере, был человеком не мелким и себя таким вряд ли считал.

Но были и другие.

Серые тени

Я не совершу открытий, назвав имена врагов Шепилова. В его мемуарах они приводятся. Ильичев, Федосеев, Сатюков.

И еще один человек, но… Я знаю очаровательную женщину, носящую его фамилию, вижу сейчас ее лицо и не хочу эту фамилию называть – уж извините. Хотя и у прочих смертельных врагов Шепилова есть, наверное, дети и внуки, просто я с ними не знаком. В любом случае не наше дело – судить наших предков и тем более отвечать за то, что они сделали и не сделали, что они сказали друг другу и как ответили. Наше дело – понять их. Мыслить же в духе сицилийской вендетты в другой стране и в другую эпоху – смешно и глупо.

Итак, кто унаследовал в 1957 году мантию Шепилова как главного идеолога партии? Не Суслов. Суслов стал идеологом только при Брежневе. А при Хрущеве – вот эта только что названная компания. Для одного человека мантия оказалась великовата.

Удивительный феномен: что такое идеология брежневской эпохи, или отсутствие таковой, вроде бы понятно. А о том, что этому «застою» предшествовало, известно сегодня лишь узкому кругу специалистов.

Еще раз скажем – сегодня хрущевская эпоха до сих пор воспринимается в каком-то на редкость оптимистичном ключе. Гагарин, первые барды, плеяда поэтов и прозаиков (Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Аксенов), целая россыпь грандиозных фильмов, диспуты «физиков» и «лириков»… Ну, ладно – кукуруза, продуктовые карточки и Карибский кризис. Но по гуманитарной же части – просто праздник какой-то. Золотой век.

Но ведь это не благодаря родной партии и лично товарищу Хрущеву. Это скорее вопреки. А как насчет мелькавшей в шепиловской переписке бешеной антирелигиозной кампании? Борьбы с «тунеядцами» (которых просто сажали в тюрьму)? Со «стилягами»? Истеричные попытки расправы с творческой интеллигенцией вперемешку с заигрываниями с таковой?

Вообще-то вся эта вакханалия не так уже далеко отстояла от «культурной революции» в Китае. Разве что воробьев не изводили под корень. И просто поразительно, как аккуратно в «перестроечные» годы замели под ковер весь творившийся в начале 60-х ужас. А вместо того приписали хрущевской команде заслуги поколения «шестидесятников», которые в моральном плане просто смели с дороги хрущевских идеологов.

Нет, извините, идеологи «золотой век» не создавали. Они его пытались уничтожить. Помните шепиловское письмо, где «портрет эпохи» написан буквально по пунктам: борьба с «поповщиной», с частной собственностью… Я до сих пор не знаю, чего в этом письме было больше – искренних ли убеждений, попытки защититься от тех, кто вскрывал его переписку? Или и того, и другого, просто человек был на каком-то страшном сломе всего и избавился от иллюзий своего поколения именно благодаря «деревенским собакам», сделавшим из этих иллюзий посмешище?

Наверное, в каком-то смысле хорошо, что его исключили тогда из партии. Помогли прийти к каким-то выводам, в 60-е или позже.

В общем, вот такая была идеологическая работа партии. После которой только и оставалось, что впасть в брежневско-сусловский застой.

Застой – его можно по-всякому определить, в том числе и как капитуляцию родной партии, ее добровольное признание бессилия после припадков идеологического бешенства начала 60-х. Пустоту заполнили прижизненным культом ветеранов Великой Отечественной и их подвига – и на том спасибо. Ну, и коллективистским питьем на рабочем месте – это не стоит благодарности.

Кто они, те люди, которые привели партию к такому состоянию?

Итак, Павел Сатюков, ставший главным редактором «Правды» после Шепилова (до того был его замом и правой рукой). Он в этой четверке работал одним из двух главных медиа-пропагандистов «великого десятилетия». И еще он был каким-то удивительным ненавистником Шепилова.

Вот XXII партийный съезд, дела настолько плохи, что заново начали бороться с «антипартийной группировкой». 26 октября 1961 года, на трибуне товарищ Сатюков (а его выступление – в папке шепиловского архива, расчерченное карандашами).

Сначала он говорит про трех главных «антипартийных фракционеров», «которые пытались изменить курс ХХ съезда, свернуть партию с ленинского пути, сохранить и увековечить порочные методы руководства периода культа личности». А потом – «Хочу лишь остановиться на особо неприглядной роли Шепилова, что подчеркнуто самой характеристикой его как “примкнувшего”, как пресмыкавшегося перед главарями антипартийной группы. Полностью раскрылось его лицо карьериста, политического комбинатора и двурушника. Его облик характеризует такой, например, факт. В целях саморекламы, желая пробиться в академики, Шепилов решил от своего имени издать книгу по вопросам внешней политики, в которую включил ноты и послания Советского правительства, как будто бы им написанные».

О книге на пленуме 1957 года, как мы помним, говорил Хрущев, но… В академию Шепилов «пробился», как проект-менеджер учебника политэкономии, еще в 1953 году. Уничтоженный тираж книги по внешней политике – это 1957 год. Он хотел из членов-корреспондентов стать действительным членом? Но история о таком умалчивает, и уж в любом случае книга по внешней политике вряд ли пригодилась бы для таких целей, как избрание по секции экономики. Но это так, пустяк. Пусть Сатюков продолжает:

«Вчера товарищ Ильичев рассказывал о том, как по заданию Молотова и Маленкова готовилось письмо с осуждением очень важной, принципиальной статьи товарища Н.С.Хрущева в газете “Правда” по вопросу колхозного строительства. Ознакомление с документами показывает, что это письмо, антипартийное по своему существу, политически вредное, составлялось по заданию Молотова и Маленкова при самом горячем участии Шепилова.

Подсчитав, что в момент острой антипартийной борьбы группа получила некое арифметическое большинство в Президиуме ЦК, Шепилов решил грязными и подлыми интригами выслужиться перед заговорщиками и тем самым сделать себе карьеру. О таких карьеристах, для которых нет ничего святого, кто держит нос по ветру, в народе справедливо говорят: “Где прыжком, где бочком, где ползком, а где и на карачках”. Так на карачках ползал перед главарями антипартийной группы карьерист Шепилов. Подобных людей нельзя подпускать на пушечный выстрел к нашему великому, священному партийному делу!.. Полностью присоединяюсь к делегатам, которые заявляли, что главарям антипартийной группы не место в рядах партии. Я думаю, что не место в рядах партии и примкнувшему к ним! (Аплодисменты)».

Это классика. Всегда есть какие-то вещи, которые тот или иной человек ну просто никак не будет делать, не тот характер. Наоборот, сочтет для себя невыносимым позором. Вот в них-то его и надо обвинить. Приписать ему то, что сам обвинитель внутренне считает как раз нормальным.

Кстати, товарищ Сатюков из высшего руководства вылетел мгновенно после снятия Хрущева. В 1964 году с поста главного редактора «Правды» был сослан ответственным секретарем не имеющего веса журнала «Партийная жизнь». Ну, и дальше поработал главным редактором редакции научно-популярных и учебных программ Центрального телевидения СССР. Это я на тему упомянутого мной рассказа «Мне отмщение».

Теперь – Леонид Ильичев. Этот человек был покрупнее Сатюкова, собственно, он и был предшественником Суслова на посту главного идеолога – хрущевской эпохи. А именно, в 1958–1961 годах – заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС, далее – секретарь ЦК, председатель Идеологической комиссии. Антирелигиозная кампания, как и все прочие хрущевские кампании – прежде всего его.

Вы не поверите, но на протяжении семи лет у советского марксизма было лицо Ильичева, сегодня даже специалистам мало знакомое, этакая серая тень. С неизбежными (для марксизма) последствиями. Реанимации больной «после Ильичева» уже не подлежал, да никому всерьез и не хотелось его реанимировать.

Есть записи об Ильичеве на карточках из шепиловского архива:

«Хрущев подобрал и (неразборч).

Это Ильичев: сегодня исключить Шепилова из партии. Решения ЦК не было.

Так было и с Академией.

Топчиев, Островитянов (свидетельствуют. – Д.К.) – инициатива не от Академии, предписал “мозговой трест” – Ильичев и компания».

Хорошо, теперь ясно, кто звонил повсюду об очередном исключении Шепилова; а где Хрущев Ильичева «подобрал»? История такая: до 1952 года он был главным редактором все той же «Правды». Дальше было вот что (это – из энциклопедий). И.В.Сталин: «Редактор “Правды” Ильичев слаб. Он просто мал для такого дела. Надо бы назначить главного редактора “Правды” посильнее этого, а этот пусть поучится». Ссылка: Сталин И.В. Выступление на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС 27 октября 1952 года.

Как вы уже догадались, именно тогда главным редактором назначили Шепилова. А Ильичева сослали в МИД, заведующим отделом печати. В тот самый МИД, куда в 1956 году пришел опять же Шепилов. Который, заметим, Ильичева не трогал и не обижал, так же как не обижал он и оставшегося в «Правде» Сатюкова.

Понятно, что и Ильичев вылетел из высшего руководства вместе с Хрущевым. Был потом, до 1989 года, заместителем министра иностранных дел. В частности, председательствовал над идеологической склокой с Китаем. А когда пришло время с Китаем мириться, Ильичев исчез.

А вот Петр Федосеев – особый случай. Он при Хрущеве стал наследником «академической ипостаси» Шепилова и, вне всяких сомнений, тоже членом «мозгового треста» Хрущева. Официальная биография его за интересующий нас период выглядит так: в 1955–1962 годах – директор Института философии АН СССР. В 1962–1965 годах – академик-секретарь Отделения философии Академии наук СССР. В 1962–1967 и в 1971–1988 годах – вице-президент АН СССР, курирующий гуманитарный блок. В 1967–1973 годах – директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Вы уже догадались, кто блокировал восстановление Шепилова в Академии. Это даже вызывает некоторое уважение – надо же было сопротивляться возвращению его в ряды академиков с такой яростью, что даже не испугаться переиграть Брежнева.

А где пересеклись биографии Федосеева и Шепилова?

Очередная запись на карточке из архива, там, где речь о судьбе наследников Сталина (по мемуарам и прочим источникам, занималась ими пара Берия-Маленков):

«Жданов умер в 1948 году

Убрать Вознесенского – погиб в 1950

Доносы Федосеева самый конец 1949?»

Ну да, доносы. На Вознесенского и Шепилова, и еще на нескольких человек. Чтобы все было ясно – вот еще карточка (видимо, конспект разговора Шепилова, в очередной раз пытающегося вернуться в Академию, с каким-то из ее руководителей):

«Но был еще Федосеев. Тогда редактор “Большевика”. Доносы: Карпинский, Островитянов, Лаптев, Готовский, Леонтьев. Руководил Шепилов. Они же критиковали Вознесенского.

Вознесенский. Федосеев знал, что на плаху.

Можете взять из архива. Доносы и мое объяснение.

Став секретарем (ЦК. – Д.К.), не мстил Федосееву. Худого не делал.

Я для Федосеева – неприятное воспоминание».

Насчет «руководил Шепилов» – подробнее можно прочитать в мемуарах: приведенный выше список ученых подавался как «группа Вознесенского», а Шепилов в ней, согласно доносу, был лидером.

Именно тогда он полгода сидел без работы и ждал известно чего. Но уцелел: Сталин спросил: «А где у нас Шепилов?»

Насчет «на плаху» – Николая Вознесенского, главу Госплана и очевидного наследника Сталина, расстреляли. Вот по этому доносу в том числе. За который Шепилов (еле тогда спасшийся) Федосееву, как он пишет, не мстил и «худого не делал». Опять же считая, что «мне отмщение»…

На земле отмщения, похоже, не было. Федосеев перестал быть одним из близких к Хрущеву людей, но спокойно работал там же, в академических структурах.

В Академии Шепилова восстановили, напомню, в 1990-м – в год смерти Федосеева. Не раньше.

Кстати, в истории с доносом, пишет Шепилов в мемуарах, участвовал и Ильичев, который был тогда членом редколлегии «Большевика». Доносчики просто пытались спастись от обвинений в пропаганде взглядов Вознесенского и сваливали вину на других, выше перечисленных, оформляя на них политическое дело. В итоге оболганные все-таки остались живы.

Спросим себя: мог Шепилов ошибаться, и донос на самом деле писал кто-то еще, и все было не совсем так? Вообще-то секретарь ЦК имел все возможности проверить и уточнить такие вещи, особенно в 1956 году, когда началась реабилитация… но – будем осторожны. Всегда есть какой-то шанс, что он ошибался.

А мог я ошибаться или что-то не так понимать, читая тот смешной сингапурский донос на себя, под которым стояла подпись? Мог. Допустим, подпись подделали враги… ну, что-то подобное.

Мы здесь не ведем расследование «дела». Мы говорим о том, что думал Шепилов о Федосееве, Ильичеве и других. И потом попробуем разобраться, почему нам это его мнение должно быть сегодня особенно интересно.

А где мы эти фамилии в нашей книге встречали раньше? Да это же «александровские мальчики», из той компании любителей женщин и инвестирования в живопись. Давайте-ка еще раз внимательно посмотрим на эту историю и на то, что она означает.

В мемуарах она обозначена довольно четко. И длинно. Попробую дать этот пассаж с большими сокращениями.

«Во главе Управления пропаганды и агитации ЦК стоял многие годы Г.Ф.Александров. Сам по себе умный и книжно-грамотный человек, хотя, я думаю, что он никогда не знал и никогда не изучал марксистско-ленинскую теорию капитально, по первоисточникам. Опытный педагог и пропагандист, Александров представлял собой типичный образец “катедер-коммуниста” (т. е. “коммуниста от профессорской кафедры”). Он никогда не был ни на какой практической работе ни в городе, ни в деревне. Не был он и на фронте. Окончил среднюю школу, затем философский факультет, затем сам стал преподавателем философии, а вскоре – начальником Управления агитации и пропаганды ЦК, и академиком. Вот и весь его жизненный путь…

Возглавив Агитпроп после опустошительных чисток 1937–1938 гг, Александров и в аппарате ЦК, и на всех участках идеологического фронта расставлял своих “мальчиков”. Все они были “со школьной скамьи”, на практической работе не были, следовательно, не общались ни с какими “врагами народа”. За границей тоже не были, следовательно, не являлись “шпионами, завербованными иностранными разведками”. Принципов и убеждений у них не было никаких, поэтому они с готовностью прославляли любого, кого им предписывалось прославлять в данное время, и предавали анафеме тоже любого, кого указывалось предать ей.

Такой подбор и расстановка кадров как нельзя лучше соответствовали сталинской подозрительности ко всем старым ленинским идеологическим кадрам и его линии на широкую замену их послушными людьми, готовыми изобретать и внедрять любые концепции истории партии, гражданской войны, социалистического строительства.

Типичными для этого обширного слоя людей, выдвинутых на руководство участками духовной жизни общества, были заместители Александрова – П.Н.Федосеев, В.С.Кружков, главный редактор газеты “Известия”, а затем “Правды” Л.Ф.Ильичев, заместитель Александрова по газете “Культура и жизнь” П.А.Сатюков и многие другие».

(Дальше Шепилов пишет о том, как они обзаводились «роскошными квартирами и дачами», но нам эта тема уже знакома.)

«За время войны они всячески расширили и укрепили свою монополию на всех участках идеологического фронта. Нас, возвращавшихся с фронтов Отечественной, они встречали с плохо скрываемой неприязнью. И не потому, что мы служили укором их совести. Нет, они не страдали избытком таковой. Просто мы были плохим фоном для них.

На протяжении послевоенных лет я получал много писем и устных жалоб от бывших политотдельцев и фронтовиков, что они не могут получить работу, соответственную их квалификации, или даже вернуться на ту работу в сфере науки, литературы, искусства и др., с которой они добровольно уходили на фронт.

Впрочем, такие явления монополизации руководства и пренебрежения или даже неприязни к фронтовикам и инвалидам войны имели место и на других участках государственного и партийного аппаратов…

Примерно в это же самое время П.Федосеев при активном содействии Л.Ильичева писал клеветнические, грязные доносы на члена Политбюро ЦК, академика Н.Вознесенского и на целую группу советских ученых-экономистов. Это не было их заблуждением. Они знали, что доносят заведомую клевету. Знали, что в те времена, при патологической подозрительности Сталина, это может стоить жизни ни в чем не повинным ученым, на которых они доносили. Но от них этого требовали, так как это нужно было для осуществления замыслов Берии. Им посулили за это соответствующую оплату. И они со всем рвением играли порученные им роли…

…Они проявили обычную для таких людей живучесть. Сбросив с себя несколько мимикрических одеяний, они, когда это оказалось выгодным, стали ярыми поборниками Хрущева. Эта бесчестная камарилья образовала при Хрущеве своего рода “мозговой трест” и стала управлять всей идеологической работой. Она произвела огромные опустошения в духовной жизни советского общества».

Эти строки перекликаются с черновиками письма Шепилова в ЦК от 7 декабря 1964 года, сразу после снятия Хрущева. Правда, в итоге, как мы уже говорили, письмо получилось коротким, но тем более интересно, что за абзацы автор все-таки выбросил. В частности, вот эти.

«Позавчера они не находили превосходных степеней для изображения эпохальных заслуг Сталина и Берии, приходили в неописуемый восторг, когда их допускали в прихожую помощника Г.Маленкова, а через день они клялись, что с самого рождения были ярыми антисталинистами.

Вчера Сатюковы – (здесь у Шепилова пробел. – Д.К.) красочно живописали с трибуны XXII съезда, как они мужественно защищали “выдающегося марксиста-ленинца” Хрущева от “злодея Сталина”, сегодня будут надежнее всех кричать, что они всегда считали Хрущева Гришкой Распутиным. Их не смутит, что благодетель осыпал их, своих лакеев, чинами, особняками, званиями вплоть до академиков, орденами с царской щедростью. В кратчайший срок Сатюков получил три ордена Ленина и золотую медаль лауреата. Ни один выдающийся ученый, ни один великий конструктор или полководец не одаривался так милостиво.

Эти люди, лишенные каких-либо идеалов… стали обер-клеветниками в мой адрес».

Страница не дописана.

Давайте посмотрим, что у нас получается.

Первое: здесь какая-то смертельная личная вражда с обеих сторон. Именно личная, биологическая: есть определенный тип людей, которых, видимо, просто трясло от самого факта существования Шепилова, притом что он, даже имея на то возможность, им «худого не делал». И это не только сами «александровские мальчики», это еще множество им подобных, которые устроили вакханалию ненависти на «том» пленуме, и которые потом приводили в ужас Шепилова всю оставшуюся ему долгую жизнь. Это были люди, которые, с одной стороны, умели обзаводиться материальными благами, а с другой – старались оставаться незаметными и… обладали каким-то невероятным чутьем к тому, когда неприятные им персонажи «высовывались», в каком угодно смысле слова, да просто были яркими и самостоятельными личностями. Но ухватывали за бок своих противников такие люди чаще тогда, когда речь шла о чем-то материальном. Допустим, потому, что это было проще – и вызывало мгновенные стадные рефлексы у им подобных.

Второе: речь о людях внутренне мелких (даже когда они занимали очень высокие посты в государстве), неизлечимо трусливых и поэтому подлых (Шепилов обвиняет их в доносительстве) и лживых.

Третье: я пока анализировал скорее психологический склад таких людей, но Шепилов применял к ним классово-марксистский анализ, то есть подходил к делу политически. Что же у него получилось? Получились люди, не имеющие тяжелого жизненного опыта (как у Шепилова) и поэтому политических убеждений. А эту особенность он готов был простить с куда меньшей охотой, чем ошибки человека, у которого убеждения были.

И тут уместно напомнить главы его мемуаров о Жданове, которого Шепилов считал человеком твердых убеждений (и поэтому, в частности, вычищавшего с идеологической работы «александровских мальчиков»). Жданов ему по-человечески нравился, хотя его постановления по культуре – нет.

Четвертое: этих людей подобрал Хрущев после 1957 года и держал при себе до самого конца. Они вели себя, зная Хрущева, абсолютно незаметно и так и сгинули в истории, если не без следа, то без имени.

Ставка на серость, на тех, кто органически не выносил людей ярких, «талантом одаренных»… Это важно, потому что мы и сегодня переживаем цепочку последствий того типично хрущевского выбора. Каких последствий? Повторим, чуть перефразировав, опыт 60-х: они, будучи идеологической командой, превратили в полное посмешище коммунистические принципы и мораль, среди которых были и неплохие (взятые у христианства) идеи – и одновременно сделали все, чтобы оттолкнуть от государства и даже общества людей, у которых в 60-е вырабатывалась альтернативная (и не худшая) мораль; ну, а брежневский консерватизм закрепил этот результат…

Пятое: а это очень забавно, что при Брежневе сохранилась большая часть хрущевских кадров (задерганных его административными экспериментами), но именно вот эту команду даже брежневцы быстро и жестко убрали.

Шестое: так же забавно увидеть в процитированном выше разделе мемуаров Шепилова упоминание о том, что с фронтовиками были проблемы уже сразу после 1945 года. Мы помним, как не любил фронтовиков Хрущев, помним, почему – но тут-то мы видим, что сопротивление им определенного типа людей началось до Хрущева и сохранилось после него: мы ведь говорили, что при Брежневе роль ветеранов неизмеримо выросла во всем обществе, кроме… самой верхушки.

Читатель может подумать, что я договорился до того, что жалею об идейной и прочей гибели коммунизма в хрущевскую эпоху. Нет, это не совсем так. Коммунизм сгинул по заслугам, но что пришло ему на смену? Точнее – кто?

Так вот, я веду разговор об определенном типе людей, которые неизбежно заполнили вакуум – и далеко не только идейный. И о том, что Шепилов олицетворял собой, вольно и даже невольно, полную противоположность этим людям в жизни и политике. Он-то сам определял эту противоположность словом «коммунист», но подождите – очень скоро мы найдем для нее совсем другие и более применимые к сегодняшней жизни слова.

А пока что вернемся к разговору о «деревенских собаках». Ну, ведь правда – и поведение стаи собравшихся на пленуме 1957 года, и вот эта травля Шепилова год за годом после такового, и то, что он видел четкие и знакомые симптомы «собачьего» поведения даже в таких смешных эпизодах, как случился со мной в Сингапуре… Это ведь собаки?

Давайте, чтобы отдохнуть от чересчур тяжелых предыдущих абзацев, немного повеселимся.

Есть такая наука – этология, изучает поведение человека (особенно в стаде), но сравнивает его чаще с обезьянами.

Книг об этом много. Из наших авторов могу порекомендовать вот этих – Ю.А.Лабас и И.В.Седлецкий, с их книгой «Этот безумный, безумный мир глазами зоопсихологов. Учебное пособие для власть имущих, нынешних и грядущих». Книга написана в 1992 году. Давайте процитируем несколько разрозненных абзацев.

«Отечественный исследователь А.М.Чирков с соавторами считает, что самая простая ситуация: один вожак и раболепные подданные (так называемое деспотическое доминирование) довольно редка. Чаще отношения более запутанны: стаю тиранят лидер-вожак и несколько приближенных к нему обезьян. Внутри элитной группы идет своя, внутренняя борьба за первое, второе и так далее места…»

«В чем преимущество стаи перед семейной группой? Конечно же, в том, что в ней много самцов, способных к коллективным боевым действиям. У большинства других млекопитающих, например, львов, орангутангов и лошадей, самец-вожак возглавляет семейную группу и прогоняет из нее прочих самцов, включая собственных сыновей, во избежание постоянных конфликтов. Все это крупные и хорошо вооруженные или очень быстро бегающие животные. Другое дело наши предки или также макаки и собакоголовые обезьяны, ведущие наземный образ жизни: павианы, гамадрилы, бабуины, анубисы. Для всех этих видов возникла необходимость удерживать множество самцов в одной стае.

Нечто подобное наблюдается и у некоторых стайных хищников из семейства собачьих: волков и гиеновых собак, например, которые, между прочим, отличаются от обезьян куда более альтруистическими нравами. Так, раненых своих собратий эти собаки охраняют и кормят, принося пищу издалека».

Похоже, мы с Цюй Юанем зря обидели собак. Но движемся дальше…

«Ни у кого из стадных обезьян нет и отдаленного намека на подобное поведение. Их самцы, по словам В.Р.Дольника, четко взаимодействуют между собой, отбиваясь от хищника или отстаивая территорию от конкурирующего стада своего же вида. Сражаются вместе, но умирают врозь. Часто можно видеть, как за стадом ковыляет раненый самец, постепенно выбиваясь из сил, с каждым днем отставая все сильнее. Его как бы не замечают. Смерть собрата по стае не производит на обезьян никакого впечатления. Никто не поделится с ним пищей. Выживет ли он, погибнет ли – только его личная забота…»

«…у горилл, гигантов, живущих под покровом тропического леса, по мнению В.Р.Дольника, своего рода патриархальная автократия. Группой, включающей, между прочим, и молодых самцов, заправляет какой-нибудь патриарх с седой спиной. Он то и дело напоминает прочим, кто здесь главный, требуя, чтобы ему уступали найденные лакомства и комфортабельные места для сидения: патриархи любят часами восседать в полудреме, слегка покачиваясь. Самки подставляются по первому же намеку патриарха. Драки между членами группы редки. Если кто-то проявляет непослушание, доминант только демонстрирует позу угрозы или, в крайности, пару раз шлепает шалуна рукой по спине. Все это, пожалуй, напоминает нравы патриархальной человеческой семьи или маленькой конторы, где один всеми уважаемый босс и несколько секретарш, клерков. У горилл практически нет естественных врагов, кроме человека: слишком уж велики, сильны и клыкасты. К тому же они чистые вегетарианцы.

У павианов в их больших, до сотни особей, стаях чаще всего – коллективное руководство. Доминируют несколько старых и весьма злобных самцов, гигантов по сравнению с молодыми самцами и самками. Эти вожаки, часто кто-то один из них самый главный, когда стадо разбредается в поисках пищи, стараются взобраться на какой-нибудь холмик, чтобы следить за всеми прочими. Любую самку они считают своей собственностью и отгоняют от нее других самцов. Между собой доминанты не дружат, но и не конфликтуют, так как, во-первых, убедились в равенстве своих сил еще до превращения в вожаков, а, во-вторых, нуждаются друг в друге как в союзниках на случай бунта субдоминантов, более молодых, но уже зрелых и сильных индивидов. Те подчас тоже объединяются в группы и пытаются коллективно напасть на доминантов, причем до драки чаще всего дело не доходит: “революционеров” при одном виде изготовившихся к бою доминантов одолевает страх.

Между тем, доминанты то и дело жестами подзывают к себе одного из молодых самцов специально, чтобы принудить его принять одну из поз подчинения: опустить голову и хвост, пасть ниц или, наконец – самое большое унижение и для павианьего самца – подставиться как самка перед совокуплением…»

«В.Р.Дольник сравнивает социальную структуру павианов с геронтократией, диктатурой группки стариков, типа той, что была во многих первобытных племенах (совет старейшин) и дожила до наших дней. Как тут не вспомнить, например, брежневское “коллективное руководство”?..»

«Печален конец павианьей карьеры. Рано или поздно почти любого вожака свергают, превращая перед смертью в жалкого парию, всеми преследуемого и унижаемого…»

«И все-таки грубое и жестокое общество павианов – сущий рай по сравнению с тем кошмаром, который царит в стадах анубисов… У анубисов самцы только и делают, что борются друг с другом за социальный ранг и обладание самками. При этом кто-то один прорывается на самый верх социальной лестницы и некоторое время удерживается там, тираня всех остальных. Власть его, однако, длится недолго. Самцы ниже рангом объединяются в пары, тройки и так далее, чтобы свергнуть властителя и занять его место.

Пакостя друг другу постоянно и без всякого повода, анубисы проявляют удивительную изобретательность, которой мог бы позавидовать, пожалуй, даже необычайно подлый человек.

Союзы, создаваемые с целью свержения вожака, постоянно распадаются. Былые друзья то и дело предают друг друга в самый разгар драки; сбегают с поля брани или переходят на сторону противника. Это поведение особенно типично для молодых самцов. Самцы постарше всячески ластятся друг к другу: только бы союз не развалился, пока общими усилиями не удастся свергнуть вожака. Но вот он свергнут, и былые друзья тотчас же превращаются в злейших врагов, деля власть точь-в-точь как люди.

Воистину, мерзопакостна социальная мораль анубисов. Но даже им в этом отношении далеко до макак. У тех типичная тоталитарная система по классификации В.Р.Дольника. Причиной же служит то, что, в отличие от собакоголовых обезьян, макаки чуть не всей стаей накидываются на того, с кем вздумалось расправиться вожаку: пытаются его чем-нибудь ткнуть, ударить, кидают в него кал. Особенно усердствуют при этом самки и самцы самого низшего ранга.

Между тем, жертвой расправ, чаще всего, оказываются сравнительно сильные самцы, которых низшие особи никогда не посмели бы тронуть, если бы не вожак. Тому достаточно только начать экзекуцию, а продолжат подонки обезьяньего общества».

Вот вам и весь 1957 год. Как и многие предыдущие, да и последовавшие за этим годы. Много советских (и не только советских) лидеров, может быть, и не читали книг по этологии, но нравы обезьяньей стаи чувствовали буквально шкурой. Шепилов – нет, а если и чувствовал, то по этим правилам играть не желал.

Утешает лишь то (возвращаясь к цитате из Оскара Уайльда из конца позапрошлой главы), что врагов он умел выбирать хорошо. Так же как и они его.

Но мы забыли о важности времени, когда произошла сингапурская история в письмах, от которой мы отталкивались в этих двух главах: 1976 год. Много раз я читал в каких-то эссе или исследованиях, что именно тот год (плюс-минус) был точкой невозврата не только для брежневской эпохи, а для всей советской системы в целом. После нее косметический ремонт уже был бесполезен.

Подходов к подобной оценке здесь сколько угодно, например – именно в 1976 году умные экономисты показывали мне графики (растущих инвестиций и падающего в ответ производства) и говорили, что система перестала реагировать на внешние воздействия. То есть умерла, пусть только в чисто экономическом смысле. Были и иные оценки, совсем из других сфер, да хоть из литературы и прочей культуры, и все сходились в одной временной точке. Той самой.

Наверное, со всеми нами в ту эпоху происходило что-то незаметное, что задним числом можно определить как перелом. Вот например – я спрашивал в прежних главах: когда же Дмитрий Шепилов окончательно избавился от наиболее обветшалых особенностей коммунистического мышления? В начале 60-х?

А в 1976 году – вы же помните, весной того года его восстановили в партии, аккуратно оставив вне ее руководства. Победы – это такая штука, пока к ним идешь, азарт затмевает все, а вот когда, не дай бог, побеждаешь – есть о чем подумать. И успокоиться – помните это, «мне семьдесят лет»?

В «сингапурских» письмах Шепилова мы еще вроде как видим человека прежней эпохи, коллективиста и противника «единоличников» и т. д. Но – он пишет чуть мягче, чаще задает вопросы, а утверждает какие-то вещи только если, как в нашем случае, хочет меня предупредить и защитить.

Может ли человек меняться, когда ему за семьдесят? А это смотря какой человек. Вот же говорил академик Леонид Абалкин о «светлой голове» Шепилова, который приближался к 90-летию…

А как человек меняется? В том числе – общаясь с близкими. Шепилов, с его кругом знакомств, говорил со многими, постоянно и обо всем. Не знаю, в какой степени на него повлиял именно я. Может быть, не в такой уж большой. Но ведь понятно, что во мне он видел себя (мы похожи во множестве базовых рефлексов, а иногда и в мелочах), однако – какого-то нового, слегка инопланетного себя. Конечно, первая реакция тут понятна: с внуком что-то не то, надо его спасать. Однако дальше бывала и вторая реакция, желание задавать вопросы, присматриваться к другим людям этого нового поколения. Понятно, что человек, ясно вписывавший себя в рамки поколения «комсомольцев 20-го года», не мог не понимать, что поколения приходят все новые и новые. Ему это было интересно. Он пытался понять, что изменилось, хорошо это или плохо.

И, конечно, видеть собственного внука, у которого сложились к тому времени какие-то типичные пусть только для его круга друзей даже не убеждения, а естественные рефлексы – так непохожие на рефлексы его собственного поколения – это не пустяк.

Пожить за границей (а не съездить туда в качестве туриста) в таком переломном возрасте и в такую переломную эпоху – это была большая для меня удача: шанс оценить нашу жизнь на контрасте с совсем другой. Дальше, очень скоро после возвращения, мое ученичество завершилось, и я влился в поколение, если хотите, стажеров (юных специалистов), которое уже твердо знало, что эпоха кончается, тут даже нечего обсуждать и не нужно ничего ускорять. Уйдут не только кремлевские старцы и бездарные «деревенские собаки», уйдет вообще все вот это – старое, обшарпанное, смешное, а дальше будет просто отлично. Дальше дела в свои руки возьмем мы, лучшие из нас. А пока – рассказываем друг другу гениальные анекдоты (примета той поры), провожаем старое гомерическим смехом.

Брежневский застой был, конечно, тоскливой эпохой, но не лишенной оптимизма по принципу «дальше может быть только лучше, потому что хуже просто некуда». И мой дед постоянно обсуждал со мной то, что будет дальше: а будет, конечно, обновление, взрыв энергии и энтузиазма. И это был уже совсем не тот человек, который за 15 лет до того писал племяннице письма о церковном хоре и разлагающей частной собственности.

Мы оба с ним были в восторге, когда пришел Горбачев – и, наконец, началось. Но, как я уже говорил, дед раньше меня понял, что опять получилось не то. Настоящие перемены были украдены на низовом уровне толпой злобных, жадных малышей с испуганными глазами. «Деревенские собаки» победили?

И как тут не процитировать еще один отрывок из черновика письма Шепилова в ЦК КПСС от 7 декабря 1964 года, все про ту же команду его ненавистников: «Они, как мародеры, всегда являются на поле после боя, чтобы поживиться».

Это, конечно, только моя версия смысла того, что началось в конце 1991 года. Наверное, нужны и другие версии. История СССР (еще раз!) не написана, мы к ней только подбираемся, а без нее не понять и историю новой России…

Но мы, уже приближаясь к концу главы (и книги), не ответили пока на главный вопрос. Что конкретно эти люди в Шепилове больше всего ненавидели, почему он вообще был для них настолько важен? Допустим, ненавидели в нем многое, если не все. Тип поведения, тип личности, безупречную биографию… Но был же у них какой-то, пусть бессознательный, список приоритетов, то есть что-то у них было на первом месте как объект ненависти, что-то на втором.

Вообще-то ответ на этот вопрос давно уже дан в начале книги, да еще и в названии одной из глав. А сейчас нам самое время к этому диагнозу вернуться.

И снова: неграмотный человек не может править государством

Да-да, вот в этой почти сказанной Шепиловым (и в любом случае приписываемой ему) фразе все дело.

Простая фраза, очевидная фраза? Ничего подобного, у нее целая бездна смыслов. Может сложиться впечатление, что речь в ней лишь о борьбе в партийной верхушке в тот период истории СССР, да попросту об одном человеке – Хрущеве. Вовсе нет. Это о нас и о нашем сегодняшнем дне. О сути устройства нашего – да вовсе не только нашего – общества.

Это о том, почему Дмитрий Шепилов и то, что он олицетворяет, для нас и не только для нас – предельно современная, остро дискуссионная фигура. Это о сути отношений людей в обществах (любых), о споре, который шел веками и будет, видимо, идти веками. О непримиримом столкновении двух разных мировоззрений, которое выходит далеко за пределы коммунистической эпохи.

Оно и сегодня идет, это столкновение. Причем в глобальном масштабе.

Поэтому пришло время сказать четко и ясно, куда я все это время вел читателя, что же в сегодняшних политических столкновениях символизирует фигура Дмитрия Шепилова, какими словами мы его охарактеризовали бы в сегодняшних реалиях, в сегодняшних идейных битвах.

А впрочем – нет. Давайте не будем так спешить, ведь до конца книги все равно осталось немного. Давайте вернемся к сути, к видимому и не очень видимому смыслу этого вроде бы столь очевидного афоризма – насчет неграмотного человека.

И, поскольку читатель уже привык к издевательствам над ним, поставим такой вопрос: был ли Шепилов сталинистом?

Стоп, но ведь об этом уже, вроде бы, столько всего сказано в нескольких предыдущих главах. Включая тот факт, что для Шепилова (и прочих членов тогдашнего руководства) выступление против Хрущева в 1957 году было, по сути, выступлением против возрождавшегося сталинизма.

Но тогда почему его отношение к Сталину было таким сложным?

Не помню, в каком году я задал деду вопрос о его личном общении со Сталиным. Наверное, как только я впервые прочитал о том, что был такой человек – Джугашвили. Да, собственно, все родные и знакомые снова и снова его допрашивали: что он чувствовал, глядя в желтые кошачьи глаза Сталина. Человека, косвенно или прямо виновного в том, что половина семьи Шепилова была репрессирована.

И вот что он мне тогда ответил: представь, что ты оказался рядом с тиранозавром. Огромное, грандиозное зло.

Итак, зло. Но – грандиозное, и этим вызывающее сложные чувства.

Вот посмотрите: к Кагановичу Шепилов испытывал неприязнь, к Ежову – смесь ужаса и брезгливости, к Берии – то же, к доносчикам – мы уже знаем что, а к Сталину…

Где-то здесь лежит серьезная ошибка наших с вами соотечественников, которые раз за разом идут на штурм сталинизма: они пытаются отрицать вот эту грандиозность. И поэтому проваливаются.

Василий Аксенов… кстати, на мой взгляд, это один из трех величайших наших прозаиков ХХ века, наряду с Михаилом Булгаковым и Алексеем Толстым… Аксенов совершил эту ошибку в своем лучшем романе – «Остров Крым». Герой этого романа пишет задорное эссе о Сталине под названием «Ничтожество». Что угодно пробует, вплоть до упоминаний, что над Сталиным в ссылке смеялись товарищи, потому что он не стирал носки.

И ничего у Аксенова не получается (в литературном смысле и не только), потому что Сталин был чем угодно, только не ничтожеством.

А что же не делает Сталина ничтожеством конкретно для Шепилова? Индустриализация, выигранная война? Нет.

Вот он описывает в мемуарах свои с ним встречи и довольно долгие разговоры, и самое яркое от них впечатление – это как Сталин цитирует Маркса (или, допустим, Ленина), снимая с полки очередной том и почти мгновенно отыскивая там нужную цитату. Или как на заседаниях комиссии по присуждению Сталинских премий по литературе выясняется, что его уважаемые участники некоторые из обсуждаемых книг не прочитали (просто потому, что их довольно много), а Сталин – он все прочитал. И вообще старался прорабатывать по 400 страниц в день (пусть это и преувеличение, но есть подтверждения в виде подчеркиваний, закладок…). Писатели присылали ему свои корректуры (Алексей Толстой, например). И он читал.

Кстати, в воспоминаниях о Шепилове мелькает мысль, что эти его мемуары – возможно, единственное сохранившееся свидетельство диапазона знаний и мышления Сталина. И на основе этих шепиловских высказываний делались целые главы в разных книгах. Хотя Константин Симонов, помнится, тоже об этом писал. И в предсмертной записке писателя Александра Фадеева про Сталина и его наследников – такая фраза: «Тот был хоть образован, а эти – невежды».

И что в итоге получается? С одной стороны вот шепиловский конспект для выступления в Академии общественных наук 23 ноября 1988 года: у Сталина были поступки, которые «не уравновешиваются, не нейтрализуются никакими другими, пусть самыми благими деяниями». С другой стороны – из книги воспоминаний, в беседе с Реформатским – прямая речь Шепилова на прогулке: «Тиран, палач, столько миллионов людей загубил, столько крови пролил, и вдруг – ценитель и знаток искусства, литературы, истории».

Как Сталин относился к Шепилову – это интересная тема, к нашему разговору в этой главе отношения прямого не имеющая. Это почти смешно, как Шепилов описывает свои с ним отношения в мемуарах, но останавливается в шаге от простого вывода: Сталин готовил его в наследники. Не в первый эшелон, во второй – но все же. А вот сам Шепилов это очевидным не считал. Хотя описывал в мемуарах, шаг за шагом, как Сталин держал его в резерве, возвращал обратно во власть: все же понятно… Так это теперь понятно, нам, якобы все знающим про Сталина. А ему тогда – не очень.

Вот взять и задуматься: в 1950-м Сталин пригласил возглавить составление учебника политэкономии именно Шепилова, мало кому известного и довольно молодого человека: почему?

А потому что Шепилов, как мы знаем, орал на Сталина. Тот удивился. Психология подобных людей известна – они хотят, чтобы с ними спорили. Дальше стал присматриваться. А что, интересно: боевые ордена и золото погон, но вовсе не прославленный маршал Жуков; профессор и марксист, не боящийся вести теоретические дискуссии с вождем; просто эффектный человек. Как минимум годится для серьезного кадрового резерва. Резерва на самый верх.

Шепилов, допустим, этого не понимал. Зато другие понимали происходящее очень даже хорошо. Включая Сталина, вокруг которого тогда шел настоящий отстрел наследников, и он, похоже, не мог его остановить.

Кажется, он оберегал Шепилова от яда собственной милости.

Итак, возвращаясь к знаменитой шепиловской цитате, получается: кто может править государством? Сам Шепилов – конечно же, да (хотя он бы в жизни такого не сказал, но ведь думал же, ведь пусть со страхом, но примерял себя к первому месту – неужели нет). Хрущев – конечно же, не мог править. А вот Сталин – скорее да. Хотя и был злодеем невиданных масштабов. Но все равно мог.

Злодей, но на высшую должность все же относительно пригоден? Как так? Притом, что Шепилов, как мы уже говорили, был человеком не просто глубоко моральным, а религиозным в высокой степени. И это противоречие, эту загадку сам Шепилов разрешить до конца не смог, она его ставила в тупик. Преступниками для него были оба, и Сталин, и Хрущев, по вполне конкретным дополнительным причинам в том числе: оба были виновны еще и в репрессиях против самого Шепилова или его близких. Интересно было бы спросить Шепилова, кто из этой пары был хуже в чисто человеческом отношении, вне политики. Видимо, все-таки Сталин. Но править государством Сталин, по логике Шепилова, мог, а Хрущев – нет (что вообще-то и подтвердилось в обоих случаях на практике).

Потому что дело в образовании. Абсолютно основное качество, номер один. Помните, как мы описывали отношение Шепилова к тем, кого он считал «настоящими коммунистами»? Так вот, первым словом, которое он в своих описаниях таковых чаще всего употреблял, было «образованный». А уже потом шло все прочее – и «скромный», и «честный и чистый», и «хороший оратор»… Вот хотя бы – наугад – берем из шепиловских набросков слова насчет Николая Бухарина: «Образованный, обаятельный…» – в общем, образование неизменно на первом месте.

Заметим, Шепилов уж как-нибудь насмотрелся, да-да – лично, на совсем других героев революции, от постоянно пьяного матроса Дыбенко (а был, между прочим, комиссаром по морским делам и вообще не последней личностью при Советской власти) до многих и всяких. Можно было выбрать себе каких угодно героев. И что же? Нет, «ленинская гвардия» (кстати, истребленная Сталиным!) – это для него только и исключительно люди книги. Прочие как бы идут на шаг сзади. Не гвардия.

Опять же из всех и всяческих шепиловских набросков к выступлениям:

«…стать даже отдаленным аналогом такого созвездия лидеров и соратников, которые группировались вокруг В.И.Ленина, в составе выпестованной им партии большевиков. Среди них были тысячи и тысячи интеллигентов, а также просвещенных рабочих.

Они прошли не только русские, французские, английские университеты в аудиториях, но и бутырские, шилкинские, нерчинские, вилюйские, шушенские университеты-тюрьмы, университеты-ссылки. Это были в высшей степени культурные люди, опытные публицисты и ораторы, ученые, военные, музыканты. Достаточно вспомнить только Г.В.Чичерина, члена РСДРП с 1905 года, министра иностранных дел СССР, который оставил после себя труды не только по международным вопросам, но и о великом австрийском композиторе Вольфганге Моцарте.

Пламенными публицистами…» – страница обрывается.

Вот как он видит ленинскую партию. Прочие ее особенности как бы вторичны, временны…

Это – из какого-то выступления, судя по бумаге и почерку – 50-х годов. А если он об этом говорил в киргизской ссылке? Да кто бы не понял, что тут у нас прямая атака на Хрущева и его соратников.

Или – из набросков к мемуарам:

«…вбирала в себя цвет нации. Вокруг Ленина, его идей и дел по всей стране группировались люди высокого интеллекта и высокой нравственности, готовые жертвовать и жертвовавшие собой во имя блага народа. Это была передовая часть интеллигенции, рабочие формации Ивана Бабушкина, просвещенные крестьяне».

То есть всякие неграмотные кавалеры ордена Красного Знамени, конечно, тоже были для него предметом интереса, иногда уважения и даже восхищения – но мы-то говорим о моральном праве возглавить государство. Тут уж, извините, только люди знаний. А всякие Ворошиловы – ну, он же с Ворошиловым был хорошо знаком…

Мы шли, шли и вышли на потрясающе интересную тему – о мощном просветительском заряде в сердцевине советской идеологии. Заряде, который в итоге эту идеологию (и власть) и уничтожил. Более того, он взрывался не один раз, а постоянно в ходе всей советской истории.

Ведь она была настоящей загадкой, эта советская власть – с одной стороны, она наследовала революции, то есть уничтожению и разгрому общества. А с другой…

Давайте процитируем, с большими сокращениями, эссе, опубликованное Денисом Драгунским в gazeta.ru. Он эту «внутреннюю бомбу» описал очень хорошо, так что я не буду даже пытаться сказать лучше.

«В фильме “Сладкая женщина” настойчиво проводится важнейшая для советской идеологии мысль: Нюрочка такая нехорошая во многом из-за того, что она необразованная. Не в том смысле, что не окончила вуза, а в смысле более простом, что не тянется к культуре, к знаниям, к книге. И все увещевания на сей счет отметает с презрением. “Мы люди простые, неученые”. А получается, что и бездушные, и корыстные, и даже подловатые. Такой вот моральный вывод из этого замечательного фильма…

Как ни крути, чем больше книжек прочитал человек, тем он лучше именно как человек, как личность. Так сказать, в общем случае. В статистически достоверных пределах…

Я ни в малейшей мере не тоскую по СССР. Я, можно сказать, убежденный антисоветчик. Но при этом стараюсь быть справедливым.

Поэтому я должен обратить внимание просвещенных читателей, что в Советском Союзе был настоящий культ образования. От школьного и вузовского до курсов и кружков. Когда хотели что-то хорошее сказать (написать в газету) о рабочем или колхознике, то говорили: “Прошел путь от ученика до мастера; учится на заочном отделении института; занимается в хоровом кружке; в личной библиотеке – более пятисот книг”.

И никто никогда не говорил и не писал о рабочем и колхознике, о военном или инженере: “Умных книг не читал, рубашку не гладит и вообще грубоват, зато какой хороший человек!” Это был бы полный абсурд и даже подрыв устоев.

Потому что ядром советской идеологии была работа над собой.

Стать более умелым, знающим, расти по службе – вот цель, которую проклятущая советская власть ставила перед каждым советским человеком.

Можно смеяться над советской системой политучебы. Но давайте сделаем акцент не на слове “полит”, а на слове “учеба”. Люди брали тетрадки, шли в библиотеки и конспектировали Маркса и Ленина. Пусть в многоумном Марксе они ни черта не понимали, а в статьях Ленина не было ничего существенного, кроме ругани по адресу оппонентов, – это не так уж важно! Гораздо важнее сам процесс конспектирования, сидения над книгой у настольной лампы.

Идеал советского человека – это специалист, эрудит, спортсмен и щеголь. Воспитанный, вежливый. Идеологически (значит, философски) грамотный, умеющий отличить марксизм-ленинизм от троцкизма… В СССР царил культ позитивного знания, научности, вообще рациональности (разумеется, в рамках советского мифа, но и в этих рамках работали выдающиеся ученые, и не только естественники, но и гуманитарии, и даже философы).

Впрочем, правды ради стоит отметить и другое. Советская дисциплина ума и поведения не сразу появилась. Сначала был полный разгул черни, горделивое “мы гимназиев не кончали”, то есть “в очках – значит к стенке!”. Это был бунт низов, расчетливо превращенный в технологию власти…

В конце 1930-х Сталин расправился в том числе и со сволочью, с полуграмотными расстрельщиками в кожанках. На их место пришли респектабельные палачи в габардиновых плащах. Отпраздновали юбилей Пушкина, выпустив великолепное с филологической точки зрения полное собрание сочинений. А какой тогда выходил Лев Толстой в 90 томах со всеми правками и черновиками! Какой Стендаль! А потом, уже в хрущевско-брежневские годы, какой Тургенев, какой Достоевский, какой Чехов – государство не скупилось на текстологов.

Виновато ли полное собрание сочинений Пушкина в том, что оно вышло в свет по указанию негодяя и палача Сталина? Виноваты ли латынь и логика в том, что их пытались включить в школьную программу в правление того же деспота?

Но вот ведь как допекла советская власть своим тоталитарным дисциплинированием! Извечную тягу человека к знаниям, к чтению книг, к социальному росту, к изяществу манер, одежды и обстановки некоторые наши современники стали воспринимать как лицемерие, бездушие и вообще гадство. Тем более что демократия дала полную возможность высказывать любые мысли, даже такие дикарские».

Спасибо Драгунскому. Шепилов бы с ним несколько не согласился, для него 37-й год был прежде всего временем, когда Сталин расправлялся именно с «ленинской гвардией», то есть людьми книги. Но на самом деле было и то, и другое, просто каждый замечает прежде всего важные для него вещи.

И, кстати, что касается 37-го и прочих годов: заметим, у меня свой взгляд на те события. Я не валю все исключительно на Сталина. На мой взгляд, 37-й год был общенародным (ну, массовым) движением по логическому завершению Гражданской войны, по устранению заново народившейся элиты. Бунт и ярость «деревенских собак». А кто дал сигнал к началу этого бунта, какие политические задачи попутно решал – это уже частности.

Так вот, Шепилов был вовсе не уникальным символом просвещенческой советской идеологии. Он был лишь одним из очень, очень многих людей, которые жили в рамках этой идеологии, доказывали ее правильность всей своей биографией.

Помните, был такой писатель – Максим Горький? Почему он был до такой степени знаменит, что его возвращение из эмиграции на Белорусский вокзал стало настолько общенародным событием, что его встречала целая толпа, в честь чего затем на вокзале поставили памятник?

Горький что, был уж настолько хорошим писателем? Лучше Бунина, Куприна? Лучше плеяды великих поэтов того времени? Да вовсе нет. По-моему, писал ужасно. Я представить не могу, чтобы сегодня читали книги Горького (ладно еще – смотреть его пьесы, которые мне кажутся неуклюжей попыткой полемики с Чеховым).

Но Горький был грандиозным олицетворением народной мечты о том, что это возможно – выйти из самых низов, обучиться и самому стать писателем, да еще и всемирно известным.

Собственно, Шепилов почти в точности повторил подвиг Горького. Ну, не из самых низов – но не из дворян. Получил два высших образования, стал профессором, членкором Академии, и уже только благодаря этому – политической фигурой. Как и в случае с Горьким, политическая и общественная роль человека оказалась производной от знаний, образования, просвещения.

И поскольку не богатство, а именно просвещение было искренней и массовой идеологией СССР, а до него – Российской империи (СССР просто не осмелился от нее отказаться, да и не пытался), то людей, думавших как Шепилов, были миллионы.

Конечно, были в стране люди еще более просвещенные, чем он, и тоже не из «старых элит», он с ними дружил и ими восхищался. Просто никто из них не поднялся так высоко, как Шепилов, именно в государственной политике – дойти, по фактическому влиянию, до положения третьего человека в стране! В их глазах он был тем самым Кеннеди – символом надежды на просвещенного лидера. И их, повторим, было много, очень много.

При этом Шепилов вовсе не был молчаливым символом.

Конечно, он не скрывал своих (тем более – вполне советских) взглядов на первенство образования для социальной роли человека. Не то чтобы он написал внятный для сегодняшнего человека трактат на эту тему – но он постоянно об этом говорил.

Говорил как о чем-то настолько очевидном, что вроде бы это и доказывать не нужно. Вообще, всегда интересно наблюдать не за идейными озарениями людей, озарениями, которые они облекают в яркие формулы, а, наоборот, за чем-то таким, что они считают настолько ясным, что даже и говорить тут не о чем.

Вдобавок дело не только в том, что он говорил или не говорил на тему приоритета образованности. Важнее то, что он делал. Шепилов ведь был политиком-практиком в большей степени, чем теоретиком.

Напомним то, о чем уже говорилось выше. Возможно, главное, что Шепилов сделал на посту секретаря ЦК – он дал толчок формированию слоя новой интеллигенции. НИИ по части точных и общественных наук, новые журналы, газеты, театры – тут везде рука Шепилова, хотя бы в виде заданного общего курса. Никогда до того в стране не было миллионов людей, главным и первым признаком которых была принадлежность к образованному классу. Это на фоне того нового просвещенного сословия хрущевские, а потом и брежневские партийные функционеры выглядели серостью, не вызывали уважения. И были этим сословием в итоге, позже, отброшены с дороги.

И это не все. Шепилов как секретарь ЦК имел отношение и к каким-то решениям в сфере образования, а она тогда тоже расширялась, прежде всего за счет создания новых высших учебных заведений. И не надо думать, что вся эта его деятельность шла без борьбы.

Проблема с тем, последним «настоящим» пленумом ЦК летом 1957 года была в том, что на нем царил полный хаос, опять же там было множество таких вещей, которые и не обсуждались, настолько они говорящим казались очевидными. Но среди хаоса можно выловить настоящие жемчужины – насчет борьбы в руководстве по, вроде бы, второстепенным вопросам.

Вот уже цитировавшееся замечательное выступление Александра Шелепина о Шепилове. Сначала – о главном, о личном: «Нам до этого пленума было известно, что это высокомерный, зазнавшийся человек…» Но дальше – по поводу средней школы. Оказывается, Шепилов выступал за то, чтобы школа готовила детей к высшему образованию, а «разве это линия нашей партии? Нет. Наша школа должна в первую очередь готовить ребят к жизни, к работе на заводе, в колхозе и т. д.»

Я мог бы покопаться в этой теме глубже: какие драки по части смысла образованности советского человека шли тогда в Кремле. Как видим, спорили. А ведь это спор – про нашу школу и смысл образования – который как раз сегодня кипит с новой силой!

Но тогда у этой книги появился бы второй том. Так же, как если бы я залез слишком глубоко в тему внешней политики, или почти любую, связанную с той ключевой, переходной эпохой.

Давайте договоримся так: я обозначил некоторые темы, которые могли бы очень пригодиться будущим историкам. И, договорившись, двинемся дальше.

Сказанное выше относилось к работе Шепилова, скажем так, на низовом уровне и не очень заметной. Но он делал кое-что, имеющее отношение к нашему разговору, и уровнем выше. Давайте посмотрим, как он подходил к некоторым проблемам.

Вот забавный эпизод из мемуаров, когда Шепилов описывает менеджерский стиль Хрущева: все время на бегу, выступления, обеды с речами, встречи… и люди вокруг задавали вопрос: «А когда же он работает?»

Нет, это и правда смешно. «Работа» для Шепилова – это прежде всего сидеть за письменным столом, читать и писать. Прочее от нее отвлекает. Помните, мы говорили, что наука для него была прежде всего желанным стилем жизни, а уже потом всем остальным? То, что для политика бегать по встречам, общаться, выступать – тоже работа, Шепилов мог бы, пожалуй, и признать после дискуссии, но первая и искренняя реакция была, как видим, однозначной.

Хорошо, а тогда как насчет менеджерского стиля Шепилова? Да никаких секретов. Очевиден даже первый случай, когда он этот стиль продемонстрировал во всей красе. В армии, конечно. Где никто ему не мешал это делать. Помните, эту армию называли «профессорской»? Подбирал и продвигал самых образованных, лучших.

И что характерно, армия получилась отличная, в том числе по военной части и по блеску одержанных побед. Но и легендарная по части управления освобожденными территориями.

Смотрим дальше – на период, когда роль Шепилова в Кремле выросла до того, что он (на своих участках) вел дела относительно самостоятельно. Он в мемуарах дал ехидное определение хрущевскому менеджерскому стилю – «организационный фетишизм». Хрущев, по его словам, «искренне верил в магическую силу своих речей, всякого рода обращений и резолюций». А Шепилов верил в то, что готовить решение всегда должны наиболее компетентные люди. То есть – наиболее образованные.

Помните, как, работая у Жданова, Шепилов понадеялся, что уважаемые композиторы типа Свешникова или Хренникова напишут «правильный» проект постановления по музыке? Или то, как Шепилов создал комиссию из высших авторитетов для решения вопроса о том, «марксист» ли Тито? А вот вам еще пример, опять же из мемуаров. Хрущев предлагает «переплюнуть доллар». Идея такая: «нужно выпустить деньги на хорошей бумаге, лучше доллара, написать, сколько в каждом рубле золота, чтобы дороже доллара было. И все пойдет».

Шепилов просит разрешения поручить ему подобрать лучших ученых-финансистов и подготовить вопрос. Привлек академика Трахтенберга, членкора АН Михалевского и других. Они изучили всю мировую практику в этой сфере и пришли к выводу, что денежная реформа ничего не даст, кроме вреда. Хрущев с явным неудовольствием согласился отложить разговор. Но позже, уже «после Шепилова», в 1961 году, обмен денег по курсу 10 к 1 был произведен, по словам Шепилова, «с большими потерями для населения и государства».

И ведь заметим: сам Шепилов – экономист, профессор, единственный человек в руководстве с двойным высшим образованием, не считает себя лучшим авторитетом в этой области (а Хрущев с его сельской начальной школой себя таковым считает). Шепилов в этом и каждом случае старается привлечь лучших в стране, первых по образованию и опыту в любой конкретной сфере. Кстати, в неопубликованной главе мемуаров («В Германии») он по этому поводу назидательно замечает, что «великий Ленин с его энциклопедическими знаниями» (не Карл Маркс, так пророк его) «по специальным вопросам всегда запрашивал мнение специалистов, требовал заключения соответственных государственных, научных учреждений».

Ну и вернемся к многократно описанному и неизменно повторявшемуся в биографии Шепилова сюжету «от винта». Когда он отбрасывал всякую осторожность, терял голову и шел напролом? Когда какие-то вопросы и судьбы людей пытался решать неграмотный и (поэтому) вздорный человек. Маршал Кулик. Академик Лысенко. Хрущев.

То есть существуют ценности второстепенные, по ним можно идти на компромиссы, терпеть поражения. Но если есть угроза диктата неграмотных над грамотными – тут уж никаких колебаний. Вперед на полной скорости, огонь из всех орудий.

А что, это хороший символ того, что я обозначаю как политическое наследие Шепилова.

Итак, готовить решения и вообще иметь значение должны наиболее знающие в этой сфере люди? Вы хотите сказать: «А как же иначе?»

И вот тут мы буквально слышим тот самый, запечатленный даже в телефильме яростный вопль Хрущева: а я? А я тогда – кто?

Процитируем абзац из одной из предыдущих глав – «От любви до ненависти». Вот этот. «И ведь это действительно жутко: ты можешь стать главой партии и государства (олигархом, кем угодно, с поправкой на эпоху). Но сравниться с профессором и академиком, причем не “почетным”, а настоящим – вот это уже никогда, ни за какую власть, ни за какие деньги».

Так вот, Хрущев не один был такой. И бывшие «александровские мальчики», ставшие его идеологами (и ненавистниками Шепилова), не одни были такие. Невыносимая идеальность Шепилова для них была потому невыносима, что она базировалась на чем-то таком, что нельзя было сфальсифицировать. Тут и был заложен тот самый смертельный конфликт, который и сегодня в общем-то продолжается и будет продолжаться еще долго.

Вот теперь – поскольку глава заканчивается – пора сказать, как я определяю роль Дмитрия Шепилова в нашей (не только советской) истории.

Он, считавший себя «идеальным коммунистом» или старавшийся таковым быть, на современном языке обозначается как идеолог, олицетворение и символ просвещенческого консерватизма.

Консерватизм – это не то, что многие думают. Это не идеология движения куда-то назад в историю (или стояния на месте). Это система, когда место человека в обществе определяется исходя из его моральных качеств и заслуг, а фундамент и того, и другого, конечно же, образование.

С этой мыслью мы переходим к следующей главе, где многое будет сказано о том, что такое консерватизм сегодня (и отнюдь не только в России).

И снова: Цюй Юань

Эта глава у нас получится немножко американской, пока не станет китайской. Дело в том, что взгляд со стороны всегда полезен; мы часто мучаемся перед умственными барьерами, которые нам, в нашей российской действительности, кажутся непреодолимыми, а для кого-то их все равно что нет.

Мы упоминали про американское издание мемуаров Шепилова («Кремлевский ученый») и про то, что редактором его был профессор Стивен Биттнер, которому явно не нравился их автор. Возникает вопрос, почему. И Биттнер на него в своем предисловии отвечает коротко, ядовито и хорошо. Вот так: «В сердцевине шепиловской критики Хрущева было идеализированное представление о партии. Шепилов представлял себе партию как интеллектуальную меритократию, которая уходила философскими корнями к Томасу Мору и Томазо Кампанелле. Партия была открыта всем истинно верующим, но только самые талантливые восходили на вершину. ЦК был “мозгом, душой и сердцем партии”, то был “высший форум мудрецов страны”. Во главе его был король-философ – сначала Ленин, потом Сталин, которые извлекали истину из канонических трудов Маркса и Энгельса».

Абсолютно точно.

Даже хочется спросить: а как же может быть иначе – если говорить об идеале? Причем идеале не обязательно «коммунистического» государства, а любого?

Да и не только государства. Если над вами нависает с насадкой бормашины в руках зубной врач, разве вам не хочется, чтобы это был лучший или хотя бы хороший, образованный, подготовленный специалист своего дела? А что, управление целой страной, прокладка ее курса в будущее проще, чем лечение зуба? Разве глава государства не должен быть – в идеале, конечно – среди прочего, «королем-философом»? Разве ближе к вершинам государства не должны оказываться лучшие, по своим знаниям и способностям?

Да, но для американца Биттнера это полная ересь, потому что никак не вписывается в рамки американской (или вообще западной) демократии. В этих рамках на какие угодно посты может быть избран, собственно говоря, кто угодно. То есть никто не против существования в западных обществах сословия просвещенных «людей книги» типа самого Биттнера, но мы-то говорим об устройстве государства, то есть о принципах управления обществом.

Перед нами две очевидно несовместимые системы взглядов, идеалов.

Давайте посмотрим повнимательнее на то, как Дмитрий Шепилов относился к такому механизму демократии, как выборы. С одной стороны, речь о человеке, который в 50-е годы, один из немногих в советском руководстве, мыслил так, как лучшая часть этого руководства начала мыслить в середине 80-х, при «перестройке». Вот предварительные записи его лекций в эти самые 80-е – там никаких колебаний или оговорок, он за выборы из нескольких кандидатов, считает их очень полезным испытанием для любого политика.

Хорошо, мы говорили о том, что – вместе со всей страной – Шепилов изменился в 70-е. Но вот в его мемуарах описание беседы с другом, с маршалом Жуковым, они с ним в начале 50-х оказались соседями по креслам на заседаниях Верховного Совета. И оба ехидно отзываются обо всей процедуре штамповки законов, она только отвлекает занятых людей от реальных дел. Там же Шепиловым упоминается необходимость конкуренции на выборах, то есть наличия нескольких кандидатов на одно место. Это его личный взгляд, причем сформированный еще в начале 60-х (когда писались мемуары).

А вот очень занятные строки из многократно цитировавшейся мною неопубликованной главы мемуаров. Шепилов, в 1953 году, находится в Берлине – а ГДР тогда и позже допускала существование не вполне коммунистических партий и избрание их делегатов в парламент. И Шепилов замечает, что многопартийность «гарантирует руководящую партию от всяких опасностей, связанных с абсолютной монополией одной партии».

Потом, правда, автор отыгрывает назад и пишет о том, что то – Германия, а у нас после 1917 года все российские партии обанкротились, вступив на путь контрреволюции, так что большевистская однопартийность понятна… Но следующая фраза – опять вперед: «по крайней мере такая точка зрения утвердилась в нашей партийной публицистике. Только так мы привыкли думать».

И еще дальше по тексту Шепилов упоминает «еврокоммунистов», то есть французов и итальянцев: что они пришли к выводу о том, что после их (возможного) прихода к власти система должна быть все равно многопартийной. Шепилов эту идею явно не одобряет, но и не осуждает. Он как бы оставляет вопрос подвешенным, делает поправку – «исходя из опыта стран с развитым парламентаризмом».

Напомним, мемуары писались в течение 60-х годов. Более того, после свержения Хрущева у Шепилова даже мелькали надежды, что такую книгу можно опубликовать. «Еврокоммунисты» – тоже феномен 60-х, их в тот момент КПСС еще не подвергла своему вежливому несогласию.

В любом случае речь о том, что в 50-е годы то был почти единственный в высшем руководстве человек, для которого тема выборности лидеров не была запретной. (Хотя вот же еще Жуков…). А в 60-е она ему была и подавно интересна.

Почему он так думал? В том числе и потому, что Шепилов был уверен, что он-то сам такие выборы выиграет.

А действительно, вот помечтаем и представим себе: в 50-е годы «советский Кеннеди» идет на первые в истории СССР президентские выборы. Сильно подозреваю, что он проиграл бы Молотову и Жукову (в том числе и потому, что к тем люди давно привыкли, а Шепилов выскочил в публичную сферу, как черт из табакерки, лишь в ранние 50-е). Он бы это воспринял с полным пониманием и остался бы во власти на вторых ролях. Но на следующих выборах картина была бы уже чуть другой – опять же если бы вообще дошло до прямой конкуренции «Молотов – Жуков – Шепилов».

А вот что абсолютно ясно, это что Шепилов без труда выиграл бы такие гипотетические выборы у Хрущева и всех, кто значился бы хрущевской командой. Собственно, 1957 год объясняется в том числе и этой реальностью. Хрущеву нечего было бояться Молотова, Жукова и Шепилова, поскольку выборов в СССР не было? Так их и во Франции XVII века тоже не было. А общественное мнение было, и без его поддержки никто из абсолютных монархов успешно править бы не смог.

Итак, Шепилов был чуть не самым активным сторонником многопартийности и альтернативных выборов среди политиков своей эпохи. Но предположим: я задал ему вопрос о том, а что было бы, если бы коммунисты потеряли на таких выборах власть?

И ведь задавал, но уже в 80-е. А мой дед от ответа старательно уходил в историю – объяснял, что со времен Хрущева накопилось столько ошибок, что даже и такое стало возможно.

Вообще-то он не верил. Не верил, что коммунисты – лучшие, чистые, и т. д. и т. п. – могут потерять власть. Многопартийность и выборы для него были полезным механизмом, чтобы держать власть в хорошей спортивной форме. Но если этот механизм выносит наверх неграмотных и вздорных, то менять надо сам механизм. Потому что нельзя, чтобы демократия уничтожала то, чему она должна служить – служить развитию общества, экономики, страны в целом.

Кстати, я полагаю, что это правильная мысль.

Вот – в качестве контрольного опыта – был демократично избран Ельцин, которого Шепилов вполне справедливо считал «новым Хрущевым». Ну, тут уже и говорить нечего. Шепилов считал это катастрофой. И был, конечно, прав.

Короче, это совершенно не американская (не западная) система взглядов. Для Шепилова и его тогдашних и сегодняшних единомышленников ценность номер один в том, что править государством должны лучшие. Образованные, моральные, подготовленные. А демократия – ценность номер два – хороша, пока она обеспечивает первую из ценностей.

А если люди голосуют черт знает за кого? Значит, это ошибка прежних правителей, которые не заботились о главном. О просвещении людей. О том, чтобы они имели возможность сделать правильный выбор – выявить действительно лучших, проголосовать за них и поддерживать их, пока они не начнут ломать дрова.

Это, конечно, мои формулировки. Но подозреваю, что они в применении к мышлению Шепилова вполне точны. Вопрос в том, насколько такое мышление реалистично и правильно.

А вот теперь сделаем логический скачок в сторону и вернемся к еще одной особенности мышления Шепилова (да и всего, наверное, советского общества того времени). Насчет «скромности». Насчет того, какие и кому полагаются материальные блага. Это имеет очень даже прямое отношение к разговору о том, что править должны образованные люди, поскольку одно без другого повисает в воздухе. Это два связанных между собой убеждения в системе ценностей, которую я уже назвал – консерватизм. Консерватизм как идеология, а не как черта характера или поведение.

Вы же заметили, с какой плохо скрываемой неловкостью я описывал растянувшуюся на полжизни борьбу деда за реабилитацию, которая превратилась в борьбу за возвращение ему того, что было положено по тогдашним законам и правилам. Я говорил, напомню, о том, что то была единственная для него возможность бороться и побеждать, то была борьба за реабилитацию в смысле восстановления его положения в обществе, раз уж чисто политическая, идейная, идеологическая реабилитация при Брежневе была невозможной.

Но эта борьба и то, что за ней стояло, была и чем-то еще.

Давайте посмотрим на всякие мелочи из числа эпизодов той борьбы. Вот письмо Хрущеву, когда Шепилова выбрасывали на улицу:

«Дело, конечно, не в квартире и имуществе, а в морально-политической стороне вопроса. Если человек, гражданин Советского общества, бывший (перечисление должностей), без каких-либо оснований выбрасывается на улицу – в самом этом факте раскрывается какая-то страшная сущность, во что не хочется верить и рассудок отказывается понять происходящее…»

Страшная сущность?

А вот первый прорыв Шепилова к реабилитации, он возвращает себе генеральскую пенсию. С ним встречается министр обороны Гречко и говорит: «Генералу не положено жить в таких условиях. Напишите мне и Брежневу».

Не положено?

Ну и как тут не вспомнить письмо Ирме (и тем, кто тогда его письма вскрывал и читал) насчет человека, который, будучи обеспеченным государством от головы до хвоста, завел себе дачу и начал продавать сельскохозяйственную продукцию, то есть получать больше денег. И насчет того, что с этим человеком стало. Ему это было не положено.

Да, в СССР «классическом» нельзя было иметь какие-то материальные блага помимо системы их раздачи государством. То есть нельзя было их приобретать с помощью торговли, инвестирования в живопись… Ну, можно было, но официально осуждалось (и «даже домработница Фрося» искренне стыдилась того, что торгует на рынке). Каждому оставалось ждать того, что его положение в обществе – официальное по сути положение – подкрепилось бы тем, что к этому положению прилагалось. Зарплата (пенсия), дача, квартира. Номер «люкс» или не люкс в доме отдыха (это я опять о моем столкновении с дедом по поводу отдыха в Пицунде).

Получается нечто весьма забавное: советская система, начинавшаяся с революционного уничтожения общества, затем на редкость быстро выстроилась в тоталитарно консервативную пирамиду. Даже не феодальную: в традиционно средневековых обществах частная собственность все-таки существовала, зависимость материального положения от роли в обществе была кое-где высокой, но не тотальной.

Дмитрий Шепилов, как человек поколения «комсомольцев 20-го года», оказался на самом гребне волны такого консерватизма. Далее он вместе со всеми в ужасе наблюдал, как этот консерватизм – да, да, он! – насаждался в начале 60-х «александровскими мальчиками», действовавшими поистине хунвэйбиновскими методами. Затем оказался частью ползучих процессов 70-х, когда Фросе уже не стыдно было торговать на рынке, но общественное положение человека все еще связывалось с материальным, вот только система эта рушилась на глазах.

Ну, а в чистом виде его – и его единомышленников, его поколения – философия подразумевала, что государство и общество может выжить, лишь если пирамида заслуг (и благ) будет выстраиваться в прямой зависимости от качества личности. Притом что главный создатель этого качества – образование, просвещение, в общем – строительство личности, начиная с хорошо усвоенных ею гуманитарных ценностей.

В 1957 году эти идеи и пришли в столкновение… с чем? А если мы рискнем и скажем, что мышление ненавистников Шепилова было куда ближе к западной демократии, чем его собственное? В том хотя бы смысле, что не надо тащить человека к совершенству, какой есть, такой и есть, и – да, править государством может кто угодно.

Так какая же система лучше, и какой принадлежит будущее – ну, относительно обозримое? Или, как всегда в таких случаях, мы движемся к чему-то среднему? О «закате демократии» в наши дни уже все сказано, но значит ли это, что мы перейдем к тотальному консерватизму?

Не надо думать, что у меня есть готовый ответ на вопрос такого масштаба.

Заглянув в эти бездны, давайте перейдем в современность и исполним свое обещание, данное в начале главы, начнем цитировать одну замечательную американскую книгу, в которой абсолютно неожиданным образом описывается полностью «шепиловский» конфликт между консерватизмом и… демократией? Ну, автор вообще-то причисляет последнюю к более широкому понятию, «модернизм».

Итак, книга Кристофера Бекуита. А точнее, Christopher I. Beckwith, Empires of the Silk Road. A History of Central Eurasia from the Bronze Age to the Present. Princeton University Press, 2009.

Это очень сложный вопрос – что такое в американском обществе «маргинал». Есть вещи, которые там никому не рекомендуется говорить, при наличии или отсутствии «академических свобод». Бекуит, однако, удерживается на грани, он считается «провокатором» (интеллектуальным, то есть будящим мысль), но в целом человеком, приемлемым для серьезной дискуссии.

Книга его выдержала 7 изданий, то есть стала бестселлером. Автор – профессор в Университете Индианы, ему 69 лет, возраст, когда уже не страшно говорить все, что думаешь. Рецензии на нее такие: «провокационная» (как уже сказано) работа, ставящая с ног на голову все прежние представления о… чем? Только о Центральной Азии, как это следует из заголовка? Да не только. Вообще о смысле развития нашей цивилизации и мира в целом.

Мысли автора именно о Центральной Азии мы излагать не будем, достаточно сказать, что он напоминает нам: «западная» цивилизация (да-да, европейская, затем и американская) родом из Центральной Азии, основные ее ценности там и сформировались. Доказывает это вполне убедительно, точнее, складывает вместе давно известные факты. Но дальше он неожиданно, в последних главах, переходит к разговору о том, что с этой (нашей) цивилизацией произошло в последние века или десятилетия.

Мы будем цитировать его долго, несколько страниц, с кавычками и без.

«Двадцатое столетие представляет собой кульминацию революционного движения – модернизма, с его войной против традиций, естественных законов и самой природы во всех сферах, на всех уровнях и во всех аспектах культуры. Особенно бедственным этот период оказался в Евразии, где модернистские революции разного рода учредили популистские, тоталитарные и фундаменталистские тирании, принесли опустошительные войны и массовые убийства в беспрецедентных масштабах. Катастрофические модернистские экономические политики произвели на свет худшую глобальную рецессию в обозримой истории – Великую депрессию, которая продолжалась в разных странах с 1929 года до Второй мировой войны…»

Еще не понятно, о чем это? И что автор называет «модернизмом»?

«До Первой мировой идеи монархии и аристократической культурной традиции номинально преобладали в большей части мира, где доминировала Европа, несмотря на вызов популистских сил, исходивший из стран, которые выбрали республиканскую форму правления. После катастрофической Первой мировой войны большая часть остававшихся в Европе монархий была свергнута или лишена всякой фактической власти. Они были заменены модернистской “демократией”, все стали республиками, по крайней мере теоретически. Установление обязательного национального образования во всех модернистских республиках принесло с собой индоктринацию детей в идеологии “демократии” так, чтобы они не противились программам тех, у кого политическая власть, а наоборот, невольно поддержали бы их».

Да-да, «модернизм» – это и классическая демократия тоже, автор не видит особой разницы между демократами и коммунистами (последние у него – экстремальные модернисты «особой токсичности»), а также аятолллами в Иране и нацистами. Всех их объединяет – что?

«Ключевая идея модернизма проста и сама по себе выглядит достаточно безвредно: то, что современно, ново и модно – лучше, чем то, что было раньше. Пока речь шла только об общих взглядах на моду или технический прогресс, и пока классицизм (как идея, что старое лучше, чем то, что ново), все еще был противовесом – тогда ранний модернизм еще мало влиял на мир. Но классическое и аристократическое начало отступает перед модернизмом и неаристократизмом по мере распространения индустриализации и урбанизации. В Европе, Северной Америке и в итоге в большей части Евразии начали доминировать неаристократичные люди, занятые модернистскими, промышленными городскими делами… Но ведь модернизм – это не какая-то одноразовая акция, где что-то новое (индустриальное и городское) приходит на смену старому (аристократическому и сельскому), и на этом все кончается. Если хорошо только новое, то по определению необходимо создавать все новые и новые вещи. Полномасштабный модернизм означает, и это до сих пор так, перманентную революцию: нескончаемое отвержение традиционного или только что установившегося политического, социального, артистического и интеллектуального порядка».

Еще не видите, где в бекуитовском уравнении оказывается Дмитрий Шепилов? Скажете, что он ведь был наследником эпохи революций, то есть уничтожения? А что, по-вашему, он хотел строить – и строил – на расчистившейся площадке?

Но идем дальше по тексту.

«Тирании фашизма, коммунизма и политико-религиозного фундаментализма, каждая из которых требовала нерассуждающей покорности масс, их веры в радикальные идеи, проповедуемые их лидерами – были в высшей степени модернистскими. И неудивительно поэтому, что модернизм достиг своих наибольших успехов в жутких мировых войнах и массовых убийствах ХХ столетия».

А откуда взялась модернистская зараза? Бекуит тут замахивается на идеи Просвещения, оказавшиеся, по его оценке, поджигательскими. Вообще-то если брать не сами по себе те идеи, а то, к чему они невольно привели, то бекуитовская картина выглядит убедительно: наполеоновские войны (массовое убийство), национальные революции XIX века, далее разгром континентальных держав в Первой мировой… но то были цветочки, вот он, ХХ век, когда предыдущие научные, технические и идеологические концепции непрерывно заменяются все новыми и новыми. Тотальная победа популистских «демократических» форм правительства, пишет Бекуит, сосредоточила беспрецедентную власть в руках не связанных моралью лидеров, которые радостно воспользовались преимуществами новой ситуации. Результат – массовые убийства.

А вот его уточнения того, откуда зараза взялась.

«Модернизм – частично реакция городской, торговой, индустриализованной» публики на «элитную, аристократическую, основывающуюся на земле».

Мы видим, как философия американского автора постоянно вьется вокруг феномена Шепилова – и бессильно соскальзывает с него. Но давайте перейдем к тому, чем Шепилов занимался всю жизнь с наибольшей страстью – к культуре и искусству, с его-то сверхклассическими вкусами в музыке и вообще искусствах.

Так ведь о культуре Бекуит пишет больше всего. В ходе наступления «модернизма» в области культуры была «устранена дихотомия между элитой, которая стремилась к идеалу, и обычными людьми, которые стремятся к обычному».

Дихотомия – это как? А вот как.

«Целью направленной вверх аристократической системы в искусстве было достижение успеха за счет создания произведений искусства, которые были как можно ближе к идеалу, в параметрах традиционных правил, базировавшихся на естественном порядке вещей. Целью же направленной вниз модернистской тенденции стало достижение успеха за счет создания произведений искусства, которые меняли бы традиционные и вообще предыдущие правила. Пока эти две силы были в равновесии, великие художники прошлого не уничтожали существовавшие правила, а растягивали рамки или модернизировали их иными способами. Но когда вся политическая и культурная система Запада сдвинулась к модернизму в начале ХХ столетия, отвергнуты оказались не только монархии: с ними ушли дворцы с принцами и принцессами и прочие элементы старой культуры, особенно традиционные артистические и интеллектуальные идеи. Подмена популистскими идеями аристократических неизбежно устранило идею культурных образцов – великих людей… Во всех сферах общества больше не было моделей, до которых надо было бы дотянуться».

Разве что, добавляет Бекуит, тянулись к деньгам и власти.

Шепилов бы подписался под каждым словом. Да и не только он.

Ну, давайте еще немного о том же.

В искусствах «традиционные формы были отвергнуты, и оставалось неуклонное давление в пользу того, чтобы отвергнуть и те формы, которые пришли на смену прежним. Результат – буквально утрата смысла Искусства и даже Красоты, и массовое отвержение современного искусства многими в элите, которая вместо этого повернулась к сохранению форм искусства предыдущих столетий».

«Модернизм в искусстве таким образом развился в ХХ столетии в создание чего-то вроде поверхностной перманентной революции, параллельно с поверхностной перманентной политической революцией республиканской формы правления (теоретически достигаемой с помощью избирательной системы). В обоих случаях результатом становится перманентная посредственность».

Ну, последнее слово и вообще звучит как финальный удар молотка.

Демократия – система ценностей для посредственности? По Бекуиту – да. По Шепилову – не на словах и по убеждениям, а, скажем так, по факту его биографии – да.

В самом деле, почему они («деревенские собаки», по Цюй Юаню) его так ненавидели? Я говорил о его «невыносимом превосходстве», но ладно еще – один человек. А вот если бы восторжествовала единственно для него (и его единомышленников) правильная система, когда – по Бекуиту – мы имеем «элиту, стремящуюся к идеалу» (не только в искусстве), тогда что? А тогда вой «а как же я» стал бы массовым и безнадежным. Переходящим в революционную ярость. Как это произошло в 37-м году.

Перманентный бунт «середнячков». Которых мой дед, восхищаясь блестящими и образованными людьми, даже не замечал. Пока все-таки не заметил и не испугался.

Жаль, что в СССР не было социологии. Хотелось бы знать, сколько вот этих озлобленных «середнячков» было в 50-е, сколько позже, а особенно – в ключевые 80-е, когда, казалось, пришло наконец время настоящей элиты.

Совершу очередную мини-экскурсию в свою собственную биографию. Я с этим феноменом сталкивался еще в школьные годы, абсолютно не понимая его сути и смысла: где-то классе в пятом я обнаружил, что есть такие дети, которые меня ненавидят непонятно за что. За внешность. За рост. За то, что я «внук кого-то» (внук политического ссыльного и человека, за которым ходят по пятам – это вам как?). И особенно за то, что вдобавок ко всему уже тогда, по каким-то предметам, я начал получать пятерки. Невыносимо…

Нет ничего более антидемократичного, чем образование. С первых дней в классе выясняется, что у одних двойки, у других пятерки, причем всем видно, что не случайно, а за дело. А ведь то еще была эпоха, когда большая часть общества – по Шепилову или, если хотите, Драгунскому из предыдущей главы – знала, что статус человека в обществе хотя бы в теории зависит от его образования.

Они, наверное, хотели демократии. Чтобы все были равны. Даже двоечники.

Возвращаясь к идеям Бекуита, я ни разу не сказал, что он во всем прав. Для начала, он слишком суров к философии Просвещения. Мыслители той плеяды так же не виноваты в том, как сработали их идеи, как не виноват был Шепилов в том, что его идеология встречала бессильную ненависть тех, кому она была невыгодна. Французская революция, возможно, была всего лишь неадекватной реакцией на идеи Вольтера и его компании. Вольтерьянцы ведь всего лишь воспроизвели классицистскую, консервативную идею предыдущих эпох насчет того, что человек должен стремится к моральной и всяческой прочей идеальности, путь к которой лежит через просвещение. Любой человек, даже король. И – да, неграмотный человек, по их мышлению, не может править государством.

Они всего-то хотели – как Шепилов – довести до немыслимого совершенства качество как правящего класса, так и всех классов в целом. А получилось…

Как-то раз я прочитал замечательный туристический справочник по Парижу. Справочник я потерял, поэтому цитирую по памяти описание памятника Дантону: на его постаменте значится дантоновская цитата насчет того, что как только человек получает хлеб, он немедленно после этого требует просвещения. Но если посмотреть на рожи граждан с ружьями на постаменте памятнику, пишет автор справочника, то как-то не видно, что они жаждут просвещения… И тем более если вспомнить, что они с этим Дантоном вскоре сделали…

Памятник я видел. Все так и есть, как в справочнике.

Второе же, в чем явно неправ Бекуит – что он воспринимает СССР в полном соответствии с Троцким или Мао Цзэдуном: как страну перманентной революции. Конечно, трудно поверить, что революционные бунтари в кожанках (да-да, и любимая Шепиловым «ленинская гвардия» с брошюрками в портфеле и с ее живым марксизмом, который с ней и умер) были уничтожены через 20 лет после революции для того, чтобы власть – и общество – попытались выстроить абсолютно классицистскую, просвещенческую, консервативную пирамиду общества и государства. И еще труднее представить, что у власти и выбора особого не было, ведь мечта о просвещении тогда еще была в массах чуть не сильнее жажды социальной справедливости. Да просвещение и было путем к этой социальной справедливости…

Хорошо, а еще я обещал от Америки совершить прыжок к Китаю. Вот время и пришло. Еще одна книга с моей полки. Владимир Малявин, «Империя ученых», 2007 год, хотя перед нами, по сути, кандидатская диссертация автора, написанная, видимо, в 70-е.

Что-что – империя ученых? По Шепилову?

И ведь речь идет не о каком-то недостижимом идеале. Имеется в виду империя Хань, первая из великих китайских династий, существовавшая между 206-м годом до нашей эры и 220-м – нашей. Малявин описывает то, что было на самом деле. И стало ценностной основой сегодняшней китайской цивилизации.

А именно, что, в соответствии с окончательно сформулированной в ту эпоху конфуцианской идеологией, править не то что государством, а и районом (и даже командовать армией) мог только высокоморальный человек. Мораль же вырабатывалась благодаря образованию. Гуманитарному, естественно. Поэтому не только в империи Хань, а множество столетий после нее каждый год в столицу съезжались молодые люди, читавшие до того труды Конфуция и других мыслителей, изучавших литературу. В столице они писали, представьте, сочинение на заданную тему, демонстрируя владение классикой, в философском, ценностном и литературном планах. Только тогда получали чиновничий чин и могли начать карьеру. Причем экзамены такие повторялись и на более высоком уровне.

Самое смешное: вот это убеждение, что «неграмотный человек не может править государством», и сегодня сидит в каждом китайце. Что я и наблюдал неоднократно в своей практической работе, например, на поведении потомков кули, нищих эмигрантов в разные страны Азии, в ХХ веке. Как только эти представители низов общества зарабатывали первую копейку, они тратили ее не на «мерседес», а на образование для детей. Вспомним цитату из несчастного Дантона.

Отдельная история – трагедия поколения в Китае, не получившего образования в годы «культурной революции». Которая и вправду была именно что культурной революцией, попыткой избавить китайцев от основы основ их мировоззрения – конфуцианства, с его «неграмотный человек не может…». (Конфуцианство к одному этому тезису никак не сводится, но это частности.)

И здесь ответ на то, какую альтернативу Китай может предложить сильно шатающейся, но еще стоящей западной системе ценностей. Вот эту альтернативу, среди прочих. И не слабую.

Кстати, интересно. Как в китайской империи, так и, допустим, в Римской – в константинопольский ее период – были и некоторые особенности по части соответствия материального положения человека его положению в обществе. А именно, общества и той, и другой империй не очень хорошо относились к идее большого богатства, никак не связанного с общественным служением. В Китае, например, предмет нашего разговора – образованность – ценилась выше богатства. Ну, и в обеих цивилизациях идея того, что власть – это наемные менеджеры общества, никак не фигурировала. Власть там – нечто куда более значительное по ее общественным нагрузкам.

Были ли в Китае правители, не соответствовавшие консервативно-просвещенческому идеалу? Да сколько угодно. Так на то он и идеал, чтобы быть недостижимым. Но при этом император был вовсе не всесилен, так же как не был всесилен и «король-солнце» во Франции. Оба старались придерживаться принятых в обществе понятий о моральности управления, иначе возникали проблемы.

Какие? А вот в Китае была давняя традиция того, как должен себя вести просвещенный чиновник, если его начальник – и даже император – идеалу не отвечает. Такой чиновник должен был написать на имя властителя доклад и все ему высказать в лицо. Это, среди прочего, называлось патриотизмом, потому что если правитель не соответствует, то страна рушится.

И первым по времени образцом такого поведения был…

Вы уже догадались – по названию главы.

«Китайский Шепилов», Цюй Юань.

Знал ли сам Дмитрий Шепилов, что по своим взглядам был классическим конфуцианцем? Интересный вопрос. Вообще-то частично знал. К Китаю он относился с особым интересом, хотя бы потому, что был там, и Китай его поразил. Еще потому, что в СССР велись активные споры насчет коммунистичности китайских коммунистов, а потом и о «культурной революции». В этих спорах пусть не так четко, как у Малявина, но обозначалось особое уважение китайцев к образованности. Хотя так, чтобы уж дед всерьез знал все особенности, все корни китайской культуры – нет. Возможно, они были для него настолько очевидно правильные, что он их даже не замечал.

Итак, что у нас получается? История Дмитрия Шепилова, особенно его грандиозного падения, оказывается неожиданно важной для современности, когда консерватизм возвращается – или набирает силу – в Европе, США, России. А на других территориях он никуда всерьез и не уходил. И это значит, что тот конфликт, в центре которого оказался Шепилов, будет как-то повторяться в самых разных уголках нашего мира. Они будут схлестываться – идея власти лучшим, то есть элитарность в чистом, до невыносимости, виде, и демократическое (по Бекуиту) «царство посредственности». И если в этих битвах могут простить случайную элиту («если этот дурак смог, и я смогу»), то не простят настоящую. То есть элиту знаний и культуры. Потому что тут уже для посредственности нет надежды. Тут уже драка будет с той же яростью, как между этими идеальными «инь» и «ян» – Шепиловым и Хрущевым с его командой.

В порядке личного предупреждения: везде и всегда будет эта ненависть к настоящей элите, элите знаний, как к иностранцам в собственном отечестве. И если вы читаете сейчас эти строки, то есть умеете как минимум читать книги, значит – принадлежите к той категории, которую кто-то да ненавидит.

Эпилог

Прощаться с книгой, которую пишешь – страшная, выворачивающая тебя наизнанку штука, совсем не то, что расставаться с той, которую читаешь. И вот она кончилась, эта борьба с героем, с его мемуарами, с моими мемуарами о нем. И что остается? Что еще можно сказать или сделать?

Допустим, можно поиграть в альтернативную историю. История, как известно, важна и интересна прежде всего своим сослагательным наклонением: а что было бы, если?..

Хорошо; мы уже высказали пару предположений о том, как «советский Кеннеди» проявил бы себя на «свободных выборах» с альтернативными кандидатами в СССР в конце 50-х. Но давайте ближе к реальности; вот Хрущева все-таки убирают в 1957 году, и к власти приходит команда его противников. Молотов прежде всего, Жуков и прочие. Шепилов остается в прежнем положении, при полном понимании им того, что это правильно и справедливо, есть люди посильней (так он мыслил). Наверное, остается на той же работе – идеология и культура.

И тут сразу же надо трезво оценить ситуацию: а долго бы он там продержался? Мелькали же упоминания о том, что к нему как к чужаку относились и Булганин, и Маленков (с которым у него были давние, со времен маленковского союзника Берии, ненавистнические отношения). И, небось, не только они.

Хорошо, представим, что он удержался, и что в итоге в руководящей группе созрела мысль: Шепилова надо делать первым лицом в коллективной руководящей команде следующего поколения. (В Китае, в конце-то концов, пришли к такой системе смены лидеров, и она сейчас отлично работает.) И вот он возглавил СССР – допустим, речь о середине 60-х. Причем страна, в отсутствие Хрущева, обошлась без катастрофы в экономике, без катастрофы в идеологии, без Карибского кризиса и прочих бедствий во внешней политике. Никаких потерянных лет, никакого выползания из кризиса, все пути открыты. Что бы делал Шепилов в качестве лидера, если вдобавок предположить, что ни в какой парализующей внутриполитической борьбе он бы не участвовал? А с самого начала – что хотел, то и мог творить?

Повторим: СССР без хрущевских экспериментов был бы довольно сильным государством. Мы говорили, что в 50-е отставание СССР от США и прочих держав не так уж и ощущалось. Может, тенденция бы сохранилась? И тогда – с холодной войной или без – мы имели бы сильную, но спокойную и не истеричную внешнюю политику, и круг друзей СССР был бы еще шире.

А что тогда?

Давайте сразу скажу: я веду дело к тому, что еще в 60-е в СССР можно было бы проделать то, что смог сделать Китай начиная с конца 70-х. Другое дело, что успех убаюкивает. Китайские реформы на рубеже 70-х и 80-х начались с такой нулевой точки, что ниже некуда. Полный погром экономики, общества, идеологии, ноль иллюзий – оттого у них все и получилось, в некоем соответствии с идеей академика Сахарова о «конвергенции» систем. А в СССР «после Молотова» я, наоборот, допускаю обратную ситуацию – старт с убаюкивающе высокой точки, когда вроде и меняться незачем. Это было бы проблемой.

Так или иначе, с чего бы Шепилов начал? Что лично его задевало, беспокоило? То, что ему самому приходилось произносить с трибун пустые, никого не задевающие коммунистические формулировки, причем омертвение идеологии произошло еще при Сталине.

Без сомнений, для начала Шепилов искренне попробовал бы оживить марксизм. Организовать дискуссию, сделать то, что в Китае называлось «пусть расцветают все цветы», только – в полном соответствии с его убеждениями – без оргвыводов против слишком хорошо проявивших себя идейных противников. И как, ожил бы марксизм? Или превратился бы в какую-то просвещенческую форму социал-демократии… да опять же как в Китае сегодня?

Но в любом случае вокруг Шепилова объединилась бы мощная команда из «шестидесятников», сомкнувшихся бы единой командой с людьми шепиловского поколения и склада мысли в общем желании гуманизации советского строя. Шепилов идейных противников не боялся никогда, думая, что он их сильнее. Ярких людей – тоже, он бы их двигал вперед и вверх. А вдобавок он, с большим скрипом, не сразу – но умел слушать и меняться. Уж как минимум люди не боялись бы говорить ему какие-то вещи снова и снова.

Еще – он превратил бы Академию наук в полноправную ветвь государственной власти, или ее неотъемлемую часть. И попробуйте сказать, что от этого вышло бы что-то, кроме пользы.

Да, сопротивление хрущевских (серых и неграмотных) кадров приходу «империи лучших» было бы яростным. Но что-то мне подсказывает, что еще до утверждения Шепилова у власти его предшественники вернули бы сталинскую кадровую политику – привлекать самых ярких, требуя от них невозможного – без сталинского отстрела таковых. «Серым» было бы трудно бороться.

А как насчет немножко капитализма, как это было в те же времена в Венгрии, при замечательном реформаторе Яноше Кадаре? Ну, немножко ведь как бы не в счет… Поначалу. Вот приусадебные участки и личный скот точно бы ни у кого не отбирались.

И дальше либо эти реформаторы вместе двинули бы вперед какие-то уже совсем мощные преобразования советского общества, или… это произошло бы сразу после ухода Шепилова (если бы он в последние моменты начал сопротивляться молодому и сильному зверю, которого сам же вырастил).

Не забудем возрастной фактор. Мы приняли в качестве исходной точки, что Шепилов пришел к власти в середине 60-х. Ему 60 лет. Есть успешные главы государств и в 70, но давайте к середине – концу 70-х пожалеем и нашего героя, и тех, кому тоже к этому времени захочется порулить. Тем более что Шепилов бы ни в коем разе не оттирал пригодных кандидатов от высших постов. Они бы после него рулили хорошо.

Взращенные им таланты убрали бы его с дороги? Возможно. Но этот политик мог бы без лишних мучений уйти, потому что власть как таковую не любил. Он любил добиваться того, что считал для себя важным, а это не совсем то же самое, что власть.

Но вот и политическая игра в «если бы» закончена. Да к черту ее, эту политику. Только ради политики, что ли, я писал эту книгу?

Да ведь если меня, в моей удивительной жизни, чему-то научил опыт моего деда – это тому, что пошла бы она подальше, эта ваша политика, и особенно – эта ваша власть.

Сколько раз в жизни у меня были развилки, когда влево пойдешь – откроется политическая или близкая к ней карьера: учреждения, должности, близость к вершинам… И каждый раз я как-то инстинктивно шел вправо, или как бы сама жизнь меня туда несла.

Потому что – подумаешь, удовольствие, приспосабливаться, терпеть, встраиваться в команды, идти вверх шаг за шагом до самого верха. За это, что ли, люди любят власть? Нет, тут лишь цена таковой, на мой взгляд – непомерная. А вот то трепетное обожание множества людей, которое окружало моего деда до самых последних дней – ради этого ничего не жалко. Враги предпочитали вредить ему, отсиживаясь за линией горизонта, а близкие-то были рядом, с их восхищенными глазами.

Так эту высшую из наград ведь не власть дает, а что-то совсем другое. Например, когда ты был в этой власти – и не боялся, раз за разом, говорить в лицо кому угодно то, что думаешь и так, как думаешь.

Быть собой, к восторгу близких и не очень близких: какая невероятная роскошь. Это – настоящее, как сигара ручной работы.

Мой дед научил меня этому, желал он того или нет. И еще он избавил меня от невеселой судьбы оказаться внуком первого лица государства, да даже и близкого к вершине политика. Будто я не был знаком с несколькими такими несчастными «наследниками» – немногие это выдержали. А вот быть внуком ссыльного, внуком политически прокаженного даже для терпимых брежневских времен, и одновременно внуком живой политической легенды – хороший опыт. В самый раз.

Да, он многому меня научил. Случайно ли, что я оказался востоковедом ровно накануне наступления «века Азии», случайно ли, что пишу романы? Да и вообще, кто бы я был, если бы не мой дед?

И вот книга закончена, и – мне-то казалось, что я знаю собственного деда, что говорил с ним обо всем. Но в итоге выясняется, что мало говорил, не задал главных вопросов.

Не знаем мы наших дедов, даже, наверное, и отцов. А поэтому не понимаем, кто мы есть сами. Придет день, когда захочется понять – и то, и другое. Захочется, но понимать – трудно. Вместо этого обнаруживается, что даже вот эти только что высказанные мной мысли банальны и очевидны до обидного.

И все несущественно, кроме одного: боги, боги мои, какой же был потрясающий человек, и какой по-настоящему хороший человек. Я-то в детстве считал, что все такие. Да куда уж там.

Книга закончена, и я остаюсь один на один – с чем? С тем, с чего она начиналась. С множеством шуршащих страниц, исписанных крупным размашистым почерком. С тусклым металлом тяжелых орденов – из тех, что не отобраны военкоматом. Со знакомым запахом, все еще хранящимся в этих кожаных папках и страницах. С его бархатным голосом, который, кажется, зазвучит снова, стоит только набрать знакомые цифры.

И это уже точно все.

Дмитрий Шепилов (1905–1995) на пике своей карьеры в 1956 году зарубежными аналитиками считался третьим человеком в иерархии советской послесталинской власти. Отвечал за идеологию, культуру и науку в должности секретаря ЦК КПСС, был (в том числе одновременно с другими должностями) министром иностранных дел. В 1957 году объявлен «примкнувшим к антипартийной группе» (Молотова, Маленкова и Кагановича), постепенно лишен всех должностей и званий, включая звание члена-корреспондента Академии наук СССР, сослан в Киргизию, потом возвращен в Москву. Благодаря стараниям тогдашнего партийного руководства, стиравшего память о Шепилове из общественного сознания, может считаться самым парадоксальным, непонятным и необычным по своим позициям членом советского руководства в эпоху перехода от «сталинизма» к «застою».

Профессор политэкономии (1938 год), рядовой ополченец под Москвой (1941), генерал-майор (1945) и кавалер многих полководческих орденов. Автор мемуаров «Непримкнувший» (написаны в основном в 1960-х, опубликованы в 2001).

Дмитрий Косырев (р. 1955) известен в мире литературы как Мастер Чэнь, автор исторических детективных романов и рассказов, в том числе трилогий, начинающихся с книг «Амалия и Белое видение» и «Любимый ястреб дома Аббаса», дилогии о дегустаторе и др.

Востоковед, обозреватель ряда российских и зарубежных изданий по международной проблематике, частый гость телевизионных программ. Член президиума Всероссийского движения за права курильщиков. Внук Дмитрия Шепилова.

Content

Дмитрий Косырев
Советский Кеннеди. Загадка по имени Дмитрий Шепилов

Царь царей

Книга первая Взрыв 1957 года

Июньское побоище: ярость и напор

Ты победил, галилеянин!

И примкнувший к ним Жуков

Неграмотный человек не может править государством

Книга вторая От падения до заката

«Никита Сергеевич!»

Наконец свободен?

Катастрофа

От любви до ненависти

Глубокоуважаемый Леонид Ильич

Не конец книги

Книга третья Ученый, полководец, дипломат

Готлиб и Шепилов

Эта острая грань между наукой и политикой

Спаситель Вены

Золотой клад от Насера

Доктрина Шепилова?

Герцог де Гиз

Коммунист?

Книга четвертая Опыт политического портрета

«Обычно деревенские собаки…»

Серые тени

И снова: неграмотный человек не может править государством

И снова: Цюй Юань

Эпилог