Мелалика Невинная

Андрюха, у нас…

Информация от издательства

Невинная, Мелалика

Андрюха, у нас… / Мелалика Невинная. — Москва: МИФ, 2025. — (Red Violet. Больше чем магия).

ISBN 978-5-00250-375-9

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Невинная М., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, не так однозначна, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны, это юмористическое городское фэнтези с элементами детектива. С другой же, это путеводитель по тем местам Санкт-Петербурга, которые можно назвать мистическими или знаковыми для Северной столицы, а также повествование про глубинные взаимодействия людей друг с другом, с городом, с высшими силами и, что самое важное, с самими собой. Это сборник петербургских мифов и легенд, но не в сухом их перечислении, а в живых сценах, происходящих и на питерской натуре, и в интерьерах.

Родившись из шутки в писательском чате, книга стала моим признанием в любви — людям и сокровенным существам, городу и героям, образам и сюжетам, которые помогли мне выстоять в трудные времена (в том числе сериалу «Улицы разбитых фонарей», цитатой из которого и является фраза, вынесенная в название). Этой книгой я отражаю некогда полученный свет и передаю его дальше всем, кому необходимо за что-то держаться и верить в чудеса, в дружбу и в то, что все будет правильно.

В тексте присутствует множество цитат, отсылок и пасхалок, но это не фанфикшен и не использование чужих образов в своих целях. Все исторические лица представлены как фигуры, ставшие частью городского фольклора, а все фразы и герои, придуманные не мной, принадлежат своим создателям и вплетены в истории именно как элементы локального петербургского мифа и обширного русского культурного кода, к которому есть доступ у каждого из нас. Более того, многие персонажи этой книги прекрасно знают о том, что они персонажи. Кто-то за таким обликом прячется или играет эту роль (первая встреча главных героев не случайно происходит на стыке слоя кино и слоя снов), а кто-то раскрывает одну из своих многочисленных граней (например, Пиковая дама как бизнес-леди или Петр Первый в образе Медного всадника).

В этой книге также есть намеки на другие мои произведения (а порой и прямое цитирование или заимствование из них). Это не воровство у самой себя и не забывчивость, а любимая авторская фишка, расширяющая вселенную и связывающая миры и персонажей. Это приглашение в пространство игры со знакомыми образами, которые являют себя с новой стороны. Это радость узнавания, которая дает возможность за привычным увидеть непривычное и открыть доступ к новым слоям реальности. Это возрождение забытых городских легенд и рождение новых.

Книга выходила как текстовый сериал в сообществе «Городские сказки», и главы истории назывались сериями, поэтому пусть вас не смущает эта терминология, а также то, что некоторые факты о героях повторяются из серии в серию, — предполагалось, что читатель мог присоединиться с любого места и сразу же понять, кто есть кто и что происходит. В каждой серии повествование ведется от лица одного из двух ключевых персонажей, при этом рассказчики чередуются (события первой серии излагает Славка, продолжает Андрюха и так далее). После каждой серии слово берет ваш покорный автор и приоткрывает завесу тайны слоя, по которому путешествовали герои, а также рассказывает о том, что вы можете увидеть собственными глазами в человеческой реальности.

Что ж, вы предупреждены, а значит, вооружены. Так что по кошкам, то есть по коням, и вперед вместе с главными героями Андрюхой и Славкой в увлекательное путешествие по слоям Санкт-Петербурга, чтобы прикоснуться к секретам этого города и полюбить его всем сердцем.

Андрюха, у нас… Чужие сны и кошка Мара

— Что делать будем?

— Прыгать будем. Прыгнем и проснемся, ну или полетим…

Берцы предательски скользят по карнизу. Отступать некуда: позади Москва, а вокруг Санкт-Петербург и сто пятьсот оттенков серого. Справа, слева и впереди — серая жестяная крыша, сверху — серое небо, а сзади внизу — серый асфальт. На него-то мы и полетим. Я — так точно.

— Ты что, не понимаешь?! Это для тебя — сон, а для меня — реальность! Это ты проснешься, а я…

Мне это даже произносить не хочется: разобьюсь без права восстановления в должности. Здравствуйте, меня зовут Слава, я ваш новый наблюдающий, но это ненадолго, поскольку меня сейчас не станет. Перед глазами проносятся картины сегодняшнего дня. Вот утром резвый «Сапсан» мчит меня из Москвы в Питер.

— Не любят эту должность. Не понимают, — говорит начальник Управления сакральной безопасности, бегло проглядывая мои бумаги и подписывая их. — Никто не хочет наблюдать, все хотят действовать. Желают вершить судьбы мира, а не в конфликтах домовых с лешими разбираться или ангелов с чертями разнимать. На бал вампиров вообще никого не загонишь.

— Давно хотелось на земле поработать.

— Вот и поработаете. Я бы рекомендовал подружиться с русалками. Информация здесь быстрее всего распространяется через них. Оборотни у нас почти все при погонах. Если машины нет, можете арендовать пегаса или грифона. Только, знаете, в одиночку вам поначалу будет сложно. Помощника ищите сами. Людей привлекать не советую. Неповоротливы они в тонком. Хоть бесенка за копеечку наймите. Только не человека!

Покинув офис УСБ, выхожу в город. На канале Грибоедова спускаюсь к воде и ловлю свое отражение в зеркальной глади. На вид подросток подростком, но это и хорошо. Армейский ежик на голове, армейские же ботинки с высоким берцем на ногах, брюки карго и толстовка оверсайз. По должности мне положена форма, но ее лучше надевать на официальные мероприятия вроде того же бала вампиров. В городе правильнее не выделяться из общей массы.

Подмигиваю отражению и смещаю фокус зрения. Город расслаивается на пласты. Слой сновидений отчетливо звенит оружейной сталью и милицейскими (именно милицейскими) сиренами. Похоже, кому-то неподалеку от меня снится яркий и сильный сон в антураже девяностых.

— Наблюдающий?! — Я вздрагиваю, мелко моргаю и вижу перед собой русалку. Она сидит на выступающей из воды свае и расчесывает длинные зеленые волосы вилкой. — Пока ты тут глазами хлопаешь, там одного мальчика в его сне, возможно, уже доедают. Жалко будет, если совсем съедят. Он такой красивый, как в кино.

Это только кажется, что сны — нечто эфемерное и пустое. Сны, связанные с городом, — его неотъемлемая часть, на которой пытаются паразитировать некоторые хитрецы. Есть создания, которые не прочь нарушить покой спящих кошмарами или направить энергию сна на себя, не дав сновидцу восстановиться после трудового дня или насладиться сном.

— Конкретно говори! — велю я.

Русалкам только дай волю — заболтают. Да и потом, какая разница, кого там доедают — мальчика или девочку (поэтому я предпочитаю стирать личную историю и на тонких слоях выглядеть как весьма условный персонаж). Главное, что это — нарушение, а моя задача — предотвратить злоупотребление силой, для чего надо понять, где это самое «там».

— То есть он и в самом деле из кино, — упоенно продолжает русалка. — Появляется на слое снов героем фильма, а каждый сон у него прямо как новая серия детектива! Нам очень нравится. А сейчас Мара в его сновидение на охоту пошла… Если она его съест, он на пару недель точно пропадет. Что мы тогда смотреть будем?

— Короче! — рычу я.

Русалка презрительно фыркает и указывает вилкой мне за спину. За проезжей частью возвышается доходный дом.

— Первая парадная, выход на крышу. Хвост ты моржовый, наблюдающий! — кричит она мне вслед, когда я бросаюсь в ту сторону. — Ни тебе здравствуй, ни мне прощай, а у нас, между прочим, культурная столица!

— Я — лимита понаехавшая! — выпаливаю в ответ. — Спасибо!

Пространство сновидений не всегда стабильно и однозначно, но в нем есть один непреложный закон: если дверь может быть открыта, она будет открыта. Дергаю за ручку и влетаю в богато украшенную лепниной парадную. Мчусь вверх по закручивающейся спиралью лестнице. Шумно дыша, выскакиваю на крышу. Меня встречают резкий порыв ветра и раздосадованное:

— Ты еще кто?! Ты что в моем сне делаешь?!

— Наблюдающий, — выдыхаю я, сердце бешено колотится. — Слежу за соблюдением равновесия.

Мальчик (в масштабах вечности, конечно, мальчик, а по человеческим меркам ему лет тридцать пять), который и впрямь выглядит как персонаж некогда популярного «ментовского» сериала про неосвещенные улицы города Санкт-Петербурга, стоит на самом краю крыши. На него медленно надвигается крупная черная кошка размером с пантеру. Надо же, растерянно думаю я, Мара — это кошка, кошка Мара.

— Действительно, — кошка замирает и поворачивает ко мне голову, в ее голосе звучит недовольство, — что ты делаешь в его сне?

— Слежу за соблюдением равновесия, — отдышавшись, повторяю я. — Если, как мне сообщили, ему обычно снятся классические детективы, значит, тебя тут быть не должно. Нарушение налицо.

— Ты новенький, что ли? — недобро прищуривается она. — Кошмар — это исключение из правил. Он в своем детективе полез на крышу спасать красавицу, а она возьми и превратись в чудовище. На этом месте детектив заканчивается и начинается кошмар.

— Не будет никакого кошмара, — авторитетно заявляет сам сновидец. — Я сейчас просто сделаю шаг назад — и проснусь.

Мое сердце тоскливо сжимается, и я чувствую себя максимально глупо. Вот так рвешься, как в песне, из сил и из всех сухожилий в надежде успеть, а спасать никого уже и не надо.

— Точно культурная столица, — ворчу я, чтобы скрыть замешательство. — Одна в курсе про исключения, второй знает, что спит. Какая высокая осознанность населения. Даже просветительскую работу вести не надо.

— Вот и не веди, что зря воздух сотрясать. — Кошка идет рябью и увеличивается в размерах, потом бесцеремонно хватает меня за капюшон толстовки и ставит на край крыши рядом со сновидцем. — Продолжим! Хочу играть и есть!

— Только я так могу: погибнуть в первый рабочий день, — усмехаюсь я, балансируя на карнизе. — Если что, меня Славой зовут. А к тебе как лучше обращаться?

— Зови… Андреем, — отвечает он и спрашивает: — В чем она вообще заключается, работа твоя?

Кошка Мара неспешно ползет в нашу сторону. Время от времени она стремительно протягивает вперед когтистую лапу, потом так же резко убирает ее и смотрит на нас, чуть наклонив голову.

— Заявить о нарушении, — говорю я, стараясь не сделать рокового шага назад. — Обычно после этого нарушитель сливается в туман, в закат или что там вокруг него. Вот только эта кошка почему-то ноги уносить не собирается.

— У меня не ноги, а лапки! — возмущенно шипит Мара и прицельно замахивается на меня. — Ими так удобно сталкивать предметы!

— Я тебе покажу «предметы», — огрызаюсь я и продолжаю: — Если баланс сил нарушается и дальше, наблюдающий может поступить как считает правильным. Вот только как мне сейчас поступать?! Этой кошечке все Вышней Волей, а летать в чужих снах я не умею! Я вообще летать не умею!

— Что-то ты мудришь, наблюдающий, — спокойно отвечает Андрей. — Ты чего паникуешь? Нет здесь никакого нарушения. Кошечка хочет поиграть, а я прекрасно понимаю, что проснусь, что бы ни случилось.

— Я есть хочу! — недовольно бросает Мара.

— А я жить хочу! — топаю я ногой.

Потеряв опору, вторая нога скользит и срывается с карниза. Андрей молниеносно перехватывает меня за толстовку и шагает навстречу кошке.

— Подвинься, мать твою Бастет! — командует он ей. — Видишь, у нас наблюдающий летать не умеет.

— Слава, — обиженно повторяю я, — меня зовут Слава!

— Мара, — отскакивая с нашего пути, представляется кошка и, обращаясь к моему новому знакомцу, жалобно тянет: — Я правда есть хочу! Все помешались на здоровом образе жизни, и энергия снов стала такая же, как то, что они едят. Я этим не насыщаюсь. А у тебя сны плотные и вкусные. Русалки их вообще как кино смотрят. Чем я хуже?!

— Андрюха, у нас кошка Мара… есть хочет, — нервно усмехаюсь я, не до конца веря, что моя внезапная гибель откладывается.

— Тогда по кошкам! То есть по коням! Русалки, говорите, мои сны смотрят? У русалок же, наверное, рыба имеется. Мара, госпожу твою Фрейю, тебя рыба устроит?

В этот момент мне мучительно хочется провалиться под землю, минуя чердак, перекрытия и подвал доходного дома. Если бы мой спутник все еще не держал меня за толстовку, наверное, так бы и случилось.

— Красивое! — довольно улыбается кошка, когда русалки вытаскивают ей из канала рыбину, похожую на переливающуюся всеми цветами радуги рыбу-луну.

— Наслаждайся. — Андрюха треплет ее по холке и садится на гранитные ступени рядом со мной.

— Ты к нам откуда приехал, наблюдающий? — обращается ко мне уже знакомая русалка с зелеными волосами.

— Из Москвы, — нехотя сообщаю я и опускаю взгляд.

Мне по-прежнему невыносимо стыдно за произошедшее. Надо же так опростоволоситься! Человеческий сновидец в образе максимально далекого от подобных тонкостей персонажа лучше меня знает, как обращаться с посюсторонними существами, хотя для него они, вообще-то, потусторонние.

— Так ты не местный? — радостно восклицает тот. — Зови, если что. Могу много чего показать и рассказать.

— Ты вот это сейчас серьезно? — Я меряю собеседника удивленным взглядом.

— Почему нет? — Андрей хитро прищуривается. — Может, я хочу добавить в детектив элемент мистики.

— Учти, звать я могу в любое время дня и ночи! — предупреждаю я.

— Без проблем! Я так понимаю, что время здесь нелинейно, да и пространство тоже. Как в том мультфильме, где вашу маму и тут, и там показывают. Так что не думаю, что это доставит мне сложности.

— Какой-то ты слишком умный для мента, — язвительно говорю я и нарочито выделяю имя голосом, — Андрюха.

— Я из интеллигентной семьи, — парирует он и смешливо добавляет: — А еще я сообразительный и меня все любят.

Кошка Мара доедает рыбу, подходит к нему и, развалившись у его ног, подставляет ему живот.

— Видишь, даже Мара это подтверждает. — Мой новый знакомый наклоняется и принимается чесать кошку.

— Прости, что хотела тебя съесть, — мурлыкает та, блаженно прикрыв глаза. — Была неправа.

Русалки хором вздыхают и смотрят на Андрюху влюбленными глазами, а мне ничего не остается, как принять неизбежное: с этого дня у меня новая работа в новом городе, а в нагрузку мне прилагается этот… кхм… условный мент, который давно стал частью культурного кода.

Надеюсь, мы сработаемся.

От автора

Санкт-Петербург был основан 16 (27) мая 1703 года и с самого своего основания вызывает бурные чувства и эмоции (заметим, как положительные, так и отрицательные). Город, рожденный из смелой задумки и ставший новой столицей — как политической, так и культурной, — город, конкурирующий с Москвой за внимание, он заключает в себе артефакты нескольких эпох. Будучи «окном в Европу», Петербург при всей строгости форм покоряет внешним и внутренним разнообразием и — как на тонких планах, так и в человеческой реальности — состоит из множества слоев.

Первая серия текстового сериала «Андрюха, у нас…» — это первое прикосновение к петербургскому мифу, художественно воплощенному явлению, через которое определяется самобытность культуры Санкт-Петербурга и всего, что с ней связано. Читатель не только знакомится с главными героями, но и попадает в пространство Петербурга как города-мифа. Перед ним раскрывается узнаваемый пейзаж, то, что ассоциируют с данным городом, — канал Грибоедова, доходные дома, питерские крыши, детективные сериалы.

В первой серии происходит то самое приглашение к игре, в которой каждый может прикоснуться к магии города и к культурному коду, почувствовав себя героем. Не случаен тут и слой сновидений — во снах время не властно над нами и течет нелинейно, законы физики подчас оригинальны, дружба завязывается сама собой, а привычное и повседневное обретает новые грани.

Андрюха, у нас… Тот, кто держит сеть

Сплю я, никого не трогаю и тут — бац! — оказываюсь за столиком в кафе. Передо мной стоит чашка с горячим ароматным кофе, а напротив меня сидит взъерошенный Славка. Славка — питерский наблюдающий: тот, кто следит за равновесием сил в тонком мире, а если что не так, может и должен вмешаться. Я, правда, пока не понял, это милый мальчик или брутальная девочка, но для собственного удобства постановил считать Славку парнем. Опять же, «наблюдающий» — слово мужского рода.

— Андрюха, у нас сеть упала!

— Думаешь, во сне кофе можно? — неспешно уточняю я. — Вдруг проснусь?

— У нас сеть упала! — нервно повторяет наблюдающий и нехотя отвечает на мой вопрос: — Можно. Мы не в пространстве сновидений, а в Кафе-на-Перекрестке.

В огромном панорамном окне действительно открывается вид на перекресток Вознесенского проспекта и Гражданской улицы. Никакого кафе в моей реальности на этом месте нет, только продуктовый магазин.

— Какая сеть? — Я делаю глоток кофе. Напиток оказывается сказочным: черный как ночь, сладкий как сон, все такое. — И, главное, при чем тут я? Я мент, а не программист.

На самом деле со мной все хитрее, но к программированию я все равно отношусь только как часть кода, да и то культурного, а не программного. Про культурный код сказал Славка в день нашего знакомства. Он только заступил на свой пост и страшно переживал по этому поводу. Мне захотелось его поддержать, и я предложил свою помощь. Мол, зови, если надо. Вот и позвал, что.

— Сеть, — Славка неопределенно поводит руками, точно пытаясь объять необъятное, — она, с одной стороны, разграничивает разные слои города, а с другой — удерживает их вместе. Еще она направляет судьбу каждого слоя в нужное русло. Раньше сеть ткали, а теперь программируют. Может, ты в курсе, где в Питере необычные программисты сидят или хакеры какие-нибудь? Они точно должны знать, что с сетью.

Славка замолкает и поворачивает голову к окну. Я слежу за его взглядом. По проезжей части мчатся автомобили, карета и стадо единорогов. Несколько секунд спустя за ними, весело помахивая хоботом, устремляется мамонт.

— Слои уже перемешиваются, — вздыхает наблюдающий. — Это они еще друг друга не видят, а представь, что будет, когда начнут.

— Догадываюсь. — Я допиваю кофе, ставлю чашку на блюдце и говорю: — Знаю я одно местечко. Здесь недалеко, на Садовой.

Не доходя до метро, увлекаю Славку за собой в неприметное подвальное помещение, зажатое между пышечной и секонд-хендом. Компьютерный клуб — он и его хозяин периодически фигурировали в моих детективных снах — находится здесь. Вот только вместо привычной школоты и пацанчиков с района в мониторы сегодня утыкаются зомби. Они сидят в неестественных позах и, залипнув на светящихся в полумраке экранах, с остервенением мочат компьютерных человечков.

— Светик, ты здесь? — кричу я, направляясь в дальний угол подвала.

Громоздкое кресло разворачивается и являет нам владельца клуба — невысокого бородатого типчика в очках, вареных джинсах и вязаном свитере.

— Светозар, — представляется бородатый, протягивая наблюдающему ладонь. — Тот, кто держит сеть по Адмиралтейскому району.

Славка удивленно смотрит на меня: мол, откуда у тебя такие знакомства? Я мельком пожимаю плечами: дескать, я предполагал, что этот парень непрост, но не знал насколько. Впрочем, оно нам и на руку.

— Значит, мы по адресу. — Справившись с изумлением, мой спутник отвечает хозяину клуба рукопожатием, представляется в ответ и спрашивает: — Что с сетью и почему она упала?

— Зомбаки играют без огонька, вот энергии на поддержку и нет, — отшучивается Светик и уже всерьез спрашивает: — Чем ты заплатишь за ответ, наблюдающий?

Славка расправляет плечи и будто становится выше и тоньше. Скулы заостряются, глаза приобретают стальной блеск. На мгновение мне кажется, что вместо позвоночника у наблюдающего меч, которым он может карать, а может посвящать в неведомое. Он и есть меч.

— Назови свою цену, тот, кто держит сеть.

— Отдай мне то, чего в своем дому не знаешь.

— Тебе наследник, что ли, нужен? — скептически прищуривается наблюдающий и становится прежним Славкой. — Нет уж, потенциальными племянниками я расплачиваться не собираюсь. Сестрица не поймет. Она барышня нервная и в предназначение не верит.

— Умение держать сеть можно передать только своему ребенку, кровному или названому, — кивает хозяин клуба и тихо добавляет: — Но у меня что-то пока не ладится.

Славка вновь превращается в меч и чеканит:

— Слово услышано.

Я понимаю, что сделка заключена.

— Кто-то целенаправленно разрушает код. — Светозар поворачивается к монитору, выводит на него карту города и указывает пальцем на дом. — Судя по активности, они находятся здесь. Это группа, и они разрывают связи.

— Что ж ты хотя бы инквизицию не вызвал, Светик? — хмурится Славка. — Все сам хотел превозмочь? Скажи спасибо безопасникам из Центрального района, что меня дернули.

— Спасибо, — искренне говорит тот, и мы срываемся по адресу.

В указанном Светозаром доме располагается антикафе — жуткая дыра с колченогими столами, разномастными стульями и одиноким кофейным автоматом у входа. Из посетителей в зале сидят лишь три разновозрастные девицы (похоже, сестры) и, не отрывая пальцев от клавиатур ноутбуков, перекидываются отрывистыми фразами.

— Ага, — многозначительно изрекает Славка и, в упор глядя на девиц, говорит: — Приветствую вас, дочери божественного закона. Я, наблюдающий, вижу нарушение и заявляю об этом.

— Поздно, меч божественного закона. — Старшая из сестер перестает печатать и поворачивается на голос. — Этот город не заслуживает порядка. Он не заслуживает даже того хаоса, который скоро на него обрушится.

— В нем не осталось ничего, что имело бы смысл, — добавляет средняя, поправляя волосы.

— Даже кофе тут был паршивый, — кривится младшая и указывает на кофейный автомат, — а теперь и вовсе закончился.

Славка тяжело вздыхает, собираясь что-то сказать, но я оказываюсь быстрее:

— Девушки, кофе надо пить в правильных местах! Вы бывали в Кафе-на-Перекрестке?

Девицы дружно отрываются от ноутбуков и с интересом смотрят на нас. Кажется, об этом месте они слыхом не слыхивали.

— Что ж, этому городу можно дать еще один шанс, — говорит старшая сестра, когда мы уже сидим в Кафе-на-Перекрестке.

— Парочку, — сообщает средняя, отставляя чашку.

— Три, — уточняет младшая. — Третий шанс на то, чтобы такой кофе подавали везде, но если город им не воспользуется, будем ходить только сюда.

— Здесь много розеток и хороший вайфай, — подтверждает старшая.

— Пока сестрички в настроении, надо кое-что у них спросить, — шепчет мне на ухо Славка и обращается к девицам: — Вы же можете изменить код судьбы конкретного существа или сплести коды?

— Если на то есть Вышняя Воля, — кивает старшая.

Славка подсаживается ближе к сестрам, и они начинают что-то активно обсуждать. Я понимаю их птичий язык через слово, но прихожу к выводу, что речь идет о судьбе Светозара.

— Там баг на стороне клиента был, — наконец подводит итог третья сестра, — мы исправили. Теперь это фича. Передай тому, кто держит сеть, что наследник скоро придет. Кровный наследник.

Мы с наблюдающим берем кофе навынос и покидаем Кафе-на-Перекрестке. На улице темнеет. Смешно, думаю я: здесь темнеет, а у меня там, наверное, светлеет. Значит, я скоро проснусь.

— Это было круто, — говорю я Славке.

— Что круто? — напрягается он.

— Как ты работаешь. Как будто ты меч.

— Я в некотором роде и есть меч, — расслабленно выдыхает Славка, обнимая ладонями бумажный стаканчик. — Меч правосудия. Ты же слышал, как мойры меня назвали?

— Так это были мойры?! — вопросом на вопрос отвечаю я. — То-то я думаю, что-то знакомое! А это, стало быть, ткачихи судьбы!

— Теперь — программистки судьбы, — улыбается наблюдающий. — Привыкай, Андрюха.

От автора

Садовая улица — одна из главных улиц Санкт-Петербурга. Та ее часть, которая проходит через Адмиралтейский район и где Садовая улица граничит с Сенной и Садовой площадями, является знаковым местом и упоминается в городских легендах. Согласно петербургскому мифу, в этих местах располагается вход в иной мир и здесь можно встретить призраков и покойников, по поведению ничем не отличающихся от живых людей. Так что если вам кажется, будто встреченные в этих местах создания похожи на зомби или городских духов, возможно, вам не кажется.

Если же вы подозреваете, что у Кафе-на-Перекрестке тоже имеется свой прообраз с человеческого слоя реальности, то ваши догадки верны. Об этой локации будет сказано чуть позже.

Андрюха, у нас… Дикая музыка

«…и новая музыка, новая музыка, новая…» — гремит у меня над ухом.

Я вздрагиваю и разлепляю глаза. Дремать, прислонившись к парапету на набережной Мойки, — так себе развлечение, но с тех пор, как случился мой перевод в Санкт-Петербург, нормально выспаться у меня не получается. Особенно в последние три дня. Только начнешь клевать носом, немедленно раздается какая-нибудь бодрая песенка.

Работа у меня, казалось бы, несложная: ходить по городу и наблюдать за равновесием сил на разных его слоях (город, чтоб вы знали, он как многослойный пирог). Только порой ходить и наблюдать приходится с утра до ночи и обратно. Потому что, если тебя не послали прицельно (начальство, например, уж пошлет так пошлет), сразу и не узнаешь, где и в чем состоит нарушение.

Взять ту же музыку. Формально она ничего не нарушает. На нее пока никто не жалуется. Однако лично меня этот феномен тревожит, но даже спросить про него не у кого… Стоп, как это не у кого?! Совсем котелок мой от недосыпа не варит. Есть у кого!

— Андрюха, — говорю я в пространство, — у нас тут музыка какая-то… дикая…

Мой негласный помощник (хотя мне порой кажется, что это я у него на подхвате) буквально сразу же материализуется рядом со мной. Выглядит он как персонаж популярного сериала и утверждает, что видит себя таким во сне, но мы оба понимаем, что всё намного хитрее. Как по мне, в этой ипостаси он является то ли одним из духов-хранителей Санкт-Петербурга, то ли частью его культурного кода (второе так наверняка).

— Привет, Славка, — иронично улыбается Андрюха. — Чего у нас опять плохого?

Если про сон все же правда, с завистью думаю я, его тело отдыхает, пока душа со мной в образе героического мента приключается.

— Музыка дурацкая, — ворчу я. — Источника у нее нет. Объяснения тоже нет. А главное, она мне спать не дает.

— Поэтому ты не даешь спать мне?

Не спрашивайте, как получается, что мы живем в одном городе, но у меня день, а у него ночь. Мы постановили считать, что раз пространство сложно, а время нелинейно, то возможно все. Андрюха тем временем прислушивается к этому самому пространству и выдает:

— Дурацкая, говоришь? Как по мне, хороший такой джаз. Классика джаза, между прочим.

— Джаз?! У меня только рок-н-ролл или попса… голимая, — фырчу я и примирительно добавляю: — Это пока не нарушение, но я не понимаю, что происходит, а очень хотелось бы. Может, у тебя есть идеи, откуда эта музыка берется? Вдруг у тебя было дело про каких-нибудь музыкантов или еще что?

— Музыканты… — Он задумчиво потирает подбородок, а потом решительно спрашивает: — Скажи, в этом конкретном пространстве Новую Голландию тоже реконструировали?

— Да, — киваю я.

— Тогда идем. Покажу тебе настоящих питерских музыкантов. Да не смотри ты так. Скоро поймешь, что я имею в виду.

Когда мы входим на территорию рукотворного острова, мне действительно становится все понятно. Осенью (особенно там, где погода переменчива до безобразия) все уличные фестивали благополучно мигрируют с улиц в специально отведенные для этого помещения. Фестиваль уличных музыкантов на Новой Голландии, напротив, был в разгаре. Так что его участники и впрямь могли называться настоящими питерскими — их не пугало хмурое небо над головами.

— Сейчас найдем кого-нибудь колоритного, и спросишь у него про свою музыку, — заверяет меня Андрюха и резко останавливается, ловя в объятия невысокую кудрявую девушку: — Сударыня, надо не только под ноги смотреть, но и по сторонам!

— Простите! Извините! — растерянно выдыхает она и, поднимая на него глаза, спрашивает: — Вы тут нигде случайно флейту не видели?

— Волшебную? — усмехается мой спутник, разжимая руки.

— Да, волшебную флейту, — робко отвечает девушка.

— Славка, это же по твоей части? У гражданочки волшебная флейта пропала. Как давно, кстати, и при каких обстоятельствах?

— Не совсем по моей, — отвечаю я. — По моей будет, если эта флейта и впрямь волшебная, а ее волшебство станут использовать не по прямому назначению.

— Она правда волшебная! Честно-честно! — мелко кивает девушка.

— Так когда и при каких обстоятельствах… — смешливо повторяет Андрюха.

— В самом начале фестиваля, три дня назад. — Девушка призывно машет нам рукой и устремляется в ту же сторону, куда мы сами намеревались пойти. — Вон там наше место. Ребята вещи распаковывали, я микрофон настраивала, потом смотрю — а флейты-то нет. Сначала решила, что мы ее на репбазе забыли. Теперь у меня такое ощущение, будто она где-то здесь, на острове, только никак не пойму где.

Около кирпичной стены девушку ждут два парня с гитарами — один потолще и повыше, второй потоньше и пониже. К стене за их спинами прикреплен баннер с надписью «Котейкины затейки», из чего я делаю вывод, что это словосочетание является названием музыкального коллектива.

— Чем именно она волшебная, эта флейта? — интересуется Андрей.

— Разгоняет тучи, поднимает настроение. А если тот, кто играет, пожелает что-то от чистого сердца и вплетет это в мелодию, желание сбудется, — отвечает девушка.

— А если не от чистого? — уточняю я.

— Не от чистого не сработает.

— Тогда ищи, кому выгодно. Если правонарушения совершить нельзя, но можно сделать что-то хорошее, взял тот, кому это хорошее очень нужно… — начинает Андрюха.

— …и кто умеет играть на флейте, — заканчиваю я.

— Ой, — девушка испуганно прижимает ладони к груди, — я про такое и не думала. Я думала, она потерялась или ее кто-то со своими инструментами случайно унес. Тут же при открытии такая неразбериха была. Мы сначала места перепутали…

— С кем?! — хором спрашиваем мы с Андрюхой.

— С «Собаками-барабаками»! — сообщает высокий парень. — Их солиста в тот день подруга бросила, он расстроился и место спутал.

— Когда менялись, Сашка пообещала ему сыграть, чтобы сердце успокоилось, — добавляет тот, что пониже.

— Сашка — это я, — поясняет девушка и представляет нам своих коллег: — А это Фома и Герман.

— И кто знал?! — ликует Андрюха, глядя на меня. — И кому выгодно?!

— Солисту «Собак», — озвучиваю я его мысль для Сашки, Фомы и Германа. — Особенно если он не только поет, но таки умеет играть на флейте.

— Умеет. — Девушка всплескивает руками. — Он же мне тогда еще сказал, что сам может и лучше меня знает, что ему надо.

Солиста «Собак-барабак» мы находим сидящим на газоне. Рядом с ним лежит открытый футляр с флейтой.

— Точно моя! — ахает Сашка. — Матвей, немедленно отдай флейту! Я ее который день по всему острову ищу!

— Да забирай! — бросает парень. — Никакого толку от нее нет, от твоей флейты! Никакая она не волшебная! Все ты наврала, кошка драная!

— Это ты, собака страшная, желать не умеешь! — топает ногой Сашка. — Я поняла, ты Розку хотел вернуть, а так нельзя!

Они с Матвеем и впрямь становятся похожи на кошку с собакой, которые вот-вот сцепятся.

— Не хотел! — огрызается он. — Точнее, хотел, но не так, как ты думаешь! Я хотел, чтобы вокруг нее играла музыка — моя, ее любимая, наша общая. Вспомнит она о том, что у нас было хорошего, — вот ей песня о любви. Загрустит, а мой голос ей споет, что все будет хорошо. Так бы она ко мне и вернулась.

— Так вот кто эту дикую музыку вызвал! — подаю я голос, пока Сашка с Матвеем не переругались окончательно. — Послушай, друг, не знаю, как там твоя Роза, но я из-за этой музыки не высыпаюсь. Она, видимо, считает своим долгом держать меня в тонусе. Так что давай отменяй.

— То есть сработало?! — Матвей вскакивает на ноги. — Сработало, да?! Только я не знаю, как отменить…

— Вот так всегда, — говорит ему Андрюха. — Запомни, а лучше запиши: если собираешься во что-то влезть, сначала подумай, как будешь вылезать обратно. На будущее пригодится.

— Никакая эта музыка не дикая, — вздыхает Сашка. — А даже если и так, сейчас я ее приручу.

Девушка берет флейту и начинает играть. Пока она играет, мне кажется, что мир звуков приходит в движение и то, что раньше было хаотичным, становится упорядоченным.

— Теперь все, кому важно услышать нужную музыку в нужное время, будут ее слышать, — сообщает Сашка, закончив композицию, — но только не прямо в голову, а по радио, по телевизору, из открытого окна, из проезжающей машины, от уличных музыкантов…

— И Роза тоже будет слышать? — уточняет Матвей.

— И Роза тоже, — согласно кивает Сашка.

— Неужели наконец высплюсь, — говорю я, когда мы с Андрюхой неспешно бредем по аллее.

— С твоей работой — не факт, но никакая дикая музыка тебя точно больше не побеспокоит. Она теперь вся домашняя.

— Знаем мы этих домашних, — смешливо ворчу я. — Они к себе больше внимания требуют. То лоток поменяй, то лапы помой, то вообще подои. Совсем без человека обойтись не могут!

— А ты человек? — серьезно спрашивает мой спутник, в глазах у него при этом светится лукавство.

— Не факт, — сдерживая улыбку, не менее серьезно отвечаю я.

— Я так и знал!

Мы дружно смеемся, и наш смех сливается с музыкой, звенящей над островом. Он становится частью этой музыки.

От автора

Новая Голландия — это комплекс из двух рукотворных островов в Адмиралтейском районе Санкт-Петербурга, ограниченный рекой Мойкой, Крюковым и Адмиралтейским каналами. В настоящее время острова открыты для посещения и являются общественным пространством. Однако долгое время комплекс был закрыт, что способствовало рождению множества мифов и легенд. Так, Новая Голландия считалась масонским местом (в частности, говорили, что на связь с масонами указывает ее треугольная форма, напоминающая знак «Всевидящее око»). В серии «Дикая музыка» это обыгрывается в том числе отсылками к опере Моцарта «Волшебная флейта», которую тоже считают связанной с идеями и ритуалами масонства.

Кроме того, эта серия приглашает читателя заглянуть в музыкальное закулисье Санкт-Петербурга, раскрывая историю о предметах силы в руках тех, кто в этом понимает, и тех, кто не властен над ними.

Андрюха, у нас… Золотая заклепка

— Слав, ну что ты киснешь? Скажи «сыр»!

— Колбаса.

— Какая колбаса?

— Копченая!

Мы идем по набережной в сторону Большеохтинского моста. Настроение у моего спутника, что называется, ниже плинтуса. Если бы я не видел Славку в деле, в жизни не поверил бы, что это питерский наблюдающий — меч правосудия, призванный следить за равновесием сил и вмешиваться, если видит нарушение. Сейчас это просто нахохлившийся подросток. Капюшон на голове, руки в карманах толстовки, смотрит себе под ноги, сутулится и огрызается на каждое мое слово.

— Славка…

— Не мешай мне, я думаю!

— Куда меня послать? — отшучиваюсь я, чтобы разрядить обстановку.

— Угадал! — язвит он.

— Послать, значит? А кто кричал: «Хьюстон, тьфу, Андрюха, у нас проблемы?!»

— Я?! Я никогда не кричу! — срывается на крик наблюдающий и ускоряет шаг.

Вздыхаю, тоже засовываю руки в карманы и устремляюсь следом. У нас с наблюдающим есть договоренность: когда ему что-то непонятно в питерских реалиях, он зовет меня. Сегодняшний вызов был странным. Славка ничего толком не объясняет и, похоже, всеми силами пытается от меня избавиться. Не на того напал. Я любопытный и упрямый.

— Так что у нас за проблемы? — осторожно спрашиваю я, когда мы поднимаемся на мост.

Тот производит гнетущее впечатление. Он пуст. Славка молча осматривает конструкции моста. Я слежу за его взглядом и с удивлением замечаю: во многих местах металл поврежден — будто кто-то отгрызает кусок за куском мелкими острыми зубами.

— Мосты разрушаются, — обреченно сообщает Славка. — Пока это не сильно заметно, но, если они исчезнут, пропадет связь между слоями.

Город, как мне теперь известно, состоит из разных слоев: из человеческой реальности с ее прошлым, настоящим и будущим, из сказок, мифов и легенд, из кино и снов (я лично прихожу на встречу с наблюдающим из последних). Они отделены друг от друга, но в то же время представляют собой единое целое — совсем как разные этажи одного здания. Если бы рухнула сеть, связывающая эти слои, они перемешались бы — и в Петербурге воцарился бы хаос. Теперь, если я верно понял, может выйти наоборот: слои города станут изолированными друг от друга.

— Да уж, — соглашаюсь я, — действительно проблемы и действительно у нас. Тогда я не смогу приходить на твой зов.

— Именно, — отвечает наблюдающий и добавляет: — Тот, кто в этом замешан, назначил мне здесь встречу.

— Ты пунктуален, наблюдающий, — раздается над нашими головами.

На арке моста стоит молодой человек, при виде которого в памяти всплывает нечто вроде: «Высокий, худой, стройный, с иконописным лицом византийского письма». От него веет чем-то демоническим. Надо полагать, он и есть демон.

— У нечисти своего лица нет, — бросает Славка. — Она ходит в личинах.

— На себя посмотрите, — усмехается демон. — Сами в личинах ходите. Кто из нас после этого нечисть?

За его спиной клубится темное облако из существ, похожих на летучих мышей. Такие же существа материализуются на конструкциях моста, и теперь я вижу, что это они грызут балки и опоры.

— Чего ты хочешь, князь? — с вызовом в голосе спрашивает Славка.

— Золотую заклепку, — с улыбкой отвечает тот.

Когда Большеохтинский мост — тогда еще мост Императора Петра Великого — возвели, по городу прошел слух, будто одна из его заклепок золотая. Если ее найти, то успех, богатство и процветание будут обеспечены ее обладателю на веки вечные.

— А шнурки тебе не погладить? — оскаливается наблюдающий.

— Я же тебе, дурашке, работу облегчаю, — смеется демон. — Я хочу нарушить равновесие, но могу отказаться от своего намерения, если ты, наблюдающий, найдешь и отдашь мне золотую заклепку.

— Золотая заклепка — миф, — отвечает Славка. — Тебе ли того не знать.

— В пространстве городских мифов она — реальность.

— Тогда что тебе мешает взять ее самому?

— На нее наложен зарок, — нехотя признается демон. — Ты, наблюдающий, не стоишь ни на одной стороне силы. Тебе ни один зарок не причинит вреда. Ты можешь обойти любое слово. Ты сам — мастер всякого слова.

— Я не пойду на должностное преступление.

— А так?

Демон отталкивается от арки и совершает невероятный прыжок с переворотом, который заканчивается у меня за спиной. Миг — и к моему горлу приставлено остро отточенное лезвие ножа. «Как банально», — тоскливо думаю я.

— Поторопись, наблюдающий. Иначе твой приятель отправится на встречу с Создателем, а мои слуги завершат свою работу.

Славка внимательно и спокойно смотрит мне в лицо, точно призывая не совершать резких движений, утвердительно кивает и щелкает пальцами. С их кончиков срывается голубой огонек и медленно плывет по воздуху. У одной из вертикальных конструкций огонек замирает и начинает мигать. Наблюдающий подходит к конструкции и проводит ладонью по заклепке, около которой дрожит огонек, стирая краску и металл. Под ними оказывается чистое самородное золото. Золотая заклепка пульсирует, точно внутри нее разгорается солнце. Славка поворачивается к нам с демоном, растягивает губы в торжествующей улыбке и звонко выкликивает:

— На Неве стоит мост железный, на мосту лежит клад полезный. Человек божий клад сей возьмет, а на нечистого кара падет. Ключ, замок, слово мое крепко.

Заклепка взрывается солнечным светом, и я рефлекторно зажмуриваюсь. В меня ударяет раскаленная волна, так что я едва удерживаюсь на ногах. Когда волна сходит, я открываю глаза и понимаю, что свободен. Демона и его мелкотравчатых слуг на мосту больше нет.

— Прости за истерику, — ровным голосом говорит наблюдающий и садится на асфальт. Золотая заклепка теперь сияет у него за головой, как нимб. — Мне казалось, если я буду себя так вести, ты обидишься и уйдешь.

— Уйду и брошу тебя в одиночестве? — Я подхожу к нему и сажусь рядом.

— Вообще не стоило тебя звать, но раз уж так получилось, нужно было отправить тебя обратно, — ворчит он. — Даже если ты в любой момент можешь проснуться, нельзя было тобой рисковать. Мне же было ясно, с кем придется иметь дело. Демоны изворотливы и непредсказуемы, особенно в высоком чине.

— Во-первых, любой преступник бывает изворотлив и непредсказуем, демон он или человек. Во-вторых, своих не бросают, особенно если они начинают вести себя странно, — говорю я и, заметив, как Славкино лицо приобретает удивленное выражение, продолжаю: — В-третьих, давай договоримся, что ты будешь мне обо всем сообщать прямо. Раз уж ты мастер слова, так и говори словами через рот. Если ты меня зовешь и я прихожу, значит, мы команда и нам надо больше доверять друг другу.

— Договорились, — растерянно отвечает наблюдающий и поводит головой, указывая на заклепку. — Ты можешь ее забрать.

— Пусть остается в пространстве мифов. К тому же ты сказал, что ее возьмет человек божий, а я Андрюха, персонаж и культурный код, — подмигиваю я наблюдающему. — В этой личине так точно.

Тишину разрывает привычный городской шум: по мосту за нашими спинами текут вереницы транспорта. Значит, все в порядке, думаю я, слои города по-прежнему связаны, а нас с наблюдающим ждет еще не одна встреча.

От автора

Большеохтинский мост — автодорожный металлический разводной мост через Неву. Соединяет исторический центр Санкт-Петербурга с районом Малая Охта. Мост был заложен 27 июня (10 июля) 1909 года и получил название моста Императора Петра Великого, но употреблялись также названия «Большеохтенский» или «Большой Охтенский». С 1956 года в соответствии с новыми правилами орфографии мост называется Большеохтинским.

С Большеохтинским мостом связана городская легенда, которая гласит, что одна из его заклепок — золотая. Строители моста установили ее на счастье, предварительно покрыв металлической пленкой. Поскольку за все время существования моста это не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть, герои оставляют золотую заклепку там, где она и должна оставаться, — в пространстве городских мифов и легенд.

Андрюха, у нас… Метро и тролли

— Слав, извини, что отвлекаю, но тебе удобно?

В Москве меня, наверное, давно сдали бы куда следует — в полицию, в инквизицию или на Канатчикову дачу. В Питере же то, что я лежу на полу верхнего яруса станции метро «Спортивная», волнует только Андрюху, который и задает дурацкие вопросы. Выражение лица у него при этом такое доброе, что оторопь берет.

— Куртку дать? А то застудишь себе… что-нибудь.

— Нет, неудобно! Нет, не надо! Нет, ничего не застужу! Помолчи, пожалуйста!

Андрюха многозначительно хмыкает и замолкает, а я закрываю глаза и вслушиваюсь в пространство, чтобы понять, где произошел сбой.

Город состоит из разных слоев, которые связаны, но при этом порой не пересекаются (например, сейчас обычные люди нас не видят, но вот для иных существ мы очень даже заметны). Станция же «Спортивная» интересна тем, что она в любой реальности расположена на двух ярусах. В одну сторону поезд идет на одном ярусе, в другую, соответственно, на другом. С одной стороны каждой платформы кипит обычная жизнь метро, а вот с другой — пусто и мертво: нет посадки, нет рельсов, в тоннелях гуляет лишь ветер. Здесь жизнь отсутствует. Точнее, отсутствовала до последних дней. Не так давно на мертвых платформах стали замечать вполне себе живой поезд.

Поезд этот прибывал под самое закрытие, и некоторые особо торопливые жители или гости города в него садились. Все они потом обнаруживали себя на станциях иных веток, в наземном транспорте, а кто-то даже у себя дома — в том числе дома в родном городе.

— Ничего не понимаю, — с досадой говорю я, поднимаясь с пола.

— Аналогично, коллега! — усмехается Андрюха.

— Мне казалось, ты что-нибудь дельное скажешь. Может, какие легенды с этой станцией связаны или еще чего.

— Я оперативник, а не фольклорист.

— Ты — местный. Можно сказать, эндемик.

— Автохтон, — тактично поправляет он.

Когда меня приглашали работать в Петербург, мне виделось, будто самым страшным будет то, что они там все до фига культурные. Оказалось, гораздо страшнее то, что они тут все до фига вежливые и умные. Или это только мне так повезло? Вот тебе, Славочка, помощник — образованный, обаятельный и обходительный. Только свистни, он появится. Точнее, только скажи: «Андрюха, у нас…» — и он не заставит себя ждать.

— Тогда ответь мне как автохтонный опер: если нарушение есть, а нарушителя нет, где и как его искать? Понятно, что ищем, кому выгодно. Хотя, честно, не понимаю, какая тут может быть выгода.

— Получить удовольствие от содеянного, например.

— Думаешь, кто-то развлекается?

— Если никто не пострадал и все вернулись по домам, то, думаю, именно развлекается. Я бы поставил следственный эксперимент. Дождемся поезда на этой платформе и прокатимся на нем.

— Значит, ставим следственный эксперимент. В любом случае мы ничего не теряем.

— Главное, чтобы тебя не вернули в Москву, — ехидно замечает Андрюха.

— Не дождешься, — язвительно отвечаю я и, схватив его за рукав куртки, втаскиваю в вагон подъехавшего на мертвую платформу поезда.

Двери с лязгом закрываются, и поезд срывается с места.

— Следующая станция… — раздается из динамиков мальчишеский голос. — Кстати, где бы вы хотели оказаться?

— Ага, — констатирую я, — вот почему многие оказывались дома.

— Какие есть варианты? — тем временем интересуется мой спутник.

— Забытое метро к вашим услугам! — радостно восклицает голос и перечисляет нереализованные проекты Петербургского метрополитена: — Кольцевая линия типа, «Сад Девятого Января», «Литейный проспект», «Хрустальная»…

— А можно все посмотреть?! — едва сдерживая смех, отвечает Андрюха.

— Псих! — фыркаю я.

— Нет, любитель следственных экспериментов. Хочу увидеть все заявленное.

Поезд резко тормозит и открывает двери. Его движение было иллюзией. Мы всего лишь переместились на нижний ярус станции «Спортивная».

— Поезд дальше не идет. Пожалуйста, освободите вагоны, — в голосе мальчишки слышится обида.

— Вагоны, вы свободны! — бросаю я, выпрыгивая на перрон.

Андрюха неспешно шагает следом. Поезд исчезает, а на перроне появляется существо, похожее на миниатюрного бегемота, вот только уши и хвост у него скорее крысиные.

— Надо же, — всплескиваю я руками, — мне казалось, метролли только в Москве водятся.

— Мы типа везде водимся, где есть метро. Меня Шустрик зовут, — отвечает юный тролль и опускает взгляд. — Наказывать будете, да?

— Смотря за что, — говорит Андрей. — Обманывать, например, нехорошо. Заявил забытое метро, будь добр — предъяви.

— Это не обман. Это типа шутка. Развлечение.

— Да мы уже поняли, что развлечение, — ворчу я. — Зачем именно так шутить-то?

— Природа не терпит пустоты, — с пафосом возвещает тролль, понимая, что ни ругать, ни наказывать его никто не торопится. — Вот мы с пацанами, ну, с Мямликом и Грызликом, сотворили пустым путям свой поезд и придумали, что он типа проходит по станциям, которые еще не построили или уже не построят. Понятно же, что раз станций нет, то и маршрута на самом деле тоже нет.

— Придумали они с пацанами… Как у вас получалось пассажиров отправлять в разные места?

— Магия метро, — пожимает плечами Шустрик. — Вы первые, кто захотел эти станции увидеть. Остальные пугались, называли всякое — типа на такую-то станцию или домой — и как-то там оказывались.

— То есть механизм тебе неведом? — уточняю я.

Тролль отрицательно качает головой.

— Вот за такое стоило бы наказать. Неведомый механизм однажды может дать сбой, а это уже конкретное такое нарушение, — сообщает ему Андрюха и выжидающе смотрит на меня.

— Именно так, — соглашаюсь я, напуская на себя максимально суровый вид.

— Мы больше не будем, — тянет Шустрик, и я наконец замечаю его подельников Мямлика и Грызлика, смотрящих через проем в потолке.

— Слово сказано. Слово услышано, — говорю я, когда эти двое съезжают из проема вниз по столбу торшера.

— И все-таки нельзя оставлять преступление без наказания, — отмечает Андрюха. — Я считаю, пацанам необходимы исправительные работы.

— И все-таки ты псих, — вздыхаю я, обводя станцию взглядом. — Станция «Спортивная», значит. О спорт, ты — мир, вот это все. Предлагаю вам троим придумать игры или соревнования для метроллей. Например, спортивное ориентирование по метро…

— …с обязательной помощью людям, — добавляет мой спутник.

— Это типа кто больше забытых вещей вернет? — с готовностью спрашивает Шустрик.

— Сечешь фишку! — подмигивает ему Андрюха.

— Еще тех, кто сам потерялся, можно выводить! Эскалаторы чинить! Двери придерживать! — наперебой тараторят Мямлик и Грызлик.

— Неделю вам на размышления. Распишете идею в деталях, и принесешь мне план, — наставляю я Шустрика. — Спросишь у старших, как найти наблюдающего. Наблюдающий — это я. Должность моя так называется.

— А его? — Тролль кивает на моего спутника.

— А его, если надо, я лично позову, — нарочито громко заявляю я и командую: — Все, выпускайте нас отсюда, а то, похоже, метро-то уже закрылось.

Мы с троллями поднимаемся на верхний ярус, и в этот момент лампы в светильниках, имитирующих олимпийские факелы, ненадолго гаснут. Когда они вспыхивают вновь, я понимаю, что в них горит настоящий, живой огонь.

От автора

«Спортивная» — станция Петербургского метрополитена, открытая 15 сентября 1997 года. Название станции связано с ее расположением вблизи двух крупных спортивных объектов — стадиона «Петровский» и дворца спорта «Юбилейный».

Особенностью этой станции является ее уникальная конструкция. Станция двухъярусная и изначально была запланирована под кросс-платформенную пересадку на будущую кольцевую линию. Однако поскольку та еще не построена и «Спортивная» используется только на Фрунзенско-Приморской линии, на каждом ярусе задействован только один путь: на нижнем ярусе — для поездов южного направления, а на верхнем — северного. Местные жители к такому положению дел давно привычны, а вот те, кто оказывается на станции впервые, могут запутаться и растеряться.

Между ярусами станции расположены световые колодцы, а оформление станции выполнено в тематике Олимпийских игр. Каких-либо городских мифов и легенд со станцией не связано, но она весьма оригинальна и достойна упоминания сама по себе.

Андрюха, у нас… Ключ Велимира

Однажды ты просыпаешься известным. Тобой восхищаются, тебя ставят в пример, в тебя влюбляются. Обычная человеческая жизнь расслаивается на множество иных жизней, параллельных друг другу, но при этом все они связаны между собой в твоем сердце. Совсем как город, который, как я теперь знаю, тоже состоит из слоев, которые переплетены, но подчас не пересекаются.

Однажды ты понимаешь это про город и про себя. В твою жизнь врывается городская магия, а с ней наблюдающий — странное создание по имени Славка. Он кажется обычным человеком, но на самом деле наблюдает за равновесием сил и может вмешаться, если таковое нарушено.

Однажды ты предлагаешь помочь наблюдающему, приходя на его зов, потому что на твоем слое реальности стало слишком мало чудес.

— Что у нас на этот раз? — спрашиваю я, когда мы с наблюдающим встречаемся у Русского музея.

— Один поэт… невольник чести, — кривится Славка.

— Я-то тебе зачем?

— Для компании, — с деланым легкомыслием отвечает он и тоскливо добавляет: — Мне нечего ему предъявить.

— А очень хочется?

— Очень. В городе он своими текстами пока ничего не испортил. Так, вносит легкие помехи. Но есть мнение, что его трудами плохая поэзия может перевесить хорошую. Этого я, как мастер слова, допустить не могу.

Пока наблюдающий говорит, за его спиной чинно шествует косяк рыб. Нет, я не оговорился. У каждой рыбы имеются ноги, которыми она и вышагивает по тротуару. Славка оборачивается, хмыкает и с пафосом изрекает:

— «Здесь нынче корюшка пошла — сама пошла вперед ногами…» Поэт Чудов написал.

— Кажется, я тебя понимаю, — выдыхаю я, когда последняя рыба исчезает из виду. — Но ведь плохих поэтов много, почему только у этого стихи материализуются?

— Чудову в юности довелось заполучить ценный артефакт — ключ Велимира, — рассказывает Славка, пока мы идем в сторону Итальянской улицы. — Когда наш поэт переехал в Петербург, артефакт заработал во всю мощь своего потенциала и дал его поэзии реализационную силу.

— Так отобрать у него этот ключ, и всего делов.

— Нельзя так просто взять и отобрать. Нужен весомый повод.

Чем ближе мы подходим к культовому для поэтов арт-кафе, тем чуднее становится вокруг. Небо зеленеет, на него набегают ярко-красные облака.

— «Зеленое небо затянуто красными тучами…», — цитирует Славка. — Чудов это все, видимо, прямо сейчас читает. У него как раз творческий вечер к концу подходит.

— Возьмем его тепленьким? — усмехаюсь я.

— Возьмем, — соглашается Славка и жалобно просит: — Андрюха, на тебя вся надежда. Придумай, что ему вменить.

Поэта Чудова — крупного бородатого детину — мы находим сидящим у зеркала в гримерке, заставленной цветами.

— Автографов больше не даю! — басит он и, узнав наблюдающего, возмущается: — Я же сказал вам не вмешиваться в мою жизнь и мое творчество!

— Ваше творчество… — робко начинает Славка.

— Мое творчество начало жить в городе! Это высшая похвала для меня как для поэта!

— Ваши стихи…

— Вы критик?! — вновь перебивает поэт. — Нет! Вы не критик! Вы служитель порядка. Солдафон. Мент. Что менты понимают в поэзии?

— Оскорбление должностного лица при исполнении, — ледяным голосом сообщаю я, вступаясь за наблюдающего.

— Помилуйте! — притворно восклицает Чудов. — Какое же это оскорбление? Милицию давно переименовали в полицию. Так что это историзм.

В этот момент я окончательно проникаюсь всей гаммой Славкиных переживаний. Можно быть мастером слова, а можно быть самоуверенным графоманом, но побеждает тот, на чьей стороне наглость и сила. Или нет? Внезапно меня осеняет.

— У вас же творческий вечер был, да? — примирительно спрашиваю я Чудова.

— Да, — кивает поэт.

— Почитайте, пожалуйста, самое-самое из программы. Страсть как хочется послушать. Заодно собственные выводы сделаю. Вдруг мой коллега заблуждается насчет вашего творчества.

Славка смотрит на меня с изумлением.

— Сразу видно, вы культурный молодой человек, в отличие от вашего коллеги, — расслабленно отвечает поэт и принимается читать.

Сначала он декламирует любовную лирику: про то, как он тоскует и отращивает бороду, а его возлюбленная пропадает на танцах, но они все равно поженятся (на месте лирической героини я бежал бы, теряя туфельки). Потом Чудов переходит на гражданские и религиозные стихи. На словах «дать демоненку добрый доллар» в гримерку заглядывает чертенок и обводит нас заинтересованным взглядом. Славка показывает чертенку фигу, тот понимающе кивает и исчезает за дверью.

— Одно из моих лучших. Я его на вечере не читал, но вам прочту, — наконец анонсирует Чудов и распевно возвещает: — «Страшная участь великих столиц, пламенем Питер с Москвою объяты…»

В воздухе ощутимо тянет гарью. Славка тактично откашливается, а когда Чудов вскрикивает: «Кончено, гибнет…» — наблюдающий чеканит:

— Заявляю о нарушении! Господин Чудов, сообщаю вам, что ваша сила слова разрушительна. Еще пара строк — и обе столицы действительно погибнут, как минимум на одном из слоев.

— Но я же… — растерянно бормочет поэт. — Но мне же…

— Вы разрушаете словом города, — оскаливаюсь я. — Хорошо, солнце не остановили.

— У вас два пути. — Славка тоже растягивает губы в недоброй улыбке. — Либо вы по принуждению закона несете наказание в соответствии с деянием, либо добровольно отдаете мне ключ Велимира.

— Это ментовский произвол! — взвизгивает Чудов.

— Оскорбление должностного лица… — злорадно тяну я.

— Вы меня развели!

— Вы читали стихи, мы слушали, — с самым невинным видом заверяю я. — Кто же мог предположить, что из-за имеющегося у вас артефакта ваше слово настолько усилилось, что мир чуть не рухнул. Вот нам и пришлось срочно вмешаться. Мы же при исполнении.

— Ключ! — велит Славка и протягивает открытую ладонь.

Чудов нехотя лезет в карман пиджака, достает ключ и передает наблюдающему. Могущественный артефакт выглядит как потертый золотой ключик от старинного шифоньера.

— Передача артефакта зафиксирована, — сообщает Славка. — Живите своей жизнью, господин Чудов, и творите свое творчество.

— Чтоб вы сгинули, менты позорные!

Я делаю страшное лицо и прикладываю палец к губам. Поэт бледнеет и сползает в кресле.

— Ты же реально его развел! — хохочет Славка, когда мы выходим из арт-кафе. — Как ты вообще до такого додумался?! Заставить его читать стихи, пока он не ляпнет что-то, что тянет на нарушение!

— Это, Славочка, называется опытом оперативной работы.

— Ты меня правда выручил. Спасибо!

— Не за что, — отвечаю я и кладу руку ему на плечо. Славка напрягается, но мне кажется важным, что я ощущаю это напряжение. Даже если слои, на которых мы встречаемся, всего лишь сны или фантазии, здесь так много живого и настоящего. — Мы же команда.

Однажды ты просыпаешься легендой и понимаешь, что стал частью большой силы. Стал частью города. Ты осознаёшь, что любишь этот город настолько, что готов хранить покой на всех его слоях, кем бы ты ни был.

Однажды ты просыпаешься.

От автора

Серия «Ключ Велимира» — это прикосновение к поэтическому слою Санкт-Петербурга. Чтобы забрать у графомана Чудова артефакт, увеличивающий силу слова, наши герои отправляются в арт-кафе на Итальянской улице. Прообразом этого места является литературно-артистическое кабаре «Подвал Бродячей собаки», в Серебряном веке имевшее статус одного из центров культурной жизни города. Посетителями подвала были Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Николай Гумилев, Игорь Северянин, Надежда Тэффи, Владимир Маяковский, Всеволод Мейерхольд и многие другие. Бывал там и один из основоположников русского футуризма — поэт и прозаик Велимир Хлебников, в честь которого и назван доставшийся Чудову ключ.

В настоящее время традиции кабаре продолжает арт-кафе «Подвалъ Бродячей собаки» (ул. Итальянская, д. 4).

Андрюха, у нас… Страшно красивая сказка

— Ты мне до сих пор не сказал, что у нас.

— У нас пряный кофе и обалденный тыквенный пирог.

Мы сидим в Кафе-на-Перекрестке, и Андрюха пытает меня на предмет сегодняшнего вызова.

— Или ты, наблюдающий, сейчас колешься, что происходит, или…

— Или что? Применишь ко мне какой-нибудь хитрый метод допроса? Я, может, не хочу пить кофе в одиночестве, когда есть целый ты.

— Скорее, все же часть целого — целого культурного кода, — отшучивается он.

Этот несносный (находчивый, начитанный, насмотренный… простите, отвлекаюсь) тип, являющийся на тонкие слои города в образе персонажа некогда популярного детективного сериала, достался мне в нагрузку к должности наблюдающего по Санкт-Петербургу. Точнее, он сам предложил мне свою помощь в мой первый рабочий день, и я зову его на подмогу, когда не понимаю чего-то в местных реалиях или в общении с нарушителями равновесия. Потому Андрюха сейчас и думает, будто я чего-то недоговариваю, а мне всего лишь захотелось увидеться с ним не по работе.

— И все-таки, Слав?

— И все-таки я просто хочу провести время в твоей компании. Да и тебе, думаю, обидно, что я тебя зову, только когда мне надо решить задачу, на которую у меня опыта не хватает. Так что наслаждайся, пока у нас действительно ничего не случилось.

Под окном кафе останавливается машина. Из нее выходит ярко накрашенная девица в черных лакированных туфлях на невероятных шпильках и в мужском пиджаке, как мне кажется, на голое тело. Следом за ней из салона выбирается парень с фотоаппаратом на шее. Девица снимает пиджак и оказывается в очень коротком черно-золотом платье.

— Смелая, — восхищенно тянет Андрюха. — В такую погоду лично я не рискнул бы так выйти.

— Тебе такой наряд не пойдет, — хмыкаю я. — Так что не рискуй и дальше.

Он криво усмехается и, подперев щеку рукой, продолжает глазеть на девицу. Она тем временем садится на капот машины и принимает игривые позы. Когда фотограф делает нужное количество снимков, модель кивает в сторону кафе. Парень отрицательно качает головой и забирается обратно в салон автомобиля. Девица же накидывает на плечи пиджак и заходит внутрь.

— Мальчики! — заметив нас, восклицает она. — К вам можно?

— Нужно, — приветливо улыбается ей Андрюха.

— Есть вопрос. — Девица приземляется на свободный стул и кладет на стол руки, точно хвастаясь маникюром (ногти у нее тоже черные с золотом). — Скажите, я красивая или страшная?

Вопрос, признаться, застает нас врасплох. Мы удивленно переглядываемся.

— Я красивая или страшная? — капризно повторяет девица.

— Красивая! Очень! — выдает Андрюха и вопросительно смотрит на меня.

— Да, — соглашаюсь я и спрашиваю у нее: — А что?

— Я запуталась, какая я должна быть. — Она поводит плечами. — Продюсер хочет, чтобы я была страшная, фотограф — чтобы красивая…

— А вы вообще кто? — уточняю я.

— Я? — Девица грустнеет. — Сказка. Современная городская сказка. Я должна быть такая, чтобы меня сразу полюбили или возненавидели. Мне нужно быть или очень красивой, или очень страшной, но я запуталась.

Андрюха окидывает взглядом руки сказки, потом ее саму и тоже задает вопрос:

— Вы про что как сказка-то?

— А я должна быть про что-то? — изумляется девица. — Мне казалось, достаточно быть красивой или страшной. Красивой мне, конечно, больше нравится.

— Если вы сказка, то должны быть про что-то, иначе никак, — серьезно отвечает он.

— И как же мне теперь быть?

— Решить, про что вы, — предлагает Андрюха и вновь смотрит на меня.

— Давайте решим, — соглашаюсь я и киваю официантке, чтобы та принесла сказке пирог и кофе. — Вот вы что любите?

— Котят, — выпаливает девица, — и бабушку. У меня такая мировая бабушка…

— Ясно, — перебивает ее мой напарник. — А читать или смотреть?

Сказка замолкает и глупо смотрит на него.

— Ясно, — повторяет Андрюха и, когда девице приносят заказ, спрашивает дальше: — Мечтаете вы, например, о чем?

— Готовить как бабушка, — радостно сообщает она, уписывая пирог. — У нее такие пирожки — ум отъешь!

— Девочка, бабушка, пирожки. Это, получается, сказка про Красную Шапочку, — рассуждаю я.

— Хорошо, но вторично, — отвечает мне Андрюха.

— Любой сюжет вторичен, — парирую я. — В мире, как ты помнишь, есть всего четыре сюжета.

— Не в мире, а по Борхесу, — поправляет он, и у нас завязывается литературный спор.

Когда мы вспоминаем о сказке, она сидит с приоткрытым ртом и смотрит на нас остекленевшими глазами.

— Простите, мальчики, — растерянно шепчет она, — вы что-то такое умное говорили, что я совсем потерялась.

— Не теряйтесь. — Андрюха вновь переключается на нее. — Представьте: вы собираетесь в лес, на вас красная накидка с капюшоном…

— Мне не идет красный, — девица капризно кривит лицо, — и в лес я не хочу. Я городская сказка!

— Ладно, городская так городская. Тьма накрыла город. Вы в черном плаще…

— …с кровавым подбоем, — вырывается у меня.

— Мне. Не. Идет. Красный.

— Хорошо, попробуем с другой стороны, — успокаивающим тоном говорит Андрюха. — Скажите мне, прелестное дитя, за что вас должны любить?

— За то, что я красивая, конечно.

Андрюха тяжело вздыхает и проводит по лицу ладонью.

— Любят вообще не за это, — устало говорит он, и в его голосе мне слышится личная боль. — Неужели вы действительно хотите, чтобы вас любили только за красоту? Хорошо подумайте. Вы сейчас красивая, потом вдруг мир меняется, а с ним и стандарты красоты. Либо проходят годы, и ваша внешность становится иной. Вас же, напомню, любят только за красоту.

Сказка морщит лоб и трет переносицу.

— Нет, конечно, — наконец отвечает она.

— Вот, — назидательно резюмирует собеседник. — Должно быть еще что-то. Ненавидят не только за то, что ты страшный. Ты должен делать что-то страшное. Любят не только за то, что ты красивый…

— Ты должен делать что-то красивое? — радостно предполагает сказка.

— Да! — хором выпаливаем мы.

— Значит, так, — Андрюха решительно хлопает рукой по столешнице, — вы будете про то, как одна девушка из большого города решила стать знаменитой танцовщицей. Помимо того что эта девушка усердно работает над нарядами и номерами, она спасает котят и учится печь пирожки по бабушкиным рецептам.

— И когда она спасает, печет и танцует, — добавляю я, — то встречается с разными людьми, и с ней происходят всякие истории, благодаря которым она узнаёт много нового, меняется и приносит в город сказки и чудеса.

— Мне нравится! — Девица отодвигает пустую посуду и встает из-за стола.

— Красота — страшная сила, — покровительственно говорит ей Андрюха. — Вы страшно красивая. Идите уже спасать мир. Он заждался.

— Пока, мальчики! — Девица подскакивает к Андрюхе, целует его в щеку и, помахав нам рукой, выбегает из кафе.

— Вот и попили кофе… — вздыхаю я, глядя, как сказка садится в машину и та трогается с места, потом перевожу взгляд на моего товарища.

— …и пирогов поели, — добавляет он и с опаской спрашивает: — Ты чего так смотришь?

— Да ты теперь такой… — Я внимательно изучаю отпечаток девичьих губ и следы тонального крема у него на щеке. — Красивый. Сейчас вытру.

Беру салфетку и принимаюсь усердно тереть его щеку. Он вздрагивает и ворчит:

— Ты как-то понежнее, что ли, а то всю красоту сотрешь.

— Зато сразу узнаем, кто любит тебя только за красивое лицо.

Андрюха хитро улыбается в ответ и закрывает глаза. Я расцениваю это как знак доверия.

От автора

Вот и пришло время поговорить о Кафе-на-Перекрестке. Его прообразом является кафе Julia Child Bistro, расположенное по адресу Гражданская улица, дом 27.

Дом был построен в 1875 году по проекту архитектора Василия Розинского и практически с самого начала прозван «домом исполнения желаний». До революции, как и в наши дни, в доме размещались разные торговые точки. Среди них выделялась булочная. По поверью, любое блюдо, приготовленное пекарем Софьей, приносило удачу, исцеляло от недугов и хандры. Артисты ехали к Софье, чтобы угоститься ее вафлями перед выступлением. Это гарантировало успех.

Кроме того, считается, что у проживающих и бывающих в этом доме улучшается настроение, растет уровень жизни и сбываются заветные мечты. В сети можно найти много историй о жильцах этого дома, к которым пришла удача (для большей достоверности — с указанием дат и фамилий).

В настоящее время это одно из мест в Санкт-Петербурге, где можно совместить приятное с полезным — и насладиться вкусностями, и загадать желание. Главное, чтобы помыслы были чистыми, а желания — искренними.

Андрюха, у нас… «Бесы Достоевского»

— Что-то мне все это не нравится, — шепчу я, но мой голос все равно эхом разносится по парадной.

— Боишься, что ли? — хмыкает Славка.

— Ничего я не боюсь, — раздраженно отвечаю я.

— Так не бывает, — бросает наблюдающий. — Все чего-то боятся, и ты не исключение.

Язык предательски чешется ответить какой-нибудь колкостью, но я стоически сдерживаюсь. Мы, вообще-то, сидим и ждем, когда явятся нарушители порядка. Сидим мы, к слову сказать, на ступенях Ротонды на Гороховой улице.

На человеческом слое города Ротонда слывет местом, исполняющим желания. С некоторых пор желания стали сбываться почти мгновенно, только в довесок к ним, как многотомные труды партийных бонз к «Трем мушкетерам», народ стал получать и воплотившиеся в реальность страхи.

Ответственность за это взяла на себя группировка «Бесы Достоевского» (разумеется, состоящая из самых настоящих питерских бесов), а те, кто несет ответственность за закон и порядок, сообразили-таки отправить в Ротонду Славку — наблюдающего, которому по должности положено хранить равновесие сил на всех слоях города и вмешиваться, если оно нарушено. Славка, в свою очередь, позвал меня.

— Наблюдающий, ты ли это?! — У входа бьет фонтан искр, и из него материализуется тип в длинном черном пальто. — Апостол твой, смотрю, тоже при тебе. Не просил еще открыть секрет?

— Не смешно, — ворчит Славка.

— Что? Оскорбляю чувства верующих? Я бес. Мне сам бог велел.

— Мелко, бес, мелко. — Голос наблюдающего звучит устало. — До того как я призову тебя и твою группировку к ответу, скажи мне, чем вы руководствовались?

— Культура потребления у людей превысила все разумные границы, — отвечает тот. — Так пусть получают по полной программе. Если хотят, чтобы сбылось то, о чем они грезят, пусть имеют и то, чего боятся.

— Логично, — кивает Славка, — но это нарушение. За свои желания они чем-то платят, за страхи — нет.

— Никакого нарушения нет, — возражает бес. — Страхи они получают бонусом. Это дополнение к желанию. Подарок фирмы.

— Андрей, — говорит мне Славка холодным официальным тоном, — сейчас он будет нас забалтывать. В словах беса может не быть правды, но всегда будет логика, поэтому ты следишь за мной, я — за тобой, и мы вместе — за ходом его речи. — После чего вновь обращается к бесу: — Ваша, как ты изволил выразиться, фирма к Ротонде не имеет никакого отношения.

— Имеет! Она — часть города, мы — часть города.

— Примерно так, — шепчет мне Славка и сообщает бесу: — Люди приходят сюда загадывать желания, а получают реализацию страхов. Это нарушение.

— Нет, это не нарушение, — отвечает бес. Приближается к лестнице, ставит ногу на ступеньку и выжидающе смотрит на нас. В его глазах блестит лукавство. — Бойтесь своих желаний, говорят люди, а мы говорим: возлюбите свои страхи. По сути, они жаждут страхов не меньше, а то и больше, чем желаний. Они много думают о страхах, смакуют их. Так почему бы не подарить им то, чему они уделяют столько внимания?

— Это нарушение, — упрямо твердит наблюдающий, но мне кажется, что его слова пролетают мимо беса и вязнут во мраке, сгустившемся в Ротонде.

— Признайтесь, вам ведь тоже страшно, — скалится бес. — Вы боитесь, что вы ненастоящие, что вас не существует. Вы боитесь, что каждый из вас лишь сон или порождение фантазии другого, что вас кто-то просто взял и выдумал…

— Замолчи! — Славка вскакивает и смотрит на беса сверху вниз. — Если один из нас сон или фантазия другого, значит, этот другой гарантированно существует.

— Я бес. Сеять сомнения — смысл и дело моей жизни. Что ж, пусть один из вас и существует, но тогда второй — нет. Кто именно, доподлинно вы не узнаете никогда и продолжите бояться. Вам не останется ничего иного, как только стремиться к собственной гибели, поскольку лишь в момент перехода вы сможете понять, были ли настоящими.

Бес говорит хорошо поставленным голосом. Его слова весомы и отточены, они бьют точно в цель. Славка молчит. Я ощущаю, как клокочет в нем невысказанное, и не понимаю, чем могу его поддержать. Медленно поднимаюсь и встаю рядом. Бес смотрит на нас и улыбается доброй, заботливой улыбкой.

— У «Бесов Достоевского» есть все, чтобы привлечь людей на нашу сторону, — доверительно сообщает он. — Реализация страхов — ничтожная плата за то, что они получают. Вот увидите, скоро люди привыкнут к тому, что в нагрузку к желанию идет страх. Они смирятся со страхами, поскольку на другой чаше весов будет лежать быстрое получение желаемого. Более того, люди взбунтуются, если отнять у них эту возможность и назначить виновного.

Слова беса обволакивают, но сквозь пелену я замечаю нестыковку.

— Так «Бесы Достоевского» наказывают людей за чрезмерное потребление или переманивают их на сторону тьмы? — спрашиваю я.

Бес удивленно моргает. Перед глазами светлеет, и мне становится легче дышать. Наблюдающий пожимает мою ладонь в знак благодарности.

— Если вы наказываете людей, то занимаетесь не тем делом, не в том месте и без разрешения вышестоящих инстанций, — говорит Славка. — Если же вы соблазняете малых сих, будьте добры показать разнарядку и план проведения работ. В общем, как ни крути, нарушение налицо.

— Давайте решим вопрос миром, — грустнеет бес и делает шаг назад.

— «Не мир пришел я принести, но меч», — цитирует Славка, и в его голосе звучит сталь. — Я, наблюдающий, заявляю о нарушении.

— Как глава группировки «Бесы Достоевского», я снимаю с нас ответственность за происходящее, потому что оно больше не происходит, — частит бес. — Если вам, господа, нужны документы, приходите завтра на нашу конспиративную квартиру. Уверен, адрес вы знаете.

Бес щелкает пальцами и исчезает, оставляя за собой запах серы и горелых спичек. Славка тяжело вздыхает и опускается на ступени.

— Признаю, я действительно боюсь, — говорю я, садясь рядом с ним. — Боюсь, что этот бес был прав и одного из нас на самом деле не существует, а может, и нас обоих.

— Ты же слышал: он бес, и его дело — сеять сомнения, — с горечью отвечает Славка. — Если ты говоришь, что видишь все это во сне, если тебе есть куда просыпаться, значит, ты однозначно настоящий.

— Я прихожу на твой зов и работаю с тобой. — Я стараюсь подбирать слова так, чтобы они были и логичными, и правдивыми. — Так что ты тоже есть. Невозможно помогать тому, кого нет.

— Значит, мы настоящие, — соглашается он.

— Даже если мы порождение чьей-то фантазии? — на всякий случай уточняю я.

— Вольные порождения города, — усмехается наблюдающий. — Успокойся, Андрей Васильевич, в этой ипостаси ты точно существуешь и в кино, и во сне, и в текстах, и в воображении, и вообще.

Город состоит из множества слоев: фантазии, сны, сказки, мифы, кино, книги, уровни людей и пространства волшебных существ. На одном из таких слоев — в Ротонде на Гороховой улице и вот в этой самой ипостаси — сижу я, и до меня неспешно доходит, что я не только не знаю Славкиного отчества, но даже не знаю его полного имени.

От автора

Ротонда по праву признана одной из самых мистических локаций Санкт-Петербурга. Расположена она в доме 57 по улице Гороховой («дом Яковлева-Евментьева», «дом с ротондой»).

Известность Ротонда приобрела в том числе благодаря легендам о тайных собраниях петербургских масонов и сопровождавших их событиях мистического характера. Она считается местом, откуда можно попасть в параллельный мир или перенестись в другое измерение. Согласно одним городским мифам, по ступеням Ротонды в наш мир иногда приходит нечистая сила, которая умеет исполнять желания. По другой версии, желания исполняют стены Ротонды и сама территория, где она находится.

В настоящее время в Ротонду можно попасть с экскурсией, а под записки с желаниями там отведен специальный уголок.

Андрюха, у нас… Беглый сфинкс

— Славочка, я тебя поздравляю! Мы сошли с ума!

Я внимательно смотрю на Андрюху, и мне даже немного жаль его разочаровывать — уж больно восторженный у него вид.

— Лично я пока в своем уме и не понимаю, по какому поводу восторги, — ворчу я. — Ты тоже нормальный, просто выпендриваешься. В крайнем случае с катушек съехало мое начальство, раз послало меня сюда. Нарушений я не вижу, пострадавших нет.

— Есть пострадавшие, — криво усмехается напарник. — Это мы. Головой.

— Не говори ерунды.

— Это, по-твоему, что? — Он пространно поводит рукой.

— Обычные городские чудеса. — Я облокачиваюсь о гранитный парапет Университетской набережной и слежу, как в сторону Исаакиевского собора плывет стая (клин? косяк?) разноцветных дирижаблей. — Это только гриппом вместе болеют. С ума сходят поодиночке.

Работа моя заключается в том, чтобы наблюдать за равновесием сил на всех слоях города Санкт-Петербурга (от прагматичного человеческого пласта реальности до тонкого и звонкого пространства фантазий), а в случае нарушения вмешиваться. Сегодня меня в приказном порядке отправили на Васильевский остров, но состава преступления и перекоса в сторону какой-либо силы выявить мне не удалось. Пришлось звать Андрюху. В расследованиях он все же понимает больше меня.

— Другого объяснения у меня пока нет, — обиженно сообщает тот. — Если перед нами не очередной оживший бред творческой личности, то это глюки.

— По вибрациям похоже на городские чудеса, — упрямо отвечаю я и смотрю, как серые волны Невы превращаются в слонов с полотен Сальвадора Дали, длинными тонкими ногами перешагивают через Благовещенский мост, а потом вновь сливаются с водой. — За такое не наказывают… Хотя вот это уже нарушение!

Я внезапно понимаю, чего не хватает в изобилующем чудесами пейзаже. На набережной нет одного из сфинксов. Постамент пуст.

— Этим сфинксам нельзя покидать своих мест! Они же стражи Невы! Если сфинксы исчезнут, река выйдет из берегов, а у нас один уже куда-то сбежал.

— Значит, идем его искать, пока наводнения не случилось, — отвечает Андрюха и увлекает меня в сторону Горного университета.

— Почему мы идем именно туда? — спрашиваю я, подстраиваясь под его шаг и наблюдая, как небо на горизонте расцветает салютами необычной формы: птицы, бабочки, котята.

— Оперативное чутье, — усмехается напарник. Потом, правда, поясняет: — На самом деле, по этим твоим городским чудесам. Пока мы на них любовались, я прикинул, что источник у них где-то там, а теперь еще думаю, они связаны с нашим беглым сфинксом, если уж мы его недосчитались.

Андрюха не ошибается. Сфинкса с лицом египетского фараона мы находим в саду университета. Он стоит на задних лапах и жонглирует цветными энергетическими шарами. Неподалеку от него сидит утонченный черный сфинкс с лицом античной красотки. Судя по выражению этого самого лица, красотка скучает.

— Что ж у меня за день-то такой, — вздыхаю я. — Сначала тебя разочаровываю, сейчас сфинксу свидание испорчу.

— Ты меня, Славка, не разочаровываешь, — ехидно отзывается Андрюха. — Ты меня радуешь. Когда бы я без тебя увидел влюбленного сфинкса, творящего городские чудеса?

— Уговорил, — отвечаю я и обращаюсь к сфинксам: — Прошу прощения, что отвлекаю, но я, наблюдающий, заявляю о нарушении. Один из вас покинул свой пост.

— Да! — незамедлительно реагирует подруга сфинкса. — Скажите ему, что пора на место!

Беглый сфинкс вздрагивает и замирает, шары выпадают из его лап и разлетаются сияющими брызгами.

— Еще скажите ему, что он милый, но я его не люблю.

— Это вы ему сами скажите, — говорю я ей и взываю непосредственно к нарушителю: — Тем, что сейчас находитесь здесь, вы подвергаете все слои города опасности наводнения.

— Да пропади он пропадом, этот город! — со смесью злобы и обиды рычит сфинкс. — Пусть его затопит! Пусть его смоет! Лучше бы меня сюда вообще не привозили! Я покинул пост, чтобы признаться в любви дорогой моему сердцу особе, а она, оказывается, ко мне равнодушна!

— Без паники на «Титанике»! — вырывается у меня.

— Не важно, что утонем, — нервно фыркает Андрюха, — главное — одиннадцать «Оскаров».

Сфинкс встает на все четыре лапы и агрессивно метет хвостом.

— Я заявляю о нарушении, — повторяю я, зачарованно следя за кисточкой на хвосте. — Если вы не вернетесь на свое место, я имею право применить силу.

— Я не вернусь! Можете применять что угодно! Я не вернусь! Пусть город смоет с лица земли! Мне уже все равно!

— Ваша дама сердца — часть города, — подает голос мой спутник. — Ее тоже смоет. Вы что же, хотите ей такой судьбы?

Сфинкс дергает хвостом, замолкает и пристально смотрит на возлюбленную.

— Нет, — наконец спокойно отвечает он, — не хочу. Но и возвращаться не хочу, даже под угрозой наказания.

— Если вы не вернетесь, наводнения не миновать, — пытаюсь увещевать его я.

— Вы же исполняете желания? — внезапно спрашивает Андрюха, а когда сфинкс утвердительно кивает, задает следующий вопрос: — Если я загадаю желание, чтобы вы вернулись на свой пост, вернетесь?

— За все желания надо платить, — предупреждает сфинкс.

— Теперь верю, что с головой у тебя нелады, — растерянно бормочу я.

— Сфинкс любит свою зазнобу, а я люблю свой город, — напарник точно пропускает мою реплику мимо ушей. — Если я могу его спасти, никакая цена не высока. Главное — в ней сойтись. — Он вновь обращается к сфинксу: — В какой валюте принимаете-то? Душа моя вам явно не нужна, вы не про это в вашем Египте…

— Я не в вашем Египте, — перебивает сфинкс и поворачивается к нам спиной, — я в нашем Петербурге. Раз уж меня сюда привезли, здесь и останусь до скончания времен.

— Так вы вернетесь на свой пост? — осторожно уточняю я.

— Вернусь, — глухо отвечает он. — Дайте мне только с ней поговорить.

— Какой благородный! — ахает его подруга. — Может, я была неправа по отношению к нему?..

— Это вы, гражданочка, разбирайтесь сами, — говорит ей Андрюха и делает мне знак рукой, что пора уходить.

— Скажи мне, что ты блефовал! — требую я, когда мы идем вдоль Невы в обратном направлении.

— Нет. Я действительно был готов заплатить его цену. Любую, какую бы он ни назвал.

— Псих! — раздраженно бросаю я.

— Можно подумать, у тебя такого не было, — с налетом равнодушия отвечает напарник.

— Было, — нехотя соглашаюсь я, когда мы проходим мимо пустого постамента, на который обещал вернуться беглый сфинкс.

— Так вот, Славочка, я тебя поздравляю! — обрадованно восклицает Андрюха и треплет меня по макушке. — Ты такой же псих, как и я. Это, конечно, не грипп, но, может, оно и к лучшему.

От автора

Сфинксы на Университетской набережной были созданы в Египте в четырнадцатом веке до нашей эры, во времена правления фараона Аменхотепа Третьего. В Санкт-Петербург скульптуры привезли в мае 1832 года. Об этих сфинксах ходит множество различных легенд. Согласно одной из них, сфинксы на Университетской набережной защищают город от наводнений. В определенный момент даже возникло поверье, будто статуи делают Неву благосклонной к жителям города. Приходят к сфинксам и за исполнением желаний, но, поговаривают, желать здесь надо очень аккуратно.

Другие сфинксы Васильевского острова, о которых идет речь в этой серии, установлены во дворе Санкт-Петербургского горного университета (Горного института) (наб. Лейтенанта Шмидта, д. 45 / 21-я линия ВО, д. 2–6 / 22-я линия ВО, д. 1). Считается, что они помогают студентам на экзаменах. Чтобы успешно сдать экзамен, нужно накануне попросить об этом у черных сфинксов с женскими лицами.

Андрюха, у нас… Магия огня

Ссоримся мы со Славкой на ровном месте. Точнее, на Марсовом поле.

— У Вечного огня стоят призрачные часовые, — не терпящим возражений тоном командует наблюдающий. — Сходи и спроси их, что неладно. Тебе быстро ответят, ты человек при звании.

Тут-то мне и попадает шлея под хвост.

— Я тебе что — мальчик на побегушках?! Я, может, и при звании, а ты при исполнении. Сам сходи и спроси.

Работа наблюдающего заключается в том, чтобы ходить по разным слоям Санкт-Петербурга (а город состоит из разных слоев — от человеческой реальности до снов и сказок) и наблюдать за происходящим на уровне сил. Если наблюдается перекос, Славка может вмешаться и навести порядок.

— А ты сам вызвался мне помогать! — язвительно напоминает наблюдающий.

При первой нашей встрече я действительно предложил ему помощь там, где он не справляется, но сейчас меня уже не остановить:

— Я хозяин своего слова. Хочу — дал, хочу — взял.

— Ну и вали отсюда, хозяин слова. Без тебя разберусь.

— Ну и свалю!

Славка устремляется к Вечному огню, а я ухожу в сторону Троицкого моста. Сначала планирую прогуляться на Петроградку, но потом решаю: нет, постою на набережной и подожду. Хочу посмотреть, как Славка прибежит с криком: «Андрюха, выручай, у нас…»

Что там «у нас», кстати? Судя по обрывочным сведениям, полученным от наблюдающего (детали нужно было разведать у часовых), на бывшем Царицыном лугу объявились голодные духи, которые не прочь поживиться энергией, особенно от людей.

В голодных духов я даже верю. С детства знаю байку, что архитектор, создавший монумент на Марсовом поле, поклонялся хтоническому божеству индейцев Центральной Америки. Он разгадал тайну погребальных храмов этих самых индейцев и воплотил ее в своем детище. Памятник стал порталом, по которому обитатели мира мертвых попадают в мир живых.

Проходит примерно полчаса, но наблюдающий не объявляется. Еще минут через десять я начинаю нервничать. В итоге не выдерживаю и иду к Вечному огню. Возле монумента, лицом к огню, стоят призрачные солдат и матрос. Рядом с ними сидит десяток существ, похожих на стаю бродячих собак.

— Присоединяйся, человек. — Дух, выглядящий как рыжая собака, оборачивается и призывно виляет хвостом. — На кого ставить будешь?

— Какие есть варианты? — уточняю я, пытаясь понять, что происходит там, куда они все смотрят.

— На друга нашего Аху либо на этого… как его…

— Наблюдающего, — подсказывает матрос.

— Лучше на Аху, — советует рыжий дух и хихикает. — Он на этом собаку съел.

— На чем — «на этом»?

— На магии огня, — отвечает солдат. — Они с наблюдающим условились: кто создаст лучшую огненную фигуру, тот победит, а проигравший выполнит все его требования.

— Надеюсь, создаст не из Вечного огня? — беспокоюсь я.

— Нет. Из вселенского, — оперативно поясняет дух, — частица которого есть в каждом из нас.

— Как все узнают, кто выиграл? — спрашиваю я и наконец понимаю, что происходит.

Славка и Аху, похожий на бурого остромордого пса, стоят друг напротив друга, а между ними то и дело возникают огненные фигуры разной степени достоверности.

— По реакции болельщиков, — говорит матрос. — Чему мы все испугаемся или обрадуемся, та фигура и лучшая.

— Реакцию можно имитировать.

— Ты чего, человек? — Рыжая собака смотрит на меня с изумлением. — На уровне духов реакцию подделать нельзя. Все почувствуют фальшь.

В воздухе тем временем образуется огненный ягуар и пикирует на Славку, рассыпаясь искрами буквально в нескольких сантиметрах от его невозмутимого лица.

— Вы на кого поставили? — спрашиваю я.

— На Аху! — хором отвечают голодные духи и призраки.

— Вам должно быть стыдно: местные, а болеете за пришлого, — говорю я солдату и матросу и объявляю: — Ставлю на наблюдающего. Кстати, что я получу, если он выиграет?

— Возможность распоряжаться магией огня в быту, — сообщает рыжая собака.

— Зажигать газ и прикуривать по щелчку пальцев? — усмехаюсь я и кричу наблюдающему: — Слав, ты же не на собаку эту сутулую, ты на меня злишься! У тебя же накипело, да? Давай, вырази злость с огоньком!

Славка неспешно поворачивается ко мне всем корпусом и криво улыбается. Аху делает несколько мелких шагов назад и прижимает уши к голове. Наблюдающий медленно поднимает руку со сжатым кулаком, а потом резко разжимает пальцы. С его ладони срываются оскаленные львы и грифоны и, стремительно увеличиваясь в размерах, со страшным рыком несутся ко мне.

Первыми от монумента отбегают солдат и матрос. За ними на безопасное расстояние с визгом отпрыгивают голодные духи. Грифоны и львы превращаются в огненную пыль в полуметре от меня. Я показываю Славке большой палец.

— Ты победил, наблюдающий, — скулит Аху, выбираясь из-за чаши Вечного огня. — Чего ты хочешь?

— Чтобы вы прекратили нападать на людей и иных существ с целью отъема энергии, — отвечает Славка. — Приходить в этот мир я вам не запрещаю, но нарушать здесь энергетический баланс не смейте.

— Согласен, — бурчит тот. — Друзья, уходим.

Он ныряет в огонь. За ним вереницей следуют остальные голодные духи.

— Вам два наряда вне очереди, — жестко сообщает Славка поникшим призракам. — Это значит плюс двадцать лет на посту и никакой реинкарнации до тех пор, если только специальное распоряжение не поступит. Мало того что нарушителей пропустили, так еще и их сторону заняли. Теперь вот на посту еще двадцать лет постоите.

— А как же мой выигрыш? — спрашиваю я, надеясь разрядить обстановку.

— Пальцами щелкни, — отстраненно хмыкает наблюдающий и, когда я обнаруживаю на кончике указательного пальца огонек, добавляет: — На человеческом уровне не работает, в кино тоже, если это не фантастика, конечно, а на всех остальных — пожалуйста.

— Спасибо, — благодарю я и говорю: — Прости, был неправ.

— Ты же хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — взял обратно. Какие проблемы? Никаких проблем! Я свою работу могу и в одиночестве выполнять. Более того, мне положено работать в одиночку. Так что можешь больше не напрягаться и ничего для меня не делать. Ты же не мальчик на побегушках, — холодно отвечает Славка, разворачивается и бредет в сторону Михайловского замка.

— Я уже сто раз раскаялся, что это сказал. — Я направляюсь следом за ним. — Пойдем кофе попьем? С коньяком — за вредность.

— Я при исполнении.

— При исполнении так при исполнении. — Я обгоняю Славку и замираю перед ним, наблюдающий тоже останавливается и недобро смотрит на меня. — Хочешь, фокус покажу?

Щелкаю пальцами — и на ладони расцветает огненный цветок, который превращается в жар-птицу, та взлетает и растворяется в питерской хмари. Буквально в этот же миг на Марсовом поле вспыхивают фонари. Славка растягивает губы в улыбке, но глаза у него грустные.

— Слав, ну перегнул я, признаю. У кого не бывает?

— У кого бывает, а у кого не проходит, — ворчит наблюдающий, но голос его теплеет. — Ты что, правда будешь и дальше мне помогать?

— А как же иначе? Мы же команда!

— Команда, — будто нехотя соглашается Славка и как ни в чем не бывало бодро спрашивает: — Ты что-то говорил про кофе?

Я киваю, и мы отправляемся на поиски ближайшей кофейни. Пока мы идем, я размышляю, что дружба — это тоже своего рода магия огня. Этот огонь есть в каждом из нас, но его может затушить один неверный порыв. Однако в наших руках всегда остается возможность возродить эту искру и разжечь из нее пламя.

От автора

Марсово поле — площадь в центре Санкт-Петербурга. Это место пользовалось дурной славой уже на самых ранних этапах становления города. Считалось, что здесь водится нечистая сила, а также бесследно пропадают люди.

В 1917 году на Марсовом поле были захоронены погибшие во время уличных боев. В 1919 году на братской могиле был установлен памятник «Борцам революции», который выполнил архитектор Лев Руднев. Любители мистики рассказывают, что Руднев был членом секты, поклонявшейся божеству подземного мира индейцев Центральной Америки. Архитектор будто бы интересовался эзотерическими знаниями, изучал культы мертвых, а в своем монументе воплотил идеи погребальных храмов ацтеков и майя. Считается, что созданное Рудневым надгробие способно накапливать силу мертвых и является своего рода порталом, по которому энергии и сущности из мира мертвых (или потустороннего мира) попадают в мир живых.

В 1957 году на Марсовом поле в центре памятника «Борцам революции» был зажжен Вечный огонь.

Андрюха, у нас… Кицунэ и гончие Аннуна

— Не хочу тебя разочаровывать, но между вами пропасть, — смешливо говорю я, оглядываясь на напарника.

— Какая? — Андрюха перестает пялиться на призывно подмигивающую ему кариатиду и удивленно смотрит на меня.

— Экзистенциальная. Ты — культурный код, она — архитектурный элемент.

— Ты, Славочка, конечно, наблюдающий, но за моей личной жизнью наблюдать не надо. Ты за городом следи.

С одной стороны, он прав. В мои обязанности входит наблюдать за равновесием сил на всех слоях Санкт-Петербурга и, если таковое нарушено, вмешиваться и восстанавливать порядок. С другой стороны, Андрюха сам вызвался мне помогать. Раз он мой добровольный помощник, значит, вместе со мной на боевом посту.

— Личная жизнь у тебя в другом месте, — ворчу я. — Тут у тебя работа. Так что не расслабляйся. У нас какой-то редкий зверь завелся. Будем ловить.

— Надеюсь, не на живца?

— Надеюсь, — отвечаю я и понимаю, что Андрюха отлично вписывается в категорию, интересную зверю.

Все пострадавшие от странного существа (они твердили о встрече с неким мифическим животным, но назвать его конкретно не могли) — это высокие привлекательные мужчины в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Не важно, люди или иные создания вроде эльфов и оборотней, — по итогу они оставались без денег, памяти и энергии.

Я вздыхаю и ускоряю шаг.

— Слав, подожди! — кричит мне в спину напарник, а потом обращается к кому-то еще: — Извиняюсь, не хотел вас задеть.

Я по инерции делаю еще несколько шагов, а когда останавливаюсь и оборачиваюсь, вижу следующую картину: Андрюха с явным интересом разглядывает статную брюнетку в ярком пальто. Судя по бумажному стаканчику в руках, дама выпорхнула из кофейни, мимо которой лежал наш путь.

— Молодой человек, «извиняюсь» означает не «извините меня», а «извиняю себя», — хорошо поставленным голосом говорит брюнетка и смотрит моему напарнику прямо в глаза. — Но вы можете загладить свою вину, если пройдетесь со мной немного.

— С удовольствием, — отвечает Андрюха. Глаза его стекленеют, а лицо приобретает блаженное выражение.

Женщина плотоядно улыбается. Ветер развевает полы ее пальто и колышет юбку, и я понимаю, что под юбкой у нее девять хвостов. Похоже, это и есть наш мифический зверь — кицунэ! Эти лисички издавна слывут обольстительницами, а некоторые из них используют свой дар совсем не в целях создания семьи и укрепления отношений.

— Андрей, — жестко говорю я, — мы при исполнении.

Тот лишь глупо хлопает глазами, а кицунэ бросает на меня презрительный взгляд и велит Андрюхе, стремительно переходя с ним на «ты»:

— Скажи своему дружку — или кто это у тебя? — пусть погуляет.

— Слав, действительно, погуляй, — кивает он. — В зоопарк вон сходи.

Брюнетка прищуривается и щелкает зубами: мол, накось, выкуси! У меня перехватывает дыхание.

— Я, наблюдающий, заявляю о нарушении, — сообщаю я ей. Звучит это жалко.

— Наблюдающий? — усмехается она, хватая Андрюху свободной рукой за локоть. — И что ты мне сделаешь, наблюдающий? Твой приятель пойдет со мной по своей воле. Я ему очень понравилась, правда?

Андрюха снова автоматически кивает.

— Не по своей! — Я сжимаю кулаки.

— Докажи! — хохочет кицунэ.

— Слав, ты погуляй, — расслабленно говорит мне напарник. — Погода хорошая. В зоопарке много разных зверей.

— Меня сейчас интересует только один зверь — вот эта дамочка.

— Слава, у тебя профдеформация. Тебе надо отдохнуть.

Я даже не знаю, что ответить. Слов у меня нет, плана действий — тоже.

— Это моя природа, — ласково улыбается мне кицунэ. — Без обид, наблюдающий, но сейчас для тебя лучше всего будет подчиниться и пойти в зоопарк. Посмотришь на зверушек. Кошечки, собачки, лисички — они успокаивают.

Сама того не желая, роковая брюнетка дает мне отличную подсказку.

— Какие могут быть обиды? — Я широко развожу руками, тем самым открывая портал. — Собачки, говоришь? На собачек, лисичка, ты сейчас сама посмотришь.

Брюнетка съеживается, резко отталкивает Андрюху, отбрасывает стакан с кофе и превращается в лисицу с девятью хвостами. Лиса мчится по тротуару, а за ней из портала вылетают пять поджарых белых гончих с красными ушами. Собаки быстро догоняют беглянку и окружают ее.

— Сама уйдешь или приказать им гнать тебя до самой границы миров? — спрашиваю я, неспешно подходя к ним.

— Ты можешь меня изгнать, но ты не изменишь моей природы! — обиженно фыркает кицунэ.

— Я не собираюсь менять твою природу. Мне важно, чтобы ты больше не нарушала равновесие сил в Петербурге.

— За мной придут другие! — визжит она.

Я понимаю, что переговоры бесполезны. Медленно поднимаю руку и резко опускаю ее, давая отмашку гончим. Когда лиса и собаки исчезают из виду, я возвращаюсь к Андрюхе. По пути поднимаю с асфальта стакан и бросаю его в ближайшую урну (нечего мусорить в моем городе!). Напарник стоит соляным столбом и зачарованно смотрит в пустоту на том месте, где раньше была кицунэ. Вдыхаю, выдыхаю и отвешиваю ему пощечину.

— Слава, блин! Ты чего?! — Андрюха хватается за щеку. Взгляд у него становится живым и удивленным.

— Морок снимаю, — с готовностью поясняю я и криво усмехаюсь. — Если ты сейчас что-нибудь скажешь по этому поводу, я тебя еще раз стукну.

— Чтобы я стал фиолетовым в крапинку? — виновато улыбается напарник, потирая лицо.

— Чтобы ты этого больше не повторял! Было же сказано: не расслабляйся! Ты чуть не стал добычей кицунэ!

— Но мы же ее победили? — неуверенно спрашивает он.

— Победили, — соглашаюсь я. Ко мне возвращаются гончие и довольно жмутся к ногам. — Сейчас будут вам вкусняшки.

— А мне что будет, как пострадавшему? — интересуется мой спутник.

— Тебе будет по шее, если не угомонишься.

— Ты, Слав, не перестаешь меня удивлять, — восторженно сообщает Андрюха, когда мы садимся на лавочку напротив зоопарка и я принимаюсь кормить гончих чипсами. — Тебе подвластны псы Аннуна. Только не говори, что ты и в Дикой охоте участвуешь.

Охотничья стая владыки потустороннего мира, которую мне пришлось призвать, чтобы изгнать кицунэ, в народных поверьях считается и сворой Дикой охоты. Разумеется, принято полагать, что подчиняются они водчему или одному из участников охоты.

— Не говорю. Ты не забывай: если равновесие сил нарушено, наблюдающий может делать все, что считает нужным, и обращаться к любой силе. Кицунэ сказала про собак, вот мне и вспомнились гончие Аннуна. Ты-то про них откуда знаешь?

— «Значит, нужные книги ты в детстве читал», — цитирует напарник, и мы дружно смеемся.

Белые гончие с красными ушами радостно молотят хвостами по воздуху и просят добавки.

От автора

Ленинградский зоопарк, около которого и разворачивается действие этой серии, — это один из старейших зоологических парков в России и один из самых северных зоопарков в мире. Он расположен в Петроградском районе по адресу Александровский парк, дом 1. За все время своего существования зоопарк не менял местоположения и не прекращал работать даже во время блокады.

Хотя зоопарк и не является каким-то эзотерическим местом силы, он — неотъемлемая часть Санкт-Петербурга, и представить город без него просто невозможно. Вот и наши герои прогуливаются в окрестностях зоопарка, а в нем самом живут диковинные звери, делая его живым и необычайно притягательным на всех слоях города.

Андрюха, у нас… Башня грифонов

— До меня дошло, почему народ хочет снести Башню грифонов, — говорит Славка, пока мы идем к нужному дому на Седьмой линии Васильевского острова.

— Достали потому что, — отвечаю я.

Достали вышеупомянутый народ, разумеется, не грифоны, а толпы любопытных. В человеческой реальности Башня грифонов — никакая не башня, а кирпичная труба котельной, которая расположена во дворе одной из старейших аптек Санкт-Петербурга, принадлежавшей Вильгельму Пелю и его сыновьям. Городская легенда гласит, что аптекарь был великим магом, а его башня может исполнять желания, да и вообще является порталом для связи с неведомым, что и делает ее объектом повышенного внимания. В итоге жильцам дома надоело бесконечное паломничество на их территорию, и они решили обратиться к властям, чтобы те снесли так называемую башню.

— Нет, — жестко отзывается Славка, понимая, что я имею в виду. — Все грешили на свободную волю жильцов, но это не так. Кто-то заставил людей принять такое решение, и мы этого кого-то сейчас навестим.

На этом уровне города (любой город — система многоплановая, и Питер — не исключение) мы легко попадаем в нужный двор. Башня здесь выглядит выше и величественнее. Даже так: она тут является настоящей башней.

— Кажется, нас уже ждут, — сообщает Славка, указывая на приоткрытую кованую дверь в кирпичной стене.

Славка — наблюдающий. Он следит за равновесием сил и, если надо, вмешивается, а я у него вроде как на подхвате. Признаюсь: я помогаю ему потому, что на моем слое реальности мне отчаянно не хватает чудес, а еще я люблю свой город и хочу делать его лучше на всех возможных слоях.

«Кто-то» действительно ждет нас на самом верху башни. Поднявшись по бессчетным ступеням, мы попадаем на плоскую открытую площадку крыши, где нас встречает тощий нескладный юнец в длинной черной мантии.

— Ты зачем людей против башни настраиваешь? — сурово спрашивает его Славка.

— С чего бы мне раскрывать вам свой план? — чванливо отзывается тот.

— По канону. Ты впустил нас в башню, значит, приготовил нам ловушку. Если ты порядочный злодей, то просто обязан перед этим раскрыть нам свой коварный план.

— По канону вы меня после этого победите, — со смехом отвечает юноша, — но так и быть, кое-что я вам объясню. Когда мы были обычными людьми, этот проклятый аптекарь отказался меня учить! Теперь, когда он перешел на пласт городских легенд, а я проник на пласт магии, наконец-то могу с ним поквитаться! Теперь я — маг и волшебник! Не будет больше его башни, а потом и других мест силы!

— Понятно теперь, почему тебя аптекарь в ученики не взял, — вздыхает наблюдающий. — Не будет мест силы — не будет и источников магии.

Пока они жонглируют словами, я оглядываюсь по сторонам. Вокруг башни кружат грифоны, но в периметр не влетают, наталкиваясь на невидимое препятствие. Впрочем, они пытаются с ним бороться, расклевывая и раздирая когтями нечто незримое.

— Как вы мне надоели! — кричит маг и швыряет в них огненный шар.

Грифоны разлетаются врассыпную, но через несколько секунд возвращаются.

— Кыш! Брысь! — бушует юнец.

— Ага, вот как это работает, — шепчет мне Славка, и я вдруг несколько мгновений явственно вижу, что магия волшебника-недоучки выглядит как накинутая на башню сеть и грифоны сражаются именно с ней.

— Вы не безнадежны, — хихикает самозваный маг и волшебник. — На эту сеть завязаны все прочие мои сети в других местах силы. Они исчезнут, если ее уничтожить, но это невозможно. Грифоны думают, что могут стянуть или порвать ее, но у них силенок не хватит. Нужна жертва! Эй, ты чего? — возмущается он, когда наблюдающий срывается с места и широким шагом обходит площадку по периметру. — Ты куда? Не смей!

Маг мчится за наблюдающим.

— Не позволю сканировать мое пространство! Ты все испортишь!

Славка останавливается на краю площадки, поворачивается к юноше и привычно оповещает его:

— Я, наблюдающий, заявляю о нарушении.

— Нет! Нет нарушения! Есть моя воля! — кричит маг, подлетает к Славке и со всей силы толкает наблюдающего в грудь.

Славка смотрит на него с изумлением, несколько секунд балансируя на грани, а потом безмолвно падает спиной назад. Пальцы наблюдающего сжимают воздух, но зацепиться там не за что.

Волшебник-недоучка заливисто хохочет и растворяется в пространстве.

Говорят, в моменты смертельной опасности перед глазами проносится вся жизнь. Опасность грозила не мне, но у меня перед глазами пронеслось все, что я знаю про Славку. На тонких планах города я почти бессмертен, но для Славки все они — реальность, а еще он не умеет летать. В прошлый раз я успел поймать его прежде, чем он упал бы с крыши.

Рефлекторно дергаюсь в сторону, где исчез наблюдающий, но тут же понимаю, что мне уже ничем ему не помочь. Площадка качается у меня под ногами, и мир становится широким и пустым…

…а потом на площадку приземляется грифон. На спине у него, вцепившись грифону в шею, сидит Славка. Грифон стряхивает его и улетает прочь. Наблюдающий проходит пару шагов на негнущихся ногах, останавливается и смотрит на меня безумными глазами.

— Славка, блин!

Бросаюсь к нему, даю профилактический родительский подзатыльник и крепко прижимаю к себе.

— Как ты меня напугал! — выдыхаю я.

Славка утыкается головой мне в грудь и плачет навзрыд.

— Ну, что ты ревешь как девчонка, — шутливо говорю я, дав ему прорыдаться.

Наблюдающий всхлипывает, замолкает, поднимает голову и, утирая слезы ладонями, спрашивает:

— Что, быть девчонкой, по-твоему, плохо?

— Нет, — отвечаю я, — но мне спокойнее считать, что ты парень. Так я меньше переживаю, как ты там без меня — в промзонах, среди упырей и прочей нечисти. Девочек нельзя на такое посылать, их надо оберегать и всячески о них заботиться, а мы, парни, выкрутимся.

— Вот сейчас все великие воительницы всерьез на тебя обиделись, — привычно ворчит Славка и, кажется, больше не плачет.

Я разжимаю руки, и некоторое время мы с наблюдающим смотрим друг на друга.

— Знаешь, — наконец говорю я, — мне все равно, кто ты, хоть божественный андрогин, вон, как ангелы, например. Слушай, может, ты ангел, а, наблюдающий? Только не отвечай, это риторический вопрос! Короче, ты мой друг, и это главное.

— Мне тоже все равно, — вторит мне Славка, — кто ты: человек или культурный код. Главное, что ты мой друг.

Сказав это, он демонстративно вытирает нос рукавом куртки. Я не могу сдержаться и громко смеюсь. Наблюдающий фыркает и тоже начинает смеяться вместе со мной.

— За волшебника-недоучку не беспокойся, — отсмеявшись, говорит Славка. — Пацана уже приняла инквизиция. Раньше они не знали, кого ловить, а теперь получили сигнал. Его магия тоже больше не опасна. Когда он меня толкнул, в голове только одна мысль осталась, про жертву: моя жизнь — достаточная жертва для того, чтобы снять сеть и спасти места силы. Хватаю эту сеть и тащу за собой. Как видишь, сработало. Только давай без нравоучений. Так получилось.

— Так получилось — значит, так получилось, — соглашаюсь я и, взяв его за плечи, веду к выходу. — От коньяка теперь точно не отвертишься. Возражения не принимаются.

Интересно, думаю я, пока мы спускаемся по ступеням башни, что едят грифоны? Надо будет их угостить за то, что спасли наблюдающего, а наблюдающий мне все же очень дорог, кем бы он там ни являлся.

От автора

Башня грифонов, или Цифровая башня, — это остаток кирпичной трубы котельной, расположенный во дворе дома 18 по 7-й линии Васильевского острова. Двор относится к одной из старейших аптек Санкт-Петербурга, принадлежавшей Вильгельму Пелю и его сыновьям.

Согласно городской легенде, Вильгельм Пель был алхимиком и в своей лаборатории под аптекой (либо непосредственно в башне) не только превращал ртуть в золото, но и вывел формулу счастья. Его секрет охраняли грифоны, живущие на башне. Днем они были невидимы, а по ночам летали над Васильевским островом.

1 мая 1994 года художник Алексей Кострома установил на башне гигантское яйцо в картонном гнезде и пронумеровал кирпичи. В настоящее время яйцо утеряно, а башня получила название Цифровой именно по нанесенным художником цифрам. Еще одна городская легенда гласит, что найденную доктором Пелем формулу счастья можно вывести как раз на основе этих чисел.

Считается, что башня может исполнять желания. Также есть мнение, что она способна изменить судьбу человека к лучшему, даже бытует много расхожих историй о том, как стали успешными жители этого и соседних домов. Впрочем, сами жители не очень довольны таким соседством, привлекающим толпы туристов, и поэтому в человеческой реальности действительно регулярно встает вопрос о том, чтобы не просто ограничить подход к башне, а снести ее. Легально посмотреть на башню можно из музея «Аптека доктора Пеля».

Андрюха, у нас… История с привидениями

Казалось бы, работа у меня непыльная: знай ходи себе по разным слоям Санкт-Петербурга (а Питер, как и любой другой город, состоит не только из всем привычной человеческой реальности) и смотри, не нарушен ли где и кем баланс сил. Вот только ходить порой приходится без перерыва на обед и сон, а ноги могут занести в такие уголки, что изумляешься, как они вообще туда дошли (и где в это время находился мозг).

К примеру, в данный момент я стою перед входом на Малоохтинское кладбище и размышляю, как и, главное, зачем меня сюда занесло. Да, это одно из мистических мест Санкт-Петербурга. Да, тут часто случается что-то эдакое — от сходок сектантов до явления призраков народу, но у меня нет уверенности, что мне нужно именно на кладбище.

— Жаль, Славочка, что ты себя со стороны не видишь, — раздается рядом со мной голос Андрюхи. — Прямо ожившая иллюстрация к поговорке «как баран на новые ворота».

— Во-первых, эти ворота старые, — ворчу я, стараясь скрыть удивление. — Во-вторых, ты как тут очутился?

У нас с Андрюхой договор: он приходит, когда я его зову. Зову же я его, когда чего-то не понимаю в питерских реалиях или мне нужна помощь в расследовании запутанных случаев. Сейчас у меня, конечно, возникли сомнения по поводу локации, но призывать в связи с этим моего добровольного помощника (да что там помощника, я периодически ловлю себя на том, что называю его напарником) и в мыслях не было.

— Считай, был неподалеку. Дай, думаю, проверю, как там наблюдающий, — усмехается он, с вызовом смотрит на меня и добавляет: — Я, может, соскучился. Даже если я культурный код, имею же право на простые человеческие чувства?

— Имеешь, — согласно киваю я и уточняю: — А соскучился по мне или по приключениям?

— Конечно, по приключениям! В моем культурном коде таких не прописано! У меня там все просто: бандитский Петербург, чужой район, улицы разбитых фонарей… — хитро выдает он и командует: — Идем уже кладбище инспектировать.

— Отлично! — гремит властный голос слева от нас, как только мы входим на территорию.

Мы поворачиваемся и видим статного бородатого человека (вернее, призрака), которого мне хочется назвать купцом. Скорее всего, он и есть купец (вернее, был им при жизни).

— Отлично, — повторяет купец. — Вы-то мне и нужны, молодые люди.

— Я вас… Мы вас слушаем, — отвечаю я.

— Правильно делаете. Не будете слушать, натравлю на Охту неупокоенные души.

— Вы еще жалобу не подали, а уже угрожаете, — оперативно реагирует Андрюха.

— У нас ведь как: если не подкупишь или не напугаешь, никто ничего не сделает, — поясняет тот. — Так вот, слушайте: кто-то унес с моей могилы бронзовый подсвечник.

— Вы, батенька, сами только что сказали «у нас», — замечает мой спутник. — Это же у нас цветмет. Любимая добыча почти всякого вора.

— Это не цветмет, — презрительно цедит купец. — Это — артефакт. С его помощью можно творить магию. Эффект зависит от цвета свечей, и горе тому, кто зажжет черные, — они вызывают болезни и смерти.

— Да уж, попадись этот подсвечник в руки темным магам, так и до эпидемии можно доиграться, — вздыхает Андрюха. — Однако, боюсь, найти ваш артефакт невозможно. Я вам как специалист говорю.

— Еще кто-то мне розы приносит и розовые лепестки на могиле рассыпает, — продолжает купец, точно пропустив мимо ушей все реплики моего напарника. — Число роз, между прочим, всегда нечетное. Это безобразие тоже хорошо бы прекратить.

— Где он может быть, этот артефакт? — возмущенно рассуждает вслух Андрюха, когда мы идем по кладбищу. — Как мы вообще будем его искать? Этот призрак нам даже внешний вид предмета не описал, уж не говорю о том, чтобы изображение предоставить! Просто «идите и ищите»!

— Думай. Ты же мастер сыскного дела, не я. Я — мастер слова. Могу только о нарушении заявить, когда вора найдем.

— Да кто угодно мог его подсвечник стырить и куда угодно деть! Кладбище — это все равно что проходной двор! — фыркает напарник и для порядка осматривается. — У нас с тобой, конечно, есть выход: мы можем каждую могилу проверить.

— Если ничего другого не придумаем, придется проверять каждую могилу, — нехотя соглашаюсь я.

— Он что-то еще про розы говорил. — Андрюха кивает на сочно-бордовые цветы на одной из могил. — Кому сдалось приносить покойному купцу розы в нечетном количестве и уж тем паче лепестки рассыпать? Это про романтику, а не про память.

— А что: он мужчина видный, хоть и призрак. Вдруг в него действительно влюбилась призрачная женщина…

— Слава, ты гений! Влюбилась и сперла дорогую ему вещь, чтобы он пошел искать. А он не пошел — он нас послал.

— Вы правы. — Из-за кованой ограды выплывает призрачная дама, судя по наряду, явно из благородных. — Этот мужчина настолько понравился мне, что я пошла на маленькую хитрость. Заставила людей перенести подсвечник на мою могилу и регулярно рассыпать лепестки на его. Жаль, предмет моей страсти все никак не поймет, что к чему.

— Влюбленного сфинкса мы уже видели, теперь вот влюбленное привидение! — раздосадованно выпаливаю я. — Я, вообще-то, не купидон, а наблюдающий, если кто забыл!

— Слав, что ты как маленький. — Андрюха разводит руками, точно извиняясь перед дамой за мое поведение. — Тебе подвести логическую базу под твою работу? Хорошо, объясняю: у купца крутой нрав, если не вернуть подсвечник, он натравит призраков на людей, чем нарушит баланс сил. Либо без его присмотра кто-нибудь из магического молодняка решит зажечь в кладбищенском подсвечнике черные свечи. Так что лучше сейчас поработать купидоном, чем потом — главным санитарным врачом, например.

Я шумно вдыхаю, выдыхаю и как можно мягче спрашиваю у дамы:

— Что же вы с ним сразу не объяснились?

— Он — мужчина, я — женщина. Порядочной женщине неприлично первой заявлять о своих намерениях.

— Вы — привидения!!! — Я вновь не сдерживаю возмущения. — Короче, где этот подсвечник раздора?!

К могиле купца мы возвращаемся втроем: я, Андрюха и призрачная дама. Я иду впереди процессии и несу подсвечник, как букет.

— Я в вас верил, — довольно басит купец, когда я водружаю подсвечник на его могильную плиту.

— Дожили, в меня… в нас верят призраки… — бормочу я и сообщаю призрачному купцу: — К вам сия особа с визитом. Жаждет вашего внимания.

— Какая прекрасная особа! — Он не без интереса глядит на даму, та, в свою очередь, опускает очи долу и делает реверанс. — Я весь внимание!

— Мы вас оставляем, — говорю я привидениям. — Ей есть что вам сказать — и про подсвечник, и про розы. Особенно про розы.

— Мне тоже есть что тебе сказать, — заявляет Андрюха, когда мы покидаем территорию кладбища. — Ты, Славка, так себя ведешь, как будто ты по-прежнему один.

— Надо же! А меня теперь много? Где мои дубли? — Я сначала наигранно оглядываюсь по сторонам, а потом кручусь вокруг своей оси. — Эй, дубли, покажитесь!

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Сколько раз мне еще повторить тебе, что мы команда?

— По-моему, я сегодня все время говорю о нас, а не только о себе.

— Ты или исправляешься, или делаешь паузу перед тем, как сказать «мы», — грустно отвечает мой спутник.

— Алё, Елена… в смысле, Андрюха, алё! Ты это от привидений, что ли, нахватался? Сцены он мне тут устраивает! Тебе вроде приключения нужны, а не я и уж точно не мои слова!

— Ты же знаешь, что это была шутка, — обиженно бросает он, демонстративно засовывает руки в карманы и утыкается взглядом себе под ноги.

Мы выходим на Новочеркасский проспект и идем в сторону метро. Молчание становится настолько нестерпимым и неудобным, что я ощущаю его физически.

— Пс-с, хочешь немного откровений? — заговорщически шепчу я, а когда Андрюха переводит на меня изумленный взгляд, сообщаю: — Вообще-то, ты у меня первый… — После чего я делаю театральную паузу и уже обычным тоном говорю: — Напарник. Первый и единственный.

Наш истерический смех оглашает окрестности и распугивает тех призраков, которые не успели разойтись по своим могилам и склепам.

От автора

Малоохтинское кладбище — кладбище, расположенное в районе Малая Охта по адресу Новочеркасский проспект, дом 8. Официальный статус кладбище получило в 1768 году, и множество старых и известных захоронений на нем — купеческие. Малоохтинское кладбище считается одним из наиболее мистических кладбищ Санкт-Петербурга. Здесь, как гласит молва, регулярно происходит всякая чертовщина.

Ходят слухи, что на этом кладбище нашли последний приют не только старообрядцы, но и все те, кого церковь запрещала хоронить на православных кладбищах (в том числе самоубийцы и колдуны, отчего кладбище прозывается еще и «Кладбищем колдунов»). Поскольку считается, что души таких людей не могут обрести покой, они бродят по земле в виде призраков. Этих призраков, как говорят, и замечают на Малоохтинском кладбище. Посетители видят призрачные фигуры и необычные предметы, слышат странные звуки, скрежет и даже стоны.

Кладбище открыто для посещения, по нему также водят экскурсии.

Андрюха, у нас… Слишком добрая фея

— Я тебе… Я тебя…

— Да знаю я, что ты меня, — фыркаю я и уклоняюсь от очередного тычка в бок.

Это я имел неосторожность в очередной раз напомнить Славке, что мы команда. Наблюдающий пообещал настучать мне по голове, но при нашей разнице в росте (о чем я тоже не преминул сообщить) он мог только тыкать меня кулаками в бока или в живот.

— Так нечестно!

— Конечно нечестно. — Одной рукой я ловлю Славку, а второй ерошу ему волосы. — Прическа у тебя уже не по уставу, между прочим.

Наблюдающий делает вид, что рассержен, но настроение у него на самом деле хорошее. У меня тоже. Здесь, в пространстве городских сказок и легенд, приближение праздников чувствуется ярче, чем на человеческом слое Санкт-Петербурга.

— К балу вампиров постригусь, — ворчит наблюдающий, освобождаясь из захвата и накидывая капюшон. — Ты, Андрюха, лучше расскажи, как научился приходить сам?

Питер, как и любой другой город, состоит из множества слоев и уровней. Работа наблюдающего заключается в том, чтобы ходить по ним и следить за тем, как соблюдается равновесие сил. В случае необходимости Славка зовет меня, но, признаться, мне надоело ждать вызовов, и я решил приходить к нему сам, когда того захочу.

— Ты помнишь, как мы познакомились? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Помню, — кивает наблюдающий. — Тобой решил пообедать оживший кошмар.

— Тогда ты должен помнить и то, что я прекрасно понимал — я сплю и вижу все это во сне: кошечку эту кошмарную, тебя, себя… персонажем и культурным кодом, как ты выражаешься.

— Только не говори, что ты умеешь в осознанные сновидения.

— Нет, не умею. Во-первых, я понял: когда я осознаю, что сплю, я могу через пространство сновидений попадать и на другие слои города. Во-вторых, оказывается, когда фантазируешь, попадаешь на слой фантазий, а через него можно идти куда угодно. Через пространство кино, кстати, отчасти тоже.

— Ты, Андрей, меня пугаешь. — Славка поводит плечами. — Я опять начинаю думать, не являюсь ли твоей фантазией.

— А мне каково, если я появляюсь только тогда, когда ты меня зовешь? Что я, по-твоему, в такой момент думаю?

Это сомнение (существуем ли мы объективно и кто кого выдумал) посеял в нас бес, которого мы изгоняли из Ротонды. Сегодня же нас ждали не бесы, а самые настоящие ангелы, точнее — ангел с Александровской колонны.

— Представляю, — вздыхает наблюдающий. — Но мы же договорились…

— Ты, Славочка, конечно, мастер слова, но твои слова, они что — гвоздями прибиты? Даже если и так, на каждый гвоздь найдется свой гвоздодер. Если тебе важны условности, то словами через рот спрашиваю: можно, я буду приходить когда захочу, а не только когда ты меня зовешь?

— Словами через рот отвечаю: можно. Если честно, мне так даже больше нравится, — соглашается он и ехидно добавляет: — В случае чего буду прятаться за твоей широкой спиной.

— Не такая уж она и широкая, — демонстративно оглядываясь через плечо, сообщаю я.

— Для меня — в самый раз! — нахально отвечает наблюдающий.

Ангел ждет на Дворцовой площади, где развернулась ярмарка.

— Нам нужна твоя помощь, наблюдающий, — говорит он, обращаясь к Славке, и, заметив удивление на моем лице, поясняет: — Мы — ангелы-хранители города, но мы не всеведающие и не всезнающие, особенно когда дело касается нашей собственной судьбы. Она для нас закрыта.

— Так что у вас происходит? — деловито уточняет наблюдающий.

— Мы, — ангел кивает в направлении Адмиралтейства и Исаакиевского собора, подразумевая своих товарищей, несущих пост на этих зданиях и, судя по всему, не только на них, — хотим улететь. Нам очень хочется собраться в клин и отбыть в теплые края. Пока мы еще держимся, но зов теплых стран все сильнее. Мы просим тебя, наблюдающий, узнать, в чем причина, и устранить ее. Ведь если мы все покинем город, он не выстоит.

— Как думаешь, в чем дело? Где и что смотреть? — спрашивает меня Славка, когда мы делаем круг по площади.

— Я бы предполагал происки противостоящей ангелам силы — демонов, бесов или чертей. Либо здесь замешано действие мощного артефакта, который, опять же, создали противники ангелов или враги города.

— Ты представляешь, сколько у этого города врагов?

Я не успеваю ответить. Мое внимание привлекает круглолицая румяная дамочка за одним из ярмарочных прилавков. К спине ее белого полушубка прикреплена светящаяся конструкция в виде крыльев бабочки.

— Колокольчики! Волшебные колокольчики! — призывно возвещает торговка. Разноцветные огоньки на крыльях мигают в такт. — Покупаем колокольчик и загадываем желание! Все что душе угодно загадываем! Не стесняемся!

— Ух ты! — искренне восклицает Славка. — Фея колокольчиков!

— Она самая, — смешливо раскланивается та и демонстрирует нам свой товар. — Мои колокольчики приносят удачу, разгоняют хмарь и хмурь. Каждому купившему полагается бонус: даю позвенеть в колокольчик фей. Он исполняет любые желания.

— Так прямо и любые? — Наблюдающий становится похож на пойнтера, увидевшего дичь.

— Абсолютно! — бодро кивает фея. — Я считаю, в зимние праздники должно сбываться все, что попрошено! На днях приходил мальчик… или это была девочка? В общем, милый ребенок. Такое трогательное желание загадал. Мне, говорит, так жалко наших питерских ангелов. Стоят на одном месте и никуда не летают. Хочу, говорит, чтобы они собрались все вместе и большой дружной семьей полетели в отпуск к морю. Представляете, как мило?!

— Представляем, — криво улыбается Славка и смотрит на меня. — За такое ведь даже и не накажешь… Многоуважаемая, вы хоть понимаете, что будет с городом, если все ангелы в отпуск улетят?

— Ой!.. — Фея в ужасе прикрывает рот белой варежкой со снегирем. — Мамочки!..

— Не «мамочки», а «твою мать»! — сурово говорю я и спрашиваю наблюдающего: — Слав, что делать будем?

— «Лечи подобное подобным», — цитирует тот. — Сейчас я, с позволения нашей милой хозяйки, позвоню в колокольчик фей и загадаю, чтобы ангелы образумились. Потом ты позвонишь и загадаешь, чтобы этот самый колокольчик исполнял только мечты и желания, не нарушающие равновесия сил в городе и не вредящие ему.

Позвенев в колокольчик и загадав то, что велел Славка, я обвожу взглядом площадь и вижу, что ангел вновь занял свое место на колонне.

— Эх, — мечтательно говорит Славка, когда мы выходим на сияющий праздничной иллюминацией Невский, — надо было мне воспользоваться служебным положением и загадать еще парочку желаний. Ладно, хотя бы еще одно.

— Это какое же? — удивляюсь я.

— Научиться кататься на коньках, — прозаически отвечает наблюдающий. — Чего ты так смотришь? Да, я не умею, а очень хочется, особенно в зимние праздники.

— Слав, для исполнения этого желания даже энергию на тряску колокольчика тратить не надо. Если хочешь, я тебя научу.

— Намучаешься ты со мной, — предупреждает он.

— Нет, это ты со мной намучаешься, потому что я же не отстану, пока не научу, но педагогического образования у меня нет. Так что это будут те еще уроки.

— Подумаешь, — отмахивается наблюдающий. — Зато я научусь кататься на коньках, а ты обретешь звание заслуженного учителя года.

— Главное, чтобы не посмертно! — замечаю я.

— Не дождешься! — отвечает Славка. — Ты мне живым нужен! В конце концов, кому я рано или поздно настучу по башке?

— Сначала допрыгни! — в тон ему отвечаю я.

Смеемся мы, как обычно, дружно и громко. При этом мне хочется верить, что своим ржанием мы не напугали оленей какого-нибудь непривычного к нашим питерским реалиям Санта-Клауса.

От автора

В этой серии читатель может познакомиться сразу с несколькими символами Санкт-Петербурга.

Александровская колонна (она же Александрийский столп) — памятник в стиле ампир, установленный в центре Дворцовой площади. Колонна воздвигнута архитектором Огюстом Монферраном в 1834 году. О колонне ходит множество слухов и городских легенд — от того, что под ней на самом деле находится месторождение нефти (удивительно, куда только смотрит «Роснефть»?!), до того, что если обойти ее три раза по часовой стрелке, загадав свое самое заветное желание, то оно обязательно исполнится.

Колонну венчает фигура ангела, и с девятнадцатого века считается, что это один из трех ангелов, охраняющих город (второй находится на шпиле Петропавловского собора, а третий — на куполе церкви Святой Великомученицы Екатерины на Васильевском острове). Согласно легенде, ангелы будут хранить город, пока поддерживается их первоначальное состояние и они остаются на своих местах.

Сама же Дворцовая площадь является главной площадью Санкт-Петербурга. Это не только любимое место прогулок петербуржцев и гостей города, но и место для проведения праздников и фестивалей.

Андрюха, у нас… Форменное безобразие

— Славочка, мне нужна твоя помощь!

Я не совсем понимаю, шутит Андрюха или нет.

— Ну и что у нас, точнее — у тебя? — настороженно спрашиваю я.

— У нас… у меня пропало новогоднее настроение, — разводит он руками.

— Оно у тебя вообще было? — хмыкаю я и пристально вглядываюсь ему в лицо, пытаясь угадать истинный настрой.

— Было, — печально отвечает мой напарник. — На прошлой неделе еще было, вчера тоже было, а сегодня пропало.

Не знаю, что у него там пропало, но что появилось, знаю точно: возможность ходить на тонкие слои города как к себе домой. Сегодня вот является с грустным видом и просит помощи.

— Значит, идем возвращать твое настроение, — командую я.

Идем мы, всецело полагаясь на мое чутье наблюдающего: куда ноги несут, туда нам и надо (большая часть моей работы и заключается в том, чтобы ходить по Санкт-Петербургу и смотреть, что и где происходит). Впрочем, далеко от места встречи мы не уходим. Нам под ноги бросается кот, а следом за ним — кошка. Как мне становится ясно, кто из них кто? У кота на шее красуется галстук-бабочка, а у кошки на хвосте — пышный бант.

— Форменное безобразие! — вопит кот, испытующе глядя на меня снизу вверх. — Вот за чем ты, наблюдающий, наблюдаешь, если вокруг творится форменное безобразие?!

— За равновесием сил, — растерянно бормочу я.

— Вы бы, серо-полосатые, хотя бы представились по форме, — вступается за меня Андрюха, — а потом уже о форменных безобразиях докладывали.

— Елисей, — рекомендуется кот и вежливо кланяется.

— Василиса, — скромно отвечает кошка.

— Надо же, ленинградские коты! — Тон Андрюхи становится уважительным. — Значит, говорите, безобразия?

Для меня Елисей и Василиса до этого момента были лишь памятниками на Малой Садовой, а вот для моего напарника это, похоже, в одночасье ожившая история его родного города — героические животные, помогавшие блокадному Ленинграду бороться с крысами.

— Форменные, — возмущенно повторяет кот. — Мало того что на человеческом уровне ограничения на праздники ввели, так и на других планах тоже разброд и шатание. Меншиков ежегодную елку во дворце устраивать не хочет. Русалки запрещают на коньках кататься. Дескать, им по ушам, то есть по головам, ездят. А зайцы решили в этом году объявить Заячий остров территорией, свободной от других животных!

— Это который Меншиков? — на всякий случай уточняю я у ленинградских котов. — Сподвижник Петра Первого?

— Он самый! — Елисей раздраженно машет хвостом. — Так что, наблюдающий, мы требуем пронаблюдать эту прискорбную картину и что-нибудь сделать.

— Перерисовать, что ли? — нервно усмехаюсь я. — Так и быть, где наша не пропадала.

— Наша пропадала везде, — тоскливо соглашается Андрюха и спрашивает меня: — С кого начнем?

— Предлагаю с русалок, они нам уже знакомы, — говорю я, и мы с котами дружно устремляемся к Неве.

— А чего они?! — возмущается пришедшая на зов русалка, похожая на Аллу Пугачеву из клипа к песне «Делу время» (голова у нее так же замотана белым полотенцем, из-под которого торчат рыжие кудри). — Мы, значит, себе тихо-смирно сидим, а они у нас над головами разъезжают! Вопят! Смеются! Падают, в конце концов! Знаете, какой грохот под водой стоит?! Надоело!

— Может, вам просто обидно, что без вас катаются? — в лоб спрашивает ее Андрюха. — Вон, наблюдающий тоже никак на коньках кататься не научится, но он же другим не запрещает.

Мог бы этот прискорбный факт моей биографии и не упоминать, но я тактично молчу. Пусть сам ведет переговоры, раз начал.

— Да, обидно! — фыркает русалка. — Так обидно, что проще запретить, чем дальше терпеть!

Андрюха некоторое время смотрит на русалку, потом оглядывается на нас с котами. Вдруг его лицо озаряет хитрая улыбка. Он поворачивается к русалке и говорит:

— Зачем запрещать, если можно возглавить?

— Это как? — Та глупо хлопает глазами. Из проруби высовываются еще две русалочьи головы.

— Объявите чемпионат или еще что, а сами снизу, из-подо льда, за всем наблюдайте. Можете трансляцию устроить. Первая подледная трансляция по конькобежному спорту. Звучит?

— Звучит! — довольно отвечает русалка и игриво подмигивает ему. — Спасибо за идею, красавчик!

— У меня, вообще-то, много других достоинств, — с напускной обидой ворчит Андрюха, но мне кажется, что теперь он выглядит менее удрученным.

Зайцев мы застаем за строительными работами. Они сооружают шлагбаум, который препятствовал бы входу любых существ, отличных от зайцев, на Заячий остров и в расположенную на нем Петропавловскую крепость.

— У вас разрешение на возведение данной конструкции имеется? — сурово интересуется Андрюха. Глаза у него при этом светятся лукавством.

— А надо? — вопросом на вопрос отвечает заяц, стоящий во главе строительной бригады. Правда, уши у бригадира начинают нервно подрагивать, равно как и хвост.

— Надо, — официальным тоном продолжает напарник. — Без разрешения в наши дни ничего не делается. Хотя… Снежную крепость, например, без разрешения можно построить. Брать ее тоже можно без разрешения. Но вам же для этого противники нужны. Не зайцам же с зайцами соревноваться. Если только серые против белых, но где серых-то зимой взять?

Зайцы бросают работу и выжидающе смотрят на Андрюху. Их бригадир отчаянно чешет себя лапой между ушей.

— Мой вам совет, — Андрей явно сдерживает себя, чтобы не рассмеяться, — разбирайте шлагбаум, возводите снежную крепость и зовите других существ на взятие. Пусть формируют команды и приходят с вами сразиться. Команда кошек точно будет.

— Я лично ее соберу, — обещает Елисей. — Давно не брал снежных крепостей.

— Договорились, — растерянно отвечает заячий бригадир. Левый глаз у него отчаянно косит и дергается, но я знаю: решения заяц не поменяет.

— С Меншиковым, наверное, мне надо разговаривать, — сообщаю я Андрюхе по пути к дворцу петровского сподвижника. — Я все же наблюдающий по этому городу.

— Слав, ты — наблюдающий по городу, а я в этой ипостаси — легендарная для города фигура. Ты меня сам все время культурным кодом обзываешь. Так что он скорее меня послушает, чем тебя.

— «И звезда с звездою говорит», — делано кривлюсь я, но мешать моему спутнику не собираюсь. По лицу Андрюхи видно, что его охватил азарт общения с разными существами. Пусть насладится в полной мере.

Меншиков лично открывает нам двери дворца и сурово обводит нашу компанию тяжелым взглядом. «Кого еще черти принесли?» — читается в его глазах.

— Александр Данилович, прошу прощения за себя и своих спутников, но у нас к вам вопрос государственной важности, — чуть склонив голову, произносит Андрей. — Дозвольте изложить.

— Дозволяю, — отвечает тот, и выражение его лица становится заинтересованным.

— Времена нынче странные — местами смутные, частями суровые, — тоном былинного сказителя излагает мой напарник. — А что нужно народу в такие времена? Правильно, за что держаться и на кого равняться. Радость, опять же, должна быть, хотя бы малая. Вы в своем дворце сколько столетий елку устраивали? Грешно просто так взять и отказаться от традиции, особенно когда вокруг невесть что творится.

— Мы все чтим традиции, — мурлыкает Василиса.

— Что еще скажете? — вопрошает Меншиков.

— Во-первых, отказ устраивать елку — это прямое нарушение указа Петра Великого о праздновании Нового года, — с напускным официозом сообщаю я и откровенно выдаю: — Во-вторых, вы же сами все прекрасно понимаете. Если не распахнете свои двери, щедро не угостите людей и нелюдей, не поделитесь с ними духовными и материальными благами, которые вы имеете, в мире станет чуть меньше тепла и радости. Там чуть, тут чуть… Что тогда останется нашему миру?

— Я вас услышал, — бросает Меншиков и закрывает дверь, но краем уха я улавливаю, как он отдает приказ слугам: — Ставьте елку, снаряжайте обоз за продуктами!..

— Всех спасли? — спрашивает меня Андрюха, когда мы выходим на набережную, а Елисей и Василиса покидают нас.

— Вроде всех. — Я пожимаю плечами. — Только твое новогоднее настроение мы так и не нашли.

— Оно само вернулось, — искренне улыбается он. — Еще я понял, почему оно пропало. Я же который день думаю о том, что ты работаешь без выходных и праздников. Тебе одному в Новый год будет грустно и одиноко. Все празднуют, а ты на посту. Я так за тебя распереживался, что вся радость ушла.

— Глупости какие ты говоришь, — добродушно ворчу я. — Как же мне может быть одиноко, если у меня есть целый город и все его слои? У меня, наоборот, будет так много всего, что Меншиков с его елкой отдыхает. Вот ты сегодня ударно поработал. Как оно тебе было?

— Круто, — не раздумывая, отвечает Андрюха. — Это такой… кайф? драйв? В общем, чем больше включаешься в процесс, тем увлекательнее становится.

— Вот. Теперь ты понимаешь, что мне не может быть ни грустно, ни одиноко? Точнее, может, но совсем по другому поводу, а не потому, что я в новогоднюю ночь работаю. А если ты по каким-то причинам не можешь оказаться рядом — ты ведь из-за этого тоже расстраиваешься, да?.. Так вот, если ты по каким-то причинам не можешь оказаться рядом, просто подумай о том, что где-то в этом городе есть я, и пожелай мне чего-нибудь хорошего.

— И оно сбудется? — с некоторым облегчением спрашивает он.

— Обязательно сбудется, — уверяю я. — Город всегда слышит искренние пожелания и исполняет их, если они, конечно, ничему не противоречат и не нарушают ничью свободную волю.

— Я постараюсь, чтобы не противоречили, — ехидно заявляет мой напарник. — Например, чтобы ты уже освоил эти несчастные коньки!

— Отлично! Тогда у меня будет целый город и пара коньков в придачу! — нарочито бодро откликаюсь я и спрашиваю: — Глинтвейн или какао?

— Какое еще какао? С зефирками или с такой противной пенкой? Мы что, в детском саду? Нет уж, по такой погоде только глинтвейн! Иначе это… форменное безобразие!

Если с каких-то слоев Санкт-Петербурга до вас доносится безудержный и беспричинный смех — знайте, это мы с Андрюхой, и у нас все хорошо. У города, разумеется, тоже.

От автора

Эта серия тоже знакомит читателя сразу с несколькими местами и персонажами, имеющими большое значение для Санкт-Петербурга.

Кот Елисей и кошка Василиса — две небольшие жанровые скульптуры, установленные в 2000 году на Малой Садовой улице (ул. Малая Садовая, д. 8 и д. 3). Эти памятники созданы в честь кошек, спасших блокадный Ленинград от нашествия крыс. Существует примета, что если закинуть монетку на карниз, где расположена скульптура (это касается и кота, и кошки), то сбудется любое желание.

Заячий остров, на котором находится Петропавловская крепость, считается одним из символов Санкт-Петербурга, а зайцы, в свою очередь, — символами этого места. Согласно самой распространенной легенде, когда Петр Первый впервые ступил на остров, на его сапог запрыгнул заяц, спасавшийся от наводнения. Царь посчитал это добрым знаком и велел заложить здесь крепость. Считается, что зайцы приносят удачу; на территории Петропавловской крепости можно встретить множество их изображений. Самым известным является памятник зайцу у Иоанновского моста, ведущего в крепость через Кронверкский пролив. Установка фигурки была приурочена к празднованию трехсотлетия города, и у зайца даже появилось имя — Арсений. Считается, что Арсений исполняет желания: на сваю, на которой он установлен, кидают монеты, и, если брошенная монета останется на свае возле памятника, желание обязательно сбудется.

В серии упоминается и такая историческая фигура, как Александр Данилович Меншиков. Один из самых ярких сподвижников Петра Первого, занимавший должность первого губернатора Санкт-Петербурга, он по праву стал частью петербургского мифа. Дворец же Меншикова, расположенный по адресу Университетская набережная, дом 15, считается самым первым каменным жилым зданием Петербурга. Доступ во дворец открыт: в нем находится музейная экспозиция, посвященная истории и культуре России петровского времени.

Андрюха, у нас… Сундук со сказками

— Открыли мы ящик Пандоры, смотрим — а там помидоры… — задумчиво произносит Славка, откинув крышку сундука с реликвиями Мальтийского ордена.

Впрочем, давайте по порядку. Начинается все с того, что наблюдающий нагло выдергивает меня из сна и не терпящим возражений тоном сообщает:

— Идем в Михайловский замок!

— Слав, ты мне сон досмотреть не дал!

— Все тебе, Андрюха, не так! Не зовешь — плохо, зовешь — тоже плохо. Что там хоть было такого в том сне?

— Не помню…

— Ты даже не помнишь, что тебе снилось! А у нас, между прочим, важное задание. Нужно найти сундук с реликвиями госпитальеров и убрать его из Михайловского замка. Слишком большой интерес он у людей стал вызывать. Находить его никто не находит, но в процессе поисков столько всего натворить умудряются, что мое начальство решило: сундук пора из замка изымать.

— Интересно, почему твое начальство решило, что ты сможешь найти сундук и доставить его… Куда, кстати?

— Не важно куда, — перебивает меня Славка. — Главное, что я действительно могу это сделать.

Наблюдающий — это такая нейтральная третья сила, которая в случае необходимости может практически все. Видимо, и легендарный сундук отыскать, и транспортировать куда надо тоже. Легенда, кстати, гласит, что Павел Первый устроил в подземельях Инженерного (он же Михайловский) замка тайник, где по сей день хранятся реликвии Мальтийского ордена. Причем это не иконы и не святые мощи — это артефакты Древних, известных нам как языческие боги. Среди прочего эти артефакты даруют власть над нашим миром и позволяют путешествовать по иным мирам.

— А на меня возложена великая миссия тащить этот сундук, что ли?

— Таскать ничего не нужно, — отвечает Славка, когда мы попадаем в замок через черный ход. — На тебя возложена миссия пройти со мной потайные туннели. В одиночку там лучше не появляться.

— Понял, — усмехаюсь я. — Я отвлекаю стражей, в меня летят сюрикены и моргенштерны, а ты такой, посвистывая, идешь к цели.

— Дурак! — беззлобно огрызается наблюдающий и ведет меня под лестницу, откуда и начинается тайный ход.

Выглядит он ровно так, как я себе и представлял: мрачное подземелье, похожее на каменный мешок, точнее — на каменную кишку. В таком месте и впрямь ожидаешь, что на тебя выскочат стражники с мечами, пол провалится, обнажив острые копья, с потолка сорвется плита, а из стен полетят отравленные стрелы.

— Как ты понимаешь, куда идти? — уточняю я на очередном повороте.

— Работа у меня такая, — пожимает плечами наблюдающий.

Его работа похожа на компьютерную бродилку. Славка ходит по слоям Питера (а любой город состоит из множества слоев и уровней) и в итоге неизменно приходит туда, где творятся нарушения.

— Я на слоях города тоже часто не знаю, куда иду, — поясняет напарник, подтверждая мои мысли. — Просто доверяю ногам и пути. По-моему, это лучшая тактика. Те, кто ищет сундук, именно ищут его, а мы с тобой всего лишь идем туда, куда ноги ведут.

Туннель тем временем выводит нас в абсолютно пустой проходной зал.

— Стоять! — выпаливает наблюдающий, замирая на границе туннеля и зала. — Предчувствие у меня… не очень.

— Тогда я первым войду, — заявляю я и делаю несколько решительных шагов. — Должна же от меня быть какая-то польза, раз сундуки таскать не надо.

Славка не успевает ничего сказать в ответ. Из стены справа от меня выходит сфинкс, а из стены слева — грифон.

— Не двигайся! — шипит наблюдающий мне в спину. — Не двигайся и ничего не говори!

Сфинкс и грифон поворачивают головы в его сторону. Мне ужасно хочется обернуться, но понимаю, что нельзя.

— Путник, я приготовил тебе загадку, — произносит сфинкс хорошо поставленным голосом, сверля Славку взглядом. — Если ответишь, можешь идти дальше. Если нет, тебя ждет смерть.

— Загадывай уже, — с вызовом бросает наблюдающий.

Я опасливо кошусь на грифона. Тот следит за сфинксом и за Славкой, точно меня тут и нет.

— Где стоит такая дама, — распевно вопрошает сфинкс, — позади которой драма, слева — просвещение, справа — развлечение, а спереди не всякому доступно?

Славка молчит, а мне хочется завопить: Славочка, как же так, это же детская загадка, известная каждому, кто родился и вырос в этом городе! Вот только наблюдающий, к сожалению, не местный. Я тяжело вздыхаю.

— Молчи, не подсказывай. Когда они прыгнут на меня, убегай в туннель не оглядываясь, — холодно велит мне наблюдающий и признается сфинксу: — У меня нет ответа.

— Тогда ты заслужил смерть, путник, — отвечает тот. — Мы с грифоном разорвем тебя на части.

Мифические существа припадают на лапы, готовясь к прыжку. В этот момент меня накрывает осознанием, что я-то проснусь, что бы ни случилось, а вот для Славки все эти слои — реальность.

— Слава, беги! — кричу я и, когда сфинкс и грифон прыгают в его сторону, разворачиваюсь к нему.

Наблюдающий срывается с места, пробегает под ними, а я хватаю его в охапку и тащу через зал в следующий туннель. Сфинкс и грифон с треском сталкиваются у нас за спинами. Когда я останавливаюсь и оборачиваюсь, о существовании мифических животных напоминают лишь искры, кружащиеся в пространстве.

— Точно дурак! — вместо «спасибо» возмущается наблюдающий и высвобождается из захвата. — И меня с толку сбил! Я же имею право применять силу! Можно было щит выставить, а ты… Ты…

— Я пораскинул мозгами и прикинул траекторию их прыжка.

— Тебе повезло, что ты правильно прикинул. В противном случае мы бы точно мозгами пораскинули — по полу или по стенам, — ворчит наблюдающий, пока мы идем по туннелю. Когда тот заканчивается тупиком, в котором стоит небольшой сундук, он спрашивает: — Про что эта загадка была? Про какие-то питерские достопримечательности, да?

— Да. Про памятник Екатерине Великой на площади Островского — вот тебе и дама, и место, где она стоит. Позади нее Александринский театр — драма, слева Императорская публичная библиотека — просвещение, справа Аничков сад — развлечение, а спереди Елисеевский магазин — там все дорого.

— Я это теперь на всю жизнь запомню, — с грустью отзывается Славка и предлагает, кивая на сундук: — Давай хоть посмотрим, ради чего мы этой самой жизнью рисковали.

— Погоди. — Я копаюсь в карманах куртки и, найдя там жетон на метро, швыряю его в сундук. Жетон отскакивает от крышки и скачет по каменному полу. Ничего не обрушивается и не взрывается. — Вот теперь давай.

Наблюдающий откидывает крышку сундука и задумчиво произносит:

— Открыли мы ящик Пандоры, смотрим — а там помидоры… — С этими словами он достает из сундука лист гербовой бумаги и читает: — «Предъявителю сего выдать по списку…» Список из пяти пунктов с подробной описью… Подпись, печать.

— А там не написано, кому и куда предъявлять? — уточняю я.

— Нет, — отвечает Славка, после чего щелкает пальцами, и в пространстве открывается портал, ведущий в полутемное помещение со стеллажами. — Помоги сундук на склад вещдоков передвинуть.

— Ты не хочешь себе эту бумагу забрать, ну, в качестве компенсации? — спрашиваю я, прикидывая вес сундука.

— Андрей, — наблюдающий смотрит на меня с укоризной, — как ты можешь такое предлагать? А еще служитель закона и порядка.

— Именно как служитель закона и порядка я тебе это и предлагаю. Как мастер всякого слова, ты должен меня понимать. Тебя просили найти сундук. Ты его нашел. О его содержимом речи вообще не шло.

— Сундук с реликвиями госпитальеров, — напоминает он.

— Так это же не реликвии! — Я эмоционально трясу руками перед его лицом. — Это — опись реликвий! На предъявителя! Так что все законно!

— Помнится, кое-кто от золотой заклепки отказался, хотя имел полное право ее взять, — припоминает мне Славка историю, произошедшую с нами на Большеохтинском мосту. — Так что извиняй, Андрюха, но мне эта опись без надобности. Тем более непонятно, куда ее нести и кому предъявлять.

Наблюдающий кладет бумагу обратно и закрывает крышку, а я через портал задвигаю сундук на одну из полок хранилища.

— Все, хватит с нас этого сундука со сказками. — Портал закрывается, и Славка картинно отряхивает ладони.

— В каком смысле «со сказками»? — удивляюсь я. — Там же только список и был.

— А еще говоришь, из интеллигентной семьи, — ехидно фыркает наблюдающий. — Чтоб ты знал: слово «сказка» имеет значение «перечень, список, опись».

— Один — один, — подмигиваю я ему.

Такого смеха, как наш, подземелья Михайловского замка не слышали, наверное, еще никогда.

От автора

Михайловский, или Инженерный, замок — бывший императорский дворец, расположенный по адресу Садовая улица, дом 2. Построен как замок на воде по заказу императора Павла Первого.

Учитывая, что замок стал местом гибели императора от рук заговорщиков, он оброс множеством мифов и легенд. Одна из таких легенд гласит, что под замком расположена разветвленная система подземных ходов и подвалов, где хранится железный сундук (по другой версии — ларец) с великими реликвиями Мальтийского ордена, привезенный туда самим Павлом (либо подаренный Павлу представителями ордена). Среди реликвий называют и десницу Иоанна Крестителя, и часть мощей Богородицы, и даже Грааль. У нашедшего такой сундук откроются сверхъестественные способности и дар прорицателя.

В наши дни Михайловский замок является филиалом Государственного Русского музея.

Андрюха, у нас… Предприимчивый джинн

— Слав, ты кем в Москве работал? Тоже наблюдающим? — спрашивает меня Андрюха, пока мы идем от метро к Удельному рынку.

— Нет, — отвечаю я. — Сначала открывающим двери, потом проводником и переводчиком.

— И чем они все занимаются?

— Открывающие на самом деле ничего не открывают. Они следят за соблюдением правил при работе со стабильными порталами: чтобы открытие было зафиксировано, чтобы на их территорию не проникли те, кому проникать не следует, а от них никто без санкции не ушел. Вот проводник и переводчик уже может и провести — хоть через портал, хоть за грань, хоть через границу. Еще он переводит с языка мироздания на человеческий язык или, наоборот, доносит до мироздания, чего хотят люди.

— Почему тебя сюда пригласили, а не местного назначили? — задает следующий вопрос Андрюха.

— Во-первых, свежая кровь и отсутствие связей в городе. Дружеские не считаются. Во-вторых, мало кто понимает истинную ценность этой должности, и местные к ней особо не стремятся. Открывающие выезжают только на открытие дверей. Проводники и переводчики работают строго по запросу и за неплохой гонорар. А наблюдающий… ходит и смотрит, даже во сне. Работа на любителя, но лично я люблю ходить и смотреть. Кроме того, всем кажется, что наблюдающий — это такой участковый, но институт наблюдающих — это скорее прокуратура. Не карающий и обвиняющий орган и не власть, а орган по надзору за властью. В моем случае — за силами.

— То есть, по сути, ты прошел путь от конвоира до прокурора?..

— От наблюдателя до наблюдающего, — поправляю я.

Андрюха хочет спросить что-то еще, но мы заходим на территорию рынка и направляемся на «блошку».

— Давай пока не будем о моей работе, — прошу я, — а то вдруг джинн от нас спрячется.

Как мне сообщили, на рынке завелся джинн, торгующий собственной волшебной лампой. Нарушением это не является, но мое начальство решило, что с предприимчивым джинном стоит разобраться.

— Махинатор он, этот джинн, — заявляет напарник, оглядываясь по сторонам.

— Скорее, великий комбинатор, — уточняю я и тоже кручу головой: на блошином рынке глаза разбегаются сами собой, все хочется посмотреть и многое пощупать.

Джинн продает лампу уже несколько месяцев подряд и условия покупателям ставит следующие: два желания на усмотрение клиента (лучше бытовые), а третье — чтобы раб лампы был свободен. Желания народ тратит быстро, и джинн возвращается на рынок и вновь выставляет лампу на продажу.

— Вот он. — Я как бы случайно сворачиваю в ряд, где сидит бородатый мужичок в телогрейке и ушанке.

— Какой же это джинн? — изумляется Андрюха. — По виду дворник из дружественной республики, и лампы у него… керосиновые!

— Это джинн, — со знанием дела отвечаю я. — Он из Бухары приехал и «керосинку» заканчивал, в смысле Институт нефти и газа, поэтому и лампы у него керосиновые — в память о благословенных студенческих временах.

— Ребятушки, — джинн приветственно разводит руками, когда мы подходим к его торговой точке, — лампа нужна?

— Лампа? — Андрюха напускает на себя равнодушный вид и небрежно осматривает товар на прилавке. — Если только на дачу… или кабинет в советском стиле оформить. Слав, как думаешь, начальство одобрит?

— Твое посмеется, — скептически хмыкаю я, — а мое может и по шее надавать за нецелевое расходование средств. Еще и премии лишит, а ипотека, знаешь ли, сама себя не выплатит.

— Бюджетники? — понимающе уточняет у нас джинн.

— Ага, — хором отвечаем мы.

— Тогда у меня для вас есть кое-что поинтереснее, — сообщает мужичок и достает из-под прилавка небольшую керосиновую лампу «Летучая мышь».

— Раритетная, — присвистывает Андрюха.

— Винтажная, — со скепсисом в голосе выдаю я.

— Волшебная, — шепчет джинн, склоняясь над прилавком. — Это моя волшебная лампа.

— Ты джинн, что ли? — театрально изумляется мой спутник.

— Он самый, и очень хорошо понимаю, как оно бывает. Сам, как видите, по выходным на барахолке стою, чтобы родных кормить и недвижимость в порядке содержать. Купите лампу, ребятушки. Рассчитана на три желания. Два — на ваше усмотрение, но лучше, чтобы про быт и про дом, — как мне и рассказывали, поясняет мужичок, — а третье — чтобы джинн, то есть я, стал свободен.

— Чтоб ты, значит, снова на рынок пошел? — прищуривается Андрюха.

— Да, — кивает тот, — все честно. Вы ипотеку гасите и машину покупаете, а я продолжаю торговать и семью обеспечивать. У меня знаете сколько родни в Бухаре осталось? О-о-о! Только учтите: я не убиваю, не воскрешаю и не влюбляю. Так что, если вам вдруг с кем разобраться надо, вы лучше киллера наймите. Я, кстати, проверенного человечка подсказать могу. Он мою лампу в прошлом месяце покупал.

— Интересно, что киллер-то пожелал? — искренне удивляется мой спутник.

— Виллу в Испании и автомобиль какого-то испанского диктатора, фамилию запамятовал. Устал, говорит, на это работать, и я, ребятушки, его прекрасно понимаю.

— Мы еще погуляем, — небрежно бросаю я дежурную для таких мест фразу, — и подумаем.

— Вот за что его брать? За бороду? — спрашивает у меня Андрюха, пока мы обходим блошиный рынок. — Ничего же мужик не нарушает. Прямо классическое «когда убьют, тогда и приходите». Когда кто-то загадает что-то с нарушением, тогда и джинна можно прищучить.

— Тоже не представляю, — вздыхаю я. — Он даже лампу не всем подряд навязывает, а предлагает тем, у кого есть предпосылки.

— Только не говори, что у тебя действительно ипотека!

— Ты сказал, — фыркаю я и продолжаю: — Регистрация у него наверняка есть, а то, может, и прописка. За место явно заплачено — он не с картонки торгует. Желания уже народом оплачиваются, а то, что джинн их исполняет, так это его предназначение.

— Рабовладение?

— Да, джинн — раб лампы, но в случае с джиннами — это норма. В условиях современного мира можно списать на ролевые игры. Все добровольно, разумно и безопасно. Рабство джинну неплохо оплачивается, а в конце его еще и освобождают.

— Может, количество чудес на долю населения лимитировано?

— Нет.

— Тогда купим эту лампу, отнесешь своему начальству, и пусть сами разбираются.

— Нечестно по отношению к джинну. Если уж предъявлять ему что-то, то по факту.

Мы нехотя возвращаемся к торговцу лампами.

— Решили брать? — выжидающе интересуется тот.

— Для начала объясни мне, темному, как это работает, — просит его Андрюха.

— Как раб лампы, я исполняю желания хозяина лампы по воле Создателя… — пожимает плечами мужичок.

«…лампы», — бормочу я, а мой напарник тем временем продолжает:

— Ты эту лампу, выходит, часто продаешь… Как у тебя на все хватает сил?

— Когда у меня не хватает сил, я открываю дверь в Бухару…

— Какую дверь? — настораживаюсь я.

— В Бухару, — повторяет джинн и озадаченно смотрит на меня. — Хорошая такая дверь, складная. Мне ее один парнишка отдал в обмен на антикварную лампу.

— Это же надо… — задумчиво произношу я. — Регулярное использование переносного портала без регистрации и СМС, а питерские открывающие даже не чешутся… Дверь у тебя дома, в смысле, в лампе?

— Дома, — продавец нервно трясет головой, — в лампе.

— Мужик, ты попал, — не без удовлетворения констатирую я.

— Ребятушки, у меня все документы в порядке! — Он расстегивает телогрейку и вытаскивает из-за пазухи пухлую папку.

— На дверь-то документов нет, — сообщает Андрюха и смотрит на меня: мол, верно ли он говорит?

— Как и на ее установку в лампе, а лампу ты, между прочим, продаешь гражданам, о которых поначалу особо ничего не знаешь, — кивая напарнику, добавляю я.

— Нет, — признается джинн и беспокойно спрашивает: — Что теперь делать?

— Значит, так, — я вручаю джинну визитку с адресом, — в ближайшие дни приходи вот сюда вместе с лампой, и там займутся твоим вопросом. Хорошей торговли!

— Слав, ты чего?! — возмущается Андрюха, когда мы покидаем рынок. — Он же сейчас просто свернется, нырнет в свою лампу, и поминай как звали. У него там дверь в солнечную Бухару, а ты…

— Он — честный семейный джинн, хоть и предприимчивый, — поясняю я. — Не свалит он в солнечную Бухару. Ему в Петербурге оставаться выгоднее. Там он только сил набирается, а тут живет и работает. Ты же видел: у него на каждый чих бумажка есть. Он пойдет к моему руководству, они все утрясут и будут счастливы. Двери джинн, скорее всего, лишится, хотя не факт, а местных открывающих ждет проверка.

— А у тебя часто проверки случались, когда ты был открывающим? — живо интересуется напарник.

— Нет, никогда. Как у проводника и переводчика — всякое бывало, но это, что называется, совсем другая история.

— Готов послушать. Ты подо что предпочитаешь рассказывать в это время суток?

— Горячий чай с восточными сладостями подойдет.

— Тогда за мной. — Андрюха призывно машет мне рукой. — На человеческом уровне тут неподалеку была чайхана. Не сетевая, а для местных. Соотечественники предприимчивого джинна ее держат. Надеюсь, здесь она тоже работает.

— Тоже на это надеюсь, — говорю я и устремляюсь за ним.

От автора

Блошиный рынок на Удельной — часть вещевого рынка, находящегося рядом с железнодорожной станцией Удельная и одноименной станцией метро. Он входит в десятку самых известных мировых блошиных рынков.

Говорят, здесь можно найти все что угодно (почему бы и не волшебную лампу?). Посетитель «Уделки» может почувствовать себя Аладдином в пещере с сокровищами (а на каждого Аладдина обязательно найдется свой джинн). Многие продавцы работают на рынке годами, неизменно предлагая любопытные раритетные вещицы, и у каждой из них своя увлекательная история.

Андрюха, у нас… Бал вампиров

Мы встречаемся с наблюдающим ближе к полуночи у парадного входа во дворец Юсуповых на Мойке. Сегодня Славка одет в длинное темно-синее пальто, похожее на шинель.

— Тебе идет, — одобряю я и спрашиваю: — Что у нас за мероприятие?

— Бал вампиров.

— Почему заранее не предупредил?

— Ты бы не пошел, — хмыкает он, открывая передо мной двери дворца.

— Вот еще. Я, может, этого бала давно жду. — Я запоздало перехватываю дверь и придерживаю ее. — Хотя бы посмотреть, выполнил ты обещание подстричься или где.

В гардеробе наблюдающий снимает пальто и оказывается в темно-синей же форме. Китель с высоким воротником-стойкой застегнут на два ряда серебряных пуговиц, а по стрелкам на брюках можно калибровать уровни. Славка выглядит теперь не как подросток, но как утонченный юноша аристократической фамилии либо эдакая кавалерист-девица, прикидывающаяся юношей. Хочу посмотреть и на себя, но зеркал нигде нет.

— Это бал вампиров. Зеркала сняты и убраны, — поясняет Славка, и мы идем к лестнице. — Не переживай, ты почти по классике: темный низ, светлый верх…

Я только кисло усмехаюсь в ответ: ну да, черные джинсы и белый свитер. После чего моими мыслями вновь завладевает наблюдающий. Чтобы иметь такую выправку и с такой непринужденностью носить форму, думаю я, нужно или готовиться к этому с детства (семья потомственных военных, папа-генерал, кадетский корпус), или быть значительно старше и опытней, чем Славка хочет казаться. Я, конечно, не питаю иллюзий, что наблюдающий совсем уж малолетка, — малолетку бы не взяли блюсти баланс сил на всех уровнях Санкт-Петербурга, — но его истинный возраст может оказаться гораздо значительней, чем я могу вообразить.

— Ходим, наблюдаем, в беседы первыми не вступаем. — Славка ловит мой взгляд и внимательно смотрит на меня. — На любые обращения отвечаем в формате обезличенной светской болтовни или по уставу. Последнего от тебя не требуется, это мое дело. Очень тебя прошу, никакой самодеятельности. Тут все подчинено рамкам закона. Ты его не знаешь, но сам помнишь, что незнание закона…

— …не освобождает от ответственности, — уныло заканчиваю я и стараюсь не сутулиться.

Признаюсь, этот бал разрушил (да что там разрушил — растоптал!) все мои представления о бале вампиров. Хоть коллаж делай на тему «ожидание/реальность». Ожидание: бледные ликом создания с торчащими клыками одеты по моде восемнадцатого века, танцуют массовые исторические танцы, пьют кровь, зловеще хохочут. Реальность: обычные с виду мужчины во фраках и женщины в вечерних платьях прогуливаются по залам, пьют шампанское, вразнобой танцуют что-то весьма условное, смеются, как офисный планктон на корпоративе. Ладно-ладно, как звезды шоу-бизнеса на благотворительном балу какого-нибудь телеканала. Среди них, откровенно выбиваясь из общего дресс-кода, болтаемся мы со Славкой.

— Что-то скучно, — шепчу я наблюдающему, когда мы по десятому кругу проходим по залам.

— Мы сюда не развлекаться пришли, — шипит он в ответ, — а работать.

— Это ты пришел работать, а я…

— А ты — посмотреть…

— Все, насмотрелся!

— Можно подумать, я тебя держу, — оскаливается наблюдающий. — Насмотрелся — просыпайся. Не хочешь просыпаться — иди полюбуйся интерьерами. Люди за это большие деньги платят. Пользоваться надо.

— Пойду воспользуюсь, — ехидно отвечаю я.

Славка отправляется по проторенному маршруту, а я разворачиваюсь и двигаюсь в обратную сторону. В библиотеке натыкаюсь на девицу лет двадцати, одетую в стиле готической лолиты. Девица сидит на полу и хлюпает носом. Мимо плачущей женщины я пройти не могу, поэтому останавливаюсь рядом, а поскольку наблюдающий велел ни с кем первым не заговаривать, выжидающе молчу.

— Меня хотят принести в жертву, — скорбно сообщает девица, поднимая на меня глаза.

— Вы же можете уйти, — искренне удивляюсь я. — Вы вроде не связаны и не скованы.

— Я не могу, — всхлипывает она. — Меня должны выпустить, а сама я не могу. Уже пыталась. Даже в окно хотела выпрыгнуть. Не получается.

— Интересно, куда смотрит наблюдающий? Тут человека в жертву приносить собираются, а он там гуляет, — возмущаюсь я в пространство и предлагаю девице: — Хотите, я вас выпущу?

— А вы можете? — деловито уточняет та. — Вы вроде не вампир.

— Мы с коллегой следим здесь за порядком. Если вас хотят принести в жертву — это непорядок. Значит, я имею право вас отпустить, — решительно уверяю я и протягиваю ей руку, помогая подняться.

Дверь я открываю довольно легко. Перед тем как девица радостно выскакивает наружу и убегает в ночь, я снимаю свитер и, оставшись в футболке, отдаю его бывшей жертве. От вампиров я ее спас, спасу и от воспаления легких.

Когда закрываю дверь и собираюсь найти Славку, чтобы поведать о выявленном нарушении, путь мне преграждает вампир (он выглядит как мужчина средних лет с благородной сединой на висках) и заявляет:

— Ты отпустил жертву, значит, сам станешь жертвой.

— Я с наблюдающим, — торопливо предупреждаю я.

— Наблюдающий знает, что по закону на балу обязательно должна быть жертва, — уверенно заявляет вампир. — Это ритуал, который нельзя отменить. Ты отпустил девчонку, ты ее и заменишь.

— Могу ее заменить я? — раздается спокойный голос Славки.

— Нет, — резко обрубает седой. — Твоя роль определена заранее и не может быть изменена даже по просьбе свыше. На балу всегда должен присутствовать наблюдающий. Другого наблюдающего в Петербурге нет.

— Он не может быть жертвой, — отстраненно замечает наблюдающий. — Он не человек. Он персонаж, часть культурного кода и, можно сказать, аватар.

— Не имеет значения, какую функцию он выполняет и кто смотрит его глазами. Главное, он проявлен в человеческом теле и в нем есть кровь. Так что в качестве заместительной жертвы он подходит, и ты не можешь это оспорить.

Я гляжу на Славку и всячески транслирую ему мысль, что переживать не стоит. Я сейчас все исправлю. Наблюдающий велел мне просыпаться, вот я и проснусь!

— Учти, исчезнуть, развоплотиться или телепортироваться не выйдет, — усмехается вампир, точно читая мои мысли. — Жертва сама никаким образом не может покинуть дворец. Это закон.

— По этому же закону любой из присутствующих на балу может сыграть на кровь жертвы, — без эмоций сообщает Славка. — Я заявляю свое право сыграть на его кровь.

— Ты играешь в покер?

— Я играю в покер.

Играют они так долго, что я успеваю пройти все стадии принятия. Когда от «я не могу стать жертвой вампиров» дохожу до «весьма интересный опыт, такого у меня еще не было», Славка молча кладет карты на стол. Все внутри меня обрывается.

— Жертва твоя. Ты волен делать с ней что угодно, — нехотя соглашается вампир, раскрывая свои карты. Только после этого до меня начинает доходить, что наблюдающий выиграл. — Хочешь — отпусти, хочешь — выпей. Я бы выпил.

Я бы тоже после такого выпил. Не крови напарника, конечно. Впрочем, кто знает, что там течет по венам у наблюдающих — может, чистый спирт. Хочу озвучить эту мысль, чтобы разрядить обстановку, но Славка резко встает из-за стола, хватает меня под локоть и тащит в гардероб.

— Ты больше не имеешь права тут находиться, — жестко сообщает мне наблюдающий и впихивает мне в руки мою куртку. — Ты свободен и должен немедленно уйти.

— А ты?

— А я на работе. И не могу покидать бал до его конца. Немедленно уходи и просыпайся.

Он распахивает передо мной дверь и смотрит мимо меня в темноту за ней. Глаза его пусты. На улице вместе с морозом меня охватывает ужас от осознания того, что я натворил. Рваться обратно глупо, уходить на другой слой города — неловко и откровенно нечестно по отношению к оставшемуся на балу вампиров наблюдающему. Я принимаю решение ждать Славку на набережной Мойки.

Наблюдающий выходит из дворца с рассветом. Вид у него опустошенный, но спину он по-прежнему держит ровно.

— Замерз? — устало спрашивает Славка, подходя ко мне.

Я с трудом киваю, понимая, что не могу произнести ни слова от сковавшего меня холода.

— Сказано тебе было: уходи и просыпайся, — по традиции ворчит Славка, спешно снимает перчатки и берет меня за руку. — Нет, надо торчать у реки и морозить выступающие части тела.

Магическое тепло, идущее от его ладоней, накрывает меня волной, укутывает и согревает.

— Про магию огня тоже забыл, да? — продолжает отчитывать меня наблюдающий, припоминая мне тем самым историю, когда уже я поставил на него и выиграл умение пользоваться магией огня — забавное, но совершенно бесполезное, если на твоем слое города не предусмотрено подобного волшебства. — Мог бы создавать огненные фигуры. Не сильно большое подспорье, но хоть руки бы не заледенели, да и на душе от них теплее.

— Я хотел убедиться, что все в порядке, — оправдываюсь я, когда губы вновь слушаются меня.

— Все в порядке, — хмуро отвечает наблюдающий.

Я собираюсь сказать, как боялся, что совершил непоправимое и больше мне не быть его помощником, но окончательно согреваюсь и понимаю: это пустое. С благодарностью сжимаю ладонь наблюдающего в ответ. Вот теперь, пожалуй, можно и просыпаться, хотя совсем не хочется.

От автора

Дворец Юсуповых на Мойке (Юсуповский дворец) располагается по адресу набережная реки Мойки, дом 94. Приобретенный в 1830 году Борисом Юсуповым, он стал одним из многочисленных дворцов, принадлежавших роду князей Юсуповых. Это место известно не только роскошными интерьерами и богатой коллекцией ценных предметов, но и тем, что именно здесь был убит Григорий Распутин.

В настоящее время дворец открыт для посещения как многофункциональный историко-культурный центр. Там развернута музейная экспозиция, а также проходят концерты классической музыки, спектакли и творческие вечера.

Андрюха, у нас… Сокровища Матильды

— «Я там и тут, куда пошлют, а посылают часто», — цитирую я в ответ на вопрос Андрюхи, почему мы оказались в данном месте.

В этот раз драгоценное начальство послало меня в особняк Матильды Кшесинской на Петроградской стороне. Уже несколько ночей подряд кто-то искал в особняке сокровища, которые балерина после революции не вывезла в Париж. Эти сокровища неустанно ищут многие, включая серьезных исследователей, но мое руководство заявило, что у нынешнего случая дурной запах. Как по мне, пахло в особняке дорогими и знакомыми духами. Вот только откуда я их знаю?

— Запах знакомый, — подтверждает мои мысли Андрюха, когда мы идем по пустынному и притихшему в это время суток особняку. — Причем он где-то здесь же, на Петроградке, нам встречался.

— Чего у нас было на Петроградке?.. — вслух рассуждаю я, не переставая осматриваться по сторонам. — Тролли в метро развлекались… Зайцы хотели перед Новым годом от всех Петропавловку закрыть… Кицунэ еще была, которая мужчин обольщала и обворовывала…

Мы с напарником переглядываемся.

— Точно! Лиса-оборотень, на которую ты адских гончих натравил! — обрадованно восклицает он. — От нее так пахло!

— Не может быть… — растерянно бормочу я.

— Все очень может быть! — раздается насмешливый женский голос.

Черноволосая кицунэ стоит в дверях на выходе из зала и кокетливо поигрывает широкой юбкой, под которой спрятаны девять хвостов.

— Рада видеть вас в добром здравии, — усмехается она. — Предлагаю мирные переговоры.

— Еще чего! — напрягаюсь я. — Как ты вообще смогла вернуться?

— Глупый маленький наблюдающий, — нараспев произносит наша знакомая, — чтобы изгнать навсегда, нужно не просто выдворить меня за границу города, но и произнести на ней нужные слова. Спросишь, почему я это рассказываю? Да потому, что ты все равно не знаешь этих слов, а даже если узнаешь, они не будут иметь силы. Такое подвластно только мастерам слова. Кроме того, в нашу прошлую встречу тебе неоднократно предлагалось пойти в зоопарк. Если бы ты послушался и дошел, то бы знал, что в Ленинградском зоопарке давно живут мои сестры. Они и открыли мне дорогу обратно. Но речь не об этом. — Кицунэ делает всего один шаг, но внезапно оказывается рядом с нами, а точнее, рядом с Андрюхой. — Я предлагаю договориться. Мне нужна одна безделица из сокровищ Матильды. Если вы для меня ее найдете, я обещаю больше не появляться на вашем пути.

— Полегче, дамочка. — Мой напарник отстраняется, памятуя, как поддался ее гипнозу. — Второй раз номер не пройдет.

— Я даже не пытаюсь тебя обольстить, — фыркает кицунэ, — и уж тем более загипнотизировать. Это просто в моей природе.

— Не будем мы с тобой договариваться, — отвечаю я на ее предложение. — Более того, мы имеем право тебя задержать и препроводить куда следует.

— Оттуда меня все равно выпустят, сделав мне внушение, — смеется она, — а то и наоборот: похвалят и разрешат и дальше украшать собой ваш город. Напоминаю, я — кицунэ и у меня, как видишь, девять хвостов.

Это означает, что живет она довольно долго, у нее большой опыт, а ее чары сильны. Эта особа может обаять инквизиторов или перехитрить спецназовцев, а при желании и должной сноровке — и вышестоящих товарищей вокруг пальца обвести.

— Слав, — внезапно обращается ко мне Андрюха, — может, хотя бы узнаем, чего гражданочке надо?

Я не понимаю, притворяется он или на него вновь оказывает влияние опасная природа кицунэ. Сама же роковая брюнетка радостно выпаливает:

— Твой друг дело говорит! Ты бы хоть меня выслушал, наблюдающий!

— Рассказывай, — нехотя соглашаюсь я. — Только быстро и по существу.

— Мне нужен золотой гребень, — четко сообщает кицунэ. — Он дарит молодость и долголетие, а также привлекает внимание царственных особ. Если ты спросишь, зачем это мне, я отвечу. Во-первых, кицунэ не бессмертны и тоже стареют, просто намного медленнее. Во-вторых, принцев мало и на всех их не хватает, а я подумываю устроить себе долгую счастливую жизнь с наследником какого-нибудь престола. Скажешь, я меркантильная, но это в моей природе. Я хочу для себя всего самого лучшего, а гребень Матильды поможет мне в этом.

— Все с тобой ясно, — тоскливо отвечаю я.

С одной стороны, эту кицунэ нужно привлекать к ответственности. Проникать ночью в чужой особняк — уже противозаконно. Такое не относится напрямую к моей епархии, но я могу вызвать тех, кто этим занимается. С другой стороны, не скрою, мне становится любопытно: какие они, сокровища Матильды?

— Я бы посмотрел на эти сокровища, — будто опять читая мои мысли, мечтательно говорит Андрюха.

— Найдете мне гребень — и на сокровища посмотрите! — поддерживает его кицунэ.

Я тяжело вздыхаю и иду на условную сделку с собственной совестью. Начнем игру по предложенным правилам, а дальше война план покажет.

— Хорошо, — киваю я, — раз три голоса из трех за поиск сокровищ, значит, будем искать сокровища.

— Как будем искать? — интересуется у меня напарник, когда мы втроем входим в очередной зал особняка.

— На слои делится не только город. На слои можно поделить любое пространство. Например, можно выделить слой, на котором лежат сокровища, и перейти на него. Но учти, это не совсем законно, и за таким бдит специальный отдел, — объясняю я и провожу рукой по воздуху, открывая нужный слой особняка. — Впрочем, договариваться с потенциальным преступником тоже незаконно.

— Я не преступник, — обиженно тянет кицунэ, — а жертва! Современный мир суров к красивым самостоятельным женщинам, поэтому выживаю как могу! Я поищу на втором этаже. Если что-то найдете, зовите. Надеюсь, вы меня не обманете, а то все только и норовят обидеть беззащитную одинокую женщину.

— Слав, я кое-что нашел, — минут через десять сообщает Андрюха и протягивает мне конверт, подписанный: «Искателю сокровищ Матильды лично в руки».

— Сейчас посмотрим. — Я вскрываю конверт, пробегаюсь по строчкам глазами и возмущаюсь: — Что за привычка вместо ценностей записки оставлять! Это что-то сугубо питерское, да?

— Чего там такое?!

— На! Читай!

— «Балерина в Париже, сокровища в Стрельне, картофель в мундире, игла в яйце, поющие в терновнике, орущие в крыжовнике, Земля в иллюминаторе. Искренне ваш, И. О. Сусанин, Отдел по борьбе с незаконным поиском сокровищ», — вслух читает он и добавляет: — Может, и питерское. Я не в курсе. Я же до тебя с такими делами не сталкивался.

Нечто подобное, а именно опись артефактов на предъявителя (причем куда и кому предъявлять документ, сказано не было), мы уже видели в Михайловском замке.

— Кажется, мне пора плотно пообщаться с руководством. — Я отнимаю у Андрюхи бумагу и вкладываю ее обратно в конверт. — Пойди туда, не знаю куда, принеси то, чего там нет.

— Славочка, они, скорее всего, в курсе, что ничего там нет. Им же не материальные ценности нужны. В прошлый раз надо было убрать сундук из замка. В этот — найти того, кто ищет сокровища.

— Нашли?! — Кицунэ мгновенно материализуется рядом с нами.

— Нашли. Нашли информацию о том, что сокровищ Матильды Кшесинской в особняке Матильды Кшесинской нет, а значит, сделка не состоится, — уверенно говорю я и резко бросаю ей под ноги конверт. — Силой моего слова назначаю этот конверт границей города Санкт-Петербурга со всеми имеющимися в нем слоями реальности. Я перед ней, ты за ней. Ты остаешься за этой границей до конца своего текущего воплощения. Слово мое сказано. Слово мое услышано.

— Но как?! — изумляется брюнетка, начиная истончаться и исчезать.

— Я — мастер всякого слова, — улыбаюсь ей я. — Удачи за границей!

Кицунэ пропадает из питерских реалий. Я поднимаю конверт и кладу его в карман куртки.

— Мне ее немного жаль. — Андрюха некоторое время смотрит туда, где стояла кицунэ.

— Это все личное обаяние подозреваемого, — уверяю его я. — Не жалей. Там, где она вольна находиться, она устроится. Глядишь, и принца своего встретит. Вот его, если честно, мне действительно жалко.

— Да ладно тебе. Самые лучшие жены сам знаешь из кого получаются.

— Надеюсь, это ты не на личном опыте говоришь, — хитро прищурившись, отвечаю я.

Утверждают, что по особняку на Петроградской стороне порой бродит призрак Матильды Кшесинской. Сегодня нам с Андрюхой было не суждено с ней встретиться, поскольку мы явно спугнули ее своим безудержным смехом.

От автора

Особняк Кшесинской (ул. Куйбышева, д. 2–4 / Кронверкский пр-т, д. 1) построен в 1904–1906 годах в стиле «северный модерн» для балерины Матильды Кшесинской. Во время Февральской революции Кшесинская в спешке покинула особняк. Поговаривают, что балерина не взяла с собой большую часть сокровищ, которыми на тот момент располагала, и они до сих пор остаются в тайниках особняка. Считается, что среди сокровищ есть настоящие предметы силы, ведь поклонников у Кшесинской было много, и они дарили ей редкие вещицы, в том числе и с весьма необычными свойствами.

Кроме того, согласно городским легендам, в особняке и его окрестностях время от времени замечают призрак Матильды Кшесинской. Даже после смерти балерина приходит проведать свой дом, который она так любила и где ей не суждено было встретить старость.

В настоящее время в особняке находится Государственный музей политической истории России. По нему также водят экскурсии, на которые может попасть любой желающий.

Андрюха, у нас… Библиотека запретных заклинаний

— Ты чего такой кислый? — спрашивает Славка и придвигает ко мне чашку кофе. — Андрей, я тебя спрашиваю!

— Не выспался, — невпопад отвечаю я.

Когда наблюдающий задает мне вопрос, я изучаю наряженную елку, прикрепленную к потолку макушкой вниз. Мы сидим в кафе на втором этаже Анненкирхе — лютеранской церкви, которая некогда была кинотеатром и рок-клубом, а теперь снова стала церковью, правда, весьма своеобразной: один декор чего стоит. Я уже не говорю о наличии в церкви кафе. Причем существует оно не только на тонких слоях Санкт-Петербурга, но и на том уровне, который называют человеческой реальностью.

— Очень смешно, — хмыкает Славка. — Ты вроде как видишь большую часть наших приключений во сне. Как ты мог не выспаться, если спишь прямо сейчас?

— Легенда не выдержала проверки, — усмехаюсь я и поворачиваюсь к нему. — Что у нас сегодня на повестке дня?

— Мне нужно, чтобы ты сходил со мной в одно… кхм… специфическое место.

— Лежка эльфийских снайперов? Явочная квартира толстых троллей? Ставка диванных войск? — перечисляю я, пытаясь поднять настроение и себе, и наблюдающему. — Понял: гнездо бабок у подъезда! Всем известно, бабки у подъезда — страшная сила! Одним своим словом они способны превратить человека в наркомана…

— У парадной, — смешливо поправляет Славка. — Мы же в Питере. Значит, бабки у парадной.

— Нет, Славочка, — возражаю я с абсолютно серьезным лицом, — бабки, они именно у подъезда. Это неотъемлемая часть российского культурного кода. Это я тебе как другая его неотъемлемая часть заявляю!

— Уговорил, — соглашается он и сообщает: — Мне нужно в библиотеку.

Я фыркаю и давлюсь кофе. Наблюдающий ждет, пока я откашляюсь, после чего невинно поясняет:

— В Библиотеку запретных заклинаний.

— Понимаю, тебе, как мастеру всякого слова, нужно запретное заклинание, но я-то тут при чем?

— Мне нужна Книга обратного действия, а Библиотека запретных заклинаний — это такое место, куда в одиночку лучше не ходить.

— Тогда допиваем кофе и идем, — нарочито бодро говорю я, хотя идти мне никуда не хочется. — Куда, кстати?

— Вниз по лестнице, — прозаически изрекает Славка. — Один из входов в Библиотеку расположен здесь, на первом этаже. Так что да, сейчас допьем и пойдем.

Библиотека запретных заклинаний поражает размерами. Вперед и вверх тянутся монументальные деревянные стеллажи с книгами, и им нет конца. Проходы между ними выглядят как улочки города-крепости. Под высоченными арочными сводами царит полумрак, в котором, кажется, тонут все звуки. В какой-то момент я ощущаю, как под солнечным сплетением начинает закручиваться тугой узел, сотканный из этой бесконечной череды стеллажей.

— Почему тут никого нет? — тихо спрашиваю я, когда от узла отделяется комок и подкатывает к горлу.

— Есть, — обычным голосом отвечает Славка, — просто мы их не видим. У Библиотеки, как и у города, много слоев, но если в городе мы много с кем пересекаемся в рамках одного слоя, то тут каждый читатель находится на своем уровне.

На моем горле сжимаются незримые пальцы, а в желудке ворочается кофе. Я судорожно оглядываюсь, но никого не вижу. Как это так, не может вместить мой мозг, мы со Славкой тут одни, но при этом не одни. Вокруг нас сотни, а может, сотни тысяч — судя по размерам библиотеки — существ, но при этом нет никого.

— Слав, — торопливо шепчу я, — нам еще далеко?

— Почти пришли, — уверенно отвечает он.

Наконец у одного из стеллажей Славка останавливается и внимательно смотрит на полки.

— Бери уже, и идем обратно, — нетерпеливо говорю я.

— Подожди. Нельзя так просто взять… и взять Книгу обратного действия. Сначала нужно отдать обратно то, что однажды было тебе дано.

С этими словами наблюдающий достает из кармана увесистый металлический амулет на цепочке и протягивает его на раскрытых ладонях в сторону полки, на которой стоит книга. Я в этот момент пытаюсь угадать, какой же из фолиантов — Книга обратного действия. Славка некоторое время стоит с протянутыми руками, но ничего не происходит.

— А что это должно быть — то, что нужно отдать? — спрашиваю я, когда он убирает в карман амулет из металла, достает другой, деревянный, и вновь вытягивает руки в сторону полки.

— Что-то, что дает возможность творить магию, то, что когда-то было тебе кем-то или чем-то дано. Не продано, не обменяно, а именно дано — как награда, в подарок или в процессе обучения.

— Это обязательно должны быть материальные предметы? — уточняю я, понимая, что второй артефакт тоже остается невостребованным.

— Нет. — Наблюдающий убирает деревянный амулет и тяжело вздыхает. — Это могут быть какие-то знания, умения и навыки…

— Позволяющие творить магию?

— Да. — Он грустно смотрит на меня. — Не представляю, что бы отдать…

— Зато я представляю, — уверенно отвечаю я. — Магию огня. Мне она все равно без надобности. На человеческом слое и в кино она не работает, ты сам говорил. Здесь я с тобой даже не курю, да и костры разводить нам еще ни разу не приходилось, в городе-то.

Магию огня — возможность по щелчку пальцев разжигать огонь — я получил от голодных духов, выиграв пари. Воспользовался ею только раз — в тот же день, чтобы помириться со Славкой.

— Не надо! — дергается наблюдающий. — Я сейчас что-нибудь придумаю!

— Ты всеми своими умениями пользуешься? — сурово вопрошаю я.

— Да.

— Вот и продолжай дальше, а мне этот дар не нужен. Я не маг и не должен им быть. Мне по канону магия не положена. Поэтому мы отдадим магию огня этой твоей книге или кому там надо ее отдать.

Не дожидаясь реакции наблюдающего, я щелкаю пальцами и складываю ладони лодочкой. На них расцветает огненный цветок, похожий на лотос. В пространстве слышится едва уловимый звон, цветок качается, как от дуновения ветра, вытягивается в тонкую струйку, и та утекает в сторону полки. Раздается скрип, и в нашу сторону выдвигается увесистая книга в потертом кожаном переплете коричневого цвета. Я подхожу к стеллажу, снимаю фолиант с полки и вручаю его Славке.

— Спасибо, — сдержанно говорит тот, садится на пол прямо под стеллажом и начинает листать книгу.

Наблюдающий читает, а я украдкой смотрю на него. До меня вдруг с кристальной четкостью доходит, почему у Славки — настоящего сильного мага — вид как у подростка с кризисом идентичности. Чтобы блюсти баланс сил и не вставать ни на чью сторону, но лишь на сторону закона и порядка, наблюдающий должен быть максимально нейтральным, потому Славка и стирает все, включая личную историю.

— Слав, что там написано? — спрашиваю я, когда на меня накатывают безрадостные мысли касательно меня самого: кто я на самом деле, почему я, зачем вообще я.

— Заклинания обратного действия, — деловито поясняет наблюдающий, не отрывая взгляда от текста. — Их придумали на случай, если необходимо отменить другие заклинания, не дать сбыться снам или пророчествам, повернуть вспять некоторые события.

— Ты же не хочешь отменить меня? — неуклюже шучу я.

— Нет, — серьезно отвечает он, перелистывая страницу, — ты же не заклинание и не сон сам по себе, хоть это тебе и снится.

— Почему ты читаешь эту книгу тут? — спрашиваю я через некоторое время. — В той же Анненкирхе намного светлее и удобнее.

— Потому что из Библиотеки запретных заклинаний книги выносить нельзя. — Наблюдающий захлопывает фолиант и протягивает его мне. — Поставь, пожалуйста, на место. Благодарю.

— Зачем ты все же меня позвал? — интересуюсь я, когда мы выходим в освещенное разноцветными огоньками пространство церкви и вновь поднимаемся в кафе. — Помимо того, что одному там действительно… страшненько.

— Из Библиотеки запретных заклинаний нельзя ничего выносить, — издалека начинает Славка после того, как нам приносят кофе. — Из Библиотеки нельзя никого выводить, если вы пересеклись внутри, а такое порой бывает. В Библиотеке работает правило: сколько существ вошло, столько должно выйти. Но одиночек, владеющих силой, часто ждут подставы. Есть масса хищных книг, которые не прочь втянуть мага в свою историю. Кроме того, я нравлюсь Библиотеке, и она стремится оставить меня дежурным. Мне это, конечно, льстит, но у меня другие планы на данный отрезок жизни. Договориться с ней невозможно — это сущность иного порядка, фактически эгрегор, поэтому можно лишь лавировать в рамках законов. Для этого мне и пришлось позвать тебя, чтобы мы вошли вдвоем и вышли вдвоем. Надеюсь, тебе это не доставило большого дискомфорта.

— Нет, — отвечаю я и всем телом вспоминаю тот страх, что рождался в солнечном сплетении и перехватывал горло, — было весьма познавательно.

— Врешь, поди, — усмехается наблюдающий.

— Вру, — соглашаюсь я, — но мне правда было интересно. Новый опыт, опять же. Скажи, ты это хотел отменить? Ну, любовь библиотеки?

— Нет, — он зачем-то вручает мне сахарницу, — любовь, если это действительно любовь, нельзя отменять. Извини, я не могу тебе сказать, что мне нужно отменить, но лично меня, тебя и нашего города это не касается. Это правда.

Я невольно улыбаюсь, когда наблюдающий говорит «нашего города», и добавляю-таки в кофе сахар.

— А в этой книге есть заклинания, чтобы отменить свое прошлое? — робко спрашиваю я, сделав пару глотков. — Как будто бы его вообще не было?

— Андрей, — говорит Славка так, что мы оба понимаем: это имя используется как позывной, как код и ключ, — иногда отменить свое прошлое означает отменить самого себя. Ты правда этого хочешь?

Я отрицательно мотаю головой, а наблюдающий продолжает:

— И потом, смотря чье конкретно прошлое ты желаешь отменить. Прошлое персонажа ты отменять не имеешь права, поскольку он прописан не тобой и стал частью пресловутого культурного кода, будь он неладен, именно с этим прошлым или даже благодаря такому прошлому. Отменить прошлое того, кто стоит за образом персонажа, находится в образе или взаимодействует со мной и с тонким миром через образ… Ты уверен, что без этого прошлого будешь вот так же сидеть передо мной? Хочешь это все отменить? Обесцветить культурный код? Перекрыть свою дорогу сюда?

— Нет, — отвечаю я и опускаю глаза. — Но ты же…

— Я не отменяю своего прошлого и никогда не отменю, ни в одной ипостаси. Сделать личную историю незримой для внешнего мира не равно стереть события прошлого, сформировавшие тебя. — Голос наблюдающего звучит глубже, старше и отчаянней, а потом вновь становится привычным. — Понимаешь, почему эта библиотека называется Библиотекой запретных заклинаний? Там очень много рабочей информации, которой нет цены, но, если дать ее в руки любому желающему, особенно не магу (хотя некоторым магам тоже не надо), на выходе может получиться… такое. Печеньку хочешь?

— Очень, — киваю я и смотрю на наблюдающего.

Славка улыбается и протягивает мне блюдце с имбирным печеньем.

От автора

Церковь Святой Анны (Анненкирхе) — лютеранская церковь, расположенная по адресу Кирочная улица, дом 8 в. Первые упоминания об этой церкви датируются началом восемнадцатого века, каменное здание было заложено в 1775 году. Как и рассказывал Андрюха, изначально построенная как храм, Анненкирхе побывала и кинотеатром, и рок-клубом, а теперь снова стала церковью.

Будучи действующей лютеранской церковью, Анненкирхе представляет собой еще и модную молодежную локацию. В оригинальных интерьерах здания с трехвековой историей проводятся и богослужения, и концерты, и выставки, и множество иных мероприятий. Своя библиотека в церкви тоже имеется.

Андрюха, у нас… Гений и злодейство

— Не скучаешь?

Я вопрошающе смотрю на Андрюху.

— По Москве не скучаешь? — уточняет он.

— Ты это почему вообще спрашиваешь? — вкрадчиво интересуюсь я.

— По логике, — радостно поясняет напарник. — Смотрю на башню и думаю: в Москве таких целая Москва-Сити, Славка приехал из Москвы, интересно, скучает ли он.

Мы идем по аллее парка имени трехсотлетия Санкт-Петербурга, а впереди маяком сияет башня «Лахта Центра». Она-то и притягивает меня к себе, как исполинский магнит.

— Еще про женскую логику что-то говорят, — усмехаюсь я. — Твоя оперативная куда веселее.

— Зато почти никогда не подводит. Так скучаешь или нет?

— Скорее нет, чем да. Во-первых, некогда мне скучать. Во-вторых, не забывай, я же лимита понаехавшая. Москва меня позвала и очаровала, но наш роман закончился. Мы дали друг другу все, что могли. Пора разъезжаться, чтобы не стать врагами. Но, если что, транспортного сообщения между нами никто не отменял. Порталов тоже.

С этими словами я щелкаю пальцами и открываю портал, через который мы шагаем аккурат к подножию высотки.

— Надеюсь, с Питером у тебя не просто роман, а законные отношения, — с едва уловимой грустью в голосе шутит Андрюха, потом спрашивает: — А что, так можно было?

— Нет, на постоянной основе, вообще-то, нельзя, — с нажимом отвечаю я. — Порталы можно открывать только в исключительных случаях, чтобы сократить путь, когда точно знаешь, куда надо. Нутром чую, что нам в башню, и чем быстрей, тем лучше. Если идти как люди, это займет много времени.

Моя работа заключается в том, чтобы ходить по слоям города (поверьте, их довольно много) и наблюдать за равновесием сил. Если что-то не так, я имею право вмешаться и решить вопрос любыми способами, которые мне подвластны. При этом лучше тоже не нарушать равновесия и не пользоваться нагло служебным положением, но иногда так, как сейчас, поступать действительно можно.

— Не к добру, — предупреждаю я, когда двери открываются перед нами сами собой.

— Разумеется, к самовлюбленному злу, — широко улыбается напарник. — Оно заманит нас в свое логово, долго будет втирать нам, как планирует захватить мир, потом решит от нас избавиться…

— …но мы его, конечно же, победим, и наступит полный хеппи-энд, — заканчиваю я, и мы входим в башню.

На полу тут же вспыхивают стрелки, указывающие направление.

— Прямо как по шаблону! — ликует Андрюха. — Интересно, существует ли методичка для злодеев? Я бы почитал!

Стрелки приводят к лифту, который поднимает нас практически на самую вершину башни. Когда створки лифта расходятся в стороны, мы оказываемся в длинном коридоре со множеством одинаковых дверей.

— Что ж, посмотрим, где притаился этот методичный злодей. — Я потираю ладони и оглядываюсь по сторонам.

— Я не злодей, — ближайшая дверь распахивается, и нам навстречу выходит парень, похожий одновременно на карикатурного безумного ученого и карикатурного же программиста, — я гений. А гений и злодейство, как известно, две вещи несовместные.

— Что-то я не понял, как он нас услышал? — спрашивает у меня Андрюха, подчеркнуто игнорируя парня.

— Я гений, — повторяет тот. — У меня прекрасная сеть наблюдения: камеры, микрофоны, дроны. Я очень рад, что вы пришли. Будете участвовать в испытаниях.

— В испытаниях чего? — недобро прищурившись, интересуюсь я.

— Здесь столько полезного пространства. — Парень поводит рукой из стороны в сторону. — Нельзя, чтобы оно пропало втуне. Поэтому я написал игру. Локация в этой игре одна — башня, но внутри нее много разных слоев. Когда «Лахта Центр» заработает на полную мощность, генератор случайных чисел будет выбирать игрока из находящихся в башне людей и тот будет переноситься на какой-либо уровень. Задача игрока — пройти все прописанные в игре уровни и вернуться на свой изначальный. Я планирую вести трансляцию игры в даркнете и принимать ставки.

— Это нарушение, — предупреждаю я.

— Нет, это гениальное решение! Люди жаждут подобного! Одни хотят уйти от скучной рутины, а другие азартны. Это будет весело и прибыльно! Начнем с вас. Будете тестировщиками моей игры. Идите и попытайтесь вернуться сюда. Учтите, лифт привезет вас на другой слой реальности, а не на тот, с которого вы пришли. Все двери, кроме моей, тоже ведут на разные уровни. — Сказав это, парень разворачивается, уходит обратно и решительно закрывает за собой означенную дверь.

— Мы что, сейчас будем пытаться пройти эту его игру? — Андрюха недоуменно смотрит на меня.

— Вот еще! — фыркаю я и открываю портал прямо поверх только что закрытой гением двери.

Мы оказываемся в комнате, которую мне хочется назвать серверной — в ней размещается нереальное количество техники. Парень, не успевший занять место за столом с тремя мониторами, нервно оглядывается. Его лицо удивленно вытягивается, а я тем временем открываю еще один портал — прямо перед нашим гением — и сообщаю:

— Истинный гений должен проверять все на себе. Андрей, помоги ему, пожалуйста.

Напарник кивает и, шагнув к парню, легонько подталкивает того в портал. Я же устраиваюсь за рабочим столом гения и смотрю на мониторы. Парень стоит в одном из бесчисленных коридоров башни и тревожно озирается. Наконец он делает несколько робких шагов вперед, после этого тут же отскакивает назад, поднимает глаза туда, где находится камера, и жалостливо тянет:

— Там же ловушки…

— А как же азарт? — деловито уточняю я, покачиваясь в кресле.

— Я могу погибнуть! — возмущается парень.

— Игроки тоже могут, — усмехается в ответ Андрюха.

— Они — игроки, а я — создатель игры, — капризно хнычет тот. — Я не должен умереть! Я гений, а не расходный материал!

— Отлично, — соглашаюсь я, — а я, наблюдающий, заявляю, что это — нарушение. Нарушение свободной воли людей, а также прямая угроза их жизни и здоровью.

— Верните меня обратно! — умоляюще скулит гений.

— Еще скажи: «Я так больше не буду», — подначивает его Андрюха.

— Буду, — с вызовом бросает парень и примирительно добавляет: — Но я все переделаю.

— Постой, подумай. — Я откидываюсь в кресле и вывожу на один из мониторов подробную карту игровой локации. — Не хочешь стоять, пойди погуляй. Ты же эти ловушки сам написал, значит, можешь их обойти.

— Верните меня обратно! — Гений топает ногой и скороговоркой выпаливает: — Я так больше не буду!

— Считаем раскаяньем? — широко улыбается мне напарник.

— Считаем поводом вернуть его и передать в руки закона, — согласно киваю я.

Гений резво выскакивает из открытого ему портала, а я открываю следующий, ведущий в камеру предварительного заключения. Парень покорно шагает туда, правда, под таким пристальным взглядом Андрюхи, что кто угодно пошел бы куда угодно, лишь бы на него так не смотрели.

— Эту его игру надо изучить и во всех смыслах разобрать, — говорю я, неспешно сворачивая изображения на мониторах, — но этим пусть специально обученные люди занимаются. Все же работа гения, а я что — я лимита понаехавшая.

— Слав, что за фигня?! — внезапно громко возмущается напарник. — Лимита он. Ты — маг. Ты работаешь на изнанке города. Ты, возможно, старше и интеллигентней меня, а все туда же. Лимита… Понаехавшая… Почему ты это говоришь?!

Я внимательно смотрю на него снизу вверх, некоторое время молчу, потом все же нехотя отвечаю:

— Ты не представляешь, какая это ответственность — работа наблюдающего. Мне надо снизить ее значимость хотя бы для себя. С лимиты понаехавшей, а тем паче с того, кто выглядит несерьезно, как подросток, какой спрос? С такого человека не будут требовать лишнего, ему многое простят и спустят с рук. Если ты сразу заявился большим и сильным или, вон, гением, то обязан оправдывать ожидания, а лимита понаехавшая — нет. Можно накосячить, исправить, и никто не расстроится. Глядишь, еще и похвалят за несвойственную сообразительность. Гения же заклюют за малейший промах и долго будут ему это припоминать. Лимитчику пусть попробуют припомнить! — Перевожу дыхание и продолжаю: — Вообще, у меня к тебе тоже есть вопросы. Я выгляжу как подросток и делаю то, что подросткам свойственно, но ты-то у нас, наоборот, в образе героического героя, а ведешь себя иногда как сопливый пацан. Сегодня вот никуда не влез, даже не пытался, но обычно, стоит только отвернуться, обязательно какая-то школьная самодеятельность начинается. Что это вообще такое? Когда ты уже перестанешь нарываться?

— Когда окончательно поверю, что это все всерьез, — вздыхает Андрюха. — Ты же понимаешь мою логику: если все происходящее со мной — сон, то всегда можно проснуться, если это игра ума, можно переиграть, если кино, в запасе всегда есть пара дублей. Все эти слои города, все эти иные реальности — это такая возможность вспомнить боевую молодость и выгулять внутреннего ребенка.

— Знаешь, тогда лучше и не верь, — я поднимаюсь из кресла и встаю напротив напарника, — а то внутренний ребенок сразу уступит место внешнему взрослому. Станешь серьезным и скучным, правильным и занудным до тошноты. Воспитывать меня начнешь, как подростка-то. Будешь таскаться за мной и ныть: туда нельзя, сюда нельзя, так делай, так не делай. Продолжай-ка ты лучше считать все это сном или играми разума. В конце концов, мне кажется, это тебя и спасает во всех переделках.

— Что наша жизнь? — хмыкает он. — Игра.

— Не то слово, — фыркаю я.

Андрюха берет меня за плечи и, на несколько мгновений прижав к себе, по-отечески похлопывает меня по спине. Я бодаю его головой в грудь, и мы привычно смеемся — над собой и над всем, что с нами происходит. Здорово сбивает пафос и избыточную значимость, я вам скажу.

От автора

«Лахта Центр» — общественно-деловой комплекс, расположенный в историческом районе Лахта на западе Приморского района Санкт-Петербурга (Высотная ул., д. 1). «Лахта Центр» состоит из пяти объектов: башни, многофункционального здания, здания арки главного входа, комплекса зданий и сооружений и стилобата. Башня считается самым высоким небоскребом в Европе и самым северным высотным зданием в мире.

Еще на этапе задумки комплекс приковывал к себе общественное внимание и служил предметом обсуждения. «Лахта Центр» поражает масштабами, и там действительно есть где развернуться: башня насчитывает восемьдесят семь этажей и имеет высоту четыреста шестьдесят два метра, а совокупная площадь Центра составляет пятьсот семьдесят тысяч квадратных метров.

Андрюха, у нас… Крест демиурга

— Слава, — многозначительно говорю я, — меня опять начал волновать вопрос твоей самоидентификации.

— Че-го? — Наблюдающий смотрит на меня с нескрываемым напряжением.

В целях служения городу и соблюдения нейтральности во всем Славка стирает свою личную историю и выглядит как подросток, про которого с виду не разберешь — мальчик он или девочка. Я почти смирился с тем, что вряд ли узнаю, кто наблюдающий на самом деле, и предпочитаю считать его парнем, но не пошутить на эту тему не могу. Как минимум, чтобы скрасить наше пребывание в таком мрачном месте, как старые «Кресты».

— Тебя с двадцать третьим февраля поздравлять или с восьмым марта? — смеюсь я.

— Да хоть с тридцать первым июня! — расслабляется Славка. — Я вообще поздравления люблю. Носки, к слову, в подарок приму с удовольствием. Быстро рвутся при моей работе, знаешь ли.

Работа наблюдающего заключается в том, чтобы ходить по разным слоям Санкт-Петербурга и наблюдать за равновесием сил. Иногда его сопровождаю я. Во-первых, это интересно — на моем слое реальности нет многого из того, что есть на других (либо оно невидимо глазу). Во-вторых, мне хочется помочь Славке, а с ним и родному городу (наблюдающий переехал в Питер по работе, а я во всех смыслах местный). Сегодня Славкино чутье привело нас на территорию легендарного следственного изолятора, не так давно опустевшего.

— А бритву? — ехидно уточняю я, пока мы бродим между заброшенными корпусами и высматриваем, что может быть не так. — А пену для бритья?

— Возьму без базара! Ценные, между прочим, вещи в хозяйстве, что для мальчиков, что для девочек. — Славка расплывается в коварной улыбке, когда я меряю его удивленным взглядом. — Стыдно, стыдно, товарищ капитан, в твоем возрасте не знать, что девочки подобным тоже пользуются. Между прочим, о-го-го какая статья расходов!

— Кстати, ты в каком звании? — оперативно перевожу я тему на менее скользкую.

— У наблюдающих звание только одно — наблюдающий.

— Хотя бы приблизительно, — прошу я.

— Если приблизительно, то я старше тебя по званию, — с извиняющимися нотками в голосе вздыхает мой спутник.

— Все с тобой ясно, товарищ генерал, — отмахиваюсь я и краем глаза слежу за его реакцией. — Адмирал? Маршал?

Славка не меняется в лице. Он не меняется в лице и тогда, когда перед нами, будто из-под земли, вырастает странное создание — то ли человек, то ли тень.

— Я пришел убить тебя, — буднично говорит тень Славке.

— По какому поводу на этот раз? — спокойно спрашивает наблюдающий и делает едва уловимый жест, приказывая мне отойти ему за спину.

— Ты подчиняешь этот город. Ты заключаешь его в темницу своей воли, — сообщает ему тень. — Чтобы он остался на свободе, тебя нужно убить.

— Не я выбираю города. Города выбирают меня.

Я смотрю, как выпрямляется Славкина спина, как он расправляет плечи, становясь заметно выше ростом, и напрягаюсь всем телом.

— Это ложь, — бросает тень. — Выбираешь всегда ты, а городам не остается ничего иного, как играть по твоим правилам. Ты — демиург, и всякое твое слово — уже закон. Ты это знаешь. Ты создаешь законы, а потом говоришь, что так и было. Ты подчиняешься тому, что сам придумываешь. Над тобой нет иной власти, кроме собственной. Чтобы пресечь эту власть, тебя нужно убить.

— Ты спросил у города? — уточняет у тени наблюдающий, а мое сердце тоскливо сжимается: к чему эти реверансы?

— Я спросил у города, но он уже обольщен тобой. Он уже твоя марионетка, демиург.

— Я — наблюдающий, но если ты хочешь поединка, он будет, — отвечает Славка и велит мне: — Андрей, уходи отсюда. Это только моя разборка.

— Слава… — хочу возразить я, но тень перебивает меня:

— Слава, значит. Честь и слава? Месть и слава? Меч и слава?

С этими словами тень достает из-за спины меч. Я бы даже сказал: из спины. Меч — это уже не пустые слова. Меч — это серьезно. Решение приходит само собой. Кем бы Славка ни был, он — мой друг, поэтому я на его стороне.

— Слава, бежим. — Я хватаю его за локоть и дергаю в свою сторону.

Если бы наблюдающий уперся и начал затирать мне про поединок чести, я бы его просто схватил и потащил подальше от тени с мечом. Демиург он или где, но я выше ростом и физически сильнее. Но наблюдающий кивает, и мы резво припускаем по территории «Крестов».

— Слышал легенду про тысячную камеру? — на бегу спрашиваю я, а когда Славка угукает в ответ, развиваю свою мысль: — Если, по легенде, из нее никто не может выбраться, давай этого урода туда запрем. Отбежим на безопасное расстояние, и делай, что ты умеешь: ищи нужный слой, открывай портал…

Считается, что в старых «Крестах» девятьсот девяносто девять обычных камер, а еще одна — тысячная — «гуляет» по территории. Эту камеру нельзя обнаружить привычными способами, но, если уж туда угодил, пути обратно не будет.

— Тогда нам сюда. — Наблюдающий обгоняет меня и сворачивает в проход между подсобным строением и кирпичной оградой.

— Ты недооцениваешь противника, демиург. — Тень вновь оказывается перед нами, спикировав откуда-то сверху. — Это слабость. Чтобы избавить тебя от нее, тебя нужно убить.

— Как скажешь. — Славка заводит руку за спину и тоже извлекает из пространства (или из своего позвоночника?) меч.

— Знаешь, Слава, я сейчас, наверное, опять займусь самодеятельностью, но не будешь ты с этим психом драться. — Я перехватываю у наблюдающего меч и командую: — Ищи и открывай тысячную камеру! Порталы мне неподвластны, а с мечом уж как-нибудь управлюсь.

Клинки сходятся, и меня отбрасывает назад. Я стискиваю зубы и кидаю себя на противника.

— Ты хоть знаешь, за кого бьешься?! — хохочет тень, с легкостью отбивая мои атаки. — Что ты для демиурга, человек?! Пыль, тлен, прах земной! Ему ничего не стоит сотворить десяток таких, как ты, а потом уничтожить! Ты же расходный материал!

— Заткнись! — Я никак не могу найти верный баланс, оттого меч дрожит в руке бесполезным куском железа.

Тень делает выпад, я успеваю уклониться, но лезвие его меча рассекает рукав куртки на моей правой руке. Рефлекторно хватаюсь левой за предплечье, а противник уже нависает надо мной.

— Я окажу тебе милость, — покровительственно говорит он. — Я убью тебя первым, пока демиург окончательно не отравил тебя ядом своего всевластия. Ты умрешь как воин, а не как раб.

Я слышу, что Славка щелкает пальцами, и вижу, как за спиной тени раскрывается портал, в котором виднеется холодное темное нутро тысячной камеры «Крестов». Поднимаю глаза на занесенный надо мной меч, резко отбиваю его клинком Славкиного меча и, вложив в удар всю силу, толкаю тень в портал. Тот захлопывается с электрическим треском.

— Черт! — шумно выдыхаю я и смотрю на прорезанный рукав. — Обидно.

— Ты только на шпагах, что ли, фехтовал, мальчик ты мой крапивинский? — Наблюдающий отнимает у меня клинок, и тот растворяется в его руках. — Меч не шпага, у него баланс другой. Хочешь, покажу потом пару движений?

— Не надо. — Я осматриваю руку: мне повезло, пострадала только куртка. — Слав, ты… ты правда демиург?

— Это звание из прошлой жизни. Одним из моих воплощений было существо, создававшее слои реальности, которые условно можно назвать мирами, — отвечает тот и садится на груду битого кирпича, слегка припорошенного снегом. — Не смотри на меня так. Умение ходить в прошлые жизни — это обязательная часть работы проводника и переводчика.

Я опускаюсь рядом, достаю из кармана куртки сигареты и зажигалку. Закуриваю и протягиваю пачку Славке, но он только отрицательно мотает головой.

— Этот, как ты выразился, урод, — продолжает наблюдающий, — тоже был в том воплощении. Там он решил, что я позволяю себе много лишнего, что нарушаю законы бытия и меня нужно наказать. Идет теперь за мной из жизни в жизнь и ищет повод меня уничтожить. В этот раз, ты слышал, он предъявил мне за город. Вот же… Мне в какой-то момент показалось, что в этом моем воплощении он уже не объявится, ан нет. То ли долго искал, то ли долго выжидал, прежде чем предпринять попытку.

— Будем считать, что эта попытка была последняя и он ее провалил, — усмехаюсь я и спрашиваю: — Почему он сказал, что ты подчиняешь города?

— В этой жизни я умею работать с городами. С некоторыми из них у меня и впрямь завязываются своего рода отношения, но это не про подчинение и даже не про обольщение. Городам нужны такие, как я.

— Демиурги в прошлой жизни? — уточняю я.

— Необязательно. Им нужны те, кто делает мир настоящим. На любом слое реальности.

— Понятно. — Я отбрасываю недокуренную сигарету в каменное крошево. Надеюсь, Питер мне это простит.

— Что тебе понятно? Что ты такой же? — привычно фыркает Славка и, заметив мой непонимающий взгляд, поясняет: — Ты умеешь делать мир настоящим. Не важно, в какой ты роли или ипостаси. Ты делаешь мир, в котором находишься, настоящим. Еще вопросы?

— Много вопросов, — отвечаю я, а с неба медленно начинает сыпаться снежная крупа. — Какие у тебя еще были жизни? Встречались ли мы с тобой в прошлых воплощениях? Что значит делать мир настоящим? Ты тоже так не смотри, я только начал…

— Идем в Кафе-на-Перекрестке, закажем чего-нибудь покрепче кофе, и я отвечу на все твои вопросы, — решительно говорит мой спутник, встает, протягивает мне ладонь и предусмотрительно добавляет: — На все, на которые у меня есть ответы.

— Вот ты мастер слова… — Я беру его за руку и поднимаюсь на ноги.

— …и демиург! Не забывай об этом, — хмыкает Славка, пытаясь выдернуть свою ладонь из моей, но я держу крепко. — Руку мою отдай!

— А сердце? — глупо шучу я, разжимая пальцы.

— Поговори мне тут еще… — ворчит он и широким шагом направляется в сторону выхода с территории «Крестов».

— И поговорю! — кричу я ему вслед. — Я с тобой о стольком еще планирую поговорить, что даже и не надейся от меня отделаться!

Наблюдающий разворачивается и демонстрирует мне неприличный жест, задающий однозначное направление движения. Я с горечью понимаю, что дошутился. Славка видит мое враз изменившееся выражение лица и добродушно подмигивает.

— Завис, товарищ капитан? Идем, а то все вкусное съедят! Мне, между прочим, уже который раз тыквенного пирога не достается. Вот такой фиговый я демиург.

— Иду-иду, — тихо говорю я и думаю: как же хорошо, что у меня есть Питер со всеми его слоями и Славка — кем бы он ни был.

От автора

«Кресты» — бывший следственный изолятор в Санкт-Петербурге по адресу Арсенальная набережная, дом 7. Название объясняется тем, что «Кресты» представляют собой два корпуса, каждый из которых имеет форму креста.

Легенда о тысячной камере, которая обыгрывается в этой серии, гласит, что, когда строительные работы были завершены, на аудиенции у императора архитектор «Крестов» сказал: «Ваше величество, я для вас тюрьму построил». Император ответил: «Не для меня, а для себя!» — и велел замуровать того в одной из камер. Считается, что замуровали зодчего в камере номер 1000, и никто не знает, где она находится, а в «Крестах», согласно легенде, осталось девятьсот девяносто девять камер.

По официальным данным, в «Крестах» было девятьсот шестьдесят камер, а архитектор умер в кругу семьи много лет спустя, успев построить в городе еще ряд зданий, но на слое городских легенд все именно так, как говорят в народе.

Прикоснуться к истории «Крестов» можно на тематических экскурсиях по Санкт-Петербургу.

Андрюха, у нас… Чижик-Пыжик и «Белый орел»

— Вот ты какой, Чижик-Пыжик! — радостно восклицает Андрюха и лезет к тому обниматься.

Чижик, выглядящий как дореволюционный студент в пыжиковой шапке (шапку он, правда, в этот момент с нежностью прижимает к груди), делает испуганное лицо и пытается отшатнуться в сторону. Хотя, может, это его просто качает, поскольку состояние у студента примерно такое же, как у моего драгоценного напарника. Впрочем, начнем с самого начала.

В самом начале моему руководству поступил сигнал, что пропал Чижик-Пыжик. Ладно бы злоумышленники похитили злосчастную скульптуру с постамента на Фонтанке и сдали в пункт приема цветных металлов, как уже не раз бывало. Нет! Свидетели сообщили, что бронзовая птица сама покинула место дислокации, превратившись в парня студенческих лет.

— Надоело чужие желания исполнять! — заявил он тем самым свидетелям. — Пойду исполнять собственные! Например, хочу выпить и погулять!

Поскольку исполнять желания жителей и гостей города — это миссия Чижика-Пыжика и его предназначение, самовольный уход считается однозначным нарушением в расстановке сил на всех слоях Санкт-Петербурга. Устранить нарушение поручили мне. Во-первых, работа у меня такая — наблюдать за силами и, если есть перекосы, восстанавливать баланс. Во-вторых, начальство сказало (ей-богу, не вру и не хвастаюсь, разве что немного), что могло бы выслать за Чижиком оперативников (задержали бы парнишку и водворили на место силой), но я провожу подобные дела без лишнего шума и без большого расхода энергии.

— Идем Чижика-Пыжика искать, — сообщаю я Андрюхе, когда тот является на мой зов.

— Опять пернатого свистнули?

— Если бы свистнули. Сам ушел. Говорят, по кабакам.

— По кабакам — это я всегда за! — ликует напарник, и мы выдвигаемся.

Поскольку студента видели на улице Рубинштейна, нам предстоит пройти по ней от Невского проспекта до Пяти углов. Кто не знает, улица Рубинштейна известна не столько тем, что на ней жили известные личности, сколько своими питейными и увеселительными заведениями, куда и подался Чижик-Пыжик — исполнять свои студенческие мечты.

— Будем заходить в каждый кабак? — живо интересуется Андрюха, в предвкушении потирая ладони.

— Нет, — грубо обрываю я его надежды. — Только туда, где есть следы Чижика.

— Вот так всегда, — с деланой тоской в голосе тянет мой напарник.

Впрочем, внакладе он не остается. В первом же заведении, куда мы заглядываем, нам наливают приветственную и, что характерно, бесплатную рюмку водки. Каждому.

— Чижик-Пыжик, где ты был… — произносит Андрюха и выпивает содержимое своей рюмки, а следом и моей, потому что я при исполнении алкоголь не употребляю принципиально.

Еще пара рюмок за счет моего руководства (спишу на представительские расходы), и нам подсказывают, что искать парня, по описанию похожего на Чижика, следует тремя заведениями дальше.

— Славочка, ты не находишь, что сегодняшнее дело весьма привлекательное? — вопрошает меня Андрюха, когда мы подходим к указанному адресу. Вид у напарника трезвый, но в его глазах появился азартный блеск. — Вот бы все такими были!

— Боже упаси!.. — бормочу я, открывая дверь искомого заведения.

Там нам наливают, как опоздавшим к шумной гулянке. Некоторое время Андрюха празднует с виновником торжества, а мне удается выяснить, что Чижик-Пыжик здесь уже отметился, а также — куда он направил свои стопы дальше.

— Хорошо-то как! — возвещает напарник, когда мы вываливаемся из душного помещения на морозную улицу. — Погода сегодня какая прекрасная!

— Вижу, — ворчу я и строго говорю ему: — Ты аккуратнее с напитками. Мы только начали.

— Я тоже, может, только начал, — усмехается он и, старательно артикулируя слова, добавляет: — Да не беспокойся ты, я все контролирую.

— Вижу, — повторяю я, и мы идем дальше.

В стилизованном под американский байкерский бар заведении с гордым названием «Белый орел» нам не рады.

— Эй, сопляк, не рановато тебе по таким местам ходить? — интересуется у меня хмурый громила за барной стойкой. За его спиной висит ружье, вероятно, призванное указывать на крутой нрав бармена. — Шел бы домой, к папке с мамкой.

— Ты кого сопляком назвал? — встревает Андрюха, наваливаясь на стойку.

— Да уж не тебя, дядя, — хмыкает тот. — Если пацан с тобой, учти, штраф за него заплатишь ты.

— Это не пацан, это наблюдающий!

— Хоть бы и смотрящий. В моем баре не наливают никому младше двадцати одного года. Прямо перед вами наглого студентишку выгнал. Обиделся. Обещал вернуться с подкреплением и начистить мне рыло. Только меня таким не напугать. Сейчас я и вас вытряхну, кем бы вы ни назывались.

— Слава, — напарник поворачивается ко мне, — по-моему, мужик нарывается. Проучим?

Я не успеваю ничего ответить — ни чтобы не нарывался он сам, ни что мы здесь не для того, чтобы кого-то проучить, а для того, чтобы найти Чижика-Пыжика. Андрюха берет бармена за плечи и резко прикладывает лицом о стойку.

— Твою мать!.. — выдыхаю я, а из-за столиков неспешно поднимаются байкеры и размеренно направляются в нашу сторону.

Защитники бармена не доходят до нас всего ничего, как дверь распахивается и с криком «Наших бьют!» в заведение влетает группа парней, во главе которых несется студент в зеленом мундире с желтыми обшлагами и в пыжиковой шапке.

Байкеры немедленно переключаются на новых гостей. Я хватаю Андрюху за ремень и оттаскиваю от стойки, но он вырывается и бросается врукопашную с барменом, жаждущим отомстить за свое поражение. Передо мной разворачивается классическая кабацкая драка, а я скромно стою в углу и в душе не гребу, что мне делать. Кидаться кому-то на помощь или тем паче разводить дерущихся — предприятие гиблое. Оглядываюсь по сторонам. Взгляд цепляется за ружье над стойкой.

— Если в первом акте на сцене висит ружье, — тихо говорю я, захожу за стойку и, привстав на цыпочки, снимаю оружие, — в последнем оно должно выстрелить. Иначе не вешайте его.

Проверяю механизм (он внезапно добротно смазан и ухожен), потом, материализовав патроны нужного калибра, заряжаю ружье и даю предупредительный выстрел поверх голов дерущихся. Тишина наступает мгновенно. Байкеры и студенты, как по команде, расходятся в разные стороны. В центре зала остаются бармен и Андрюха. Последний отчаянно трет левый глаз.

— Ты не помнишь, там точно ружье было или все же пистолет? — спрашиваю я напарника. — Ну, у Чехова.

— Это смотря по какому источнику, — отвечает он и переключается на студента: — Вот ты какой, Чижик-Пыжик!

Чижик, только что подобравший с пола свою шапку, отшатывается, но Андрюха все равно сгребает его в объятья и хлопает по спине. Студент морщится, но стоически терпит.

— Мне уже не один год как двадцать один год, — говорю я помятому насупленному бармену и возвращаю ему ружье. — Надеюсь, разрешение на оружие у тебя есть. А правила свои ты бы на двери снаружи повесил. Во избежание.

— Не учи меня… наблюдающий! — огрызается тот и, махнув свободной рукой, объявляет: — Всем примирительную за счет заведения. Для не достигших полного совершеннолетия по законам Североамериканских Штатов сегодня делаю исключение.

Байкеры возвращаются по своим местам, студенты занимают свободные столики, а я ловлю Чижика-Пыжика за рукав.

— Тебе, друг мой, надлежит вернуться на Фонтанку.

— Я вернусь, — грустно отмахивается он. — Выпью примирительную и вернусь. Нагулялся так, что аж голова кругом.

— Слово сказано, — предупреждаю я.

— Слово услышано, — подтверждает Андрюха, и мы покидаем «Белого орла».

— «В Ленинграде-городе у Пяти углов получил по морде Саня Соколов», — цитирую я, глядя на подбитый глаз моего спутника.

— «…ну и, значит, правильно, что дали», — со смехом отвечает напарник.

Дальше мы, как обычно, хохочем вместе.

От автора

«Чижик-Пыжик» — миниатюрная анималистическая скульптура (высота фигурки — одиннадцать сантиметров, масса — около пяти килограммов), установленная в 1994 году на реке Фонтанке у Михайловского (Инженерного) замка рядом с 1-м Инженерным мостом.

Неподалеку от места расположения фигурки находилось Императорское училище правоведения, студенты которого носили мундиры зеленого цвета с желтыми петлицами и обшлагами. Говорят, за сходство расцветки мундира и за традиционные пыжиковые шапки студентов училища и прозвали «чижиками-пыжиками», и в популярной песенке поется именно про них.

Согласно городской легенде, если загадать желание и бросить монетку на постамент, на котором стоит Чижик (монетка обязательно должна остаться на камне), желание непременно сбудется.

Улица Рубинштейна же, на которую и сбежал гулять наш Чижик, — это улица, проходящая от Невского проспекта до Загородного проспекта. С середины двухтысячных годов там открылось большое количество баров и ресторанов, благодаря чему улица стала известна как одна из главных ресторанных улиц не только в Санкт-Петербурге, но и в Европе.

Андрюха, у нас… Имперский образ жизни

Какая скукота, думаю я, покорно плетясь за Славкой по залам Эрмитажа. Наблюдающего пригласили следить за равновесием сил на открытии выставки картин из параллельных миров. Когда я соглашался составить Славке компанию, я надеялся, что параллельное нашему искусство будет оригинальным. Надежды рассыпались в прах: выставка того же Врубеля дала бы этой сто очков вперед.

— На балу вампиров и то веселее было, — возмущаюсь я, когда мы идем по залу, который только что покинула группа важных гостей во главе с экскурсоводом.

— Мы пришли работать, а не развлекаться, — строго напоминает Славка. — Опять же, если не хочешь, можешь со мной не ходить. Ты волен распоряжаться своим временем как угодно, но я тебе все же советую присмотреться к искусству. Такой случай нечасто выпадает.

— Я мент, а не искусствовед, — хмыкаю я, но начинаю чуть более осознанно смотреть по сторонам.

Одно из полотен чем-то цепляет меня. Я останавливаюсь напротив и вглядываюсь в изображение. Это поясной портрет молодой женщины в форменной одежде, похожей на китель наблюдающего — с высоким воротником-стойкой и двумя рядами серебряных пуговиц. Только костюм Славки темно-синий без знаков отличия, а костюм дамы с портрета — иссиня-черный с серебряными эполетами. Надо же, думаю я, фасон почти такой же, — а еще несколько секунд спустя осознаю, что именно привлекло мое внимание: эта женщина и Славка очень похожи. У них одинаковая форма носа и бровей, сходный разрез глаз и одни четко очерченные скулы.

— Слав, — окликаю я его, — это кто?

Ушедший вперед наблюдающий оборачивается и, бегло окинув картину взглядом, нехотя отвечает:

— Императрица Альтариэль из династии Элькорингов. Там же все написано.

Действительно, рядом с портретом крепится табличка с пояснительной надписью: «Портрет правящей императрицы Альтариэль Элькоринген, дочери Алькора Славного и Тари. Восточная Земля. Холст, масло».

— Ты чего там завис? — интересуется Славка, когда я нагоняю его в соседнем зале.

— Вы с ней так похожи! — с изумлением говорю я, всматриваясь в его черты.

— Мало ли на свете похожих людей, — небрежно отмахивается наблюдающий. — Тем более в разных мирах.

Голос у Славки спокойный, даже равнодушный, но мой полет мысли уже не остановить. Нет, не генерал у Славки папа, с лихорадочным восторгом рассуждаю я. Папа у Славки — император. А понаехавшей лимитой наблюдающий называет себя не потому, что приехал из медвежьего угла нашей необъятной Родины, а потому, что явился из другого мира. Поэтому-то Славка и старше меня по званию — он наследник империи, а если нет, то все равно член императорской фамилии. Как их там — Элькоринги? Эта императрица с портрета однозначно приходится ему родственницей. Может, даже матерью или сестрой.

— О чем думаешь? — спрашивает Славка.

— Да так, об империи, — отвечаю я, едва не ляпнув: «твоей».

— «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря»? — улыбается он.

— Вроде того, — киваю я.

На смену прежним размышлениям тут же приходят другие: если Славка из другого мира, откуда он настолько знаком с местным культурным кодом? Додумать эту мысль до конца мне не дают эрмитажные коты. Усатые-полосатые, призванные охранять Эрмитаж от крыс и мышей, хорошо организованной «свиньей» подбегают к нам, а тот кот, что бежал первым, — у него позолоченные усы и золотое пенсне — обращается к Славке:

— Мы просим помощи, наблюдающий. Атланты взбунтовались! Нужно успокоить их, пока это не стало известно всем и нам не пришлось эвакуировать посетителей.

— Чего требуют? — сурово уточняет наблюдающий.

— Жалуются на невыносимые условия труда, — отвечает кот и опускает взгляд.

— Но есть нюанс, да? — усмехается Славка.

— Да, — скорбным голосом соглашается тот. — У атлантов до сих пор имперское мышление. Скорее всего, они будут говорить только с представителем правящей династии.

— У вас тут что, знатных гостей мало? — Наблюдающий изумленно вскидывает бровь.

— Во-первых, негоже беспокоить таких гостей. Во-вторых, сегодня среди них нет ни одного представителя правящих династий, даже их дальних родственников, — покаянно говорит кот и поправляет пенсне.

Славка задумчиво молчит и слегка прикусывает нижнюю губу, а я, кажется, знаю, как нам решить возникшую проблему.

— Слав, ты же копия той императрицы из Восточной Земли! У тебя на лице все фамильные черты правящей династии Элькорингов! — выпаливаю я. — Иди и разговаривай спокойно! Если атланты возмутятся, предъявим им портрет и подпись! Усатые-полосатые все подтвердят!

Коты дружно кивают, а Славка вновь ничего не отвечает, лишь выразительно смотрит на меня. Мол, псих ты, Андрюха, и предлагаешь авантюру.

— Ты же сам говорил, что, если баланс сил нарушен, наблюдающий может прибегнуть к любому средству, чтобы его восстановить, — горячо убеждаю его я, потрясая руками. — Ты никого не обманываешь. Просто действуешь по инструкции.

— Ладно, — соглашается наблюдающий и велит котам: — Проводите меня к вашим бунтовщикам.

Атланты, созданные, чтобы держать портик Нового Эрмитажа, ведут себя несообразно своей задаче. Часть из них еще поддерживает каменные своды, но одной рукой, а то и одним пальцем. Другие прогуливаются вдоль здания, разминая тела. Гиганты похожи на спортсменов после изнурительной тренировки. Славка останавливается неподалеку, так, чтобы все атланты находились в его поле зрения, и некоторое время внимательно смотрит на них. Мы с котами замираем за его спиной.

— Вы хотели поговорить, — наконец размеренно изрекает наблюдающий, и я поражаюсь тому, как четко и громко звучат его слова. — В чем ваш запрос?

Атланты разворачиваются на его голос.

— Что беспокоит вас? — вновь вопрошает Славка.

— Я слышал, — шепчет мне кот в пенсне, — что по обычаям Восточной Земли император должен трижды повторить свое обращение, прежде чем будет дозволено дать ему ответ.

— Что послужило причиной вашего беспокойства, атланты? — спрашивает Славка в третий раз и многозначительно замолкает.

Повисает звенящая тишина, от которой мне становится жутко. Я делаю шаг вперед и опускаю ладони Славке на плечи, прикрывая ему спину. Если атланты посчитают его негодным собеседником, они способны разметать нас одним движением, но я постараюсь сделать все, чтобы спасти наблюдающего от участи быть раздавленным. Эрмитажные коты вытягиваются по струнке и затаивают дыхание. Однако ничего ужасного не происходит.

— Условия труда, — отвечает один из атлантов, видимо, назначенный представителем по связям с общественностью. — Даже ангелы летают в отпуск — по одному и группами, — а у нас не было отдыха с самого нашего рождения в Петербурге. Реставрация не в счет. Мы хотим равных условий труда и отдыха с прочими созданиями, выполняющими роль столпов и опор в этом городе.

— Я слышу вас, — уверенно говорит Славка. — Я передам вашу просьбу тем, кто отвечает за столпы и опоры этого города. Сейчас же я прошу вас вернуться по своим рабочим местам и нести свою ношу с честью до распоряжения свыше. Оно поступит в ближайшую неделю.

— Слово сказано, — согласно кивает атлант, — слово услышано.

После чего я с изумлением смотрю, как все каменные гиганты — даже те, кто ранее поддерживал своды, — опускаются на одно колено и склоняют головы перед наблюдающим. Славка отвечает им легким кивком, а уже через миг атланты стоят на своих местах, как будто ничего и не происходило.

— Можем возвращаться, — командует наблюдающий и легко похлопывает меня по руке, после чего я убираю ладони с его плеч.

— Даже обращаться к полотну не понадобилось, — довольно мурчит кот в пенсне.

— Слав, — спрашиваю я, когда мы вновь идем по выставочным залам, — что бы ты делал, будь императором?

— Андрей, — хотя Славка значительно ниже меня ростом, мне кажется, что он взирает на меня откуда-то из бескрайних заоблачных высот, — я — наблюдающий, и это мой образ жизни. Император — это тоже образ жизни. Просто другой, со своими условиями труда и отдыха.

— Вопросы императорского отдыха меня интересуют куда больше, чем вопросы императорского труда, — улыбаюсь я.

— Видишь ли, какая штука, — прищуривается Славка, когда мы в очередной раз проходим мимо портрета Альтариэль Элькоринген, — императором нельзя не быть. Точнее, им нельзя быть только на работе. Даже если ты на отдыхе, то все равно император. С наблюдающими та же история. В этом правящий император и назначенный наблюдающий равны. Понимаешь?

— Теперь понимаю, — отвечаю я и кошусь на портрет.

На мгновение мне кажется, что дочь Алькора Славного подмигивает мне.

От автора

В этой серии упоминаются несколько мест и явлений, имеющих важное культурное и символическое значение для Санкт-Петербурга.

Государственный Эрмитаж — музей изобразительного и декоративно-прикладного искусства. Современный Эрмитаж входит в десятку самых посещаемых художественных музеев мира и представляет собой сложный музейный комплекс, состоящий из нескольких зданий. По задумке герои сначала находятся в Зимнем дворце (Дворцовая наб., д. 34), а потом направляются к Новому Эрмитажу (Миллионная ул., д. 35).

Эрмитажные коты — это кошки, официально содержащиеся на территории Зимнего дворца и предотвращающие размножение крыс и мышей в Государственном Эрмитаже. Они считаются легендой эрмитажной жизни и ее неотъемлемой частью.

Десять фигур атлантов, созданные скульптором Александром Требнёвым из серого сердобольского гранита, украшают собой портик Нового Эрмитажа. Без них уже невозможно представить облик Санкт-Петербурга, а по городской легенде, они даруют вдохновение, приносят удачу и исполняют желания.

Андрюха, у нас… Элементы культурного кода

— Что случилось с прежним наблюдающим? — спрашивает Андрюха, помешивая свой кофе.

— Ничего, — отвечаю я, принимая у официантки тарелку с тыквенным пирогом. — Ушел по собственному желанию.

Мы с напарником сидим в Кафе-на-Перекрестке, и, похоже, каждый из нас надеется провести эту встречу за разговорами, а не за решением задач по восстановлению баланса на том или ином уровне Санкт-Петербурга. Я — так точно.

— Странно. Чем больше за тобой смотрю, тем больше проникаюсь, насколько крутая это должность.

— Не должность делает человека, а человек — должность, — говорю я. — Ты сам тому яркий пример.

Напарник нехотя кивает и бросает тоскливый взгляд на мою порцию пирога. Свою-то он уже приговорил.

— Закажи еще, что ты маешься, — советую я и подвигаю тарелку к нему поближе. — Тем более пока есть, а то этот пирог — штука во всех смыслах волшебная: еще не успели приготовить, а он внезапно уже исчез.

— Правда же волшебная, — кивает Андрюха и таки отламывает кусок моего пирога своей вилкой. — Слушай, а на человеческом уровне этого кафе точно-точно нет?

— Есть, — с готовностью отвечаю я. — Только оно не на перекрестке, а непосредственно на Гражданской улице. От перекрестка надо немного пройти в сторону дома Раскольникова, который литературный герой. Соответственно, и название другое. Но тыквенный пирог там имеется. Такой же вкусный, кстати.

— Ого! — восклицает он.

— Ага! — улыбаюсь я. — Меню там то же самое, да и интерьеры в точности такие же. Так что не промахнешься.

— Здорово было бы однажды там встретиться… — мечтательно вздыхает мой напарник.

Я делаю вид, что не слышу его реплики, да и в этот же момент в Кафе-на-Перекрестке влетает пожилая (можно даже сказать, пожившая), но бодрая дама.

— Мне как обычно, — бросает она после приветствия и устремляется в зал. Около нашего столика дама останавливается, покровительственно смотрит на нас и выдает: — Наблюдающий и призрак опера. Это хорошо, что вы здесь. Имеется разговор.

Андрюха кривится, а собеседница ехидно интересуется:

— Нет, а как тебя еще назвать?

— У меня, вообще-то, имя есть, — обиженно отвечает он. — Даже фамилия, имя и отчество.

— У всех имена есть, только поди разберись, какое из них истинное, какое тайное, а какое мерещится.

— Вас-то как величать? — спрашиваю у нее я.

Хотя дама явно была завсегдатаем кафе, мы с ней еще не пересекались.

— Зовите меня Пиковой дамой, — с усмешкой, в которой я читаю неприкрытое «понаехали тут», отвечает она.

— А я думал, старуха-процентщица шумит, — смешливо раздается от входа. В зал заходит молодой человек и представляется нам: — Раскольников Родион Романович.

— Сам ты старуха-процентщица! — возмущается старая графиня.

— Кажется, у нас сейчас персонажи переругаются, — шепчет мне Андрюха.

— Сам ты персонаж! — прикрикивает на него Пиковая дама.

— Даже не отрицаю! — сообщает ей мой напарник и обращается ко мне: — Слав, чего это за чума на оба наших дома? В смысле, целых два литературных героя одновременно на наши головы. Глядишь, один замочит вторую, а она станет являться ему в кошмарах и испортит всю каторгу.

— Интересный получится кроссовер, — замечаю я и отвечаю на его вопрос: — Может, у них по расписанию время обеда.

Пиковая дама и Раскольников замолкают и смотрят на нас с изумлением.

— Я присяду, — наконец говорит дама и садится за наш столик.

Раскольников делает то же самое. «Вот и поговорили», — читается у напарника на лице.

— На что жалуетесь? — хмыкаю я.

— Люди стали забывать нас! — патетически возвещает старая графиня.

— Так напомните о себе, — предлагает ей Андрюха. — Проведите, что называется, апдейт… или апгрейд?

— Слова-то он какие говорит! Апгрейд. На себя посмотри. Хоть бы свитер из девяностых сменил. Девяностые, если что, были тридцать лет назад.

— Я в курсе, — ворчит он, — но и не страдаю, что меня забывают. Я бы, может, как раз был бы рад, чтобы забыли…

— Графиня не совсем верно выразилась, — поясняет Раскольников. — Нас-то помнят. Люди стали забывать, о чем наши истории как персонажей.

— А я тут при чем? — удивляюсь я. — Мое дело — следить за равновесием сил.

— Если люди забудут, о чем наши истории, равновесие сил может покачнуться. Да, они сами прекрасно придумывают нам новые образы и вписывают нас в свои слои и в реальность своего времени. — Дама проводит рукой, показывая на себя: одета и накрашена она современно. — Но лично я стала пугалом, эдакой страшилкой для детей всех возрастов и поколений, а мой дом превратился в место паломничества туристов и эзотериков.

— А про меня всего-то и помнят, что я ходил по Питеру с топором и занимался прикладным психоанализом, — грустно добавляет Раскольников.

— Это вы, значит, превентивно на нас напали, — кисло улыбается им Андрюха. — Подстраховаться решили.

Теперь уже кривятся студент и графиня.

— И что мне с вами делать? — тоскливо спрашиваю у них я.

— Не с нами! С ними! — поправляет дама.

— И что мне с ними делать? — Я перевожу взгляд на Андрюху.

Пиковой даме тем временем приносят бизнес-ланч, а Раскольникову — кофе. Мой напарник меряет меня вопросительным взглядом, на который я лишь развожу руками. Тогда он подмигивает мне и, решительно подтягивая к себе мою тарелку с оставшимся пирогом, обращается к графине и студенту:

— Ваши истории, они на самом деле для каждого свои. Автор хотел сказать одно, в школе учат совершенно другому, каждому читателю видится что-то третье, его собственное, а уж про что вы живете как персонажи — это то, что часто остается за кадром. Как персонаж вам говорю.

— Ты не литературный, — фыркает дама.

Раскольников тяжело вздыхает: мол, ничего не попишешь, характер у нее не сахарный.

— Минуточку! — широко улыбается ей Андрюха. — Сериал родился по мотивам книги. Так что я отчасти и литературный герой тоже. Да, сударыня, вы правы, с другим именем, с несколько иной судьбой, но тем не менее. Или вот, например, мы с наблюдающим…

— Ты четвертую стену сильно не расшатывай, — оперативно прошу его я. — Вдруг она несущая.

— Хорошо, — покладисто соглашается напарник, — не буду. В общем, еще раз как персонаж вам говорю: каждый все равно будет видеть в ваших историях свое, а то, что про вас буквально все помнят что-то одно ключевое, — это значит, что оно стало частью культурного кода. Вы — часть культурного кода.

— Вот про это не думала. — Дама откладывает вилку и смотрит на моего напарника с уважением. — Часть культурного кода, говоришь?

— Именно, — кивает он ей. — «Тварь я дрожащая или право имею». «Тройка, семерка, туз». «Уж полночь близится», вот это все. Это то, что знают и помнят все. Это то, благодаря чему один человек понимает другого: они учились по одним букварям. А смысл ваших историй — это личный опыт каждого отдельного читателя или зрителя. Так что никто на самом деле ничего не лишается. Равновесие сохраняется. Спецоперация отменяется, расходимся.

Мне остается только кивнуть.

— Какой у тебя мудрый товарищ, — заявляет мне графиня, расправившись со вторым блюдом. — Тебе есть чему у него поучиться.

— Я и учусь, — отвечаю я, наблюдая, как этот мудрый товарищ доедает мой пирог.

Первым Кафе-на-Перекрестке покидает Раскольников, вежливо кивая нам. Пиковая дама допивает зеленый чай и тоже прощается.

— Благодарю, — говорит она Андрюхе. — Постараюсь запомнить твое имя-отчество. Ты, главное, скажи, какое именно надо запоминать.

— Можете называть меня призраком опера, я не в обиде, — усмехается тот, а когда старая графиня уходит, интересуется: — Чему это ты у меня учишься? И, главное, как давно?

— С тех самых девяностых, — с конца отвечаю я. — Благодаря тебе как персонажу мне захотелось служить закону и порядку.

— Удивил, Славочка. Честно, удивил, — тянет он и откидывается на спинку кресла. — Может, еще чего расскажешь? Я, знаешь ли, становлюсь ужасно любопытным, когда дело касается таких материй.

— Еще мне случалось копировать твой образ в том плане, как разговаривать с нарушителями закона и прекрасными дамами, где включать обаяние, а где отключать и делать страшные глаза, — добавляю я.

— Выходит, у нас с тобой куда больше общего, чем я предполагал, — задумчиво произносит напарник, вглядываясь куда-то внутрь себя.

— А что ты предполагал? — живо уточняю я. — Мне теперь тоже интересно!

— А мне интересно, остался ли на кухне пирог. — Андрюха выпрямляется и хлопает ладонями по столешнице. — Чую, нам есть чем друг с другом поделиться, а без этого волшебного пирога, согласись, не то.

— Однозначно, — подтверждаю я и машу рукой официантке.

От автора

Родион Раскольников и Пиковая дама давно стали частью петербургского мифа, а вместе с ним и русского культурного кода. В человеческой реальности можно увидеть здания, где жили персонажи или их прототипы.

Дом Пиковой дамы располагается на Малой Морской улице, дом 10. Именно там проживала Наталья Петровна Голицына, ставшая прообразом графини в повести Александра Сергеевича Пушкина «Пиковая дама».

Дом Раскольникова, в котором, по мнению исследователей творчества Достоевского, и жил главный герой романа «Преступление и наказание», находится по адресу Гражданская улица, дом 19 / Столярный переулок, дом 5 (это неподалеку от кафе — прообраза Кафе-на-Перекрестке). В угловой части дома установлен горельеф «Дом Раскольникова».

Андрюха, у нас… Конь привередливый

Мы со Славкой сидим на широком подоконнике в комнате с видом на Исаакиевский собор. Я — вполоборота в углу, а наблюдающий забрался на подоконник с ногами. Славка прислоняется ко мне спиной и вдохновенно рассказывает истории из своей жизни. Его слова подобны волнам, которые укачивают и увлекают за собой. Еще немного, и одна из этих волн накроет меня с головой. Я закрываю глаза и беру наблюдающего за плечи, чтобы удержать его, а может, удержаться самому.

— Проснись уже! Андрей, я к тебе обращаюсь!

Я нервно вздрагиваю, открываю глаза и вижу Славку перед собой. Мы вовсе не в комнате с видом на Исаакиевский собор, а неподалеку от него — на Сенатской площади.

— Слав, ты как-то понежнее, что ли, меня на другие слои вытаскивай… — растерянно бормочу я.

— Что, опять сон не досмотрел? — деловито интересуется он, склонив голову набок. — Хороший хоть сон-то был?

— Да, — с горечью отвечаю я. — Очень хороший. А тут ты…

И тут ты, и там ты, напряженно думаю я. И вообще, что считать реальностью — то или это?!

— Давай, приходи уже в себя, — командует Славка. — Ты мне здесь и сейчас нужен.

— Что у нас опять? — тоскливо спрашиваю я.

— «Медный Петр в увольнении, до сих пор нет…» — цитирует наблюдающий строки из песни.

— «…пошел вразнос, говорят, ведь конь стоял столько лет», — на автомате заканчиваю я и только потом осознаю, что легендарного памятника действительно нет на месте.

Точнее, нет Петра и его коня. Есть только осиротевший Гром-камень и одинокая змея, которая разве что хвостом не разводит: мол, не виноватая я, он сам ушел.

— Может, его в цветмет сдали, как Чижика, — предполагаю я, — или на реставрацию увезли?

— Реставрация недавно закончилась, — отвечает наблюдающий. — Что касается цветмета… Хотелось бы мне посмотреть на того смельчака, который сдаст Медного всадника в цветмет. Нет, он сам ускакал. С памятниками такое бывает — уходят погулять и размяться. Другое дело, почему не вернулся и где он сейчас.

— Значит, идем искать и выяснять, в чем дело, — киваю я.

Наблюдающий, как обычно, строит маршрут, подчиняясь некоей внутренней логике и чутью, которое никогда его не подводит. Сначала мы идем по Адмиралтейской набережной, затем проходим через Дворцовую площадь и двигаемся вдоль по Невскому до Аничкова моста. У моста сворачиваем на набережную Фонтанки в сторону цирка Чинизелли. В какой-то момент я понимаю, что на нашем пути так или иначе встречаются конные статуи либо иные изображения всадников и лошадей.

— Петр исчез вместе с конем, — поясняет Славка, точно читая мои мысли, — вот я и думаю, вдруг он зависает где-то с себе подобными.

— Меня больше другое волнует, — сообщаю я, когда впереди замаячил купол цирка. — Это же сам Петр Первый. Как ты с ним разговаривать собираешься? «Нарушаете, вашество»?..

— Будешь мне подсказывать, как с местным градостроителем разговаривать, — улыбается наблюдающий и добавляет: — Вообще, это не совсем сам Петр Первый. Медный всадник — скорее один из его аватаров. Истинный Петр — над, — при этих словах мой спутник многозначительно кивает вверх, — а это — его часть на уровне городских легенд и книжных историй.

Бронзовое воплощение императора (медным его прозвали, как вы помните, благодаря известному произведению Пушкина) стоит перед зданием цирка, уперев руки в бока, а у входа застыли его конь и белая лошадь. Животные неотрывно глядят друг на друга и определенно не желают расходиться.

— Все понятно! — обрадованно восклицает Славка.

— Вот, поглядите, — по-простому обращается к нам Медный всадник, когда мы подходим к нему. — Любовь у них. Так что пометь себе где-нибудь, наблюдающий: я ничего не нарушаю. Это все конь. Не хочет возвращаться. Ему даже мое величество не указ. А без коня я вернуться не могу. Мы, как скульптурная композиция, должны представлять собой одно целое. Иначе непорядок.

— «Но что-то кони мне попались привередливые», — задумчиво цитирует Славка очередную песню.

— Слав, я в лошадях не разбираюсь, — на всякий случай предупреждаю я. — Так что зря ты меня позвал. То есть позвал, конечно, не зря, но в этом деле я, похоже, бесполезен.

— Я, например, разбираюсь в лошадях, а толку? — хмыкает наблюдающий и уточняет у памятника Петру: — Что, даже на команды не реагирует?

— Не реагирует, — уныло соглашается тот.

— Давно это у них? — спрашиваю я, указывая на лошадей.

— Со Дня святого Валентина. Как только выезжаем погулять, сразу мчится сюда, к ней. А этой ночью решил у нее навеки поселиться, — вздыхает Медный всадник и эмоционально потрясает руками. — Я не могу позволить ему тут жить! И уйти без него не могу! Мы же с ним одно целое!

Я смотрю сначала на бронзового императора, потом перевожу взгляд на наблюдающего, и мне в голову приходит восхитительная по своему безумию идея — поговорить с конем по душам.

— Он не лягается? — уточняю я у Медного всадника.

— Не лягается и не кусается. Он воспитанный.

— Вот и ладушки, — киваю я и направляюсь к коню.

Тот позволяет мне подойти к нему и дружелюбно обнюхивает мое лицо.

— Привет, — глупо говорю я и осторожно опускаю руку ему на шею. — Есть разговор.

Мы неспешно обходим квартал, а когда возвращаемся к ожидающим нас Славке, Медному всаднику и белой лошади, конь уже готов отправляться на законное место.

— Получите, распишитесь, — усмехаюсь я, подводя коня к его владельцу.

Медный всадник удивленно смотрит на меня, а белая лошадь грустно ржет.

— Он вернется, — успокаиваю ее я. — Но сейчас ему надо работать памятником, а тебе — барельефом, или как ты там правильно называешься.

Бронзовый император пожимает мне руку, вскакивает в седло и, попрощавшись с наблюдающим, устремляется к месту своей постоянной дислокации.

— Что ты ему такого сказал?! — изумляется Славка, когда мы доходим до Фонтанки и останавливаемся у парапета.

— Про великую миссию быть конем Медного всадника, — криво улыбаюсь я. — Про то, как горько будут плакать туристы, если не застанут их на месте. Про то, как расстроятся коренные жители. Нагнал патетики, перетер за эстетику. Ну, ты меня понимаешь.

— Нет, — жестко отвечает наблюдающий, и его взгляд становится пронзительно-острым.

Я вдыхаю, выдыхаю и почти скороговоркой выдаю:

— Они с возлюбленной живут на одном слое города. Я сказал, что не всем так везет, как ему. Тем, кому не повезло, гораздо тяжелее, но они все равно находят в себе силы исполнять свой долг там, где должны находиться. Ему повезло, поэтому он всего лишь обязан выстроить баланс между личным и рабочим, чтобы наблюдающему, то есть тебе, не пришлось балансировать его принудительно. Вот что я ему сказал.

— Да уж, — хмурится Славка и скрещивает руки на груди. — Ты в курсе, что это манипуляция?

— Это был честный мужской разговор, — упираюсь я. — Я тебе сейчас кратко пересказываю. С конем я говорил другими словами, и это не было манипуляцией. Отвечаю.

— Так и быть, поверю, — смягчается наблюдающий и спрашивает: — Ты чего сегодня такой потерянный? Чего тебе снилось, что так вышибло?

— Мы с тобой, — нехотя отвечаю я.

— Чем мы занимались? — живо интересуется он.

— Ничем предосудительным. Дело не в этом. Я запутался, какой из моих снов — реальность, а какой — просто сон? Или они все — просто? Или все реальны?

— «Все существующее — сон, все, что не сон, не существует», — вворачивает Славка очередную цитату, а затем задумчиво произносит: — Знаешь, действительно бывают просто сны, и на слое снов преобладают именно они. Но для тебя слой снов с некоторых пор служит порталом на другие слои города, поэтому многие твои сны представляют собой реальность. Хоть я и мастер слова, словами тебе не смогу объяснить, чем одни сны отличаются от других, но точно могу сказать, что на самом деле ты знаешь эту разницу. Ведь ты уже достаточно ощутил и увидел на многих уровнях Петербурга, а значит, можешь отличить одно от другого.

— Да, — соглашаюсь я и прислушиваюсь к себе. — Ты прав. Я знаю разницу.

— Мне тоже снятся обычные сны про нас, — вдруг тихо говорит наблюдающий.

— Что мы в них делаем? — прищуриваюсь я.

— Ничего предосудительного, — практически моими же словами отвечает он и ехидно добавляет: — Просто не успеваем. Я раньше просыпаюсь, чем начинается самое интересное.

— И что же, по-твоему, самое интересное?

— Ну-у-у, — тянет Славка, — я не знаю. Я же не досматриваю. Мне кажется, должно быть что-то про не мыть руки перед едой, пить сырую воду из-под крана и — о ужас! — курить за школой.

— Сразу ясно, что не досматриваешь! — смеюсь я. — За гаражами, Слав, за гаражами!

Дальше мы, как обычно, дружно ржем как кони — привередливые и не очень.

От автора

В этой серии мы знакомимся с Петром Первым в образе Медного всадника. Медный всадник — это монументальный конный памятник Петру Великому, созданный в 1768–1778 годах и стоящий на Сенатской площади. Памятник изготовлен из бронзы, а название «медный» закрепилось за ним благодаря поэме Пушкина «Медный всадник».

Медный всадник считается одной из центральных фигур мистического «петербургского текста» и за годы своего существования оброс многочисленными легендами. В частности, его называют хранителем города, который должен оставаться нерушимым и стоять на своем месте, однако иногда он спускается с постамента и скачет по улицам Санкт-Петербурга.

Без цирка же на Фонтанке (наб. реки Фонтанки, д. 3) трудно представить себе город. Это единственное в России цирковое здание, сохранившееся с девятнадцатого века до наших дней. Основатель цирка Гаэтано Чинизелли был отличным наездником и дрессировщиком лошадей. Лошади в цирке выступали всегда, с ними связана геометрия здания и даже цирковые приметы. По легенде, всем артистам цирка Чинизелли необходимо поцеловать нос лошадки перед выходом на манеж.

Андрюха, у нас… Восстание домовых

— Андрюха, у нас домовые Смольный взяли! — сообщаю я напарнику, когда тот является на мой зов.

— А почту, телефон и телеграф? — усмехается он.

— Насчет телеграфа не знаю, но их официальный телеграм-канал пишет, что администрация Санкт-Петербурга полностью перешла под контроль домовых. По крайней мере, на тонких слоях.

— И чем это нам грозит? — интересуется Андрюха, когда мы направляемся к парадному входу в здание Смольного института, в котором на всех слоях реальности и располагается администрация города.

— Лично нам — работой, — отвечаю я. — Пока не прислали спецназ, надо бы поговорить с этими повстанцами и понять, чего они добиваются. Потому как «вся власть домовым» — это, конечно, хорошо, но уже однозначный перекос. Не может быть у власти только одна какая-то узкая группа населения, особенно если заявлена демократия.

— Ты еще и в политике разбираешься? — кисло улыбается напарник.

— Честно? — Я пристально смотрю на него. — Не разбираюсь я в политике и вообще стараюсь держаться от нее подальше, но я — наблюдающий, и у меня профессиональное чутье на нарушение баланса. Это восстание домовых однозначно не гармоничное.

Перед входом на территорию Смольного прогуливаются два домовых, вооруженных винтовками Мосина образца прошлого века. Мы дружно фыркаем. Если учесть, что средний рост домового — примерно мне по колено, а длина винтовки со штыком — почти два метра, выглядит это комично.

— А бывают гармоничные восстания? — уточняет Андрюха.

— Бывают, но давай не будем об этом, — говорю я и обращаюсь к охранникам: — Позовите главного. Скажите, к нему наблюдающий с помощником.

Один из домовых засовывает пальцы в рот и громко свистит. На свист прибегает домовенок, которого охрана и посылает за главным.

— Как у них все организованно-то, — искренне восхищается мой напарник, прислоняясь к ограде.

— Не говори, — киваю я и встаю рядом.

Главный снисходит до нас минут через десять. Глядя на него, я вспоминаю строки из песни: «Батька Махно смотрит в окно». По крайней мере, шапка и кафтан у лидера повстанцев явно сохранились еще с тех времен и событий.

— Ты, что ли, наблюдающий? — с ленцой спрашивает он у Андрюхи.

— Нет, я — его помощник, — широко улыбается тот и кивает на меня: — Вот наблюдающий.

— Я наблюдающий, — представляюсь я и добавляю: — И я заявляю о нарушении.

— С каких это пор детей берут на такие должности? — хмыкает домовой, окидывая меня презрительным взглядом. — Хотя, сказывают, известный писатель Гайдар в четырнадцать лет дивизией командовал. Сам я его тогда не встречал, но проверенные источники врать не станут.

Соглашусь, внешность у меня специфическая. Чтобы соблюсти нейтральность, я выгляжу как подросток, подстриженный и одетый в стиле «унисекс». Это, с одной стороны, играет мне на руку — меня не воспринимают всерьез и расслабляются, с другой — меня не воспринимают всерьез, да. Впрочем, для домового, заставшего махновщину, я в любом случае ребенок. Как бы то ни было, надо делать свою работу.

— Я, наблюдающий, заявляю о нарушении, — повторяю я.

— О каком это нарушении ты тут заявляешь? — подбоченивается домовой. — Все законно. Мы заняли Смольный своими честными силами.

— И чего же ваши честные силы хотят? — интересуюсь я.

— Справедливости, — гордо отвечает он.

— И в чем же она выражается?

— Мусор не вывозят, — перечисляет тот, — снег и лед не убирают, сосульки не скалывают. Жильцы наши жалуются, травмы получают. Мы слушали их, слушали и решили: надо брать Смольный и всю власть в свои руки.

— Ты, батя, опоздал на пару-тройку месяцев со своей справедливостью, — говорит ему Андрюха, у которого вид главного, похоже, вызвал ровно те же ассоциации, что и у меня. — Мусор, сосульки, снег — когда все это было-то?

— Нет, — рассудительно отвечает домовой. — Мы как раз вовремя. Накопили силы, захватили власть, а там, глядишь, скоро следующая зима, но все уже будет нормально. Правильно и справедливо.

— Понятно, — вздыхаю я, — но захват власти таким путем может принести вам проблемы. Можно же было мирно.

— Нельзя, — обрубает главный. — Нас, домовых, за силу никто не считает, а мы — сила. Поэтому теперь у нас власть.

— Ты же, батя, сообразительный, — разводит руками мой напарник. — Вот и соображай: если будете и дальше играть во власть, сюда прибудет спецназ и поиграет с вами в догонялки. Или в «Зарницу». Как пойдет. За то, что игра будет справедливой, лично я не ручаюсь.

— Мы им такую «Зарницу» покажем… — потрясает кулаками домовой.

— Ага, с «трехлинейками», — ехидно отзывается Андрюха. — Вы их из какого могильника выкопали? Или в музее свистнули? Это вам тоже припомнят.

— Мы хотим, чтобы никто никому не показывал, — добавляю я. — Давайте как-то миром разойдемся, пока сюда силы всякого реагирования не бросили.

— Миром не получится, — констатирует главный. — Могу предложить вариант: если вы двое померяетесь удалью с моей ватагой и победите, мы уйдем.

Не успевает он произнести «ватага», как за его спиной вырастает многочисленная группа домовых с арматурой и бейсбольными битами в руках. Рожи у них что ни на есть разбойничьи. Видимо, это привычные ко всему обитатели коммуналок, общаг и бараков.

— Хорошо, — соглашаюсь я, потому что просто больше и сказать-то нечего.

— Слав, ты чего? — с недоумением шепчет Андрюха. — Они нас массой задавят. Если только пулемет против них выставить…

— «А лисички взяли спички, но, увидев фронт работ, запросили огнемет», — бормочу я в ответ. — Или пулемет, да.

— Ты кто такой будешь, наблюдающий? — тем временем интересуется главный, неспешно отходя с линии атаки. — Мы, например, с девчонками принципиально не деремся.

— Признавайся, Славочка, самое время, — советует напарник и смотрит на меня такими глазами, что признаться хочется во всем — даже в том, к чему отношения не имеешь. Но у меня тоже есть свои принципы.

— Признаться и бросить тебя на растерзание этой ватаге? Не дождешься! — ухмыляюсь я и с вызовом заявляю домовым: — Считайте тем, с кем вам религия драться позволяет.

— Потом не хнычь, — предупреждает главный и дает отмашку.

В этот же самый момент рядом с нами с визгом тормозит микроавтобус спецназа, и из него высыпаются бойцы с автоматами наперевес. Я вскидываю руки вверх и громко кричу:

— Не стрелять! У нас учения!

— Сказали: восстание, — бросает мне командир спецназа.

— Учения, — так, чтобы слышали все, включая домовых, с нажимом говорю я. — Отработка ситуации захвата власти в условиях, максимально приближенных к реальным. Совместный проект наблюдающих и домовых. Все под контролем. Можете позвонить нашему руководству. Оно подтвердит.

— Правда, что ли? — изумляется Андрюха, на всякий случай тоже приподнимая руки и демонстрируя спецназу свои мирные намерения.

— Оно что угодно подтвердит, если будет надо для дела, — шепотом отвечаю я ему и шиплю на главного домового: — Только попробуй своих сейчас же из Смольного не отозвать и в «телеге» про учения не написать. Лично разберусь с тобой по закону военного времени.

— А справедливость? — обиженно тянет тот.

— Будет тебе справедливость. И скажи спасибо, что не правосудие, — обещаю я и велю: — Расходитесь по домам и устанавливайте порядок там. По остальному тебя вызовут куда надо, и все изложишь кому следует.

— Слав, а тебе не попадет? — тихо спрашивает у меня Андрюха, пока мы наблюдаем, как домовые (под присмотром донельзя удивленного спецназа) стройными рядами покидают здание.

— Разумеется, попадет, но не сильно. Конфликт разрешен. Никто не пострадал. Домовые даже администрацию не разгромили и не разграбили. Они же хозяйственные. Гораздо больше попадет тому, кто прислал спецназ, не дождавшись, пока мы решим это дело.

— Спасибо, — внезапно говорит мне напарник, когда мы уже идем в сторону Смольного собора.

— Это еще за что? — удивляюсь я, судорожно перебирая в голове варианты, за что он сейчас может меня благодарить.

— За то, что теперь говоришь «мы», — радостно отвечает Андрюха. Его глаза при этом светятся неприкрытым лукавством.

— Ах ты… — наигранно тяну я.

— Ах мы, — подмигивает он.

— Мы — не ах, мы — ух! — поправляю я, а дальше ситуация разворачивается по привычному сценарию: мы дружно смеемся в голос над моими словами, над самими собой, да и вообще.

От автора

Попробуйте представить себе петербургский культурный код без Смольного. Попробовали? Согласитесь, уже не то.

Смольный институт — здание, возведенное в 1806–1808 годах и расположенное по адресу Смольный проезд, дом 1, — в настоящее время является не только памятником истории и архитектуры, но и музеем и резиденцией губернатора Санкт-Петербурга.

Здание Смольного наиболее известно своей ролью в событиях Октябрьской революции. В октябре 1917 года здесь расположился штаб по подготовке к большевистскому восстанию. До переноса столицы в Москву Смольный служил штаб-квартирой правительства большевиков и лично Владимира Ильича Ленина. Начиная с 1918 года здание занимают органы городского управления.

Андрюха, у нас… Хранитель Грааля

Когда я прихожу на встречу со Славкой, наблюдающего нигде нет. В эфире, точнее на том слое Санкт-Петербурга, где я оказался, стоит звенящая тишина. Что за дурацкие шуточки, возмущенно думаю я.

— Славка, — говорю нарочито громко, — хорош прятаться, выходи. Так уж и быть, бить не буду, просто выпорю.

Наблюдающий не отвечает. Он отсутствует в этом пространстве, хотя я был стопроцентно уверен, что мы встретимся тут — на канале Грибоедова, неподалеку от Казанского собора. Возмущение проходит, а ему на смену в душу закрадываются нехорошие подозрения.

— Слав, — растерянно шепчу я, — ну где ты? Не дури.

Оттого что наблюдающий не отзывается, мне становится тоскливо и немного тревожно. Вот как узнать, где его носит? Решение приходит не сразу, но приходит. Спускаюсь к воде, достаю из кармана мелочь и начинаю кидать монеты в канал. Через некоторое время на поверхности появляется голова русалки с зелеными волосами.

— А, это ты. — Ее раздраженное выражение лица меняется на приветливое.

— Извини, — отвечаю я, — не знал, как позвать. Может, подскажешь, где наблюдающий?

— Поцелуешь — подскажу. — Русалка подплывает ближе и томно глядит на меня.

Целоваться с русалкой мне совершенно не хочется, но если это единственный мой шанс узнать, где Славка, значит, я буду целоваться с русалкой.

— Хорошо. Поцелую, — решительно сообщаю я и наклоняюсь к ней.

— Я пошутила, — внезапно грустнеет она и, оттолкнувшись от гранита, отплывает назад. — Не надо меня целовать. Наблюдающий в Петропавловской крепости. У них собеседование с Петром Первым.

— С каким Петром? — уточняю я.

Со Славкиных слов я помню, что истинный император находится где-то над городом и миром, а на многочисленных слоях Питера действуют в основном его аватары, например тот же Медный всадник.

— Первым. — Русалка смотрит на меня так, будто сомневается в моих умственных способностях. — Он нашего наблюдающего к себе на службу хочет. Так что иди в крепость. Может, успеешь попрощаться.

Сердце обрывается, стремительно падает вниз и трепыхается где-то в районе желудка. Когда я взлетаю вверх по ступеням, в спину мне доносится:

— Увидишь наблюдающего, передай ему, что у него есть настоящий друг.

— В смысле? — оборачиваюсь я.

— Ты был на все готов ради того, чтобы узнать, где он и что с ним. — Русалка обворожительно улыбается мне. — Значит, ты — настоящий.

Славку я замечаю издалека: он одет в темно-синюю форму. Два ряда серебряных пуговиц сияют на солнце. Наблюдающий неторопливо идет вдоль Петропавловского собора, а рядом с ним шагают еще двое — старец в белом одеянии, похожий на монаха, и сам Петр Великий.

Я сбавляю шаг, затем сажусь на ближайшую скамейку и наблюдаю за троицей. Мне начинает казаться, будто меня здесь и нет. Я — пыль, прах земной, а они — столпы и основы, но не только этого города, а те, на которых держится мироздание, которое они ежесекундно делают настоящим только своим в нем присутствием.

Славка поворачивает голову и замечает меня. Строгое лицо озаряет улыбка. Старик следит за его взглядом и тоже добродушно улыбается. Император, напротив, хмурится. Потом, перекинувшись еще несколькими фразами, они прощаются друг с другом кивком. Старец и Петр поворачиваются ко мне спиной и возвращаются ко входу в собор. Наблюдающий же неспешно направляется в мою сторону.

— Привет, — отстраненно здоровается Славка, садясь на край скамейки.

Он сидит с идеально ровной спиной и смотрит прямо перед собой.

— Привет, — отвечаю я, утыкаясь взглядом в землю под ногами.

Некоторое время мы молчим.

— Мне предложили должность Хранителя Грааля, — наконец говорит наблюдающий.

Ходят легенды, что Петропавловская крепость была построена в том числе как место хранения величайшей реликвии — Святого Грааля, чаши, из которой пил Христос и в которую позже была собрана его кровь. Говорят, существует даже Орден рыцарей Святого Грааля. Видимо, тот старец в белом и был членом Ордена, а легенды — не такие уж и легенды. Как минимум на своем слое бытия.

— Поздравляю, — выдавливаю я из себя и сглатываю непрошеные слезы, подкатившие к горлу. — Это, наверное, очень высокая должность?

— Очень, — соглашается Славка. — Выше только ангел на шпиле.

— Ты крутой, — говорю я, чтобы хоть что-то говорить. Словами я пытаюсь удержать мастера слова рядом еще хотя бы на несколько минут. — У меня никогда не было такого крутого напарника. У меня вообще никогда не было напарника в потустороннем мире, ну ладно, на тонких слоях города. Если бы не ты, я бы, наверное, никогда не узнал, какими они бывают.

— Пришлось сказать им «нет».

— Если бы не ты, не знаю, что бы со мной было. Мне казалось, что в мире больше не осталось чудес, а благодаря тебе выяснилось, что их так много… Но если тебя призвал на службу сам Петр Великий… Что ты сказал? — Я поднимаю глаза и смотрю на собеседника.

— Нет. — Наблюдающий тоже поворачивается ко мне. — Рано мне еще в Хранители Грааля.

— А они… А он… А Петр не обиделся? — глупо спрашиваю я.

— Нет, конечно, — улыбается Славка. — Это такое предложение, которое, будучи сделано однажды, остается в силе навсегда. Просто именно сейчас мне рано становиться Хранителем.

— То есть ты остаешься наблюдающим?

— Не дождетесь, — ехидно усмехается он и встает со скамейки. — Я — наблюдающий, и слово мое крепко. А кто хочет это оспорить, пусть жалуется в вышестоящие инстанции.

— Скажи, почему все-таки нет? — интересуюсь я, когда мы выдвигаемся в сторону Иоанновского моста.

— Хранитель Грааля привязан к определенному слою города и даже к определенной точке на этом слое. Я пока не хочу терять остальные слои. А еще мне важно видеться с тобой и свободно перемещаться в пространствах, а не чинно сидеть на одном месте.

— Русалка — та, которая с зелеными волосами, — велела тебе передать, что у тебя есть настоящий друг, — сообщаю я, когда мы проходим по мосту мимо скульптуры зайца.

— Надо же! — театрально всплескивает руками Славка. — Интересно, кто же это? Дай угадаю, как его зовут. Часом, не Андрюхой?

— Без понятия, — смеюсь я. — Мое дело было передать.

Тяжесть в груди проходит, и со мной остается лишь легкая, светлая грусть. Не дождетесь, думаю я, обращаясь к возможным препятствиям и недоброжелателям, нарушающим равновесие сил и покой города. Мы с наблюдающим еще поработаем. Мы еще побудем. Вместе.

От автора

Петропавловская крепость — старейший памятник архитектуры Санкт-Петербурга и исторический символ города. Крепость расположена на Заячьем острове, и дата ее закладки — 16 (27) мая 1703 года — является датой основания Петербурга. В постройке крепости видели некий тайный замысел Петра Первого, и это породило множество мифов и легенд. Один из них — миф о Граале.

Разговоры о том, что Петропавловская крепость строится, чтобы хранить сокровище, начались как бы еще не во время ее возведения. Говорят, что Петр Первый стал обладателем величайшей христианской святыни — святого Грааля — и именно для хранения реликвии и была возведена крепость. Мол, не случайно же город называется городом Святого Петра: имя Петр означает «камень», а Грааль, по многим версиям, — это не чаша, но камень, в который превратилась кровь Христа, собранная в чашу, либо магический кристалл, способный даровать блага и менять мир.

Андрюха, у нас… Тайны Распутина

— Ты только не умирай, — трагическим голосом изрекаю я, склоняясь над напарником.

— Как ты там говоришь: не дождетесь! — не менее театрально заявляет лежащий на полу Андрюха.

На самом деле умирать никто не собирается, особенно мой напарничек — элемент культурного кода и персонаж, который на тонких слоях города практически бессмертен. У него даже производственной травмы не будет.

Впрочем, рассказываю по порядку. Как известно, моя работа заключается в том, чтобы наблюдать за равновесием сил на всех слоях Санкт-Петербурга и, если таковое нарушено, восстанавливать его. К месту нарушения меня периодически посылает начальство, но куда чаще приводят собственные ноги. Так вот, ноги стали регулярно приводить меня на Гороховую улицу — к дому, где жил Григорий Распутин.

На человеческом уровне города бывшее жилье Распутина обитаемо, и предприимчивые владельцы водят туда экскурсии. На тонких слоях все хитрее. «Сибирский старец» лично законсервировал на них квартиру в том виде, какой она была при его жизни, чтобы хранить там сокровища и прочие страшные тайны, а также время от времени возвращаться туда по делам.

После того как ноги приводят меня к дому Распутина в пятый по счету раз, я зову Андрюху, и мы идем на дело.

— Слав, чего у нас тут? — интересуется напарник, когда мы проникаем в квартиру. — Кстати, разве в таких случаях не полагается приглашать понятых?

— Полагается, — соглашаюсь я и прячу универсальный ключ в один из карманов брюк карго, — но на тонком плане мороки с ними больше, чем в человеческой реальности или в кино. Проще взять ответственность на себя и действовать на свое усмотрение. Ко всему, со мной же ты, а ты — лицо стороннее и незаинтересованное.

— Ага, — кивает это незаинтересованное лицо и немедленно начинает изучать обстановку в коридоре.

— Руками, пожалуйста, ничего не трогай, — предупреждаю я и направляюсь в хозяйский кабинет.

— Не учи ученого! — огрызается напарник и следует за мной. — Тут и без меня, смотрю, уже все потрогали. Даже местами перерыли.

— Да, по поводу твоего первого вопроса, — тем временем говорю я, — наша задача — понять, кто здесь что нарушает. Понять и пресечь.

— Вот будет прикол, если это опять та кицунэ ищет артефакт для привлечения в свою жизнь принца. Распутин же вроде женщинам помогал в любовных вопросах.

— Не похоже на кицунэ. Если только она не научилась обходить силу слова и не сменила духи. Да и вообще, грязновато для такой утонченной особы.

Я обхожу кабинет по часовой стрелке, мой спутник делает это в обратном направлении. Когда мы встречаемся у двери, Андрюха задумчиво выдает:

— На месте Распутина я бы выставил охрану или сигнализацию поставил.

— Может, он и выставил, и поставил. Мы же не знаем.

— А чего мы знаем?

— Да ничего мы не знаем! — Я в сердцах топаю ногой.

Воздух в центре кабинета идет рябью, и перед нами предстает голографическое изображение Распутина в окружении непрерывно движущихся вокруг него цифр.

— Здравствуйте, — хорошо поставленным голосом произносит голограмма. — К вам обращается Григорий Ефимович Распутин. Здесь и сейчас меня нет. Если вы пришли в гости, нажмите «один». Если вам нужна помощь, нажмите «два». Если вас интересуют мои сокровища, подите прочь, предварительно нажав «три». Если у вас иной запрос, нажмите «четыре».

— Нажмем? — спрашивает мой напарник, кивком показывая на цифры.

Я колеблюсь, а голограмма продолжает:

— Если вы ничего не успели нажать, бегите, глупцы!

Мы с напарником переглядываемся, а там, где была фигура Распутина, возникают два дюжих черта.

— А вот и охрана, — констатирует Андрюха и обращается к чертям: — Ребят, закурить не найдется?

— Обычно после такого вопроса начинают бить. — Первый черт озадаченно чешет лоб между рогов.

— Они — нас? — Второй указывает когтистым пальцем сначала в нашу сторону, потом себе в грудь. — Должны же мы — их.

— Никто пока никому ничего не должен, — перебивает его мой напарник. — Раз огонька не найдется, может, на пару-тройку вопросов ответите?

— Я — наблюдающий, — подключаюсь я, — и мои наблюдения показывают, что у вас здесь творятся нарушения на уровне сил. Так что в ваших же интересах рассказать, кто здесь бывает и что делает.

— Надо же! Целый — пока еще — наблюдающий! — восклицает первый черт. — Ладно, так уж и быть, скажу вам по секрету: бывают всякие, но никто здесь ничего не делает, кроме нас.

— И тайны Распутина тоже вы, что ли, разгадываете? — усмехается Андрюха. — И по шкафам у него вы роетесь?

— Да! — внезапно дружно кивают черти.

— Скучно же, — поясняет первый. — Кроссворды разгадывать надоело, а хозяйские секреты — в самый раз. Почему бы не поглядеть, чего у хозяина в закромах водится. Особо интересное можно и реализовать за достойное вознаграждение.

— Любопытный прецедент, однако… — растерянно тяну я. — Значит, вы и есть нарушители…

— Мы — магические контрактники, — развязно сообщает второй черт.

— Ваш контракт, скорее всего, такого не предусматривает, — тактично отзываюсь я.

— И что? — интересуется первый черт.

— И то: это нарушение!

— Давайте уже драться, — предлагает второй черт и материализует на ладони огненный шар. — Ты, кажется, огоньку спрашивал?

Фаербол летит в моего напарника, но тот стремительно отклоняется. Огненный шар врезается в стену и рассыпается мелкими искрами.

— У тебя есть навыки огневого боя в закрытом помещении? — уточняю я у Андрюхи, пока черти разминаются и с ленцой швыряют огненные шары поверх наших голов.

— Нет, — торопливо отвечает он и выпаливает: — Слава, пригнись!

Я опять мешкаю, напарник отталкивает меня в сторону, и предназначенные мне фаерболы попадают в буфет, разбивая стеклянные дверцы. Заключенные на полках артефакты с радостными воплями (ей-богу, не вру, предметы вопили и верещали!) вырываются на свободу. Под ноги чертям падает круглое черное зеркало. Оно подозрительно долго вращается вокруг своей оси, а потом из него вырываются щупальца, хватают магических контрактников за ноги и утаскивают в черноту. После этого зеркало замирает и аккуратно ложится черной стороной на паркет.

Андрюха удивленно смотрит на зеркало, переводит взгляд на меня, выпрямляется… и на него рушится все оставшееся содержимое буфета. Напарник пытается увернуться, но спотыкается об упавшие артефакты и растягивается на полу. Я бросаюсь к нему, но быстро понимаю, что ничего ужасного с моим спутником не случилось.

— Распутин нам еще спасибо скажет, — тоскливо говорит Андрюха, когда я сажусь рядом и склоняюсь над ним. — Избавили его от недобросовестного персонала. Надо будет с него компенсацию потребовать, когда он появится в здесь и сейчас. Я по милости его контрактников чуть инфаркт не получил и хорошо, шею не свернул.

— Ты только не умирай, — сдерживая улыбку, прошу я.

— Как ты там говоришь: не дождетесь! — заявляет напарник.

— Учти, мне будет тебя очень не хватать.

— Не переживай, стану приходить к тебе по ночам и выразительно греметь цепями.

— Какие цепи? Ты же призрак опера!

— Виноват. Буду греметь наручниками и зачитывать Уголовный кодекс, — улыбается он и так резко садится, что я едва успеваю отпрянуть, иначе мы точно столкнулись бы лбами и производственная травма была бы у меня.

— Ты чего творишь?! — возмущаюсь я.

— Восстаю из мертвых, — отвечает Андрюха и нахально ерошит мне волосы.

Я скептически фыркаю, но не сопротивляюсь.

От автора

В нашем сериале уже упоминалось место, где убили Распутина. В этой же серии читатель знакомится с локацией, где «сибирский старец» жил и работал.

Сибирский крестьянин Григорий Ефимович Распутин стал всемирно известен благодаря тому, что был другом семьи последнего российского императора Николая Второго. Он приобрел репутацию ясновидящего и целителя.

Квартира Распутина в Петербурге находилась в доме 64 по Гороховой улице. Здесь он жил и здесь же принимал посетителей, шедших к «старцу» с запросами. В наши дни в человеческой реальности квартира превращена в музей, так что при желании ее можно посетить и увидеть все своими глазами: многие предметы сохранились в квартире с тех исторических времен.

Андрюха, у нас… Изнанка пути

— Что-то ты сам на себя не похож, — цедит наблюдающий, внимательно разглядывая меня печальным и, как мне кажется, разочарованным взглядом.

— Это апгрейд. Или апдейт, — говорю я, тем самым напоминая ему о встрече с Раскольниковым и Пиковой дамой, когда последняя и попеняла мне на несовременный вид. — Не нравится?

— Нравится, но, по-моему, это какой-то другой персонаж, — кривится Славка.

— Значит, Пиковой даме можно, а мне нельзя? — возмущаюсь я. — Она в деловом костюме все равно графиня, а я, значит, больше не Андрюха?

— Да, — тоскливо соглашается он. — Я вижу кого угодно, только не Андрюху. Андрюха — это не деловой костюм, это прикид из девяностых, в крайнем случае форма. Ты перестал быть собой!

— Андрюха — это состояние души! И вообще, ты сам говорил, что тебе все равно, кто я и как выгляжу!

— Все равно, но не настолько же. Есть сложившийся образ тебя как персонажа, а ты… ты… — распаляется Славка, потом затихает и устало машет рукой. — Ладно, проехали. Раз тебе важно, апдейт засчитан.

Между нами повисает неудобное молчание. Мы идем вдоль ограды Смоленского православного кладбища и молчим. Не знаю, о чем думает наблюдающий, но меня одолевают тяжелые мысли от «действительно, кто я на самом деле в этой истории» до «если Славка так взвился из-за моей внешности, важна ли ему моя суть».

— Зайдем, — наконец разбивает молчание наблюдающий и сворачивает в калитку, ведущую на территорию кладбища.

— Там что-то нарушено? — уточняю я, стараясь придать голосу спокойствие.

— Не знаю, — пожимает плечами Славка. — Меня просто сюда тянет.

— Если тянет, значит, заходим, — киваю я, памятуя о том, что наблюдающий всегда стремится туда, где происходит нарушение на уровне сил, и чутье его никогда не подводит.

Когда мы оказываемся на кладбище, день превращается в ночь так внезапно, словно кто-то резко опустил рубильник. Воздух сгущается и ощутимо дрожит, а в отдалении вспыхивают и скользят огоньки. Не исключено, что это глаза неведомых зверушек.

— Отлично, — хмыкает наблюдающий. — Знакомься: изнанка города.

— А раньше мы где были? — изумляюсь я.

— На слоях города.

— И в чем разница?

У города множество слоев, и по ним можно перемещаться (что мы со Славкой и делаем). Однако мне все это время казалось, что слои — это и есть изнанка обыденной человеческой реальности, а тут внезапно выясняется: изнанка — это нечто иное.

— Слои — это лицевая часть, просто на разных уровнях, — делая длинные паузы между словами, объясняет Славка, — а изнанка — это обратная сторона. Изнанка, она вообще одна на все слои города, а может, даже и на весь мир. На ней можно видеть истинную суть событий, вещей, созданий…

Наблюдающий продолжает говорить, но незримая сила — возможно, та же, что вырубила свет, — приглушает звуки и отдаляет нас друг от друга. Некоторое время фигура Славки еще маячит передо мной, но в какой-то момент мой спутник вдруг пропадает, растворяется во мраке. Ладно, успокаиваю себя я, в крайнем случае проснусь и вернусь в следующем сне. «Ты-то проснешься, — шепчет что-то внутри меня, — но что случится за это время с наблюдающим?» Да ничего с ним не случится, отмахиваюсь я. «Уверен? Ты ничего не знаешь о том, что такое изнанка и что на ней бывает», — отзывается внутренний голос, чем повергает меня в уныние.

Я решаю двигаться в том направлении, в котором исчез наблюдающий. Иду я довольно долго, мысленно ругая все на свете: себя (надо же, дожил до того, что запутался, кто я есть), дурацкий деловой костюм (какой черт дернул меня вырядиться именно так), изнанку (как в такой темноте можно увидеть истину), пропавшего Славку (вдруг с ним случится что-то страшное). Тьма становится все плотнее, а на сердце — все тяжелее.

— Ну и где же она, — усмехаюсь я в пространство изнанки, — истинная суть вещей? Зачем это все? Эй, есть еще здесь хоть кто-то, кроме меня? Выйди, покажись, расскажи…

Тьму на горизонте прорезает белое свечение. Я устремляюсь туда. Пятно света постепенно разрастается и превращается в белокаменный храм. Из храма навстречу мне выходит невысокая сухонькая женщина в красной юбке и зеленой кофте.

— Здравствуй, — приветливо говорит женщина, и мне становится тепло и спокойно, будто весь мир заключает меня в свои объятья.

— Здравствуй… те. — Я шумно втягиваю ртом воздух, осознавая, что передо мной сама Ксения Петербургская, чьи мощи покоятся под спудом в часовне на Смоленском кладбище (надо полагать, устремленный в незримые небеса высокий белый храм — это вид часовни с изнанки).

Я уже встречал ангелов и демонов, видел и Меншикова, и голограмму Распутина, и — пусть издалека — самого Петра Великого, но явление святой повергает меня в трепет.

— Заблудился? — ласково спрашивает она.

— Да. — Я склоняю голову.

— Это оттого, что ты не видишь цели, — отвечает мне Ксения. — Когда есть цель, не заблудишься. Поплутаешь, но не заблудишься.

— А наблюдающий? Тоже заблудился?

— Не заблудился. Зашел в тупик. В служении городу много ответственности, но любой избыток может смутить.

— И как теперь быть?

— Реши, куда ты идешь, и выйдешь.

— А наблюдающий? — повторяю я.

— Если ты знаешь, куда идти, наблюдающий направит туда внимание, и вы выйдете вместе. Вместе вы сильнее всякой силы.

Я собираюсь задать следующий вопрос, но святая мягко перебивает меня:

— Пойдете вместе, любой путь осилите и любой груз выдержите.

Сказав это, Ксения берет меня за предплечья, разворачивает спиной к храму и велит:

— Иди!

Я назначаю своей первой целью поиск наблюдающего и нахожу его почти сразу. Славка стоит на дорожке и нервно озирается.

— Вот ты где! — восклицает он, устремляясь ко мне. — Мне показалось, что ты потерялся.

Я хочу выдать что-то бравое (мол, наша пропадала везде), но наблюдающий встревоженно заглядывает мне в лицо и серьезно добавляет:

— Совсем потерялся, и мы больше не увидимся. Понимаешь?

— Понимаю, — киваю я и внимательно смотрю на него в ответ.

Хотя Славка и говорил, что на изнанке проявляется истинная суть вещей и людей, внешний вид наблюдающего не меняется. Однако теперь я четко знаю, что это образ для конкретного пути, и с этим знанием приходит спокойствие. Есть и другие пути, иные роли и истории, но здесь Славка — наблюдающий, который сознательно обнуляет свою личную историю, чтобы блюсти равновесие на всех уровнях Санкт-Петербурга.

Я знаю, что Славка сейчас испытывает то же самое: он видит много моих дорог, ролей и историй, но он знает, что на этом пути я — Андрюха, персонаж из сериала про лихие девяностые, с определенной внешностью и конкретными прошивками, прописанными по сценарию и не оставляющими места для излишней самодеятельности.

— Идем. — Я беру наблюдающего под локоть и веду к следующей цели.

Когда мы выходим за ограду кладбища, мир становится прежним. Светит весеннее солнце (глаза слезятся от яркого света), движется в пыльной дымке транспорт (на изнанке почище было), поют птички (да что там поют — орут), а в небе над нами парит пегас (надеюсь, процессы жизнедеятельности у них с птичками устроены по-разному).

— Как это все понимать? — Славка растерянно крутит головой. — В чем было нарушение? Оно вообще было?

— Было, — уверенно сообщаю я. — Нарушение было в нас самих, но теперь все в порядке. Давай кофе возьмем, сядем где-нибудь, и я расскажу. Кстати, ты совершенно прав: костюм на мне как на корове седло. По крайней мере, в этом образе.

— Да нормально на тебе костюм. — Наблюдающий на удивление не отстраняется и не спешит никуда бежать. — Прости, сразу не получилось объяснить, что не так. Дело не в костюме, а в контексте. Пиковую даму со всей ее историей действительно можно поместить в любой антураж — хоть в стимпанк, хоть в постапокалипсис. Она — функция, а ты — срез эпохи. Твой контекст, в котором ты раскрываешься как персонаж, — Питер, девяностые годы двадцатого века, — он специфичен и уникален. Без него получится уже другой герой. Похожий, но другой. А со мной на этом пути именно Андрюха. Ты мне так представился. Поэтому не парь себе мозги и держись в границах образа, а не вот это все. И вообще, в следующий раз, если захочешь сменить имидж, надевай пиджак с джинсами. Тебе так больше идет.

— Лучше признайся честно, что тебе так больше нравится! — отзываюсь я, и мы дружно хохочем.

От автора

Ксения Петербургская — православная святая, жившая в Санкт-Петербурге. После внезапной смерти мужа она облачилась в его одежду (а когда та истлела, одевалась в красную кофту и зеленую юбку либо в зеленую кофту и красную юбку — цвета военной формы ее покойного супруга) и избрала путь юродства.

Документальных сведений о жизни Ксении нет, поэтому все, что о ней известно, может быть одинаково и мифом, и реальностью. Образ блаженной Ксении неотделим от петербургского фольклора, а среди небесных покровителей города она занимает особое место. Петербуржцы верят в то, что ее забота распространяется не столько на весь город вообще, сколько на каждого конкретного человека в отдельности (причем вне зависимости от его вероисповедания и убеждений).

Часовня Святой Ксении Блаженной расположена в Василеостровском районе на Смоленском православном кладбище. Под спудом в этой часовне и покоятся мощи блаженной Ксении. С образом святой и с часовней как с уникальным местом силы связано множество историй о том, как Ксения Петербургская помогала людям и наставляла их на истинный путь.

Андрюха, у нас… Время для экологии

— Как завещал нам Станиславский…

— Подожди. Лично мне он ничего не завещал.

— Если ты, Славочка, не будешь меня перебивать, — Андрюха нажимает мне указательным пальцем на нос, — я поделюсь с тобой его наследием. Так вот, как завещал нам Станиславский, все, что происходит на подмостках, должно делаться для чего-нибудь.

— Это я помню, — я демонстративно потираю кончик носа, — даже сидеть надо зачем-то, а не просто так.

— Ну вот, а говоришь, ничего не завещал. Ты закрома своей памяти чаще перебирай, глядишь, и не такое там обнаружишь. — Напарник хитро смотрит на меня и объясняет ход своей мысли: — Они не просто так эту комедию разыгрывают.

«Они» — это змееподобные существа наги и получеловек-полуптица Гаруда. То, что первые в прямом смысле слова спелись с последним, хотя по мифологическому статусу им положено друг с другом бороться, сообщили моему начальству духи, проживающие на территории петербургского дацана. Вместо сражений наги и Гаруда устраивают во дворе буддийского храма рэп-батлы. Причем делают это по ночам, да так громко, что уже и люди на человеческом слое реальности начали подозревать неладное.

За пением, точнее, за чтением рэпа мы их и застаем. Я собираюсь представиться и сообщить о нарушении, но Гаруда поворачивает ко мне голову и хорошо поставленным голосом говорит:

— Приветствую тебя, местный наблюдающий. Ты хочешь сказать нам, что здесь происходит нарушение, но нет, здесь происходит творческая встреча и репетиция мероприятия.

— Ваши репетиции мешают местным насельникам, — опережает меня Андрюха, подчеркивая интонацией слово «местным». — Это все же нарушение.

— Возможно, ты прав, помощник наблюдающего, — отвечает получеловек-полуптица, — но сами местные насельники нам претензий не предъявляли.

Сказав это, он как ни в чем не бывало продолжает читать рэп ровно с того места, на котором остановился.

— Можете присоединиться, — приглашает нас женщина-змея.

— Всякий раз, как я читаю стихи, — усмехается мой спутник, — я потом получаю по морде — или от девушки, или от ее окружения. Поэтому без меня.

— Мне нельзя участвовать в словесных битвах и текстовых конкурсах. У меня преимущество — я мастер слова, а это нечестно по отношению к другим участникам, — отвечаю я и спрашиваю у Андрюхи: — Какие будут идеи?

— Идей нет, но есть кое-какие мысли. Идем, прогуляемся, а то у меня от этих воплей уши вянут, да и перекрикивать их не хочется. — Он ведет меня вокруг дацана (причем четко по часовой стрелке, как положено по канонам) и рассказывает про завещание Станиславского. — Короче, Славочка, что-то они всем этим хотят сказать. Поскольку, в отличие от тебя, они не мастера, нужные и, главное, понятные нам слова из них придется вытаскивать. Надеюсь, не клещами. Не хочу, чтобы меня обвиняли в бесчеловечном обращении с нечеловеческими расами.

— Значит, так, — обращаюсь я к нашим рэперам, когда мы возвращаемся к ним, — я все же заявляю, что ваши репетиции — это нарушение. Но перед тем как применить к вам меры воздействия, хочу спросить: почему вы выбрали такое время для репетиций?

— Выбрав неурочное и неудобное время, мы привлекаем внимание к важности вопросов, поднятых в нашем творчестве, — как по писаному отвечает Гаруда.

— Современная повестка — это прекрасно, — соглашаюсь я, — но назначьте уже мероприятие и там привлекайте в полный рост, а репетиции проводите во время удобное и урочное.

— Репетиции — это неотъемлемая часть нашего будущего мероприятия, — говорит один из мужчин-нагов. — Нам важно заранее вовлечь потенциальную аудиторию в действо.

— Пока вы вовлекаете ее не в действо, а в противостояние с вашим действом, — замечает Андрюха, — и привлекаете к себе внимание правоохранительных органов.

— Главное, что все-таки привлекаем! Вот вас привлекли! Вы пришли и можете нас послушать! — Женщина-наг эмоционально потрясает перед нами хвостом.

— Вы же понимаете, что никто не будет это слушать именно из-за несвоевременности и неуместности, — вздыхаю я. — Вас или избегают от греха подальше, или на вас жалуются.

— Мы об этом не думали, — разводит крыльями Гаруда. — Думали, наоборот: мы разбудим сначала живых существ, а потом их сознание.

— Вот теперь подумайте так, — велю я, — и прозой нам расскажите, что у вас за повестка такая.

— Экологическая! — хором отзываются они.

Как известно, наги воспринимают поверхность Земли, а также ее недра и воду как часть себя. Любое вмешательство в эти сферы (в том числе и загрязнение окружающей среды) вызывает их гнев. Поскольку для защиты от гнева нагов люди проводят ограничивающие и сдерживающие ритуалы (да и частенько не понимают, что вызывает такой гнев), змеи решили действовать через творчество, против которого ритуалов пока не изобрели.

— Мы с нагами, конечно, враги, — поясняет Гаруда, — но я разделяю и поддерживаю их взгляды на экологию. Сейчас такое время, когда мы должны сплотиться ради общей цели. Как по мне, рэп-битва для этого подходит идеально. Повоевать всерьез мы еще успеем — вечность позади, вечность впереди, — а окружающая среда больше ждать не может.

— Ясно, — резюмирует мой напарник. — Слав, на тонких слоях города есть какой-нибудь экологический комитет или что-нибудь в этом роде? Пусть обратятся туда и проведут свой концерт под его эгидой. И комитет в плюсе будет — новые члены с активной позицией, — и этих штрафовать не придется — им и площадку выделят, и рекламу обеспечат, и заинтересованных зрителей нагонят.

— Да, на тонких слоях есть такие инстанции, — киваю я и взываю к мифологическим рэперам: — Господа артисты, слушайте сюда. У меня к вам предложение.

Выслушав меня, исполнители остаются довольны предложенным планом и обещают больше не репетировать по ночам. Наги уползают к реке. Гаруда подходит к курильнице со своим изображением и ныряет в него, как в портал. Мы же с Андрюхой вновь обходим вокруг дацана, проверяя, все ли в порядке в этом пространстве.

— Мы с тобой теперь, что ли, еще и экологи на полставки? — криво улыбаюсь я и толкаю молитвенный барабан.

— Тут полставки, там полставки — наблюдающему ипотека. — Напарник делает то же самое и задумчиво смотрит, как крутится цилиндр. — Напомни, пожалуйста, что эти штуки делают.

— Обнуляют негативную карму и способствуют увеличению добра в мире.

— «Хорошую религию придумали индусы». Мне нравится. — Он идет вдоль группы барабанов и раскручивает их один за другим. — Давай увеличивать добро в мире.

— Давай, — соглашаюсь я.

Небо над дацаном стремительно светлеет. Наступает рассвет.

От автора

Дацан Гунзэчойнэй — культовое буддийское сооружение в Санкт-Петербурге — находится по адресу Приморский проспект, дом 91. Освящение дацана произошло в 1915 году, история его была сложной, но в настоящее время в дацане ведутся службы. Также в храме проводят экскурсии и читают лекции.

Жизнь храма довольно насыщенная, прийти туда могут не только те, кто исповедует буддизм, но и все интересующиеся. В храмовом саду можно увидеть скульптуры снежных львов, ту самую курильницу, которая упоминается в тексте, и, конечно же, молитвенные барабаны, способствующие увеличению добра в мире, а также исполнению желаний, если помыслы загадывающего чисты.

Андрюха, у нас… Мосты судьбы

— «По мостам, по мостам, по помостам…» — напевает Славка, перегибаясь через перила и являя мне ту свою часть, которую условно можно назвать спиной.

Мы находимся на одном из мостов Семимостья — места, где пересекаются Крюков канал и канал Грибоедова и где, согласно городской легенде, исполняются все желания. Точнее, исполнялись, а на днях перестали. Утрата местом силы магических свойств считается нарушением баланса на уровне сил. Решением подобных проблем и занимается наблюдающий. Прямо сейчас он, правда, ничего не решает, а свешивается с моста вниз головой и пытается что-то разглядеть в мутных весенних водах.

— Странно, — выпрямляясь и поворачиваясь ко мне, говорит Славка, — даже русалки попрятались.

— Может, их кто распугал? — предполагаю я.

— Питерских русалок? — Наблюдающий скрещивает руки на груди. — Они прогулочных катеров с туристами не боятся, кто их может распугать? Если только Ктулху какой-нибудь, но тот в Тихом океане спит.

— Не поминай древний ужас всуе! — перебивает его старческий голос. — И вообще, чего вы тут топчетесь? Если желания пришли загадывать, то лавочка закрылась.

— С чего это? — Славка оперативно разворачивается обратно, а я подхожу ближе и встаю рядом с ним.

Из воды выглядывает крепкий бородатый дедок в тельняшке и сувенирной бескозырке с надписью «Варяг». Борода у деда с зеленым отливом и чем-то похожа на водоросли. Надо полагать, что перед нами самый настоящий водяной.

— Потому что я так решил. — Водяной гордо гладит себя по бороде.

— Надо же, как интересно, — подключаюсь к разговору я. — На каком основании вы это решили?

— Надоело, — эмоционально отмахивается он. — Вы же в курсе, что оно все сбывается? Вообще все, что бы тут ни загадали. Ходят всякие, просят глупости, энергию города на свои пустые хотелки тратят. Я кое-какие узелки и завязал, чтобы это непотребство прекратить. Хотя одну лазейку все же оставил. Я же не изверг.

— Слав, ты смотри, какой у нас сегодня сознательный нарушитель, — усмехаюсь я.

— Честный и разговорчивый, — тихо отвечает мне Славка и обращается к водяному: — Скажите, любезнейший, что за лазейка-то такая?

— Желания исполнятся только у пары, которая придет на этот мост и не сговариваясь загадает одно и то же, — с готовностью делится водяной.

— А пара — это в смысле… — начинаю я.

— Обычная традиционная пара, которую связывают личные отношения, — перебивает меня тот.

— Слава, кажется, это наш шанс. Подыграй мне. — Я меряю наблюдающего оценивающим взглядом, а потом говорю водяному: — То есть нам все-таки можно?

По долгу своей службы наблюдающий предпочитает соблюдать нейтральность во всем. В том числе выглядит так, что не поймешь — мальчик он или девочка. Я принял для себя решение считать Славку парнем, а эту его особенность сделал предметом шуток. Сейчас же меня захватила и увлекла мысль, что ее можно использовать в деле — например, решить проблему с водяным.

— Ты разве не мальчишка? — Водяной удивленно указывает в сторону изумленного Славки.

— Я вам не мальчишка! — громко огрызается тот и едва слышно шепчет: — Я наблюдающий.

— Какие мы нежные! И чего же вы хотите? Чтобы «вместе и навсегда, долго и счастливо»? — смешливо булькает водяной и прицельно смотрит на Славку: — Вот зачем он тебе?! — После чего переключается на меня: — А тебе зачем это чудо природы? Как есть же пацанка! Если только ты кунсткамеру собираешь, тогда, конечно, вопросов нет.

Я кошусь на Славку. Судя по выражению лица, наблюдающий готов спрыгнуть с моста и вцепиться водяному в бороду, но он лишь цедит сквозь зубы:

— Андрей, мне кажется или дедушка хочет нас поссорить?

— Но-но! Я тебе не дедушка! — возмущается водяной.

— Так и я вам не пацанка! — ехидно парирует Славка и как бы между прочим заявляет: — Узость мышления и излишняя самонадеянность еще никого не красили.

— Это я-то излишне самонадеянный?! Это у меня-то мышление узкое?! — взрывается собеседник. — Я за родной город тельняшку рву, спасаю его всячески, а они тут… со своей любовной любовью…

— Во-первых, пары могут загадывать не только про любовь, — рассудительно произносит наблюдающий. — Во-вторых, с чего вы взяли, что город надо спасать? Для этого другие силы имеются.

— Пока они среагируют, те силы, — недовольно ворчит дед. — А у меня реакция знаешь какая?! Я в морской пехоте служил!

— Если служили, без приказа действовать не должны, — бросает Славка. — Иначе вы просто старый маразматик, решивший, что ему все можно!

— Что за молодежь пошла! Никакого уважения к возрасту и опыту! — бурчит тот, а потом примирительно интересуется: — Вам семейную ипотеку не дают? Или… Знаю! Понял! Детишек хотите? Вы это пришли пожелать?

Славка закрывает лицо ладонями и издает неопределенные звуки, похожие на плач и смех одновременно, а я краснею до ушей. Щеки так точно горят.

— Такое, конечно, загадывайте… — торопливо бормочет водяной. — Ради такого дела я сейчас даже еще и узелок развяжу, который про «не сговариваясь»…

С этими словами он ныряет на дно, а я робко спрашиваю Славку:

— Слав, что делать будем? Может, уже предъявим ему нарушение по форме?

— Нет уж, — злорадно тянет тот, вытирая глаза, — мы продолжаем спектакль. Хочу видеть триумф твоего актерского мастерства, благовредный ты мой.

— Развязал! — выныривая на поверхность, радостно провозглашает водяной.

— Мы вам признательны, — благодарит его Славка и, бросая на меня взгляд, в котором читается «ладно, так и быть, покончим с этим представлением», добавляет: — Но развязали бы вы и все остальное. Если распоряжения свыше не поступало, значит, происходящее здесь городу не вредно, а полезно. Вы не думали, что сюда доходят только те, кому судьбой положено получить желаемое? Иначе это место не исполняло бы все желания.

— Твоя правда, — грустнеет водяной, — а я действительно старый маразматик…

— Развязывайте оставшиеся узлы! — командует наблюдающий.

Водяной без разговоров уходит на дно. Через некоторое время он всплывает и, приложив руку к бескозырке, рапортует:

— Узлы развязаны, веревки распутаны, якоря подняты, приказ выполнен!

— Благодарю за своевременное выполнение приказа! — звонко отвечает Славка. — Вольно!

— Есть вольно! — полным уважения голосом отзывается водяной. — Надо же, пацанка мелкая, а приказы отдает не хуже нашего старшины.

— Берите выше, дедушка, и да, я не пацанка, — улыбается наблюдающий и, проследив, как тот скрывается под водой, кивает мне: — Идем за кофе? Но сначала можешь желание загадать, пока мы тут. Лично я этим шансом прямо сейчас и воспользуюсь.

— Раз уж мой триумф не состоялся, хоть желание загадаю, — вздыхаю я и признаюсь: — Я думал, от стыда сгорю.

— Нечего было актерское мастерство демонстрировать, — беззлобно фыркает Славка. — Предъявили бы нарушение, поговорили бы, пришли бы к тому же, только без всей этой комедии положений. Терпеть не могу этот жанр. Все время неловко за героев. Так что, будем честны, ты сгорал со стыда не в гордом одиночестве.

— Прости, — извиняюсь я, — но мне это сначала показалось великолепной идеей. Только потом стало ясно, что можно было обойтись.

— Оно действительно неприятно, но не факт, что можно было обойтись, — с напевностью былинного сказителя в голосе отвечает наблюдающий. — Если сюда приходят только те, кому суждено, значит, и все, что тут происходит, имеет какой-то высший смысл. Весьма вероятно, что не мы играли эту комедию, а ее играли нами для чего-то гораздо большего, чем мы можем увидеть из этой точки.

— Из этой точки, Славочка, мы можем увидеть семь мостов и загадать желание, которое обязательно сбудется, — таким же возвышенным тоном отвечаю ему я и прозаически интересуюсь: — Ты, кстати, чего загадал?

— Зачем спрашиваешь? — прищуривается он. — Когда сбудется, тогда и расскажу.

— Вдруг мы с тобой загадали одно и то же. Не сговариваясь.

— Но-но! — копируя интонации водяного, отвечает наблюдающий. — Мы же не пара. К тому же водяной снял все ограничения.

— А кто же мы? — любопытствую я, делая вид, что не слышал последней реплики.

— Мы — напарники!

— Слав, положа руку на… на что-нибудь ценное, какая разница?

— Большая! Как-нибудь потом объясню!

— Когда желание сбудется?

— Не исключено!

— Но не гарантировано?

— Молчи, грусть, а не то лишу доли в семейной ипотеке и выгоню на мороз!

— Поздно, Славочка, весна пришла. Морозов теперь долго не будет.

Гарантирую, что наш истеричный смех слышали и водяной, и русалки, и даже древний ужас. Надеюсь, последнего мы не разбудили, а то опять неловко получится.

От автора

Семимостье считается одним из мест силы Санкт-Петербурга, способных исполнять желания без привязки к определенной теме (чего бы там себе ни думал водяной).

Находится эта локация на пересечении Крюкова канала и канала Грибоедова, а ее центром считается Пикалов мост. Именно с него можно увидеть семь мостов (шесть вокруг, а сам Пикалов мост — седьмой) и загадать желание. Правда, народная молва гласит: чтобы желание сбылось, нужно смотреть на мосты в определенном порядке либо загадывать нужно седьмого числа в семь утра или семь вечера. Хотя кому-то достаточно просто прийти в это волшебное место.

Андрюха, у нас… Цыганка с картами

— Ты представляешь?! Нет, говорит, в этом доме никакого кафе!

Я делюсь впечатлениями от экскурсии, которую мне довелось посетить. Рассказывая о доме, где располагается Кафе-на-Перекрестке, гид сообщила, что никакого кафе в наши дни там нет. До революции было, а теперь нет.

— Ладно бы на ее слое реальности не было, но оно же на всех слоях есть! В этом конкретном доме!

— Ты ходишь на экскурсии?! — изумляется Андрюха.

— Хожу иногда, а что? — Похоже, история про кафе прошла мимо напарника, а вот этот факт его действительно зацепил.

— Слава, ты меня поражаешь. У тебя работа состоит в том, чтобы ходить по городу, а ты еще и на экскурсии ходишь.

— На работе я слежу за силами и балансом, а на экскурсиях мне рассказывают про историю, культуру и архитектуру. Между прочим, хороший способ познакомиться с городом еще ближе.

— С городом, — хмыкает собеседник. — Я, оказывается, с тобой близко не знаком. Даже обидно: ты обо мне как о персонаже знаешь все, а я о тебе считай что ничего — ни о твоих увлечениях, ни о твоей личной жизни. Особенно о личной жизни.

— Перестань. Можно подумать, личная жизнь решает. Ну вот узнал ты, что я хожу на экскурсии. Что это меняет?

— Например, я теперь буду думать, откуда ты берешь энергию. Признавайся, где у тебя моторчик?

— Еще спроси, где у меня кнопка! На самом деле я очень ленивое существо. Просто люблю узнавать новое и этот город. Любовь, она, знаешь ли, сильнее лени.

— Хорошо сказано. Хоть сейчас в цитатник. Слава, питерский наблюдающий: «Любовь сильнее лени».

— Да ну тебя, — фыркаю я и хочу поделиться парой почерпнутых на экскурсии фактов про Апраксин двор, мимо которого мы проходим, но нам наперерез бросается цыганка с колодой карт в руках.

— Ай, красивые, давайте погадаю! Всю правду скажу и ручку позолотить не попрошу!

— Чем же ты тогда плату брать станешь? — прищуриваюсь я.

— Я тебе погадаю. — Она спешно тасует колоду. — Ты испытаешь эмоции. Ими возьму.

— Честно, — соглашаюсь я. — Давай погадай. Ради эксперимента. Взять у нас все равно больше нечего. У меня даже стакан кофе наполовину пуст.

— Тебе суждено воевать, но не суждено завоевать любви! — тем временем выдает цыганка и демонстрирует мне карту, на которой изображен воин, похожий на самурая в боевом облачении.

Цыганка сообщает это так уверенно, что сердце мое тоскливо сжимается, а настроение стремительно скатывается до отметки «ниже плинтуса».

— В общем, занимайся ты лучше не любовью, а войной! Делами занимайся! — тараторит цыганка, пристально вглядываясь мне в лицо. — Спасибо за эмоции! Я побежала!

С этими словами она резво устремляется на территорию торгового комплекса. Я смотрю на кофейный стаканчик в моих руках и одним движением отправляю его в ближайшую урну. Кофе больше не хочется. Вообще больше ничего не хочется. Только сесть прямо на асфальт и заплакать навзрыд.

— Та-ак. — Андрюха берет меня за подбородок и, приподняв мою голову, смотрит мне в глаза. — Она, между прочим, нарушила равновесие.

— Кто? — вздыхаю я, понимая, что, когда тебя держат за подбородок, сесть на асфальт проблематично.

— Цыганка с картами, — резко отвечает напарник и продолжает, как мне кажется, чтобы меня отвлечь или развлечь: — Ты на себя посмотри: наблюдающий должен быть спокоен и собран, а тебя разобрало, и ты нос повесил. А всё ее подлые манипуляции. Идем, предъявим ей нарушение. Заодно и перегадаем. Мне, конечно, лениво, но любовь, как мы помним, сильнее лени. Нехорошо это, когда ее ставят под сомнение. Любовь, не лень.

Цыганку мы настигаем быстро. Она отходит от стайки школьниц, которым явно тоже наговорила про несчастную любовь — девчонки выглядят расстроенными, а одна даже размазывает по лицу ярко-зеленую тушь.

— Колоду, гражданочка! — тоном, не терпящим возражений, велит гадалке Андрюха.

Цыганка вздрагивает, поводит плечом, но безропотно протягивает ему карты.

— Смотри, вот она, твоя война, — говорит мне Андрюха и, к моему вящему изумлению, достает из колоды ту самую карту с изображением воина, — а теперь смотри дальше. — Он вытягивает еще одну карту, где нарисована дорога, выходящая из-под рамки и исчезающая за горизонтом. — Не завоюешь ты любви, поскольку любовь, вообще-то, на войне не добывают. Любовь — это путь, возможно, долгий путь, но никак не сражение.

Я гляжу на карты, и глаза у меня в этот момент, надо полагать, становятся по пять копеек советского образца.

— У тебя в роду цыган не было? — с уважением интересуется у Андрюхи гадалка.

— Понятия не имею, — отрезает тот, возвращая карты в колоду, — но гадать за эмоции я тебе больше не рекомендую. Объяснить, что и как ты нарушила?

— Нет, не надо! Это не я! Это колода! — частит гадалка. — Она провоцирует на негативные эмоции…

Андрюха испытующе смотрит на нее и криво усмехается.

— …в моих руках. — Цыганка прячет взгляд.

— Значит, мы ее конфискуем, — напарник передает колоду мне, — чтобы больше не провоцировала. Ты себе новую купишь. Можешь даже украсть, я разрешаю.

— Куплю, — мелко кивает гадалка.

— У тебя в роду точно-точно цыган не было? — хмыкаю я, когда она пропадает из нашего поля зрения.

— Понятия не имею, — повторяет Андрюха. — Как гадать на этих картах, я тоже не знаю. Они какие-то странные. В Таро есть карты «Воин» и «Дорога без конца»?

— Нет, — отвечаю я и убираю колоду в один из многочисленных карманов брюк. — Похоже, это какой-то оракул, их же много разных. Оставлю себе в коллекцию.

— У тебя есть коллекция карт?

— Не то чтобы прямо коллекция. Все же коллекция — это чтобы любоваться и пыль стирать, а у меня все колоды рабочие. Да не смотри ты так, лучше скажи, как тебе вообще пришла эта мысль, ну, что любовь — это путь?

— Я, Славочка, считаю, что любовь не приобретают на войне, как трофей. Ее обретают на жизненном пути. Да, тебе суждено воевать, например, с нарушениями на слоях, но тебе не дано завоевать там любовь, поскольку твоя война — она не за это и не про это. Такую принципиальную разницу не заметил, а еще мастер слова!

— Меня застали врасплох! — театрально протестую я, но, признаться, мне очень стыдно за эту свою оплошность, равно как и за проявление негативных эмоций. — Да и потом, когда тебе так уверенно заявляют, что любви тебе не суждено, сразу руки опускаются и мозг отключается.

— Так уж и быть, поверю, но напоминаю, что ни одна гадалка — не истина в последней инстанции, а эта и вовсе была разводилой на эмоции, — добродушно улыбается мне Андрюха и спрашивает: — Еще кофе?

— За твой счет — все что угодно.

— А ты мне потом погадаешь? У тебя и новая колода теперь есть.

— Погадаю, — согласно киваю я и ехидно интересуюсь: — На любовь?

— Конечно на любовь! — с готовностью отвечает напарник и хитро уточняет: — А как же иначе?

Когда мы проходим мимо школьниц, которые утешают заплаканную подругу, Андрюха бросает им:

— Все будет правильно.

— Он проверял, — добавляю я.

Мы переглядываемся, а девчонки заливисто смеются. От грусти не остается и следа.

От автора

Апраксин двор — архитектурный комплекс в центральной части Санкт-Петербурга. Это один из крупнейших исторических торговых центров города, который занимает четырнадцать гектаров территории между Садовой улицей, улицей Ломоносова, набережной Фонтанки и Апраксиным переулком.

Как рыночный квартал Апраксин двор имеет почти трехсотлетнюю историю и не просто стал частью петербургского мифа, а сам обзавелся собственной мифологией. Здесь царит своя непередаваемая атмосфера, в которой определенно есть место и персонажам из девяностых, и цыганке с картами.

Андрюха, у нас… Зеркало Дракулы

— Ты спи, спи. Все хорошо.

Когда Славка вздрагивает во сне, я опускаю ладонь на его плечо и мысленно прошу высшие силы подольше не возвращать меня на мой слой реальности. Если время на разных уровнях города нелинейно, объясняю им я, позвольте мне побыть с наблюдающим, пока он не выспится по-человечески.

Начинается же все с того, что мы идем с инспекцией в особняк Брусницыных на Васильевском острове. Согласно городской легенде, в этом доме, в некоем секретном помещении, хранится сильный темный артефакт. Во время строительства купец Брусницын выписал из Италии зеркало для будущего танцевального зала. Однако, как говорят, это было зеркало, которое висело сначала во дворце, а потом и в усыпальнице Дракулы (не спрашивайте, зачем вампиру зеркало в усыпальнице, сам не знаю). После того как в особняке закипела жизнь, стали замечать странное. У всех, кто смотрел в зеркало, портилось настроение. Особо чувствительные падали в обморок, а с некоторыми гостями купцов потом происходили несчастные случаи.

— Кажется, искатели приключений нашли их на нашу голову, — сообщает мне Славка при входе в особняк. — Точнее, они нашли зеркало, и у людей снова с ним проблемы.

Кто-то отыскал и помещение, и зеркало, а нам с наблюдающим предстоит разбираться с последствиями такого квеста.

— Непонятно, почему на это зеркало вампиры не претендуют, — рассуждает Славка, пока мы поднимаемся по ступеням на второй этаж. — По-хорошему, если оно принадлежало Дракуле, они его должны к себе забрать и пылинки с него сдувать.

— Ты, Славочка, не думаешь, что на вампиров оно тоже может влиять? Да и потом, зачем вампирам зеркало? Они же в нем все равно не отражаются.

— Как реликвия, но в целом действительно не исключено, что им становится не айс… — отвечает наблюдающий и изумленно выдает: — Ого!

«Ого» — это еще мягко сказано. Я удивляюсь не меньше Славки. Один из залов особняка превращен в фотозону или фотостудию, обставленную разнообразной вычурной мебелью, а на стене справа от нас красуется то самое зеркало Дракулы. Я вижу его впервые, но сразу понимаю: это оно. Старинное и будто даже потертое временем зеркало точно обращает на нас свой зеркальный взор в ответ. По моей спине пробегает стадо откормленных мурашек.

— Понятно, — спокойно, но с нотками недовольства говорит наблюдающий. — Не просто нашли, а еще и сделали общественным достоянием. Это какая же тут проходимость народа, особенно на человеческом слое города?.. Молодняк, наверное, только так сюда ломится за красивыми фоточками…

— Да уж, — соглашаюсь я и спрашиваю: — Снимаем и отправляем в хранилище вещдоков?

— Погоди, Андрей. — Славка останавливает меня жестом. — Надо сначала понять, как оно работает. А то, может, спецов придется вызывать, чтобы деактивировали или еще что.

— А чего проверять-то? — беззаботно отмахиваюсь я, подхожу к зеркалу и пристально вглядываюсь в свое отражение. — Сейчас я в него посмотрюсь и опишу тебе все, что со мной будет происходить.

Выгляжу я, признаться, не очень. Точнее, так: я прекрасно понимаю, что мое внешнее не соответствует моему внутреннему. От этого мне становится грустно, а несколько секунд спустя меня охватывает отчаяние — тяжелое и беспросветное, как вся моя жизнь.

— Что ты чувствуешь?! — голос Славки доносится будто издалека. — Андрей, скажи, что с тобой?!

— Отчаяние, — нехотя отзываюсь я, не в силах оторвать взгляда от поверхности зеркала. — Тупое отчаяние. Как тупой тяжелый предмет, только отчаяние.

Теперь я понимаю падавших в обморок: это хороший способ убежать от всепоглощающего негативного чувства. Неприятности я тоже был готов притянуть к себе сам, лишь бы не испытывать отчаяние, а то и — о ужас! — чтобы наказать себя за бессмысленное существование и полное несоответствие образу.

— Твою мать, — шипит наблюдающий, а потом велит мне: — Дай ему место! Дай место своему отчаянию! Только не смотри в него, а наоборот — покажи его зеркалу. Покажи зеркалу свое отчаяние так, как будто зеркало — это ты! Вспомни самые отчаянные времена и ситуации и показывай туда!

Я повинуюсь его голосу. Тщательно и подробно вызываю из памяти каждый эпизод своей жизни, где испытывал отчаяние, и мысленно показываю это зеркалу Дракулы. Когда мне становится легче, Славка шагает ближе, отодвигает меня в сторону и сам смотрит в зеркало. Лицо его искажается неприятной гримасой — то ли ухмылкой, то ли оскалом. Зеркальная гладь начинает мелко вибрировать.

— Смотри, — размеренно заявляет зеркалу наблюдающий, распрямляя плечи и становясь выше и старше. — Видишь, сколько у меня отчаяния? Целая бездна, которая может смотреть в ответ…

У меня холодеет под солнечным сплетением, а зеркало судорожно дергается, и из его центра вверх и вниз стремительно расходится трещина. Артефакт трескается пополам, а потом обрушивается со стены на пол мелкой крошкой. Зеркало Дракулы перестает существовать.

— Не вынесла душа поэта, — хмыкает Славка, вновь превращаясь в нахохленного подростка, — а ведь дело еще даже до войны не дошло.

— До какой войны? — осторожно спрашиваю я.

— До первой, — лаконично выдает наблюдающий и, подойдя ближе к стене, меланхолично возит носком армейского ботинка по стеклянной крошке.

Изумляюсь: до первой, с которой ему пришлось столкнуться, или вообще в истории человечества? Славка же устало сутулит плечи и выглядит так, будто из него резко выдернули запал, на котором держался его боевой задор.

— Все в порядке? — уточняю я.

— Спать охота, — заплетающимся языком отвечает наблюдающий, медленно поворачиваясь ко мне. — Сейчас бы лечь и вырубиться часиков на десять.

Я оглядываю зал. У соседней стены, аккурат напротив того места, где висело зеркало, стоит добротный кожаный диван.

— Ложись. — Я подхожу к дивану, сажусь и хлопаю ладонью себе по колену. — Ты в таком виде все равно никуда не дойдешь. Тебе даже кофе не поможет. Так что спи, а я послежу, чтобы все было нормально.

Наблюдающий воспринимает мой жест буквально. Не снимая берцев, он ложится на диван, кладет на меня голову и тут же отключается. Я укрываю его своей ветровкой, а когда Славка нервно вздрагивает, опускаю ладонь на его плечо и шепчу:

— Ты спи, спи. Все хорошо. Я здесь, я с тобой.

Наблюдающий улыбается во сне.

От автора

Особняк Брусницыных — это особняк купцов братьев Брусницыных, расположенный на Васильевском острове по адресу Кожевенная линия, дом 27. Поражающий роскошью своих интерьеров особняк затерян среди промышленных кварталов и заводов. Своим расположением — и не только им — он вызвал к жизни множество мифов и легенд. Одна из таких легенд как раз касается зеркала Дракулы.

По этой легенде, когда особняк еще только строился, купец Брусницын выписал из Италии зеркало для будущего танцевального зала. Однако это было то самое зеркало, которое ранее висело в усыпальнице графа Дракулы. Мне остается только вслед за Андрюхой повторить: не спрашивайте, неясно, зачем в усыпальнице вампира нужно зеркало, но именно так гласит легенда. После череды проблем, связанных с зеркалом, владелец особняка приказал убрать его с глаз долой. Кто-то говорит, что потом зеркало увезли обратно в Европу, кто-то считает, что оно еще не раз давало о себе знать, появляясь в разных местах Санкт-Петербурга, а кто-то полагает, что оно все еще находится в особняке в тайной комнате.

В настоящее время в особняке Брусницыных проводятся экскурсии, так что пытливый читатель может туда попасть и узнать судьбу зеркала Дракулы на человеческом слое бытия.

Андрюха, у нас… Хозяин кошмара

— «Я поведу тебя в музей…» — высокопарно цитирую я, стоя у служебного входа Кунсткамеры.

— «…сказала мне сестра», — приземленно хмыкает Андрюха и добавляет: — Явно же не экспозицию смотреть поведешь. «Ночь музеев» точно не сегодня. Так что признавайся, Славочка, что там у нас случилось?

— У нас там то ли экспонаты своей жизнью живут, то ли полтергейст завелся, — сообщаю я, открывая дверь и заходя внутрь.

— Значит, пойдем и приструним. — Напарник устремляется следом за мной. — Только ты мне ответь, почему среди ночи-то?

— Потому что самая активность среди ночи и происходит.

— Все ясно, — понимающе отвечает он, а когда мы уже идем по безлюдным темным залам, спрашивает: — А ты, Славочка, знаешь, что, если сейчас прислушаться, будет слышно, как здание Кунсткамеры шевелит корнями? Хочет вырвать их из земли и уйти в сторону Петропавловки.

— На зов Грааля, что ли? — хихикаю я. — Это, Андрей Васильевич, ненаучно, ибо недоказуемо.

— Недоказуемо, потому что незаметно. Чтобы заметили, надо очень быстро двигать корнями. В таких масштабах это трудно, а поздней весной и летом вообще белые ночи — не успел одним корнем как следует пошевелить, уже рассвело.

Наш смех даже призраков не разгоняет — они просто не попадаются нам на глаза.

— Тут не то что корни, — отсмеявшись, говорю я, — тут вообще никто и ничто не шевелится. Нас, что ли, испугались?

В этот самый момент и раздается грохот. Судя по звуку, кто-то если не обрушил стеллаж с экспонатами, то разбросал множество предметов.

— Это наверху! — кивает Андрюха, и мы мчимся на этаж выше.

Когда влетаем в зал, черепа животных и птиц еще раскатываются в стороны и подрагивают. В угол же ныряет плотная черная тень.

— Странные вкусы у этого полтергейста, — замечает мой напарник.

— Сейчас мы их проясним. — Я демонстративно засучиваю рукава толстовки. — Я, наблюдающий, заявляю о нарушении.

Тень заинтересованно покачивается, и на нас смотрят два крупных желтых глаза.

— Какие люди, то есть звери! — дружелюбно и даже с некоторым восторгом в голосе восклицает Андрюха. — Слав, это же наша кошмарная кошечка!

Кошечка, она же кошка Мара, живое олицетворение ночных кошмаров, нам действительно знакома. Более того, благодаря ей мы с напарником и встретились. Она проникла в Андрюхин сон и собиралась его сожрать. Андрюху, а не сон, конечно же.

— Ваша! Ваша! — радостно отзывается тень и обретает форму черной кошки размером с пантеру. Кошка бросается к моему напарнику и начинает нарезать вокруг него круги. — Твоя!

— Не понял, — растерянно говорит он и оглядывается на меня в поисках поддержки.

— Из тебя получится хороший хозяин, — сообщает ему Мара и, садясь напротив, жалобно тянет: — Укотови меня, пожалуйста.

— То есть ты специально устроила тут разгром, — Андрюха обводит рукой пространство, — чтобы мы… чтобы я пришел? И как же я тебя усыно… укотовлю? В человеческой реальности такого питомца точно не поймут. В кинематографической, впрочем, тоже.

— У Сальвадора Дали был муравьед, — парирует Мара.

— Только я не Сальвадор Дали, а ты не муравьед, — язвительно отвечает напарник.

— Любопытный прецедент, — тяну я и спрашиваю кошку: — Скажи, Мара, какой в этом смысл? Ты же вольное порождение города, к чему тебе хозяин?

— Ты, наблюдающий, ничего не понимаешь в высоких материях, — фыркает она.

— Да ладно! — Я демонстративно скрещиваю руки на груди.

— Любому существу важно быть частью чего-то большего, — продолжает кошка. — Вот он кто был — обыкновенный человеческий сновидец…

— Не такой уж и обыкновенный, — обиженно шепчет Андрюха.

— …а теперь — помощник наблюдающего, а значит, у города к нему особое отношение. Если я стану его кошкой, город и ко мне будет по-особенному относиться.

— То есть ты просишь не потому, что я тебе нравлюсь, а потому, что за счет меня ты понравишься городу? — сурово интересуется мой напарник. — Будешь во снах всякое безнаказанно творить, потому что я твоя крыша, что ли? Э, нет. Я на такое не подписываюсь.

— Нет же, нет, всё не так… — испуганно бормочет Мара.

— Прибери за собой, а я пока подумаю, — жестко отвечает ей Андрюха.

— Я быстро!

Дальше мы с напарником в течение нескольких минут наблюдаем, как черная тень, забыв, что она котик и у нее лапки, мечется между стеллажами и восстанавливает музейный порядок.

— Что думаешь? — спрашиваю я, кивая в сторону Мары.

— Ничего, — хмуро ворчит Андрюха. — Ничего не понимаю потому что.

— Я тоже, — признаюсь я.

— Я все исправила. — Мара возвращается и вновь ластится к напарнику. — Укотовишь меня?

— Зачем было так себя вести? — сурово вопрошает он. — Могла бы просто прийти и попросить по-человечески, ну, то есть по-кошачьи.

— А так можно было, да? — Гигантская кошка глупо хлопает глазами.

— Можно. Даже нужно. Теперь скажи, что я с тобой делать буду? Как ты это вообще себе представляешь? Я — хозяин кошмара.

— Ты можешь ничего не делать. Я просто буду считаться твоей кошкой, но продолжу гулять сама по себе.

— Нет, так нечестно. Если я буду твоим хозяином, значит, тебе придется не просто считаться, а работать моей кошкой — урчать, мышей ловить… Что еще порядочные кошки делают?

— Тыгыдыкают среди ночи и роняют предметы — вот прямо как сейчас, — орут в пять утра, оставляют везде свою шерсть, — ехидно перечисляю я, — а еще перекапывают лоток. Не забудь про лоток. Прикинь, какого он должен быть размера?!

Андрюха и Мара, не сговариваясь, укоризненно смотрят на меня.

— Правда жизни, между прочим. — Я развожу руками. — Это я еще не говорю, в каких объемах нужно будет закупать кошачий корм. Возможно, придется нанять бригаду русалок для ловли рыбы. Рыболовецкую артель русалок, вот. И все ради чего?

— Да, ради чего? — Напарник переводит взгляд на кошку.

Мара плюхается на пятую точку и голосит:

— Вы такие классные! Вы так хорошо подружились! А это ведь я — всё я! Если бы не я, вас как команды не случилось бы никогда! Я к вам хочу! Я с вами хочу! И про город правду говорила! Я хочу, чтобы город меня заметил! Таких вольных порождений, как ты говоришь, знаете сколько?! Имя нам легион! А вас город выделяет! Он вас любит! Я так тоже хочу!!!

— Ясно. Ради любви, — констатирует Андрюха. — Ради любви я согласен.

— Укотовишь меня?! — вскакивая на все четыре лапы и пружиня на них, тут же деловито уточняет кошка.

— Нет, — отвечает мой напарник и предлагает: — Давай договоримся о сотрудничестве. Ты ходишь по снам и по слою сновидений. Как кошмар, ты знаешь темные стороны города и людей. Это нам может быть полезно. Если понадобится, мы будем тебя звать и просить о помощи. Сама тоже приходи и участвуй в наших делах. Тогда все будет честно: ты можешь стать нашим другом, а город может заметить тебя и выделить среди остальных.

— Я согласна, — мурлычет Мара.

— Скрепите ваш союз… чем-нибудь уже скрепите, короче, — усмехаюсь я.

Мара подходит к Андрюхе и бодает его головой в плечо. Он протягивает руку и чешет ей лоб. Кошка довольно урчит.

— И чтобы больше не хулиганила у меня, — смешливо говорит ей мой напарник.

— Больше не буду, — обещает она и, махнув нам хвостом на прощание, растворяется в темноте.

— Я, конечно, когда-то мечтал завести кошку, — выдыхает Андрюха, — но не такую же и не таким способом.

— Дорогое Мироздание иногда исполняет наши желания не совсем так, как мы себе это представляем, — отвечаю я. — Открою тебе страшный секрет: когда-то моей мечтой было работать с тобой в одной команде. С тобой именно как с Андрюхой. Глупая и невозможная мечта, сразу ясно. Моя жизнь тогда была далека и от Питера, и от кино. Но очень хотелось. Как видишь, мечта сбылась. Даже в кино для этого сниматься не пришлось.

— Ничего себе! — изумляется напарник.

— Мечты должны сбываться, — резюмирую я и спрашиваю: — Ты, часом, не хотел провести ночь в музее без посетителей?

— Вроде нет, но, раз такая возможность открылась, давай воспользуемся.

— А мне вот, кстати, давно хотелось чего-то подобного.

— Мечты должны сбываться, — театрально произносит Андрюха, копируя мои интонации.

Мы смеемся так громко, что здание Кунсткамеры перестает шевелить корнями и остается там, где ему и положено находиться на плане (и на всех слоях) Санкт-Петербурга.

От автора

Кунсткамера — первый музей в России, учрежденный Петром Первым в Санкт-Петербурге в 1714 году. Расположена по адресу Университетская набережная, дом 3. Многие любопытные экспонаты Кунсткамеры приобретал еще сам Петр, но не только экспонаты создают ауру таинственности вокруг музея.

Про Кунсткамеру ходит множество легенд. Говорят, что в собрании хранятся предметы, которые не держат свою тень, и она отделяется от них и бродит сама по себе. Сообщают и о призраках, разгуливающих по залу. Про корни у здания Кунсткамеры тоже поговаривают. Дескать, на том месте, где сейчас стоит музей, царь Петр увидел необычные сросшиеся сосны и приказал тут и заложить здание для кабинета редкостей и диковинок. Необычная сосна выставляется в музее, а вот корни ее теперь стали корнями здания Кунсткамеры.

Андрюха, у нас… Чародей равновесия

— Возвращайся-ка ты лучше обратно в свою реальность…

Мы сидим на западной оконечности Елагина острова, и вот уже минут десять я пытаюсь выяснить, что происходит со Славкой. Мрачный наблюдающий упорно делает вид, что не происходит ровным счетом ничего, и не менее упорно посылает меня подальше — то на мой слой города, то на прогулку по парку культуры и отдыха. Смотрит он при этом себе под ноги.

— Не хочешь возвращаться — погуляй в парке. Он от человеческого не сильно отличается, но у дворца пегасы пасутся, а на прудах мавки водятся…

— Слав, что случилось, я тебя спрашиваю?

— Ничего не случилось! Даже нарушений нет! Поэтому иди уже!

— Я, может, с тобой погулять хочу.

— А я не хочу гулять. Я только и делаю, что гуляю. Дай посидеть.

Работа наблюдающего заключается в том, чтобы ходить по слоям города и наблюдать за равновесием сил, но до сегодняшнего дня Славка на это не жаловался — скорее наоборот: бравировал своим умением без устали нарезать круги по Питеру.

— Значит, я буду с тобой сидеть, — спокойно отвечаю я и придвигаюсь ближе.

— Со мной скучно. — Наблюдающий отстраняется от меня.

— Ясно. Это у тебя синдром такой, из трех букв. Нет, из четырех. Как его… ПТСР, вот!

— ПТСР — это не синдром, это расстройство. — Славка поднимает на меня глаза. Взгляд у него обиженный. — Посттравматическое стрессовое расстройство.

— Я и говорю: ПТСР. Ты много работаешь, у тебя большая нагрузка, вокруг черт-те что творится, вот тебя и догнал стресс. Может, пышек?

— Не хочу пышек! — Наблюдающий демонстративно скрещивает руки на груди.

— А ты одну пышку не хочешь или две? — вкрадчиво уточняю я.

— Десять! С сахарной пудрой!

— Точно ПТСР, — констатирую я и пытаюсь отвлекать его от грустных мыслей и дальше. — Слав, а ты в курсе, что здесь можно увидеть не только пегасов и мавок? Говорят, на Елагином острове бродит дух графа Калиостро!

Я хочу пересказать Славке городскую легенду, но наблюдающий возмущенно перебивает:

— Иди и ты поброди! Может, встретитесь! Он же великий маг и волшебник, не мне чета! Кому нужен наблюдающий, когда есть Калиостро?! Иди ты… Идите вы все к чертям собачьим!

— Слав, ты чего?! — изумляюсь я. — Кто тебя так накрутил? Покажи мне этого собачьего черта, и я лично ему рога обломаю.

— Не трогай чертей, они ни при чем, — наблюдающий сбавляет тон и страдальчески выдает: — Какой от меня прок? Какой во мне смысл? Уволюсь к чертовой матери!

— Слав, я, например, тоже не великий маг. — Я не представляю, что еще сказать и чем утешить Славку.

— Ты — часть культурного кода. Тебя помнят, тебя знают. А я… лимита понаехавшая. Все ждут крутых магов, всем нужны интересные существа, а меня узнают только эти самые маги либо те, кого начальство в известность поставило.

— А ты жди меня, — решительно говорю я, вставая со скамейки, — я скоро.

Срываюсь с места и иду в сторону Елагина дворца. Откровенно говоря, я не до конца понимаю, что предпринять. Может, действительно купить наблюдающему пышек, а может, найти некое иное решение, чтобы спасти Славку от уныния.

— Помощник наблюдающего, если я не ошибаюсь? — раздается у меня за спиной, когда я дохожу до пристани, под которой якобы все тот же Калиостро устроил подземный зал для масонских собраний.

Оборачиваюсь и вижу легендарного графа, каким его рисовали на портретах. Разве что ростом он пониже, чем я себе представлял.

— Расскажите мне, каково это — работать с одним из величайших магов современности? — поравнявшись со мной, вопрошает Калиостро.

Этим граф повергает меня в изумление: вот только Славка доказывал мне, что он никто и звать его никак, а тут вдруг такая формулировка.

— Ну… — тяну я. — Если честно…

— Только честно!

— Нормально, — отвечаю я и осознаю: вот он, мой шанс узнать про Славку побольше. — Работать с ним мне нравится, но я совершенно не представляю, насколько наблюдающий крут по вашим волшебным меркам. Я все же сам ни разу не маг, поэтому не разбираюсь в степенях магического величия.

— Молодой человек, вы ведь, наверное, думаете: маг — это тот, кто носит дурацкую шляпу, бормочет заклинания, кидает направо и налево огненные шары, а в хрустальный шар смотрит?

— Вроде того, — соглашаюсь я.

— Нет! Маг — это тот, кто умеет взаимодействовать с силой в себе и в мире. Великий маг — это тот, кто делает мир настоящим…

Где-то это я уже слышал, правда в другом контексте.

— …Санкт-Петербургу повезло, что место наблюдающего занял чародей равновесия.

— Он мастер слова, — уточняю я.

— Молодой человек, неужели вы полагаете, что у великого мага может быть только одна специализация и только один рабочий инструмент? Наш наблюдающий и мастер слова, и чародей равновесия… Кстати сказать, чародеем равновесия был известный вам Яков Брюс. Впрочем, почему был — он и сейчас им остается. Так что, молодой человек, повторю: Санкт-Петербургу неимоверно повезло с этим наблюдающим. Я слышал, его приглашали в Хранители Грааля, но он отказался… Оно и верно: чародею равновесия должность наблюдающего подходит куда лучше.

Вот это новости. А Славка там, на обзорной площадке, хорошо не рыдает от своей никчемности.

— Вы ему это говорили, ну, какой он великий и как Питеру с ним повезло? — сурово спрашиваю я графа.

— Зачем говорить очевидное? — Калиостро растерянно разводит руками.

— Да потому, что маги тоже люди, — поясняю я, а перед моим внутренним взором сидит нахохленный Славка с донельзя грустным лицом. — Наблюдающему хочется слышать, что о нем знают, его ценят, что он чего-то да стоит. Пригласили бы в свое собрание, похвалили бы при большом количестве народа, вручили бы какую-нибудь медаль за магические заслуги.

— Какой же вы еще неопытный, молодой человек… — вздыхает собеседник. — Зачем награды тому, у кого есть весь мир и кто в любое время может взять то, чего ни пожелает? Что ему награды? Цацки, игрушки…

— Тому же Брюсу, пока он жил в человеческом теле, и имения жаловали, и награды раздавали, — с нажимом отвечаю я. — Вы, перешедшие в вечность, забываете, каково это — быть живым. Каким бы ты ни был магом, все равно живешь в плотной реальности, где многое дается не так быстро, как вам кажется. Знаки внимания нужны, особенно если вам действительно важен наблюдающий. — Перевожу дыхание и усмехаюсь: — Ипотеку за него выплатить слабо?

— Ипотека — это собственный выбор наблюдающего, — вновь разводит руками мой собеседник.

— Медальку все же можете вручить или премию дать через нужных лиц, — подсказываю я. — Личный кабинет бы ему тоже не помешал. Вы в вечность перешли, а наблюдающий еще нет. Забот у него по уши на всех слоях города, а о нем кто позаботится? Решит, что его не ценят, и, не дай бог, уволится. Так что вы подумайте, а я пойду ему чего-нибудь вкусного куплю.

— Вы удивительный молодой человек…

— Не такой уж молодой… — ворчу я.

— …и правильно, что именно вы стали помощником наблюдающего. Вам не все равно, и мы прислушаемся к вашим словам.

Граф пожимает мне руку и уходит на пристань, а я, как и обещал, отправляюсь на поиски вкусностей для наблюдающего.

— Ну что, встретил дух Калиостро? — хмыкает Славка, когда я возвращаюсь и вручаю ему бумажный стаканчик с какао и пакет пышек (брал дюжину — с запасом).

— Встретил. Попросил для тебя медаль и отдельный кабинет.

— А ипотеку мою погасить не попросил? — в повеселевшем голосе Славки звучит заинтересованность.

— Попросил, но он сказал, что это твой осознанный выбор, тебе за него и расплачиваться.

— Фантазер ты, Андрюха, но концепция мне нравится, — наконец-то улыбается наблюдающий и цитирует классику: — «Так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль». Что касается кабинета… Надеюсь, ты упомянул, что я хочу сидеть в Большом доме на Литейном?

— Запамятовал! — смешливо отзываюсь я и спрашиваю: — Как твой ПТСР?

— Спасибо, ему уже легче, — с набитым ртом отвечает Славка.

— Глядишь, дня через три вообще пройдет, — коварно замечаю я.

Наблюдающий смотрит на меня с укоризной, но хотя бы больше не грустит. Надо же, думаю я, борясь с искушением взъерошить ему волосы, вот этот перепачканный в сахарной пудре подросток с перепадами настроения — мастер слова, чародей равновесия и бывший демиург. Впрочем, может, эти его терзания и есть плата за величие, которого Славка не осознаёт или не хочет признавать. Однажды, думаю я, он действительно сядет в высоком кабинете в Большом доме. Буду ли я ему тогда нужен?

— Если что, пойдешь со мной на Литейный? — вдруг спрашивает наблюдающий.

— Я с тобой куда угодно пойду — хоть на Литейный, хоть к черту собачьему и всей его родне на кулички, — отвечаю я. — Должен же кто-то там за тобой присматривать, пока ты следишь за равновесием.

— Договорились, — кивает Славка и протягивает мне пакет. — Пышку хочешь?

— Не откажусь. — Я выуживаю из пакета пышку, обильно посыпанную пудрой. — В конце концов, я же за них платил.

— Я тебе компенсирую, когда меня в Большой дом пригласят, — хитро прищуривается наблюдающий.

— Мне для тебя, Славочка, ничего не жалко, так что забей, но за медаль проставишься.

— Обязательно. — Наблюдающий бодает меня головой в плечо, совсем как кошка Мара.

Потрепать бы его все же по макушке, но руки у меня уже в сахарной пудре. Остается только надеяться, что, если Славка и впрямь великий маг, он знает, как я к нему отношусь и что готов его поддержать во всем, где бы мы ни оказались и что бы ни случилось.

От автора

Елагин остров — остров в дельте Невы в историческом районе Санкт-Петербурга Острова. В настоящий момент на острове располагается Центральный парк культуры и отдыха имени С. М. Кирова (ЦПКиО).

Иван Порфирьевич Елагин, чье имя и закрепилось за островом, стал его владельцем в 1777 году. Елагин, как бы сейчас сказали, увлекался эзотерикой и был поклонником и последователем всемирно известного масона и мага графа Джузеппе Калиостро. Во время своего пребывания в Петербурге последний жил в доме Елагина и посещал дворец на Елагином острове.

С именем Калиостро связывают несколько мест на Елагином острове, а также есть легенда, что в зеркалах Елагина дворца периодически появляется фигура графа с масонскими символами в руках. Впрочем, говорят, можно встретить его призрак, и просто прогуливаясь в парке.

Андрюха, у нас… Драккар и викинги

— Чего задумался? — голос Андрюхи отвлекает меня от грустных мыслей.

— Привет. — Я вяло машу напарнику рукой и отвечаю: — Да так, решаю одну задачку.

Я стою на мосту Степана Разина и с тоской смотрю, как рядом с ним на волнах Обводного канала покачивается драккар, по палубе которого прогуливаются хмурые викинги.

— Рассказывай, в чем вопрос. — Андрюха встает рядом и меряет драккар взглядом.

— Так быть или не быть, вот в чем вопрос. В смысле, бить или не бить. Редактор, например, настаивает, что раз слово сказано, то бить надо.

— Ничего не понял. Особенно про редактора.

— Иногда я пишу тексты…

— Интересно, что ты еще делаешь?! Сколько у тебя вообще профессий?! — изумленно восклицает напарник. — Прости, перебил. Ты продолжай, продолжай…

— Я, как ты помнишь, мастер всякого слова, в том числе и письменного, — поясняю я, намеренно проигнорировав его вопросы. — Иногда пишу тексты про города и про места силы. Так вот, вижу я на днях свой текст с правками к нему и в сердцах говорю, что за такие правки редактору надо морду набить. А он все слышал, редактор. За дверью стоял. Теперь настаивает на том, что, раз слово сказано, морду бить надо.

— Даже не знаю, что удивительнее: что у тебя есть время писать тексты или что человек сам просит, чтобы ему морду набили.

— Я и так в дипломатию, и эдак, а он все не унимается. Я всегда за то, чтобы отвечать за базар, но, во-первых, это была фигура речи, во-вторых, я против того, чтобы бить людей, если это не спорт, не самооборона и не…

— Понял, понял, — спешно перебивает напарник.

— На самом деле есть важный нюанс: этот редактор — он не совсем редактор. Официально он корректор, просто занимается порой и редактурой. Про корректоров у меня речи не шло.

— Вот и выдыхай. Значит, не бить. Но это у тебя, а у нас что?

— А у нас — драккар и викинги.

— Так это драккар и викинги… — многозначительно произносит Андрюха. — Я думал, инсталляция и косплей.

— Нет, это викинги, — я подчеркиваю слово «викинги» интонацией. — Хотят пойти и захватить Зимний.

— Никуда они не пойдут… — начинает напарник.

— Не пойдем, если вы сразитесь с Олафом Кожаные Штаны и победите его!!! — орут с драккара.

Означенный Олаф выступает вперед и демонстративно молотит себя кулаками по груди.

— Раз с редактором не вышло, отыграешься на Олафе, — хмыкает Андрюха.

— Я за дипломатию, — с нажимом повторяю я и жалуюсь: — Им что ни скажешь, ответ один: сразитесь, или захватим. Про редактора на этой волне и вспомнилось. Такие же упертые. Стою теперь и думаю, бить или не бить.

— Слав, тоже не бить, разумеется, — серьезно отвечает напарник. — Куда тебе супротив того Олафа? Даже если кожаные штаны наденешь, ты все равно в нем два раза в высоту и раза четыре в ширину укладываешься.

— Пять, — кисло фыркаю я, — на мой взгляд.

— Вот и не лезь. Если очень надо, давай я попробую, но, честно тебе скажу, я здраво оцениваю свои шансы. Где я и где Олаф.

— Олаф на драккаре. Ладно, загляну и я на тот драккар. Может, сторгуемся обыграть Олафа в загадки. В крайнем случае перепить.

Я собираюсь спуститься с моста и взойти на палубу, но Андрюха меня останавливает:

— Никуда они не пойдут, — вновь говорит он. — Слав, дослушай меня: никуда они не пойдут, у них драккар под мостами не пройдет. Если только волоком вдоль Обводного тащить, но они уже на «Красном треугольнике» выдохнутся да там и осядут.

— А-а-а, — осознаю я, глядя на высоко поднятый нос драккара и мачту с полосатым флагом.

— У-у-у, — мрачно стонут викинги и смотрят на мост Степана Разина.

— Вот теперь подключаем дипломатию, — радостно сообщает мне Андрюха и обращается к нарушителям спокойствия: — Мужики, вы чего захватить хотели и, главное, зачем?

— Зимний, того-этого, — разводит руками викинг, которого я считаю главным. — Нас один писатель призвал — молодой талантливый автор, этого-того. Он написал: в Санкт-Петербурге на Обводном канале находят следы древних цивилизаций, в том числе викингов…

— …и добавил, что в праздники Колеса года в этих местах открывается портал, через который представители таких цивилизаций могут проникать в здешний мир и вершить тут свои дела, — добавляет Олаф Кожаные Штаны, поражая меня не только своей монументальной фигурой, но и правильной литературной речью.

— Раз уж мы, того-этого, проникли, так чего бы Зимний не взять? — заканчивает главный. — Мы уже знаем, что у вас тут берут! Того-этого!

— Редактора на вас нет, хоть битого, хоть небитого, — ворчу я. — Для начала, сейчас не праздник Колеса года.

— Мы, того-этого, с Бельтайна в Гутуевской гавани стояли, — опускает глаза главный.

— Ясно, праздновали, — усмехается Андрюха и размышляет вслух: — Как они тогда под Екатерингофским мостом прошли?.. Хотя он вроде повыше.

— Кроме того, что вы как эталонные попаданцы? — продолжаю я. — Попали и давай свои законы устанавливать!

— Можем найти редактора, чтобы он эту историю отредактировал, — предлагает напарник.

— Оставь редактора в покое! — возмущаюсь я. — Дело решается одним порталом. Сейчас открою, и отправим всех назад.

— Так просто?! — хором удивляются напарник и викинги.

— А вы спецэффектов хотели?! — Я упираю руки в бока. — Могу, конечно, и со спецэффектами, но это не поощряется.

— Мы хотели куда-нибудь в Петербурге дойти, — отзывается главный. — Зря попали, что ли? И писатель, того-этого, старался.

— Зимний брать я вам не позволю! — суровым тоном заявляю я, но потом смягчаюсь: — Есть у меня одна идея. Мастер слова я или на драккаре?!

Достаю из заднего кармана брюк блокнот и ручку и начинаю писать, повторяя написанное вслух:

— Чтобы не привлекать лишнего внимания и проходить под мостами, драккар превращается в прогулочный катер…

Драккар немедленно трансформируется в длинный катер с надписью «Дракон» на борту.

— …а суровые викинги принимают облик матросов.

Викинги обретают более цивилизованный вид. Вместо рогатых шлемов у них теперь бескозырки с названием катера. Олаф с удивлением осматривает себя и даже оттягивает на груди тельняшку. Штаны на нем, правда, по-прежнему кожаные.

— Молодой талантливый автор, — продолжаю я, — собираясь на водную прогулку по рекам и каналам Санкт-Петербурга, еще не знает, что выбранный им катер увезет его в далекое прошлое, где вновь станет драккаром. Викинги же вернутся к своему истинному облику и возьмут автора в поход. Много испытаний придется пережить автору, прежде чем он вернется в Петербург — в тот же день и час, когда отправлялся в плавание.

— О-го-го, того-этого! — восхищается главный викинг. — Ну, мы пошли?!

— Попутного ветра! — желаю я, хотя паруса уже нет — только пламенный мотор, с которым викинги внезапно справляются на раз-два. — Пришвартуетесь у Зимнего дворца, раз так к нему хотели. Писатель может быть с девушкой или с другом, а то и с той, и с другим, но так даже интереснее. Портал откроется, когда выйдете в Финский залив.

— Представляю, как потом писателю достанется от девушки, а редактору — от писателя, — смеется Андрюха, когда катер исчезает из вида, и спрашивает меня: — Почитать-то дашь, что пишешь?

— Ну-у-у… — неуверенно тяну я.

— Я же узнаю, как тебя полностью зовут! Полностью или по-настоящему! — хищно прищуривается он. — Ты этого опасаешься, да?!

— У меня и псевдонимы есть, — уклончиво отвечаю я.

— Сколько из них женских, сколько мужских? — ехидно спрашивает Андрюха.

— Ну-у-у…

— Если тебе важно оставаться Славкой инкогнито, можешь не говорить и не показывать. — Напарник успокаивающе треплет меня по плечу и предлагает: — Идем за кофе?

Разумеется, мы идем за кофе.

От автора

Обводный канал — самый крупный канал в Санкт-Петербурге. Начинается от реки Невы в районе Александро-Невской лавры и проходит до реки Екатерингофки.

Обводный канал овеян множеством мифов и легенд. Это место связывают и с древними проклятиями, и с древними же цивилизациями. По одной из городских легенд, имеющей отношение к серии «Драккар и викинги», рабочие нашли на Обводном канале плиты, испещренные символами. Археологи, которым эти плиты показали, сообщили, что символы скандинавские и относятся как раз к расцвету эпохи викингов. Согласно легенде, судьба находки осталась неизвестной.

Андрюха, у нас… Желания и закон

— Мне кажется, скоро все изменится, — задумчиво произносит Славка.

Наблюдающий лежит на траве в Александровском саду и смотрит на золотой шпиль Адмиралтейства. Я же стою рядом и рассматриваю самого наблюдающего. Попутно узнаю много нового о летней подростковой моде в стиле «унисекс». Например, клетчатая рубашка Славки выглядит так, будто он снял ее с кого-то выше и шире себя. «Это оверсайз», — не без обиды в голосе сообщает мне наблюдающий, когда я делюсь с ним этой мыслью.

— В смысле? — Фраза о скорых переменах заставляет меня встревожиться.

— В прямом, — спокойно отвечает Славка. — Сейчас все так, а потом будет иначе.

— Не пугай меня, — прошу я. — Лучше расскажи, что у нас сегодня.

— У нас сегодня ожидается визит лепреконов. — Наблюдающий прикрывает глаза и подставляет лицо солнечным лучам. — Они утверждают, что после дождя радуга упирается в яблоко под корабликом на шпиле Адмиралтейства. Поскольку, как ты знаешь, по легенде там хранится шкатулка с образцами всех монет, которые были когда-либо отчеканены в Петербурге, лепреконы считают, что эта шкатулка должна принадлежать им. Как горшочек с золотом, только шкатулка. Им, разумеется, было отказано в том, чтобы забрать клад, вот они и решили прийти и изъять его без разрешения.

Городскую легенду про шкатулку с монетами я действительно знаю. Знаю также и то, что на иных слоях Санкт-Петербурга, отличных от человеческой реальности, легенды обретают плоть и становятся фактами. Значит, ждем визита лепреконов-нарушителей.

— Собираешься предотвратить нарушение? — смешливо интересуюсь я.

— Именно, — отзывается Славка и открывает глаза.

— И как же ты будешь его предотвращать, если тут загораешь?

— Да вот так. — Наблюдающий резко переворачивается на живот и, стремительно вытянув руку, крепко сжимает пальцы.

— Эй, отпусти меня немедленно! — раздается недовольный голос, а в пространстве материализуется крохотный рыжебородый человечек, которого Славка держит за воротник зеленого сюртука.

— Бегу и падаю, — усмехается наблюдающий и, не выпуская лепрекона, ловко поднимается на ноги. — Ты, сударь мой, нарушение планируешь совершить, а этого я тебе позволить не могу.

— Сказано было: шкатулка наша! — ворчит лепрекон и скрещивает руки на груди. — Конец радуги упирается в шпиль, это многие видели. Там лежат монеты, это многие слышали. Значит, это сокровище — лепреконов, и мы можем с ним делать что хотим.

— Например? — уточняю я.

— Например, перепрятать. Лучше всего в Ирландии.

— Это, между прочим, вывоз ценных предметов за рубеж, — информирую я, — что тоже является нарушением закона.

Лепрекон всем своим видом изображает негодование. Еще мне кажется, что он пытается выскользнуть из Славкиных рук, но это ему не удается.

— Тогда я требую консула! — фыркает лепрекон. — Я иностранный гражданин!

— Как нарушать — так местный, как отвечать — так иностранный, — ехидно тяну я и живо спрашиваю у наблюдающего: — Слав, что там у нас насчет иностранных граждан?

— Закон для всех един, — сообщает тот. — Если я, наблюдающий, заявляю о нарушении на этой земле, уже не важно, из какой страны или мира прибыл нарушитель.

Лепрекон становится грустным. Похоже, что отвечать по закону за себя и всех своих собратьев ему совсем не хочется.

— Впрочем, у меня для тебя, сударь, есть хорошая новость, — широко улыбается Славка. — Насколько я помню, лепрекон обязан исполнить три желания того, кто его поймал.

— Обязан, — удрученно кивает нарушитель. — По закону, чтоб его.

— Выполнишь желания — разойдемся полюбовно, — информирует его наблюдающий. — Так вот, первое мое желание: лепреконы перестают претендовать на клад, спрятанный на шпиле Адмиралтейства.

— Выполняю, — тоскливо отвечает лепрекон, достает из кармана сюртука крохотный мобильный телефон и набирает номер. — Братва, отказываемся от клада на шпиле. Так надо. Желание наблюдающего — закон.

— Отлично, — радуется Славка, когда рыжебородый убирает мобильник обратно в карман. — Андрей, имеются у тебя какие-нибудь насущные желания?

Я смотрю на Славку, Славка смотрит на меня, и мы вместе смотрим на лепрекона. Вид у последнего такой, как будто он только что потерял не только шкатулку с монетами, но и весь золотой запас Ирландии.

— Ты знаешь, у меня ведь по большому счету все есть, — задумчиво отвечаю я, — а то, чего у меня нет, мне ни один лепрекон дать не сможет. Оно или случится само собой, или не случится никогда, хоть проси, хоть не проси. Незаконно такое просить.

— Загадывайте уже хоть что-нибудь и отпускайте меня, — молит лепрекон. — Я даже на незаконное согласен, только отпустите.

Я вновь меряю его взглядом, и мне приходит в голову отличная, на мой вкус, идея.

— Предлагаю эти два желания оставить на потом, — заявляю я Славке. — Есть у меня подозрение, что, когда все изменится, они нам очень пригодятся.

— Теперь ты меня пугаешь, — говорит наблюдающий и спрашивает лепрекона: — Ты как, согласен?

— Согласен, — трясет он головой. — Должен три желания — значит, три, а когда именно, об этом в законе речи нет.

— Слово сказано, слово услышано! — чеканит Славка и разжимает пальцы. — Свободен!

Лепрекон исчезает, не долетев до земли.

— Вот и предотвратили. — Наблюдающий отряхивает ладони.

— Предотвратили, — соглашаюсь я, — и еще два желания припасли. По одному на каждого, между прочим.

— Это ты хорошо придумал — на будущее оставить, — хвалит меня Славка.

— Ты меня напугал своим заявлением про это самое будущее, вот я и решил: если все будет плохо, пусть останется возможность загадать, чтобы стало хорошо.

— Стоп-стоп-стоп, — возмущается наблюдающий, — я вообще не знаю, что и как изменится. Просто у меня возникло предчувствие, что скоро все будет по-другому, не так, как сейчас, но каким именно образом, я в душе не гребу. Даже на картах смотреть не буду.

— Надеюсь, когда оно изменится, кофе останется, — многозначительно изрекаю я, тем самым намекая на последующую прогулку.

— В такую погоду — только холодный, — ухмыляется Славка.

— Да без вопросов!

В меняющемся мире должно оставаться что-то неизменное, уверенно думаю я, когда мы идем через сад. Например, наши со Славкой походы за кофе (ну или за чем-то еще, по обстоятельствам). Это закон, и я лично приложу все усилия к его исполнению, безо всяких там лепреконов.

От автора

Здание Главного адмиралтейства — комплекс построек, расположенный на берегу Невы, на 2-м Адмиралтейском острове. Кораблик на шпиле Адмиралтейства является одним из символов Санкт-Петербурга, и с ним связана городская легенда, обыгранная в этой серии.

Согласно легенде, когда на шпиль устанавливали самый первый кораблик, в сферу под ним заложили шкатулку с золотыми монетами. Говорят, что про монеты — это лишь байки, а в шкатулке хранятся документы обо всех ремонтах шпиля и кораблика, но кто знает, к какому слою реальности какая информация относится на самом деле.

Андрюха, у нас… Мост-оборотень

Признаюсь честно, мысль об увольнении преследовала меня весь последний месяц. Нет, ничего ужасного не происходило. Все шло ровно и хорошо: в Санкт-Петербурге наступило лето, нарушения в основном предотвращались еще до их совершения, начальство ко мне претензий не имело, но с каждым днем мне становилось все грустнее.

Самым сложным было даже не справляться с отчаянием — что мне отчаяние? Я с детства знаю, как сопротивляться его волнам, и чувствую себя почетным волнорезом. Сложно было не показывать Андрюхе, что со мной что-то не так. Стоит напарнику заметить перемены в моем настроении, он начинает нервничать, дергаться и изводить меня вопросами, на которые я не хочу отвечать. Не говорить же ему: знаешь, имеется парадокс — как только я начинаю дышать полной грудью, как только кажется, что жизнь наладилась и дальше будет лучше, все обрывается. Стоит только войти в размеренную колею и успокоиться, мой мир меняется так, что нужно при помощи кирки и такой-то матери прокладывать новую.

Кажется, что мне показывают тизер (идеальная работа, любимый город, самый лучший в мире напарник), и что-то внутри меня сжимается в ожидании: покажут еще немного, а потом ударят наотмашь так, что буду далеко лететь и долго оттуда выползать, собирая себя по частям и соскребая со всех слоев мироздания. Я больше не хочу повторения подобного сценария, поэтому мне видится правильным уйти, не дожидаясь катастрофы. Вот как сказать об этом Андрюхе? «Я боюсь, что скоро все закончится, поэтому мне проще отказаться от этого сейчас, а еще у меня обострился синдром самозванца, и я начинаю подозревать, что мое ничтожество раскусят и выгонят взашей»? Да, мы когда-то договаривались обсуждать проблемные моменты словами через рот, но, в конце концов, он мне напарник, а не психоаналитик.

— К Большому дому присматриваешься? — Андрюха легок на помине.

На город опускается ночь. Мы стоим на Воскресенской набережной у Литейного моста, а за нашими спинами — на Литейном проспекте — возвышается административное здание, ставшее с некоторых пор предметом шуток: мол, если у меня и будет личный кабинет, то только там.

— Ты прекрасно знаешь, что не светит мне никакой Большой дом, — сдержанно отвечаю я, хотя отчаянно хочется накричать на напарника. — Мне иногда кажется, на кассе в сетевом супермаркете я буду полезнее.

— Слав, тебя, случайно, не сглазили? — изумляется Андрюха. — Или, может, прокляли?

— Не сглазили и не прокляли.

— Значит, тебе надо в отпуск. Ты в отпуске когда в последний раз был? — Я молчу, а он продолжает: — Тебе обязательно надо в отпуск. Касса в сетевом супермаркете! Это же надо до такого додуматься. Ты о городе подумал? А обо мне? О чем мне сны смотреть и фантазировать?

— Мало ли у нормального мужика тем для снов и фантазий, — хмыкаю я.

— Может, я ненормальный, — фыркает Андрюха. — Ладно, рассказывай, чего сегодня наблюдаем.

— Литейный мост. — Я всеми конечностями хватаюсь за возможность перевести тему. — Легенду про мост-оборотень помнишь?

— Еще бы, — кивает он.

Одно из преданий, связанных с Литейным мостом, гласит, что его построили на месте, где в стародавние времена стоял мост-оборотень, под которым в безлунные ночи появлялся водоворот, затягивавший в себя людей, оказавшихся возле Невы.

— В общем, есть свидетельства, что здесь снова нечисто. Надо бы эту сову разъяснить.

С этими словами я иду к мосту. Андрюха не торопится следом.

— Слав, — окрикивает он меня и говорит без тени шутки: — Если ты уволишься, это будет предательство. Ты всех предашь — себя, меня, Питер…

Я ничего не отвечаю и шагаю на мост. Тот гулко вздрагивает, и с него точно слетает верхний слой. Подо мной расстилается уходящее во мрак прозрачное полотно, через которое видно, как крутятся в воде черные воронки. Вот ты какой — мост-оборотень! Определенно, это злой гений места, сущность, прикидывающаяся мостом и сжившаяся с этим обликом.

— Правду про тебя говорят! — гремит голос моста.

— Да? — усмехаюсь я, мысленно радуясь, что Андрюха остался на набережной. — И что же про меня говорят?

— Что умрешь ты не от холода и голода, не от пули и не от колдовства, а от гордости. В тебе так много гордости, что ты никогда не попросишь о помощи. Предпочтешь уйти и отказаться от всего, даже от жизни своей, но никогда не позовешь на помощь и никогда не признаешь, что тебе плохо. Ты до последнего будешь отталкивать руку того, кто захочет тебе помочь…

— А ты чего хочешь? — перебиваю я.

— Уже ничего. Ты уже тут. Обратного пути у тебя нет. Ты — это достаточная цена, чтобы мне не проявляться пару сотен лет.

— Дешево ты меня оцениваешь, — нарочито смеюсь я. — Наблюдающего можно было оценить дороже. Например, в пару тысяч лет.

— Торгуешься? — хохочет в ответ мост. — Торгуйся, торгуйся. Только правила здесь устанавливаю я. Тут моя власть.

— Если уж продавать себя, то подороже. — Я выпрямляюсь и всматриваюсь во тьму. — Ответь мне, откуда у тебя власть?

— Я здесь с тех пор, когда не было никакого города. Я здесь изначально, от сотворения мира. И имею право забирать столько энергии, сколько мне надо, по праву своего рождения.

— Я не спрашиваю тебя о твоем праве, — как можно жестче и размереннее произношу я. — А спрашиваю, откуда у тебя власть.

— Я имею право!.. — голос моста возмущенно дрожит вместе с самим мостом.

— Я, наблюдающий, заявляю о нарушении. — Я вкладываю в каждое слово максимальную силу. Когда говоришь с древним хтоническим созданием, все произнесенное должно звучать весомо и убедительно. — Ты применяешь право, не имея власти.

— Я имею право… — начинает мост, но потом прозаически бросает: — Я все равно тебя сожру!

Силы начинают меня покидать. Это не образное выражение, а самое что ни на есть реальное ощущение: мной было много вложено в слова, но еще больше вытягивает из меня мост. Он действительно задался целью меня сожрать, оставив лишь оболочку, которую потом смахнет в темные воды Невы, как шелуху от семечек.

— У тебя нет власти надо мной, — уверенно сообщаю я и прикрываю глаза, — а у меня над тобой есть.

Перед моим внутренним взором разворачивается исполинская конструкция города со всеми его уровнями и слоями. Нахожу тот, на котором зародился мост-оборотень, протягиваю руку и касаюсь указательным пальцем его исходной точки. Я понимаю, что могу сейчас схватить эту точку, вырвать и зашвырнуть в неведомое. На это, возможно, уйдет весь оставшийся ресурс, но раз я это вижу, значит, как меня учили, могу с этим справиться.

— Да, у меня есть слабости, — говорю я мосту и накрываю ладонью точку его зарождения, — да, я много чего боюсь, но пока не отрекаюсь от власти, данной мне здесь. Когда отрекусь, тогда и поговорим, а пока — убирайся.

Я сжимаю пальцы, но точка извивается и вырывается у меня из руки. Мост-оборотень изгибается дугой и со всей силы выплевывает меня на другой — настоящий Литейный — мост. Проезжаюсь спиной по асфальту, ударяюсь затылком о перила. Покрытие подо мной вибрирует, в голове стоит звон, а я лежу и понимаю, что сил у меня больше нет. Мне осталась только та самая пустая физическая оболочка. Что ж, усмехаюсь я себе и темному небу надо мной, полежу немного, а потом поползу. Вот это будет представление — наблюдающий, передвигающийся ползком. Спешите видеть, только у нас, только сейчас!

— Слава! Ты как? — рядом со мной опускается Андрюха, подхватывает меня за плечи.

— Нормально, — сквозь гул в голове отвечаю я. — Сейчас полежу, и оно все пройдет… Совсем…

— Слава! — в голосе напарника звучат даже не встревоженные, а истерические ноты. — Слава, не отключайся! Говори со мной!

— Все нормально, — повторяю я и понимаю, с каким трудом дается мне каждое слово. — Все же на кассе такой фигни нет. Карьерный рост, опять же. А здесь что?

— Здесь Питер. Здесь я. Слав, не уходи, пожалуйста! Не оставляй меня!

— Куда я уйду?.. Ты же видишь, я больше никуда не иду…

Физическую оболочку можно просто сбросить, думаю я. Сейчас отряхнусь, и станет легче. Андрюхе я этого, конечно, не говорю.

— Я больше никуда не иду…

Закрываю глаза и проваливаюсь в бездонную черноту, наполненную золотыми и серебряными крупицами. Они вращаются и складываются в широкую дорогу, в конце которой сияет яркий неземной свет.

Я делаю по ней шаг, но внезапно дорога трескается, и из нее начинает расти громада Исаакиевского собора, а потом, точно потерянная и вновь обретенная Атлантида, из-под дороги, из вселенской черноты всплывает весь Питер — величественный город из золота и серебра. Вспыхивают Ростральные колонны. Я стою на обломках дороги и недоумеваю: как так, где мой свет в конце туннеля? Откуда здесь Петербург? Опять Петербург?!

Из города мне навстречу выходит Андрюха, скрещивает руки на груди и заявляет:

— Я тебя не отпускал. Возвращайся.

— Точно ненормальный, — ворчу я и открываю глаза.

Чувствую я себя как в расхожей фразе: «Если у вас все болит, значит, вы еще живы». Мое тело уже не пустая оболочка, а кожаный мешок с костями и мышцами, которые ломит так, как если бы мне пришлось разом обежать все слои города по диаметру и по периметру. Вокруг расстилается привычный ночной Питер, а напарник крепко прижимает меня к себе.

— Я от твоих выкрутасов когда-нибудь инфаркт получу, — устало шепчет Андрюха. — На кассу он собрался.

— Не пойду я на кассу, — хриплю я пересохшим горлом. — Куда я от тебя вообще уйду? Ты… ты мой напарник, а напарников поодиночке не существует.

— Не существует, — эхом соглашается он.

Голос его звучит так, будто Андрюха только что перестал испытывать невыносимую боль, а по тому, как сбивается его дыхание и подрагивают грудь и руки, я понимаю: мой напарник плачет.

От автора

Литейный мост — автодорожный разводной мост через Неву. Соединяет Центральный район с Выборгской стороной. Мост построен через самое глубокое место Невы, где глубина достигает двадцати четырех метров.

Поскольку строительство моста сопровождалось несчастными случаями, вокруг него немедленно начали рождаться легенды. Среди них и легенда о кровавом камне, требующем человеческих жертв, и легенда про мост-оборотень.

Согласно последней, Литейный мост построен на том месте, где в древности стоял мост-оборотень. В безлунные ночи под таким мостом разверзался водоворот, утаскивавший за собой всех, кто оказался возле реки, а сам мост окутывался туманом и исчезал вместе с теми, кто по нему в тот момент шел.

Андрюха, у нас… Никто не уйдет обиженный

— Слав, ты чего хочешь? — спрашиваю я.

— Шавермы с пивом! — не раздумывая, выдает наблюдающий.

Вечереет. Мы со Славкой сидим на одной из скамеек, установленных вокруг обелиска на месте последней дуэли Пушкина, и ждем, когда сюда явятся те, кто вызывает дух Александра Сергеевича. Ладно бы вызывали они его, чтобы задавать дурацкие вопросы. Наши нарушители равновесия заставляют дух поэта работать на себя в полном соответствии с устойчивым выражением: «Кто это будет делать? Пушкин?» Нет ничего хуже, чем ждать и догонять, поэтому мы разговариваем обо всем, что приходит в голову.

— Я, вообще-то, о высоком, — ехидно замечаю я. — Ты для души чего хочешь?

— Для души у меня все есть, — неспешно произносит Славка, точно одновременно производит в уме какие-то подсчеты. — По крайней мере, прямо сейчас. Только шавермы с пивом и не хватает. Вот не надо на меня так смотреть! Сам, небось, думаешь про коньяк!

— Про виски. В это время суток я бы предпочел виски, — сообщаю я и продолжаю допрос, простите, расспросы: — Слав, скажи, почему мы еще ничего не делали на человеческом слое города?

— Потому, что в обыденной человеческой реальности человеческими глазами не увидеть всего того, что происходит на других слоях, особенно когда дело касается перекоса сил. На других слоях города то, что люди считают волшебным, более проявлено, если можно так выразиться, — с расстановкой поясняет наблюдающий. — Впрочем, ты же понимаешь, все слои связаны между собой. Так что, считай, мы много делаем и для человеческой реальности тоже. Сегодняшние наши нарушители, к слову, обычные люди, но когда они вознамерятся вызывать дух Пушкина, то соприкоснутся с тем слоем, где духов можно видеть во плоти.

— А я хочу видеть тебя в человеческой реальности, — с нажимом говорю я, понимая, что наблюдающему некуда деться от этого разговора. Разве что злоумышленники прямо сейчас появятся, но ни их, ни духа Пушкина по-прежнему нет.

— Но мы же… но там же… — Славка нахохливается, растерянно замолкает, а потом нехотя продолжает: — Мы же там не такие, какими видим друг друга на тонких слоях. У нас там с тобой совсем другие роли и образы. У тебя так точно.

— И что с того? — Я развожу руками. — У Питера много разных уровней, один может быть не похож на другой, но это же все равно Питер. Так и с нами. Здесь одни, там другие, но это все равно мы.

— Наверное, ты прав, — устало вздыхает наблюдающий.

Хочу возразить и убедить его в том, что я не «наверное», а однозначно прав, но тут-то и появляются нарушители — компания из пяти человек: три парня и две девушки, по виду старшие школьники или студенты. Они встают напротив обелиска и, судя по их жестам, начинают читать стихи. Через пару минут из гранита выходит призрачный Пушкин. Он постепенно обретает плотность, превращаясь в человека, разве что в старомодной одежде. Молодые люди обступают его и что-то наперебой говорят.

— Идем, прервем их беседу, — командует Славка, а когда мы доходим до обелиска, представляется, заявляет о нарушении и интересуется у молодежи: — Господа, с какой целью дух поэта терзаете? Ему и так ни днем, ни ночью покоя нет, а тут еще вы его дергаете.

— Мы имеем право, — отвечает паренек в очках (видимо, лидер этой компании). — Вы же в курсе, что существуют крылатые выражения «А это кто за тебя делать будет, Пушкин?» или «Пушкин сделает». Значит, Пушкин действительно может сделать что-либо за людей. А раз он теперь бессмертный дух, значит, сил у него много и к нему можно обращаться за решением любых задач.

— С вами все ясно, — ворчит Славка и обращается к духу поэта, — но вы-то, наше все, почему на такое ведетесь?

— Эта часть меня, которую изволят вызывать все желающие, давно привыкла к подобному, — с извиняющимися нотками в голосе объясняет тот. — Во-первых, это уже традиция, так сказать, часть культурного кода — вызывать чертиков, Пиковую даму, дух Пушкина. Во-вторых, это вызов, а не принять вызов — путь к бесчестью.

— Слав, — шепчу я, — это прямо по части мастера слова. По твоей части.

— Да, — соглашается наблюдающий и окидывает взглядом сначала поэта, потом компанию молодых людей. — Имею вам сказать, господа, что равновесие нарушаете вы все.

При этих словах дух Пушкина с изумлением прикладывает руки к груди: мол, как это, и я?

— Солнце русской поэзии тоже, — с усмешкой отвечает на его немой вопрос Славка, — потому что потакает тем, кто хочет свалить на него свои жизненные задачи.

— Но это же вызов… — растерянно повторяет поэт.

— Значит, так, сначала вы. — Славка обращается к парням и девушкам таким тоном, что я чувствую себя стоящим у доски, если не в кабинете директора. — Вы понимаете, что ломаете свои судьбы? Перекладывая сложные дела на Пушкина, вы, может, и получаете свободное время, но теряете возможность роста души, которая, по завету классиков, обязана трудиться. Вы лишаете себя роста и развития. А заставляя Пушкина делать всякие мелочи, которые вам лень, вы просто поступаете некрасиво и по отношению к себе, и по отношению к великой фигуре.

Парни и девушки удивленно переглядываются.

— Вы можете по итогу не получить тот опыт, который должны получить в этом воплощении на конкретном слое, — резюмирует наблюдающий, — например, сами не станете великими.

— Позвольте, — вклинивается дух Пушкина, — я же помогаю добровольно, как часть культурного кода.

— Андрей Васильевич, — Славка многозначительно смотрит на меня, — как еще одна часть культурного кода, объясни Александру Сергеевичу, где он не прав.

Я сначала теряюсь — что я могу сказать, но потом нахожусь:

— Во-первых, поскольку вас вызывают на месте дуэли, рекомендую вам перечитать дуэльный кодекс. Там про подобные вызовы, скорее всего, ничего нет, а значит, отвечать на них не надо. Во-вторых, взываю к той вашей части, которая перешла в вечность и видит больше, чем простые люди: вы что, готовы потакать человеческим слабостям? Ну ладно гадания. Всем может стать скучно, особенно в вечности-то. Но брать на себя чужой труд… Эту грань вы должны осознавать и не переходить.

— Погодите… да… вы правы… — бормочет дух поэта.

— Вот, — подытоживает Славка. — Ну что, молодые люди, вы все поняли?

— Поняли, — отвечает парень в очках и на всякий случай внимательно глядит на каждого из своей компании. Те понимающе кивают. Лица у них серьезные и даже грустные. — Мы больше не будем.

— Ну а вы? — Наблюдающий переводит взгляд на дух поэта.

— Понял-понял, — не менее активно кивает Пушкин.

— Тогда расходимся, — улыбается им Славка и машет рукой.

Дух Пушкина бледнеет, истончается и исчезает в обелиске. Парни и девушки уходят в сторону станции метро «Черная речка», о чем-то перешептываясь. Славка неспешно возвращается к скамейке, на которой мы сидели, и опускается на нее. Я сажусь рядом.

— Слав, и все же, — спрашиваю я после недолгого молчания, — почему ты не хочешь договориться о встрече на человеческом слое реальности? Скажи честно, я все пойму.

— Потому что я не хочу разрушать сказку! — бросает тот и смотрит на меня со странной смесью тоски и надежды.

— Слава, блин, кто ее разрушает? Когда ты в кино знаешь, кто играет персонажа, это же не рушит тебе кино. Когда ты в книге знаешь, кто является прототипом героя, это же не портит тебе книгу. Или вот ты умеешь смотреть прошлые жизни. Когда ты в курсе, что в прошлой жизни человек был кем-то другим, вообще отличным от себя, это же не умаляет тебе впечатление от него нынешнего. Наоборот, дает дополнительное понимание, — почти скороговоркой выпаливаю я и, хищно прищурившись, уточняю: — Может, просто не хочешь, чтобы я знал, кто ты на самом деле?

— Может, я просто боюсь, что на человеческом слое реальности мы не найдем общего языка? — ворчит Славка. — И все, что так классно сложилось, разладится — и там, и тут…

— Не разладится. Отвечаю. Наоборот, так будет даже интереснее делать мир настоящим. Сразу несколько миров. Здесь как Славка и Андрюха, там как кто-то еще. Кто же, если не мы, в конце концов! — убеждаю я и, переведя дыхание, спрашиваю: — Ты придешь ко мне в человеческом мире? Или придется придумать ритуал и вызывать тебя, как дух Пушкина?

— Не надо как Пушкина. — Наблюдающий опускает голову и тихо произносит: — Можно просто позвать.

— Как мне тебя позвать? — Я придвигаюсь ближе.

Славка тяжело вздыхает и нервно ежится.

— Когда будешь на человеческом слое города, надо сказать: «Наблюдающий, ты мне нужен». Только важно делать это искренне, от всей души. Если только головой, ничего не получится.

— Наблюдающий, ты мне нужен, — уверенно говорю я.

— Ты же сейчас не в человеческой реальности, — произносит Славка и меряет меня недоумевающим взглядом.

— Просто я хочу, чтобы ты это знал, — отвечаю я и повторяю: — Ты мне нужен, наблюдающий.

Славка шумно втягивает носом воздух, смотрит на меня исподлобья и молчит. Небо над нами становится все темнее, а на нем одна за другой вспыхивают звезды. Бессчетное количество звезд. В белые ночи так не бывает, думаю я и тут же возражаю сам себе: на тонких слоях города чего только не бывает, сам говорил. Пора бы уже привыкнуть.

— Ты мне тоже нужен, — наконец произносит наблюдающий и прижимается к моему плечу. — Очень.

Я обнимаю его одной рукой. Звезды вздрагивают и катятся вниз по иссиня-черному небу. Их так много, что хватит на все желания — и для души, и для тела. Их хватит надолго и всем, кто сейчас смотрит вверх на любом слое Санкт-Петербурга. Их хватит, чтобы никто не ушел… Короче, вы понимаете, о чем я. Это же, мать его, культурный код.

От автора

Александр Сергеевич Пушкин не только «наше все» в литературе, но и, как ни крути, часть российского культурного кода, а с ним и петербургского мифа. С Пушкиным в Санкт-Петербурге связано множество мест и историй.

27 января (8 февраля) 1837 года состоялась дуэль Пушкина с Дантесом, на которой поэт был смертельно ранен. Место последней дуэли расположено на бывшей окраине Санкт-Петербурга, у Черной речки (станция метро «Черная речка»). В настоящее время на этом месте установлен обелиск.

Бонусные серии

Когда книга заканчивается, многим читателям наверняка хочется узнать, что было с героями дальше. Бонусные серии — это возможность заглянуть за финальные титры этого текстового сериала и еще некоторое время понаблюдать за приключениями полюбившихся персонажей. Забегая вперед, скажу, что сюжет бонусов разворачивается не только в Санкт-Петербурге, а заметок от автора под ними не будет, чтобы у каждого из вас был шанс угадать, какие мифы могут ходить вокруг упоминаемой локации, а то и создать свою легенду.

Андрюха, у нас… Скромный лев

— Как красиво!

Я обвожу рукой расстилающийся перед нами проспект Обуховской Обороны. На стыке слоев он безлюден, а в золотых закатных лучах легкий ветерок кружит тополиный пух. Смотрится, как по мне, невероятно красиво.

— Ага. — Андрюха шмыгает носом и трет глаза.

— Ты это чего? — недоверчиво интересуюсь я.

— Аллергия, — кисло отвечает он.

— На меня? — скептически прищуриваюсь я.

— На тополь! — возмущенно отзывается напарник.

Переглядываемся и истерически хохочем. Вольно или невольно мы в лицах разыграли сценку из одного детективного сериала.

— «Дом культуры и техники», — отсмеявшись, читаю я вывеску на здании, мимо которого мы проходим. — Ты только посмотри, какие тут афиши! Как в советское время!

— Ты меня, Славочка, иногда пугаешь. — Андрюха нервно поводит плечами. — На вид подросток подростком, а как порой что-нибудь скажешь, я понять не могу, сколько тебе на деле лет. Может, ты еще царя видел…

— Царя, который Петр Первый, мы с тобой вместе видели аж в двух ипостасях, — фыркаю я. — А возраст… Что возраст? Сколько есть, все мое.

— Слав, между прочим, это только у женщин про возраст не спрашивают… — начинает напарник, но его перебивают.

— Пс-с-с, видящие, — раздается из кустов приглушенный шепот, — не проходите мимо…

— Кто здесь?! — бросаю я.

— Я здесь, — подрагивает голос и скромно добавляет: — Я лев.

Мы с Андрюхой синхронно поворачиваем головы и замечаем говорящего: за кустами акации притаилась скульптура льва, выкрашенная в черный цвет. Правда, краска местами облупилась, а на задней лапе льва красуется противоугонный замок для велосипеда.

— Помощь нужна? — оперативно спрашивает напарник, указывая на замок.

— Это мелочи, — вяло отмахивается лев, — это я стряхнуть могу. Тут такое дело… Мы с братом исполняем мечты…

— Желания? — поправляю я.

— Нет, мечты, — повторяет лев. — Брат чуть дальше стоит и получше выглядит, а еще он лишь по ночам оживает, потому что робкий… Или это я робкий, а он скромный? Нет, я скромный. Неважно. В общем, мы с братом исполняем мечты. Только об этом мало кто знает, и уже давно никто к нам с мечтами не ходит. Можно вас попросить как-то о нас людям и нелюдям рассказать?

— Слава, это по твоей части. — Андрюха выжидающе смотрит на меня. — Ты же вроде тексты про места силы пишешь?

— Пишу, — соглашаюсь я.

— Вот и напиши про товарищей, то есть про братьев.

— Напишу, — отвечаю ему я и обращаюсь ко льву: — Но сначала мне нужно провести тест-драйв. Я же не могу писать только с твоих слов. Может, ты все придумал, чтобы про тебя вспомнили и отреставрировали, например.

— Нет, ну что вы… — тянет лев и отчетливо краснеет. — Нет, я не вру. Реставрация мне, конечно, нужна, но она будет, это я точно знаю. Слышал, как люди обсуждали.

— Слав, только шаверму с пивом не загадывай, — подло хихикает напарник.

— Шаверма с пивом — это хотелка, а не мечта. — Я показываю ему свернутый в трубочку язык, после чего вновь обращаюсь ко льву: — Тебе как мечту сообщать надо?

— Надо обнять меня за шею и прошептать мне ее на ухо, — тушуется тот и опускает голову, — в правое. А брату — в левое.

— То есть одну мечту надо сообщить каждому из вас? — на всякий случай уточняю я.

— Нет, не обязательно. Можно только одному из нас, кого первым встретите. Если идти по убыванию нумерации домов, то первый я, а если по возрастанию, то брат.

— Понятно, — киваю я. — Мечты, говоришь… Мечта у нас, если я не ошибаюсь, — это образ желаемого, которого ты не знаешь, как достичь, и которое не включено в твою повседневную деятельность. Вот с последним у меня не очень. У меня все включено.

Андрюха после этих моих слов смеется, но я его не поддерживаю.

— Ну, давай обниму, — говорю я льву и шагаю к нему.

Напарник делает шаг назад и даже отворачивается, всем своим видом изображая, что любуется на сад имени Крупской через дорогу.

— Как красиво! — с придыханием говорит лев, выслушав меня.

— Где-то я это уже слышал, — бормочет Андрюха, потом поворачивается к нам и спрашивает льва: — Можно я тоже загадаю?

— Нужно! — хором отвечаем мы со львом, а я ехидно добавляю: — Надо же, у тебя тоже есть мечты?! Хочешь пожелать мир во всем мире?

— Мир во всем мире, Славочка, мы с тобой сами организуем нашей ратной службой, — подмигивает он мне и направляется ко льву. — Обнимемся, брат!

Теперь тактично отворачиваюсь я, чтобы не смущать скромного (или робкого?) черного льва, а с ним и напарника.

— Интересно, как быстро сбудется? — спрашивает меня Андрюха, когда мы уже идем в сторону книжной ярмарки.

— Хочется верить, что быстро, — отвечаю я. — Это же в интересах львов. Чем быстрее сбудется, тем быстрее я напишу статью. Статью или городскую сказку.

— Почему городскую? — удивляется он.

— Ты-то сам как думаешь?

— А, ну да, действие же происходит в городе! — Напарник картинно хлопает себя ладонью по лбу.

— Какой ты у меня догадливый! — с нарочитым восторгом восклицаю я.

— И не говори!

Надеюсь, нашим смехом мы не смутили львов окончательно и бесповоротно, а то им еще работать на сбычу мечт.

Андрюха, у нас… Настоящий писатель

— На самом деле я не хочу в Москву, — говорит Славка.

Мы стоим в промзоне за Московским вокзалом. Отсюда наблюдающий должен открыть портал в столицу, но вид у Славки такой, что еще немного — и он переместится совсем в другое место, например в Катманду, и только я его и видел. Славку, а не Катманду, разумеется.

— Почему? — искренне удивляюсь я.

— Потому что, — лаконично отвечает наблюдающий, прищелкивает пальцами, резко шагает в портал, видимо, чтобы не передумать, и тут же разражается возмущенным: — Блин, на фиг!!!

Портал приводит нас на ВДНХ. Меня это даже радует: можно и поработать, и погулять после работы.

— Слав, ну ты чего? — я действительно не понимаю Славкиного возмущения.

— Есть два места в Москве, которые я органически не переношу, — раздраженно отвечает наблюдающий, — ВДНХ и Старый Арбат. Люди гуляют, радуются, а меня с души воротит.

— Тут негативная магия или что? — Я на всякий случай осторожно озираюсь.

— Нет, — вздыхает он, а на его лице я читаю, что лучше бы мы и впрямь оказались в Катманду. — Просто не нравится. Просто не хочу. Просто не могу. Не совпадаем мы, видимо, какими-то вибрациями.

Спросите: что мы забыли в Москве, если Славка — питерский наблюдающий, а я — его помощник? Отвечу: Славкины столичные знакомые попросили его, как мастера слова, решить одно дело — помочь их другу-писателю, который вбил себе в голову, что он ненастоящий писатель.

Славка честно прочел что-то из текстов этого страдальца и даже проверил вероятности на реквизированной у цыганки колоде. По всему выходило, что писатель на самом деле талантлив, имеет реализационную силу слова и, если он не будет писать, город и люди многое потеряют.

— Ох, Славочка… — только и вздыхаю я, не представляя, как мне ему помочь.

Писателя (на вид ему лет сорок пять, и он неуловимо похож на Жюля Верна) мы находим сидящим у фонтана «Каменный цветок».

— Доброго дня. — Славка протягивает ему руку. — Я мастер всякого слова. Мы договаривались о встрече.

— Здравствуйте. — Писатель будто нехотя пожимает протянутую руку и отводит взгляд. — Договаривались, но мне теперь кажется, что никакого толку от нашей встречи не будет. Понимаете, даже если вы мне скажете, что я писатель, я вряд ли вам поверю. Вы ведь ничего моего не читали.

— С чего это вы так решили? — Славкино лицо принимает еще более недовольное выражение.

— Никто не читает…

— За «никто» я не отвечаю, только за себя, — чеканит наблюдающий. — Мне ваши произведения знакомы. Про мальчика и фею, про библиотеку и даже про Жюля Верна. Да-да, та самая история, где: «Я ни разу не Жюль Верн, но если бы я им был…»

Улыбаюсь сам себе: значит, сходство писателей мне не померещилось.

— Я все равно не писатель, — повторяет тот.

Славка явно начинает кипятиться: ему, мастеру слова, не верят.

— Давайте прогуляемся, — спешно предлагаю я.

Если мы пойдем гулять, думаю я, то обязательно придем к какому-то решению. Даже при всей нелюбви Славки к ВДНХ на ходу наблюдающему лучше думается и работается.

— На этом месте мой дядя сказал мне, что я не буду писателем, — сообщает писатель, когда мы доходим до павильона, где базируется музей «Гараж особого назначения». — Здесь раньше все по-другому было. Вы молодые, вы этого уже не застали, а в моем детстве тут был павильон «Крупный рогатый скот».

Мы со Славкой переглядываемся, но ничего не говорим.

— Мы с дядей и его дочерями, моими двоюродными сестрами, приехали сюда гулять. Девчонкам было скучно, поэтому я их развлекал. Придумывал сказки про то, что видел: про коров, которые синее молоко дают, если васильки едят, про кудрявых свиней, из шерсти которых делают самые мягкие шарфы. Сестры мне верили. Я так воодушевился, что сказал дяде: «Я буду писателем!» А он на меня посмотрел и строго так ответил: «Нет, не будешь».

— Понятно. Негативная установка от социально значимой фигуры. С этим, вообще-то, к психологу, а не к мастеру слова, — тихо резюмирует Славка и с вызовом в голосе обращается к писателю: — Но вы же стали писателем. У вас вполне себе видимые книги. Вы пишете, вас издают, вас читают. У вас и диплом Литинститута есть, и удостоверение Союза писателей имеется…

— «Вовсе не удостоверением определяется писатель…» — качает головой собеседник. — Я не чувствую, что настоящий писатель.

— Да уж, припечатал дядюшка, — ворчит Славка, направляется к входу в музей и велит писателю: — Идите сюда. Поступим как в вашей книге про Жюля Верна. Вы там используете очень интересный прием: сначала пишете, что вы не Жюль Верн, но, если бы им были, у вас имелись бы определенные качества. Пока вы перечисляете эти качества, вживаетесь в образ и перевоплощаетесь. Давайте и теперь перевоплотитесь из ненастоящего писателя в настоящего писателя. Поднимайтесь по ступеням и рассказывайте.

— Я, конечно, не настоящий писатель, — начинает тот и делает робкий шаг, — но если бы я был настоящим писателем, то был бы уверенным в себе. Я бы знал, что писатель. Я пишу. Меня издают. Меня читают.

С каждой ступенькой голос писателя становится все увереннее.

— Я бы плевать хотел на тех, кто мне говорит, что я не писатель. Я-то знаю, что я писатель. Я это знаю. Я настоящий писатель.

— Слово сказано! — провозглашает наблюдающий, когда писатель максимально уверенно и восторженно говорит о себе без единой тени сомнения.

— Слово услышано! — подтверждаю я.

— Вы — настоящий писатель, как мастер слова говорю, — кивает Славка, пока писатель прислушивается к себе, привыкая к новым ощущениям. — Еще скажу вам по секрету: если вы сейчас отправитесь к трамвайному кольцу за пончиками, то встретите музу. Она никак не найдет своего писателя, чтобы дарить ему вдохновение, вот и заедает тоску сладким. Как раз пошла за очередной порцией.

Когда писатель радостно устремляется в сторону Главного входа, я спрашиваю наблюдающего:

— Почему ты не хотел в Москву? Все же хорошо. Человеку самооценку за пять минут подняли. Музу-сладкоежку осчастливили. Равновесие соблюли, пусть и на чужой земле.

— Как тебе сказать…

— Скажи как есть.

— Понимаешь, в Питере у меня меньше чем за год появилось практически все, чего много лет невозможно было добиться в Москве, — нехотя делится он. — Поэтому мне странно возвращаться в город, с которым реально был роман, но который так и не стал родным. Мне казалось, в Москве я сразу обрету своих, раскроюсь в полную силу, добьюсь желаемого. В итоге много работы, до фига и больше проверок на прочность и постоянная необходимость доказывать, что ты имеешь право тут находиться и занимать определенные должности. Например, у меня как у открывающего двери даже напарника не было, хотя открывающие, в отличие от наблюдающих, как раз таки работают парами!

Некоторое время Славка молчит, будто раздумывает, хватит с меня этой информации или нет, потом все же добавляет:

— Практически все, чего мне хотелось от Москвы, сложилось в Петербурге. Хотя, честно тебе признаюсь, когда оно сбывалось, было страшно, что меня сейчас опять поманят красивой картинкой, а потом провезут мордой по асфальту. Знаешь, сколько раз мне казалось, что я тебя позову, а ты придешь и скажешь: «Все, я наигрался в приключения, больше не хочу, у меня свои дела и своя жизнь»?! Еще и перед Москвой теперь стыдно, что оно вот так вышло: надежды были на нее, а достижения все в Питере. Конечно, было много полезного, много ценного, но…

Знал бы ты, Славочка, думаю я, сколько раз мне казалось, что ты не спустишь мне очередной глупой выходки и больше никогда не позовешь участвовать в этих самых приключениях.

— Слав, не мне тебе объяснять, что, значит, таков был путь. — Я кладу наблюдающему руку на плечо. — Значит, так было надо по судьбе.

— Знаю, — грустно соглашается он, — но мне пока необъяснимо тяжело. Это как с ВДНХ — вроде классное место, но у меня вызывает отторжение, и я, мастер слова, все эти годы не могу найти слов, чтобы объяснить почему.

— Пойдем еще погуляем, — говорю я. — Возьмем кофе, попробуем местных пышек, пончиков то есть. А обратно предлагаю поехать на поезде. Есть же, наверное, какие-нибудь волшебные поезда, в которых время идет нелинейно — вроде как мы восемь часов едем, а в человеческой реальности проходит всего ничего?

— Есть, конечно. «Восточный экспресс», например. Не легендарный человеческий, а самый знаменитый скорый Восточной Земли, проходящий через все обитаемые миры, — отвечает Славка и уверенно кивает. — Да, погуляем до поезда. Может, твоя компания примирит меня с этим местом.

— В следующий раз пойдем гулять по Арбату, — уверенно заявляю я. — Заодно, может, еще кого спасем.

— Они собрались погулять по Арбату, а в итоге спасли мир, — фыркает Славка. — Похоже, таков наш путь.

— Судьба и карма! — важно добавляю я.

Наблюдающий радостно смеется, а я его поддерживаю.

Андрюха, у нас… Мосты Кенигсберга

— Знаешь задачу про семь мостов Кенигсберга? — требовательно спрашивает русалка.

О господи, конечно нет! Я вообще не местный!

— Чтобы ее решить, кайзер Вильгельм Второй приказал построить восьмой, — слышу я собственный голос.

Боже, откуда это в моей голове?! Какой кайзер Вильгельм (да еще и Второй)?!

— Недоказуемо, но как городская легенда имеет место быть, — фыркает русалка.

— Короче, чего от меня надо-то? — Я сажусь и пристально смотрю на нее.

Вот так лежишь себе на пустынном пляже, а потом появляется блондинистая девица с чешуйчатым хвостом (я так и не понял, приползла ко мне по берегу, что ли, или все-таки телепортировалась?) и задает дурацкие вопросы.

— Как это чего? — Русалка морщит носик. — Ты подходишь для решения задач с мостами!

— Нашли дурака. — Некоторое время я сижу, а потом встаю и начинаю одеваться. — У меня выходной. Задач мне и дома хватает.

Русалка тоскливо вздыхает и изображает незатейливую пантомиму, которая сообщает мне, что я действительно дурак.

— Если я умею ходить по слоям реальности и вижу волшебных существ, — замечаю я, — это еще не значит, что я обязан вам всем помогать. Повторяю для тех, кто с первого раза не услышал: выходной у меня.

— Ну пожалуйста! — умоляюще тянет русалка. — Дело неотложное, а ты ближе всех.

Если вам интересно, как меня занесло на пляж на одном из тонких слоев Калининградской области, да еще и в гордом одиночестве, знайте, это потому, что дернул меня какой-то черт за язык спросить, не положен ли мне как помощнику наблюдающего выходной.

— Удивительный ты персонаж, Андрюха, выходной тебе подавай, — хмыкнул Славка и спросил: — Хочешь в Кёниге на пляже поваляться?

Я не успел ответить, как он открыл портал.

— Когда надоест отдыхать, поступай как обычно, — напутствовал наблюдающий, — просыпайся или фантазировать прекращай.

Поначалу без Славки я чувствовал себя неловко и одиноко, затем решил, что, так уж и быть, воспользуюсь возможностью, а потом пришла (или приползла?) русалка. Дальше вы знаете.

— Ладно, считай, что уговорила, — нехотя отвечаю я. — Что делать-то надо?

— Провести девушку по мостам.

— Девушку? А ничего, что девушки имеют тенденцию в своих спасителей влюбляться?

— Не влюбится. Ей мужчины твоего типажа категорически не нравятся, — отмахивается русалка и молит: — Проведи ее по мостам, пожалуйста.

— Надеюсь, не по восьми? — интересуюсь я, завязывая шнурки кроссовок.

— Трех достаточно. С острова Канта и обратно. В общем, давай, открывай портал…

— Че-го?! — Я выпрямляюсь и непонимающе смотрю на русалку. — Разве не ты мне его должна открыть?

— Я не умею. Я думала, ты умеешь, раз тут оказался.

Порталы я открывать не могу, но могу оказываться на разных слоях города. Раньше меня звал Славка, потом до меня дошло, что со слоя снов или со слоя фантазий можно самостоятельно переходить на другие, но то в Петербурге, а здесь, прости господи, Кенигсберг. Это я в Питере умею ходить по слоям реальности легко и непринужденно, а в Кёниге мне это, похоже, не грозит.

— Наблюдающий, ты мне нужен, — растерянно шепчу я и нервно вздрагиваю: передо мной незамедлительно распахивается портал, из которого выходит Славка.

— Что у нас опять не слава богу? — кисло интересуется он.

— У нас потенциальное спасение мира на чужой земле, — сообщаю я и киваю на русалку, — по запросу местных жителей.

Выражение Славкиного лица становится обреченным.

— Давайте рассказывайте…

Выясняется, что девушка была не просто девушкой, а бывшей русалкой, которая решила стать человеком и жить человеческой жизнью. Вот только что-то у нее в этой самой жизни не заладилось, так, что она аж топиться собралась. Вам смешно, а если ей обратное превращение сам царь морской не санкционирует, она и утонет, как всякий обычный человек, а царь тот не очень жалует тех, кто сначала просился в люди, а потом пошел на попятную.

— Чтобы у нее все сложилось правильно, ее нужно провести по мостам, — резюмирует русалка.

— Ничего, что он не проводник и даже не переводчик? — Славка указывает на меня.

— Да? — Русалка наивно хлопает глазами. — Мне показалось, что проводник… По крайней мере, он точно видящий!

— Видящий видящему рознь, — ворчит наблюдающий и машет мне рукой: — Пошли спасать мир.

Через открытый им портал мы попадаем на остров Канта. Бывшая русалка ссутулившись сидит на бетонном парапете и понуро смотрит в воду.

— Вас сестры прислали, да? — Она скрещивает руки на груди, когда мы ее приветствуем. — По мостам меня выгулять просили?

— Вроде того, — осторожно отвечаю я, не очень понимая, как себя вести.

— Ничего не получится, — надувает губы бывшая русалка.

— Да ладно вам, — увещеваю я, — ну не получится так не получится, зато мы все прогуляемся, вы время неплохо проведете, и ваши сестры успокоятся.

— С вами, что ли, неплохо? — Она поворачивается, меряет меня брезгливым взглядом, потом переводит глаза на Славку, и в этом ее взгляде уже читается интерес.

— Мой напарник совершенно верно все говорит. — Славка протягивает ей руку. Бывшая русалка держится за него и перебирается на твердую землю. — По крайней мере, ваши сестры действительно успокоятся.

— Только чтобы они отстали! — соглашается девушка, и мы идем гулять (при этом она крепко сжимает ладонь наблюдающего).

Когда мы пересекаем первый мост, Славка интересуется:

— Как же вы дошли до жизни такой?

— Не смогла школу танцев открыть, — бурчит она.

— Можно подробней? — вклиниваюсь я.

Оказывается, девчонка сбежала из русалок потому, что всегда мечтала танцевать. Выучившись сама, она решила учить всех желающих, но оказалась не готова к тому, что школа танцев предполагает аренду помещения, оплату прочих расходов и расходников и так далее. Не справившись с финансовой стороной вопроса, бывшая русалка решила утопиться.

— Глупости какие, — выслушав, говорю я. — Вам просто нужна команда.

— Да? — Девушка поворачивается ко мне.

— Да, — отвечает ей уже Славка, пока мы проходим второй мост. — Во-первых, команда таких же энтузиастов, как вы. Во-вторых, спонсор. А в-третьих, пока вы не нашли помещение и средства, можно устраивать уроки танцев под открытым небом. Хоть на том же острове Канта.

Когда по третьему мосту мы возвращаемся на остров, бывшая русалка сияет от радости.

— Это же так просто и так круто! — Она разве что не подпрыгивает и не виляет фантомным хвостом. — Танцы под открытым небом!

— С администрацией района договориться не забудьте, — рекомендую я.

— Договоримся! — кивает она и выпускает Славкину ладонь. — Я даже знаю, кого спросить. У меня девочка знакомая есть из комитета по работе с молодежью.

— Не все потеряно, — усмехаюсь я, — а говорили: «Не поможет». Помогло же!

— Помогли! — с вызовом бросает девушка. — Не мосты, конечно, а вы…

При этом она с восторгом смотрит на Славку. Наблюдающий вздыхает и разводит руками: мол, я тут ни при чем, оно само.

— Вы танцуете? — живо спрашивает его бывшая русалка.

Славка отрицательно мотает головой.

— Хотите, научу?! — Глаза девушки вспыхивают азартным огнем. — Это просто!

С этими словами она хватает наблюдающего за руки и увлекает за собой по лишь ей понятной траектории. Славка с мольбой смотрит на меня, но я тоже только развожу руками: мол, попал ты, Славочка, женская благодарность — она такая, границ иногда не знает.

Бывшая русалка отплясывает на газоне, показывая Славке движения, тот неуклюже повторяет за ней, всячески смущаясь, а я смотрю на них и думаю: как иногда мало нужно людям и нелюдям для счастья. Например, мосты Кенигсберга, импровизированный выходной и такой же урок танцев.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Елена Музыкантова

Арт-директор Наталья Олтаржевская

Иллюстрация на обложке, внутренние иллюстрации анич

Корректоры Дарья Журавлёва, Юлия Молокова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Content

Мелалика Невинная
Андрюха, у нас…

Информация от издательства

Предисловие

Андрюха, у нас… Чужие сны и кошка Мара

Андрюха, у нас… Тот, кто держит сеть

Андрюха, у нас… Дикая музыка

Андрюха, у нас… Золотая заклепка

Андрюха, у нас… Метро и тролли

Андрюха, у нас… Ключ Велимира

Андрюха, у нас… Страшно красивая сказка

Андрюха, у нас… «Бесы Достоевского»

Андрюха, у нас… Беглый сфинкс

Андрюха, у нас… Магия огня

Андрюха, у нас… Кицунэ и гончие Аннуна

Андрюха, у нас… Башня грифонов

Андрюха, у нас… История с привидениями

Андрюха, у нас… Слишком добрая фея

Андрюха, у нас… Форменное безобразие

Андрюха, у нас… Сундук со сказками

Андрюха, у нас… Предприимчивый джинн

Андрюха, у нас… Бал вампиров

Андрюха, у нас… Сокровища Матильды

Андрюха, у нас… Библиотека запретных заклинаний

Андрюха, у нас… Гений и злодейство

Андрюха, у нас… Крест демиурга

Андрюха, у нас… Чижик-Пыжик и «Белый орел»

Андрюха, у нас… Имперский образ жизни

Андрюха, у нас… Элементы культурного кода

Андрюха, у нас… Конь привередливый

Андрюха, у нас… Восстание домовых

Андрюха, у нас… Хранитель Грааля

Андрюха, у нас… Тайны Распутина

Андрюха, у нас… Изнанка пути

Андрюха, у нас… Время для экологии

Андрюха, у нас… Мосты судьбы

Андрюха, у нас… Цыганка с картами

Андрюха, у нас… Зеркало Дракулы

Андрюха, у нас… Хозяин кошмара

Андрюха, у нас… Чародей равновесия

Андрюха, у нас… Драккар и викинги

Андрюха, у нас… Желания и закон

Андрюха, у нас… Мост-оборотень

Андрюха, у нас… Никто не уйдет обиженный

Бонусные серии

Андрюха, у нас… Скромный лев

Андрюха, у нас… Настоящий писатель

Андрюха, у нас… Мосты Кенигсберга

МИФ Проза

Над книгой работали