ПРОЗА СИБИРИ

№ 4 1995 г

НЕ ПОДВОДЯ ИТОГОВ

От редакции

Ничего не итожим. Хотя и есть повод: „Проза Сибири“ прожила год и намерена жить дальше.

Пять книжек нового самого что ни на есть толстого журнала, увидели свет вопреки мрачным пророчествам и общеизвестным обстоятельствам.

Иные пророчества походили на приговоры — и года не протянет. Писатели де в Сибири вымерзли, читатели вымирают в жестокой борьбе за право продать-купить, короче — выжить.

Тяжко старым заслуженным журналам: издаваться не на что и не для кого — падают, падают тиражи… А тут кто-то на новенького! С ума сошли?!

А почему, собственно, и нет, если реальность согласуется со здравомыслием не более, чем землетрясение с таблицей умножения?..

Сошли малость с ума — и выпустили нулевой номер. И выразительный этот ноль на обложке красноречиво указывал: станет разве нормальный человек подсовывать напряженной окружающей среде такой козырный повод для насмешек над собой?

Не лучше и издатели — станут нормальные люди пускаться в столь прекраснодушное предприятие, ничего, кроме расходов, не сулящее?..

Ненормальные!

Норма, впрочем, понятие вполне мифическое.

Да, мы начали с нуля — как бы для упражнений в злословии тем, кому затея с „Прозой Сибири“ заведомо представлялась бредовой.

И злословие состоялось. Перепало нам и иронии. Прогнозы нас тоже не пощадили: вот де и года не протянут…

Что ж. Мы старались отпущенный нам краткий срок прожить так, чтобы не было мучительно больно за упущенные возможности.

Прокатился наш ноль по городам Сибири, перевалил Урал, добрался до столиц. И во многих местах отозвались те, кто вместо того, чтобы сочинять свою жизнь по новому, продолжает сочинять по старинке тексты, теша себя призрачными надеждами на востребованность.

Мы рады этому.

Вы пишите? Значит, Вы наш. Это не значит, что мы Вас непременно напечатаем, но мы непременно Вас прочтем. И будем рады, если сочинение Вам удалось. Вот тогда Вы и станете нашим окончательно.

Про читателей мы пока знаем меньше — не нажили редакционной почты. В некоторой степени мы склонны приписывать сие дороговизне почтовых отправлений. Ибо кое-что мы все-таки знаем, благодаря прессе, охотно откликающейся на выход каждой книжки журнала — от „Вечернего Магадана" до „Литературной газеты".

Была бы словесность, появится и Читатель.

Без толстых журналов какая в Отечестве литературная жизнь?..

Вот и все об „итогах", которые рано подводить. Но повод, согласитесь, немаловажный — год прожили.

Бог в помощь, Авторы!

И Вам, Читатели, дыхания ровного!

К сему: согласие сотрудничать с журналом ПРОЗА СИБИРИ дали —

Николай Александров (Москва), Виктор Астафьев (Красноярск), Андрей Балабуха (Санкт-Петербург), Александр Бирюков (Магадан), Кир Булычев (Москва), Владимир Войнович (Москва-Мюнхен), Евгений Войскунский (Москва), Николай Гацунаев (Москва), Ульяна Глебова (Новосибирск), Георгий Гуревич (Москва), Алексей Декельбаум (Омск). Сергей Другаль (Екатеринбург), Евгений Евтушенко (Москва), Андрей Измайлов (Санкт-Петербург), Александр Кабаков (Москва), Александр Казанцев (Томск), Илья Картушин (Новосибирск), Василий Коньяков (Новосибирск), Виктор Колупаев (Томск), Галина Корнилова (Москва), Владислав Крапивин (Екатеринбург), Андрей Лазарчук (Красноярск), Юлия Латынина (Москва), Святослав Логинов (Санкт-Петербург), Вадим Макшеев (Томск), Вильям Озолин (Барнаул), Евгений Пинаев (Екатеринбург), Валентин Распутин (Иркутск), Александр Рубан (Томск), Вячеслав Рыбаков (Санкт-Петербург), Марк Сергеев (Иркутск), Роман Солнцев (Красноярск), Андрей Столяров (Санкт-Петербург), Борис Стругацкий (Санкт-Петербург), Михаил Успенский (Красноярск), Александр Чуманов (Арамиль), Вадим Шефнер (Санкт-Петербург), Борис Штерн (Киев), Татьяна Янушевич (Новосибирск).

РЕДАКЦИЯ:

Геннадий Прашкевич (главный редактор),

Замира Ибрагимова,

Владимир Клименко.

Замира Ибрагимова

УБИТЬ ЗВЕЗДОЧЕТА

Земные истории астронома Язева

Документальная повесть

„Невежество — лучшая в мире наука, она дается без труда и не печалит душу!“

Джордано Бруно

Дочь и сына Иван Язев назвал звездными именами.

Гемма — из созвездия Северной Короны.

Арктур — из созвездия Волопаса.

Хотя тому времени больше подошли бы Владлен, Сталина. Или, например, Лора — „Ленин Освободил Рабочих". Ролен — „рожденный Ленинцем". Идея. Сталь… Был выбор. Новая вера, новые боги — новые имена.

Давая их детям, родители заверяли общество в своей благонадежности. И еще, наверное, мистически надеялись на охранную магию самого имени. Как, называя в честь святых, надеются на доброе покровительство небожителя над земным его тезкой.

На что надеялся Иван Язев, подыскав детям опекунов в далеких созвездиях? Да еще и в тех, которые с территории нашей страны и наблюдаются-то не круглый год?

Его увлечение звездами, похоже, границ не знало.

И — до добра не довело. Что, впрочем, не раз случалось с астрономами. Одного сожгли. У другого отняли честь и волю. Третьего запрещали — на парочку веков.

Но великих страдальцев посмертная судьба вознаградила признанием. Труды освоены, имена канонизированы, подвижничество оценено.

Печальнее и горше участь безвестных „еретиков" — и жизнь кончается костром, и мученический конец не приносит бессмертия. В пепел — озарения, труды, надежды. В грязно-серую золу — чистота помыслов, яркость мысли.

Зола, однако, умножает плодородие почвы.

Обвинения в ереси характеризуют обвиняемого не больше, чем самих обвинителей и их время.

Персональное дело новосибирского профессора Ивана Наумовича Язева исключения не составляет. Время в этом „деле“ присутствует и весомо, и грубо, и зримо.

Но и „еретик" выразителен. Через тернии — к звездам. Через звезды — к терниям. С энергией осознанного призвания. С неосторожностью ослепленного собственными прозрениями исследователя..

Натура, судя по всему, не из обыденных. „По всему" — и по тому, что удалось, и по тому, за что растерзали.

Первое требует благодарной памяти и усвоения. Второе — сочувствия, осмысления, разгадки.

В этом году исполняется сто лет со дня рождения Ивана Наумовича Язева.

Он заслужил того, чтобы о нем не забыли. Во всяком случае — в Сибири. (Весь прочий мир пока оставим в покое. Как знать, не обретут ли еще труды астронома Язева признание там раньше, чем здесь… Бывало, и не однажды. За примерами далеко и ходить не надо. Новосибирец Юрий Кондратюк с его скромным „Завоеванием межпланетных пространств" вовсе не землякам обязан посмертной пропиской в „Энциклопедических словарях". Это уж потом, в догонку чужим оценкам, даем своим площадям и улицам имена родных пророков, выплывающих из небытия).

И уж прежде всего — в Новосибирске. Иван Язев немало поспособствовал рождению и становлению „единственного в Сибири и второго в СССР" нового вуза — Новосибирского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии. Вуз открылся в 1940-м, на базе астрономо-геодезического факультета строительного института, куда старшего астронома Язева пригласили из Полтавы в 1938-м. Коренной сибиряк, он принял приглашение сердцем — и оно не томилось дурными предчувствиями.

Наоборот, — все, казалось, складывалось превосходно: профессиональная зрелость, возраст максимальной отдачи счастливо совпадали с востребованностью в крае, где столько возможностей!

Здесь, в Новосибирске, исследователь закончил главный труд своей жизни.

Здесь разрабатывал проект Сибирской обсерватории.

Пятьдесят лет назад убеждал через газеты общественность: „… все обсерватории в нашей стране сосредоточены в Европейской части и в Средней Азии. На огромной же территории Сибири нет ни одной… Сибирскую обсерваторию надо построить не по существующему шаблону, а по характеру тех научных проблем, которые должны встать перед учеными Сибири. Эти проблемы столько же астрономического, сколько и геологического характера. Они связаны с изучением вопросов деформации земной коры и перемещением материков, а также движением земных полюсов, распределением силы тяжести и выявлением природных богатств…

Как патриот Сибири я хотел бы, чтобы Сибирская горная астрономо-геофизическая обсерватория на Алтае своими научными работами заняла достойное место среди лучших обсерваторий мира…" Не случилось. Обсерватория в 45-м — утопия? Кто нас знает… Воздвигли же „Большой театр Сибири" — наперекор несчастьям войны. Гордились, ликовали в День Победы на открытии храма высокого искусства.

Могла бы и Большая Обсерватория Сибири стать символом неодолимости нашего духа. Величия эпохи. Возвышенности строя.

Но резко свернул сюжет со столбовой дороги к свету в непроходимые топи обскурантизма.

Здесь же, в Новосибирске, и затравили астронома Язева, вогнали в инфарктно-инсультные передряги, в беспросветность земного отчаяния.

Тут и самые яркие звезды обожаемых им созвездий оказались бессильны.

Или это они и виноваты — лишили звездочета бокового зрения, оторвали от реальности, вскружили голову шальными фантазиями?

А плотно окружающая среда звезды не жаловала — разве те, что на погонах.

1.,„Дайте мне координаты небесных светил…"

В январе 1946-го преподаватель Язев переходит из НИИГАиКа в НИВИТ (Новосибирский институт военных инженеров транспорта, нынешний НИИЖТ) — его пригласили сюда возглавить кафедру геодезии. Почему ушел из родного НИИГАиКа? Никаких объяснений на этот счет в документах не встретилось. Можно предположить вполне житейские соображения. Улучшение профессиональных и бытовых условий.

Кафедра, научный студенческий кружок, звание подполковника, новая большая квартира.

И — возможность печататься.

Держу в руках книгу (формат „Нового мира", объем — 70 страниц, в твердом самодельном переплете, газетная бумага), на обложке, изрядно тронутой временем, — выходные сведения. „Труды Новосибирского института военных инженеров железнодорожного транспорта. Том VI, выпуск II. Новосибирск — 1946“.

И названия-то у работы нет (не вошла в переплет титульная страничка?), но предшествует пятнадцати главам, сгруппированным в три крупных раздела, небольшое предисловие за подписью „И.Н.Язев".

Тираж книги — 400 экземпляров. Сколько из них дожило до наших дней? Не исключено, что только этот, единственный. (О том, как он ко мне попал, позже).

Над „Предисловием" — эпиграф. Обратите на него внимание — ему выпадет не последняя роль в грядущем спектакле.

Воспроизвожу эпиграф так, как он дан у Язева. Меня смущает пунктуация и конструкция фразы, но это мелочи по сравнению со смыслом и самим именем автора:

„Когда через последовательное учение многих веков предметы ныне скрытые явятся с очевидностью, и потомство удивится, что истины, столь ясные, ускользали от нас".

СЕНЕКА

Ведал бы Сенека, как его слово отзовется через двадцать веков… Впрочем, это Язеву подумать бы, как слово Сенеки отзовется на его, язевской, судьбе. Куда там! Иван Наумович не земными осами — земной осью поглощен!

Четыре абзаца предисловия доступны пониманию — в отличие от самого исследования, изобилующего графиками, таблицами, формулами. Предисловие популярно излагает суть исследования, проявляет и позицию исследователя.

Дабы не выступать в качестве невежественного толкователя, привожу эти абзацы целиком. (А обойтись дальше хотя бы без самого общего представления о научной работе Язева невозможно).

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Среди чудесных явлений природы колебания земного полюса представляют собой чрезвычайно трудную загадку природы. На протяжении полувековой истории этого вопроса тайна полюса не была разгадана. Существующая геофизическая теория колебаний земного полюса является мало убедительной. Доказать движение земного полюса геофизическими причинами так же нельзя, как нельзя человеку себя поднять за волосы.

Изучая вопросы колебания земного полюса на протяжении пятнадцати лет, я пришел к заключению, что причина колебания земного полюса лежит далеко за пределами нашей планеты!. Такой причиной, мне кажется, может быть возмущающая сила' Солнца и больших планет. Сейчас не представляется возможности сказать: какая это сила? Это может быть гравитационное влияние Солнца и больших планет на Землю, это в равной мере может быть влияние магнитного поля Солнца и больших планет, которые являются гигантскими магнитами, то приближающимися к земле, то от нее удаляющимися. Несомненно только одно, что эта возмущающая космическая сила имеет место как неоспоримый факт.

Изложенная здесь кратко космическая теория колебания земного полюса дает возможность не только объяснить тайну этого явления, но и позволяет предвычислить траекторию земного полюса на будущее, что имеет не только большое научное, но и практическое значение. На основании гелиоцентрических координат небесных светил мною вычислены координаты земного полюса на 100 лет, из которых первые пятьдесят лет контролируются наблюдениями Международной Службы Широты и дают сходимость вполне достаточную для практических целей.

Космическая теория колебания земного полюса дает основание уверенно воскликнуть: „Дайте мне координаты небесных светил, и я вам покажу, как движется земной полюс!“.

Вот, собственно, идея и результат главного труда астронома Язева: зависимость жизни Земли от космических сил, создание новой теории на основе анализа огромного фактического материала.

Так, во всяком случае, кажется самому ученому. А что высоколобое сообщество посвященных?

Первый раз на защиту докторской диссертации „Движение земного полюса и причины этого явления" Язев бесстрашно выходит в 44-м — в московский круг специалистов, исповедующих как раз „геофизическую веру“. Итог предсказуем. Позднее, объясняясь с нивитовцами, Язев так скажет о первой попытке защиты докторской: „Сторонники старой теории академик Орлов, член-корреспондент АН СССР Михайлов и другие заявили, что выводы мои бездоказательны и не подтверждены фактами. В результате защита была сорвана, тайное голосование дало: за — 9, против — 6, воздержалось — 8“.

Не разгром, но защита сорвана. Однако оппоненты не убеждают Язева — он уверен в своей научной правоте и готов сражаться. Обращается с протестом в ВАК, добивается отмены решения провалившего его Ученого Совета, права на повторную защиту. Продолжает работать — дополняет исследование новыми расчетами.

И, уже перейдя в НИВИТ (уж не возможность ли опубликовать докторскую привлекла его сюда прежде всего?), в октябре 46-го успешно защищается. Совет МИИГАиКА „на основе тайного голосования постановил: признать профессора Язева достойным присвоения ученой степени доктора технических наук…“

Среди перечисленных в протокольной выписке отзывов — и отзыв академика УССР А.Я. Орлова. Правда, не сказано — какой. Но если и отрицательный, защиту он во второй раз не сорвал.

Иван Наумович возвращается из Москвы победителем. Студенты и коллеги встречают его поздравлениями, цветами, улыбками.

Ему предлагают вступить в партию — „как-то странно видеть вас беспартийным “.

Он сомневается — трудно ему будет „соблюдать дисциплину партии".

Его уговаривают — „в партии существует индивидуальный подход к членам партии".

Уговорили. Написал заявление. Рекомендатели нашлись быстро. Его приняли.

Репутация у него как будто бы безупречная. В статье „Наши ученые" вузовская, многотиражка „Кадры транспорту" сообщает: „Одной из лучших кафедр в институте считается кафедра Геодезии, возглавляемая профессором Иваном Наумовичем Язевым. Работая в НИВИТе сравнительно недолго, Иван Наумович сумел прекрасно наладить работу всего коллектива кафедры как в области методической, так и в области научной деятельности. Как педагог Иван Наумович умеет привить слушателям интерес к изучаемой дисциплине. Научно-технический кружок кафедры собирается регулярно и привлекает в свои члены многочисленных участников. Как ученый, Иван Наумович является крупнейшим астрономом Сибири, его исследование движения земного полюса получило высокую оценку IX научно-технической конференции кафедр института “.

Звезды улыбаются. Все замечательно. Защитился. Напечатал труд жизни. Призван в правящую партию. Должность. Авторитет. Научные идеи, организационные проекты — он верит в Сибирскую обсерваторию, увлекает студентов творческими перспективами.

Он точно олицетворяет собой Успех.

Тяжелое испытание для окружающих.

Многотиражка с хвалебными строчками о профессоре Язеве вышла за десять дней до начала конца.

2. „Партбюро, не обсудив вопроса, бросило его в массы…“

В НИВИТе, тогда фактически военном вузе, видимо, очень активная партийная организация. Во всяком случае, она производит такое впечатление количеством собраний разного уровня.

И — не только количеством. Атмосфера собраний так наэлектризована гражданскими чувствами, что никому, видно, подремать тут не удавалось.

Тьма протоколов, извлеченных из архивов, — мрачное чтиво. И не из-за того лишь, что погружает в средневековье с его фанатичной жестокостью и удушающим догматизмом. Еще и другая догадка давит — родись я лет на двадцать раньше, вполне могла бы быть „увековечена" подобным протоколом в роли оголтелой обличительницы. (Воспитание, насколько я помню, довольно успешно ковало из меня безмятежную моралистку, шпигуя одну извилину ясными и твердыми представлениями о Родине, о подвиге, о долге. Год 56-й тряхнул так, что сами собой образовались пара-тройка новых мозговых путей к океану сомнений. Но это — не моя доблесть, а опять же — Времени, имеющим — увы! — неограниченную власть над биомассой…)

И, цитируя Протоколы не одного заседания, намеренно искажаю некоторые фамилии. Ради потомков. Даже если согласиться, что во всем виновато Время, потомкам едва ли доставит удовольствие встреча с недалекими предками в запротоколированном качестве.

Итак, все хорошо у Ивана Наумовича Язева на новом месте работы. Не просто хорошо превосходно, и 46-й, может быть, один из лучших в его жизни. И если в 47-м удастся „пробить" Сибирскую обсерваторию…

Гром грянул внезапно, среди ясного звездного неба. Где собирались грозовые тучи?

8 мая 1947 года. Общеинститутское партийное собрание.

Обсуждается работа совсем другой кафедры — в связи с решением бюро горкома об идеологической невыдержанности лекций некоего полковника Рожнова. Докладчик — заместитель секретаря партбюро Кушерев — неожиданно уходит в сторону от „основного вопроса". Собравшиеся узнают, что преподаватель Л.А. Кедрова в кружке геодезии и астрономии распространяет странный документ — „рапорт" И.Н. Язева тов. Сталину и президенту Академии Комарову. И что по поводу этого документа среди слушателей идут „веселые" разговоры, подрывающие авторитет автора письма, ибо он подписал его как „Главнокомандующий Сибирской армией синусов и косинусов, генерал логарифмов“

Далее последовали обвинения профессору Язеву и ассистенту Кедровой „в политической неграмотности, в непартийности, в идеологической невыдержанности".

Профессор реагирует незамедлительно и бурно.

Язев И.Н. „Я поражен тем, что здесь услышал в докладе тов. Кушерева. Мне бросают обвинение, предварительно со мной не побеседовав и не разобравшись в сути дела. Считаю, что „Рапорт" совершенно не извращает идеологические взгляды коммунистов. Рапорт написан в аллегорической форме, где я излагаю все трудности моей большой работы и как я добился замечательных результатов.

Не считаю нескромностью, что рапорт подписан „Генерал-логарифм Язев", так как если на транспорте я только директор-подполковник, то в науке я генерал, который прокладывает новые пути, ломает старое, тормозящее науку."

Как вам это нравится? Мне, признаюсь, не очень. Называть свои результаты „замечательными", мягко говоря, не совсем прилично. Но, может быть, такая защита спровоцирована резкостью нападения? В докладе (его не оказалось в переданных мне бумагах) речь, похоже, шла не только о „странном рапорте", что-то осуждающее было сказано и о самой работе, опубликованной полгода назад.

Это видно из выступления Кедровой, которая почему-то ни слова не говорит о „рапорте", зато для защиты ученого берет в помощники классика идеологии.

Кедрова Л.А. „Работа профессора Язева не понята, в ней не разобрались и поэтому сделали такое заключение. (Какое? — З.И.) Очень больно, что наше партийное бюро допустило такую ошибку — поступило против Устава: не обсудив вопроса, бросило его в массы.

Почему считают поведение Язева нескромным? С каких пор у нас стали считать преступным, что ученый верит в свои идеи? Ведь без уверенности в своих научных идеях не пройти каменистые тропы науки и не достичь ее сияющих вершин. И ничего нет позорного в том, что профессор в товарищеской беседе о своей работе сказал: „Работа эта переживет меня, меня не станет, а идеи эти будут существовать и развиваться".

Я считаю, что работа профессора Язева ценна, она дает широкую перспективу в науке по изучению истории и будущности планеты Земля."

На этом собрании препарируют другого („все выступающие — 14 человек — говорят о Рожнове"), и вставной номер с Язевым еще не возбуждает „массу". Более того — вызывает даже сопротивление попытке „возбудить".

Бирюков. „Заявляю партийному собранию, что „Рапорт" профессора Язева не рассматривался на заседании партийного бюро. По моему мнению, он никакого идеологического извращения не представляет."

И докладчик в заключение едва ли не оправдывается.

Кушерев. „Главный вопрос, которому было посвящено 90 % моего доклада, — о неблагополучии в работе кафедры „Тактика" и решении горкома ВКП(б) в отношении полковника Рожнова. Выступление Язева отвлекло собрание от основного вопроса. Я не обвиняю профессора Язева в контрреволюции — привел пример нескромности его…"

Такое, собственно, начало. Ничего страшного. Упрек в нескромности можно даже счесть правомерным, познакомившись с выступлением Язева.

Ничего, ровным счетом ничего страшного. Дежурная санобработка склонных к запаршивленности рядов. И можно еще попенять профессору Язеву за чрезмерную эмоциональность — он буквально заболел от первых же раскатов нежданного грома.

10 мая его верный помощник ассистентка Кедрова пишет письмо в ЦК партии — под впечатлением случившегося, где, в частности, сообщает:

„… профессор Язев сидел в первом ряду и в середине речи следующего выступавшего он почувствовал себя плохо, стал терять сознание, и его вывели в его кабинет, где близкими были приняты меры скорой помощи, а затем на машине начальника института я и Кудряшов Л.К. сопроводили профессора в тяжелом сердечном припадке на его квартиру за четыре километра…

Сегодня второй день профессор Язев не встает с постели…“

Но, видимо, ни на кого, кроме Кедровой, обморочное сознание Язева впечатления не производит.

14 мая 1947 года. Собирается партийное бюро НИВИТа. В повестке дня — разбор выступления Язева И.Н. на партийном собрании. Докладчик тот же.

Кушерев. „В партийное бюро поступило заявление члена ВКП (б) Котина о том, что тов. Кедрова распространяет на геодезическом кружке письмо тов. Язева тов. Сталину. В юбилейный сборник НИВИТа тов. Кедрова дала статью о профессоре Язеве, в которой привела этот рапорт-письмо и восхваляет профессора Язева. (Тов. Кушерев зачитывает рапорт и выдержки из статьи Кедровой). Вот об этих документах я и говорил на партийном собрании.

Коммунистка Кедрова неизвестно для какой дели (очевидно, в порядке подхалимажа) распространяет странное фантастическое письмо коммуниста Язева. В этом письме ученый-коммунист рассказывает о том, как он ловил коварного старика Полюс, спутавшегося с целой артелью богов, причем среди этих богов есть и развратные типы.

Все это подписано „Главнокомандующий…" (см. раньше — З.И.) Ученому-коммунисту несолидно пользоваться в своих трудах божественной мифологией. Форму рапорта с такими подписями можно расценивать как пасквиль на приказы, издававшиеся в нашей стране в период Великой Отечественной войны…

Если они не поняли всего этого, то это свидетельствует об их недостаточной политической зрелости…"

Первым выступает Язев, преодолевший, по-видимому, недуг ради самозащиты. Ему дают высказаться. Кажется, он еще вполне владеет собой.

Язев. „В 44-м я закончил свою научную работу, защищал ее в Москве, где выяснились две точки зрения на перемещение полюса. Я выступил против геофизической теории, доказал, что перемещение полюса зависит от космических причин. Знал, что моя теория встретит значительное противодействие со стороны некоторых ученых, в частности, академика Орлова. Звание мне не присвоили. Я приехал в Сибирь и снова начал проверять свои расчеты, свою теорию. Оказались удивительно ценные результаты, я был в восторге (обратим внимание: „в восторге!" — З.И.), мои коллеги поздравляли меня. Так как из 26 моих работ эта является самой ценной, я и посвятил ее другу науки и прогресса тов. Сталину.

(В книге посвящения нет. Только Сенека. Значит ли это, что профессор не хотел тиражировать своего „друга науки и прогресса"? Или речь идет о другой публикации? Не ясно. — З.И.)

Теперь о моем рапорте. В начале рапорта я написал: „По примеру великого полководца Кеплера о Марсе". Рапорт я писал не только для сегодняшнего дня, а для будущих поколений, его читают сейчас и будут читать завтра. (Какое грустное заблуждение, оказавшееся в то же время не менее грустным прозрением! — З.И.)“

Вопрос: Когда был написан рапорт?

Ответ: В конце 44-го года.

Вопрос: Состояли ли вы тогда в партии?

Ответ: Нет, я вступил в кандидаты партии в 46-м году.

Вопрос: Почему вы взяли цитату философа Сенеки?

Ответ: Потому что это было наиболее подходящее изречение.

Вторая „обвиняемая" выступает коротко.

Кедрова: „Рапорт товарища Язева я зачитывала на кружке по просьбе студентов и поясняла суть рапорта на примере."

Как хочешь, так и понимай. Может быть, протокол не дословен. Может быть, выступающая растеряна.

А члены партбюро высказываются охотно и местами вполне здраво. Еще преобладает воспитательный тон.

Пищаев: В рапорте тов. Язева нет никакого извращения нашей идеологии. Вопроса о работе профессора мы не ставим, мы не компетентны. Дело в том, что рапорт стал распространяться среди студентов, и многие возмущались: кто, мол, так грубо посмеялся над профессором?

Конечно, форма неправильная. О всех достижениях в науке, промышленности, сельском хозяйстве и т. д. рапортуют в определенной форме, из которой понятно всем, что именно хотят рассказать тов. Сталину, какие достижения получены. И нет необходимости брать рапорт за несколько столетий назад как образец. Это характеризует некоторую нескромность профессора Язева, излишнее афиширование.

Ладкова: Рапорт написан в 44-м году. А сейчас руководством в нашей работе должно служить решение ЦК ВКП(б) об идеологической работе. Товарищ Язев должен понять, что сейчас не следует зачитывать рапорт Кеплера.

Атюков: Так я бы не решился написать своему другу, а не только вождю.

Корин: Ошибка Язева в том, что он выбрал неудачную форму для своего рапорта. Основное качество, которое должен воспитывать молодой коммунист, — это скромность, которая украшает большевика.

Кушерев: Не было необходимости писать цитату Сенека (так в протоколе — З.И.). Рапорт тов. Язева несовместим с нашей эпохой.

И так далее. Партбюро постановляет: считать форму письма — рапорта тов. Язева о его научной работе на имя Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина — неправильной…

Тут впору отвлечься от протоколов и спросить: о чем речь? что за крамола из-под пера астронома Язева представлена в партбюро и задает ему столько работы?

3. „Я счастлив рапортовать Вам…"

И этот текст надобно воспроизвести почти полностью, ибо именно ему выпала непредвиденная честь запустить судное действие.

Итак

РАПОРТ.

По примеру великого полководца Кеплера настоящим рапортую Вам, что мною, после упорной пятнадцатилетней борьбы, в решительной схватке побежден и взят в плен коварный и злополучный старик, именуемый Земным Полюсом, который на протяжении многих лет упорно скрывал свою великую тайну.

Еще в 1790 году генерал от математики Эйлер с помощью своей армии формул и уравнений первый предпринял поход против Полюса и показал, что этот последний не стоит на месте, как положено ему уставом, а ходит по кругу, делая полный оборот в девять месяцев.

В течение целого столетия астрономам не удавалось обнаружить из наблюдений колебаний земного полюса, так как коварный старик упорно скрывал свою привычку раскачивать земную ось и тем самым усыпил бдительность людей, которые поверили в неподвижность Полюса.

Только в 1888 году капитан астрономии Кюстнер заметил в подзорную трубу, что старик Полюс оставил свой пост у конца земной оси и свободно разгуливает.

Это послужило поводом американскому генерал-астроному Чандлеру к составлению обширного обвинительного заключения против преступной деятельности Полюса, выразившейся в том, что этот последний незаметно оставляет свой служебный пост и ходит по кругу, затрачивая на это не 10 месяцев, как полагал Эйлер, а 14 месяцев.

Принимая во внимание противоречивость сведений о движении Земного Полюса и учитывая исключительную коварность старика, генеральный штаб астрономии и геодезии учредил в 1898 году постоянный и бдительный надзор за деятельностью Полюса.

На основании анализа полувекового бдительного надзора за Полюсом генерал от астрономии Орлов пришел к заключению, что те сложные завитки, по которым ходит Полюс, разгадать вообще нельзя и что предусмотреть маршрут его на будущее время не следует и пытаться.

Такое мнение о Полюсе стало господствующим.

Несмотря на это, я решил покорить коварного старика и узнать его великую тайну. На протяжении многих лет я готовил армию формул и цифр, вооружая ее графиками, таблицами и чертежами — с тем, чтобы в решительный момент выступить в поход против коварного врага. Формирование армии шло медленно и тяжело, так как не было средств и снаряжения. Ко всему прибавилось недоверие окружающих, которые считали дело безнадежным. Коварный Полюс искусно направлял поиски по ложным следам. Мои противники злорадствовали и распространяли обо мне самые нелепые слухи.

Однако в 1944 году армия, сформированная мною, перешла в решительное наступление. Доблестные полки синусов и косинусов, преодолевая сопротивление рутины и консерватизма, продвинулись вперед на 50 лет, и при поддержке бригад натуральных и десятичных логарифмов, под грохот арифмометров и счетных машин форсировали широко распространенную догму и овладели основными коммуникациями противника.

Под новый 1945 год после долгого преследования… противник был схвачен на месте преступления и доставлен ко мне в штаб на допрос, который и был учинен мною в присутствии небесного пастуха Арктура, под жемчужным блеском короны Геммы.

Тяжесть многочисленных улик, безвыходность положения заставили, наконец, Полюс признать свою вину в том, что он, Полюс, под влиянием богов Юпитера и Солнца, а также благодаря подстрекательству кровавого бога войны Марса и Сатурна и при разлагающем влиянии соблазнов распутной богини Венеры нарушал служебный долг и уходил самовольно с поста…

Что касается связи Полюса с небесными богами Ураном, Нептуном, а также подземным богом Плутоном, то означенный преступник такую связь категорически отрицает.

Он отрицает также связь с богом воров и мошенников — Меркурием… Великую тайну, которую поведал мне побежденный старик, я тщательным образом изложил в книге, в которой описал также маршрут и дал расписание шагов Полюса на будущее время.

…Представляя Вашему вниманию знатного пленника и книгу с изложением великих тайн Полюса., я счастлив рапортовать Вам о той победе, которая выпала на мою долю.

Командующий Сибирской армией

Синусов и Косинусов

Генерал-логарифм — И. Язев.

Новосибирск. 1945.

Именно с этого текста началось мое знакомство с „делом Язева". Случайно ли, осознанно, но „Рапорт" опережал предложенные мне протоколы.

Прочла — и озадачилась. Что это — набросок для вузовского капустника? Фрагмент розыгрышной переписки с коллегами? Сочинение из собрания домашних развлечений?

Если бы… Это действительно рапорт товарищу Сталину!

Немая сцена.

Помолчим, терзаемые подозрениями.

Профессор Язев — ненормальный? Блаженный? Совсем уж не от мира сего? Или — страшно подумать! — издевается? Над кем?! Над чем? Тянет на диагноз — „чокнутый". Переглянуться, покрутить пальцем у виска — и разойтись, печально улыбаясь.

События, как видим, приняли другой оборот.

Злосчастный „рапорт" датирован 45-м.

Первому публичному осуждению подвергнут в мае 47-го. После того, как опубликован Кедровой в юбилейном сборнике НИВИТа в хвалебной статье о Язеве. Опубликован, надо полагать, из самых лучших побуждений. Нравился, видимо, „Рапорт" и по существу и по форме. Студентам читала — хотела, наверное, с другими разделить восхищение патроном. А они, если верить протоколам, смеялись…

У старших товарищей юмора не хватило.

Кедрова будет довольно долго мужественно защищать Язева — пока ее не сломают. Ее увлечение „аллегорией" и ей обойдется не дешево, не говоря уж об обожаемом профессоре.

А что же сам вождь — получил он „рапорт", отозвался как-нибудь на „форму, с эпохой несовместимую"?

Неизвестно, прежде всего, был ли рапорт действительно отправлен по высочайшему адресу или сочинитель удовлетворился самим фактом выплеска охватившего его ликования.

Если же рапорт был все-таки отослан в ЦК, то… почему на его автора сразу не надели смирительную рубашку или наручники?

Отнеслись к сочинителю как к безобидному „чайнику", юродивому, на упражнения которого не стоит и реагировать?

Или все-таки передали бумагу в органы безопасности — мало ли что еще придет в сумасбродную голову любителя „аллегорий"?

Отношения „главнокомандующего синусов" с верховным главнокомандующим (или наоборот) не зафиксированы. (А, может быть, эти документы еще не найдены).

Личные, так сказать отношения. А обезличенные — более чем.

4. „Мы имеем внутри института „одиноких" людей…"

Грамота жизни преподается сверху. Партийные низы отзывчиво ликвидируют безграмотность.

30 июля 1947 года. Закрытое собрание коммунистов НИВИТа обсуждает закрытое письмо ЦК ВКП (б). С установочной речью выступает секретарь партбюро института.

Сильников: „Закрытое письмо ЦК ВКП (б) по делу Клюевой и Раскина — документ большой политической важности. Это есть продолжение указаний ЦК ВКП (б) в таких постановлениях, как о журналах „Звезда" и „Ленинград", о репертуаре драматических театров, о кинофильме „Большая жизнь", в ответе товарища Сталина на письмо полковника Розина.

Низкое раболепие перед буржуазной культурой,' которая насаждалась в России царским правительством, осталось еще большим грузом в незначительной части нашей интеллигенции.

Чем иным можно объяснить, когда коммунист Язев рапортует тов. Сталину в несозвучной эпохе форме, по опыту западно-европейского астронома Кеплера.

В мистической форме собрал всех греческих богов, вплоть до развратной Венеры, и в заключение подписался командующим западно-сибирскими синусами и косинусами. Когда в его трудах эпиграфом взята выдержка времен рабовладельческого общества философа-стоика Сенеки — воспитателя Нерона. Причем признаком авторитета Запада он во всеуслышание заявил, что я свою книгу направляю за границу в научное общество, хотя эта работа не получила апробирования в СССР. (А защита докторской? А публикация? А оценка на научной конференции? — З.И.)

Ведь не секрет для нас с вами, что мы имеем внутри Института „одиноких" людей — врагов советской власти, которые проводят антисоветскую агитацию, стараются дискредитировать наши партию и правительство, подорвать нашу страну изнутри, а мы слабо реагируем на это и проходим мимо.

Товарищи, у нас очень много товарищей, которые были участниками Великой Отечественной войны, и можно слышать такие разговоры: за границей крестьянин живет лучше, чем у нас, там к каждой усадьбе асфальтированные дороги. Очень часто можно слышать лестный отзыв со стороны научных работников о заграничном лабораторном оборудовании, товарах и разных мелких предметах обихода. Это показывает слабость идеологической работы…"

Да, „верхи" пренебрегли рапортом Язева как поводом для судьбоносного постановления — Ахматова и Зощенко более подходили для острастки забывающегося народа. Но прозревающие „низы" вдохновенно рванули в охоту за собственными ведьмами. Июльское партийное собрание записывает в решении: „Профессор Язев заявил, что он послал свой труд за границу. Этот поступок профессора Язева требует особого рассмотрения".

После отпускной паузы очередное закрытое партийное собрание обсуждает очередное закрытое письмо ЦК.

2 октября 1947 года. Третьим выступает хозяйственник.

Терехин: Один из наших преподавателей потребовал у меня выписать ему лучшую оберточную бумагу — для того, чтобы послать свой труд за границу. Наши студенты, не разобравшись в существе, видя внешность, восхищаются иностранными паровозами. Это говорит о плохой идеологической работе.

Ладкова: Не знаю, почему выступающие здесь товарищи не назвали факты, имена носителей низкопоклонства. Доцент Карпова преклоняется перед культурой японских студентов. Разве это не преклонение перед Западом, когда книга профессора Язева отослана за границу, когда на ней стоит эпиграф философа-стоика Сенеки?

Бирюков: В проекте постановления партийного собрания основным пунктом должен пройти вывод прошлого партбюро о виновности Язева в низкопоклонстве.

Язев: Меня снова бьют и шельмуют, опять поднимают старое. Терехин довел меня до того, что я не могу заходить к нему в кабинет и вообще в учебную часть. Моя работа не была отослана за границу. Об этом я заявляю со всей ответственностью. В этом вопросе есть нечестность, некоторые поступают не как большевики.

Терехин: Я говорил, что профессор Язев требовал лучшую бумагу для посылки своей книги за границу. Потом прислал лаборанта, который снова повторил, что бумага нужна для отправки книги за границу. Я ведь не сказал, что книга послана.

Гельский: В связи с тем, что вопрос об ошибках Язева поднимается уже неоднократно и до сих пор до конца не доведен, предлагаю на ближайшем собрании подробно и раз и навсегда покончить с этим.

Из Решения: „Факты низкопоклонства и угодничества перед заграничной культурой имеют место в нашем Институте. Профессор-коммунист Язев о своем научном открытии докладывает товарищу Сталину в форме пародии на приказы Верховного Главнокомандующего по образцу западноевропейских буржуазных ученых, а эпиграфом к своей книге взял выдержку философа-стоика времен рабовладельческого общества Сенеки, не найдя ничего подходящего в трудах великих людей своей Родины…" И — т. д. С заключением: „…требует особого рассмотрения".

Читатель и почитатель Кеплера и Сенеки, не отрекшийся от них перед лицом своих суровых „товарищей", окончательно, по-видимому, лишает кого-то сна и покоя. Если враг не сдается…

3 декабря 1947 года. Партбюро НИВИТа рассматривает персональное дело коммуниста Язева.

Секретарь сообщает: „В партбюро поступило заявление о том, что коммунист Язев скрыл от рекомендующих его в партию товарищей (таких-то — четыре фамилии, — З.И.) и от партийных организаций свою политическую деятельность в период колчаковщины".

Вот тебе и Сенека, синус его в косинус.

Гроза переходит в смерч.

5.„Ошибся, рекомендовав Язева в партию…"

Кончается 47-й. А на партбюро НИВИТа оживает 1918-й.

Это в какой же охотничий раж надо войти, чтобы перелопатить жизнь немолодой жертвы до зари туманной молодости!

И не зря. Молодость пришлась на революцию, а там — только тот и безгрешен, кто не родился. Да и над ним, нерожденным, витают тени виноватых предков.

После сообщения секретаря партбюро поднимается один из „группы товарищей" и извещает остальных:

— Имею дополнить. В газете „Сибирский вестник" — орган временного правительства Сибирского, город Омск, за номером пять от 22 августа 1918 года на листе три в приказах Временного Сибирского правительства от 15 июля 1918 года значится: „Назначить членом Татарской уездной земской Управы Ивана Наумовича Язева, временно исполняющего обязанности помощника Татарского уездного комиссара с совмещением занимаемой должности по земельному управлению".

Информатор от комментариев воздерживается.

Да, очевидно, комментарии и не нужны. На лицах „товарищей", вероятно, написано все, что они чувствуют в этот роковой момент. Возможно, на Язева смотрят все. А, может быть, не смотрит никто.

Язев начинает говорить. Сам. Без приглашения. И говорит долго.

Ему пятьдесят два года, сердечно-сосудистая система еще не отказывает окончательно, он пытается защититься. Монолог без подготовки сбивчив. Профессор погружается в собственное прошлое, но — на глазах беспощадных судей.

Прошлое — оно же зависит от настоящего больше, чем от самого себя! Как картинки для раскраски — от настроения раскрашивающего. Знамя может быть белым, черным, зеленым, красным. Прошлое беззащитно перед интерпретаторами.

Язев беззащитен перед разоблачителями. Правдив ли он в экспромтной раскраске старых картинок? Не предпочел бы он сегодня другие цвета, вспоминая то же самое?

Более чем вероятно. Но перед нами — та ситуация, то время, те обстоятельства.

Звездочет угодил в капкан, но ему еще кажется, что можно вырваться.

Язев И.Н.: „Товарищи! Хотел бы, чтобы вы меня сегодня внимательно выслушали — изложу историю своей жизни.

Во время голода в Приуралье мой отец направляется в Сибирь. Отец и мать были простые крестьяне, работали батраками. Во время строительства Сибирской железной дороги работали землекопами. Потом мой отец работал в качестве школьного сторожа.

Семья у нас была большая. Я настойчиво добивался, чтобы меня отправили в школу. Отец протестовал. Зимой я явился в школу, учитель обратил на меня внимание — я стал учиться. Окончил три класса начальной школы. Через год в селе Татарском открыли 2-х-классную школу (видимо, следующая ступень — З.И.), я ее окончил. Делал попытку поступить в фельдшерскую школу, но меня не приняли. В 1914 году окончил высшее начальное училище. Начал писать стихи, которые характеризуют мое настроение. (Пометка в протоколе: „Язев начинает читать некоторые свои стихи". Но они не записываются. — З.И.)

Решил поступить в земельное училище, для чего нужен был аттестат благонадежности. Несмотря на то, что отец был в это время арестован — выбил стекла в доме урядника, Что усложнило мое положение, — аттестат благонадежности я получил.

Осенью 1914 года поступил в Красноярское земельное училище. В 1915 году узнал о существовании подпольной ученической организации.

Революцию встретил с восторгом. До окончания училища был председателем ученических организаций.

Красноярск был революционным городом — я видел там многих большевиков. В 1918 году окончил земельное училище и решил поступать в Омский сельскохозяйственный институт.

После Колчаковского переворота в Омске началась добровольная и насильственная вербовка в армию Колчака. Студентам было предложено явиться на сборные воинские участки, а Институт закрыли. Я на сборный участок не явился и уехал из Омска в Татарск, где жил мой отец. Меня пригласили на службу в земельный отдел Татарского земства. На земском собрании я был избран товарищем председателя Татарской уездной Земской управы.

Советские власти находились в это время в тюрьме. Ввиду того, что я имел большой вес, мне удалось добиться освобождения некоторых товарищей-большевиков.

В это время я являлся редактором газеты „Крестьянская жизнь". В одном из номеров газеты была помещена моя статья „Политика или хулиганство", где были описаны события в Купинской волости, связанные с действиями отрядов Анненкова. И вскоре я был арестован.

Под конвоем меня доставили на станцию Татарск, где в вагоне для арестованных я пробыл сутки. Затем в „вагоне смерти" меня повезли на станцию Чаны, где в это время находился атаман Анненков. На станции подвели к вагону служебного типа, над которым развевалось черное знамя. Я встретился с Анненковым. Считал, что меня расстреляют, и был очень удивлен, когда Анненков после разговора сказал мне — „вы свободны". Вернувшись домой, увидел, что типография земства разгромлена.

В это время у меня установилась связь с подпольными большевистскими организациями, которым я оказывал содействие, давал информацию о положении на фронте, сообщал об особо важных распоряжениях. В поездке на север Татарского уезда узнал о бесчинствах начальника милиции Малышева. Не успел вернуться в Татарск, как стало известно, что Малышев убит партизанами. Меня стали обвинять в заговоре, мне грозил арест. Уехал в Томск по командировке на съезд заведующих земельными отделами. С собой у меня был паспорт на имя Глобы. Я так же снабжал паспортными книжками подпольные большевистские организации.

После съезда жил в Томске и его окрестностях более двух месяцев. В первую же ночь после моего возвращения в Татарск у меня был обыск, с меня взяли подписку о невыезде. В это время Красная армия подходила к Омску. Земству было предложено эвакуироваться, мы стали сопротивляться эвакуации. Меня предупредили, что буду арестован. Пришлось бежать. В Барабинске на вокзале я встретил, контр-разведчика, но мне удалось скрыться.

Власти из Татарска бежали раньше, чем Красной Армией был взят Омск.

Из Барабинска я приехал в Каинск, где разыскал адрес конспиративной большевистской квартиры, мне был дан пароль. Меня укрыли у старого большевика Смышляева. Здесь я пробыл десять дней.

В Каинск пришла Красная армия. Председателем революционного совета стал Смышляев. Вместе с его сыном я работал в редакции революционной газеты.

Вскоре я вернулся в Татарск. Дома все было в порядке. На другой день после приезда я и другие члены Земской управы обратились в ревком с предложением работать. Я был назначен заведующим подотделом землеустройства и заместителем заведующего отдела народного хозяйства. Здесь я встретил большевиков, которым при Колчаке оказывал помощь.

В 1920 году согласно постановления Сибревкома я был откомандирован в Омск для продолжения учебы. В 1922 году окончил геодезический факультет Сибирской сельскохозяйственной Академии.

В 1924 году меня вызвали в ГПУ и задержали. Мне было предъявлено обвинение, что я будто бы был членом партии эсеров. Это обвинение не было подтверждено.

Мне было также сказано, что сейчас ведется борьба за полную ликвидацию партии меньшевиков и эсеров, поэтому хотели, чтобы я публично отмежевался от этих партии. Я написал письмо, где указал, что с этой партией ничего общего не имею. В тот же день я был освобожден, мне выдали удостоверение о содержании меня под стражей и прекращении дела за незаконностью.

До настоящего момента этот вопрос никто не поднимал, я перестал о нем думать.

Считаю своей ошибкой, что при приеме меня в партию я не сказал о своей деятельности в период колчаковщины. Считал, что не виновен перед Советской властью. Смалодушничал.

Последние пятнадцать лет я настолько ушел в науку, что этот период жизни выпал из моей автобиографии. Мне особенно больно, что товарищам, рекомендовавшим меня, я принес такое огорчение. Меня это страшно мучает. Прошу извинения у товарищей…“

Так это записано. Интонации, мимика, искренность или фальшивая игра — за пределами протокола. Жалок Иван Наумович? Смущен? Мобилизован отчаянием?

В записи текст мало убедителен. Одно, пожалуй, несомненно: пометался молодой Язев в Гражданскую между „белыми" и „красными", поиграла с ним история в кошки-мышки, поувлекала смертельными своими аттракционами, но — пощадила. Поберегла для иных опытов.

Жалеют его? Сочувствуют? Верят? Хоть кому-нибудь происходящее кажется абсурдом?

Если и да, то этот кто-то молчит. Говорящие органичны в процессе судилища.

Язева засыпают вопросами.

— Состояли ли вы в какой-либо партии? Если нет, то каких политических взглядов придерживались?

— Когда учился в Красноярске, присматривался к политическим событиям. Читал „Капитал" Маркса, но политической работы не вел, считая, что мне надо учиться. В период 1918-19 гг я сочувствовал большевикам, сочувствовал Октябрьскому перевороту. Земские управы я не считаю эсеровскими, в них были гнезда большевиков.

— Почему, имея такие революционные заслуги, вы не состояли в партии большевиков?

— Мне предлагали вступить, но я занялся научной работой.

— К какой партии принадлежала газета „Крестьянская жизнь", которую вы редактировали?

— Газета была земская, беспартийная.

— Почему вы из революционного центра — Красноярска — уехали в контрреволюционный центр — Омск?

— Уехал учиться в Институте.

И — так далее. „Товарищи" строги, дотошны, напряжены. Вырабатывают позицию? Кажется, в этом нет нужды. В „сокрытии" уличен — и первыми выступают рекомендатели: страх за себя заставляет их не церемониться с жертвой.

Долототарев: Все. о чем говорил здесь Язев, не имеет никакого значения, ибо об этом надо было ему говорить при вступлении в партию. Нам нет даже смысла сейчас разбираться в его прошлом. Нам важно посмотреть, с чем он вступил в партию. Он смалодушничал, имея в виду, очевидно, что этот период его жизни пройдет незамеченным, что ему простят как ученому.

Вы, товарищ Язев (еще „товарищ"! — З.И.), не забываете о своих делах после колчаковщины, периода Советской власти. Чепуху вы говорите здесь, когда рисуете себя в стихах чуть ли не большевиком. Я знаю это Красноярское земельное училище — политическое кредо студентов этого училища было не наше. Газета „Крестьянская жизнь" была эсеровской, и ваши стихи, которые вы нам читали, тоже эсеровские. При Колчаке эсеры и меньшевики поддержали земство, и земские органы были опорой Колчака. Я тоже был в те годы студентом — и я пошел по другой дороге. Никакой наукой от фактов обмана не прикроешься!

Я рекомендовал его как сибирского ученого и не знал о его прошлом. Я совершил политическую ошибку. Подаю заявление секретарю партбюро о снятии моей рекомендации.

Пищаев: То, о чем здесь так долго говорил Язев, напрасно злоупотребив нашим вниманием, не имеет значения. Он ничего все-таки не сказал о том, какое же было его политическое кредо в тот период. Нам трудно сейчас выяснить его прошлое, правдивость его рассказа, да это и не нужно. Если ему было предъявлено обвинение органами безопасности в антисоветской деятельности и дело закончилось его заявлением о том, что он с партией эсеров ничего не имеет, — это уже очень важный факт.

Политика и направление Земства и кооперативов, а также всяких так называемых крестьянских газет, которые маскировались под беспартийные, нам известны, и они, конечно, были эсеровскими. Об этом Язев знал, но при приеме в партию скрыл.

Я знаю Язева с 1938 года и исходил из его теперешней работы. Я ошибся, рекомендовав Язева в партию, и способствовал обману партии. И поэтому я снимаю свою рекомендацию.

Кудяшов: Я знал товарища Язева с 1938 года. Сначала по НИИГАиКу, а позднее по городским организациям. На меня он производил впечатление человека с открытой душой, культурного, и у меня не возникло сомнения в том, что он не может быть в нашей партии.

Я сделал грубую политическую ошибку, не поинтересовавшись его политическим прошлым. Я тоже снимаю свою рекомендацию.

Сенчаков: Я подал реплику „в 23 года лошади дохнут", которую тут считают грубой и неуместной. Но я считаю, что в 23 года Язев был вполне зрелым человеком, и мы здесь не в парикмахерской, где спрашивают „вас не беспокоит?". Слушать здесь его неискренние рассказы просто мерзко. Надо Язева не только исключить из партии, но и отдать под суд, ибо он обманул органы власти.

И — так далее. „Не верила и не верю Язеву". „Он принадлежал и принадлежит к партии личной славы". „Это не малодушие, а обман“. „Несовместимо с идеологией коммунизма". И опять Сенека. И опять „главнокомандующий синусов…“

Запротоколировано двенадцать выступлений. Члены партбюро и приглашенные? Хоть кто-нибудь смолчал? Вряд ли: молчать в таком узком кругу опасно.

Язев не выдерживает — срывается.

Язев: Многие говорили, что я неискренней. Это неправда. Я сказал все. Здесь дело шло дружно и было заранее согласовано.

Я не считаю ошибочным свое отношение к Сенеке. Только в нашем институте этому придают такое значение. Сняли объявление о занятии кружка. Секретарь заявил, что нельзя говорить о жизни в других мирах, но посмотрите у Энгельса — в „Диалектике природы" написано о существовании бесчисленных миров. Мне говорят, что я нескромен в предисловии к своей работе. Почему Кант мог говорить так, а я нет?

Меня обвиняют в целом ряде преступлений. Я отрицаю свою вину. Находиться в партии я уже не могу. Отказ рекомендующих показывает, что я недостоин быть в партии. И я сдаю здесь свой партийный билет.

(Кладет партбилет на стол секретарю партбюро).

Протокол не живописует мимической реакции собравшихся. Бесстрастно фиксирует первые две реплики.

Кравский: Считаю такое поведение совершенно неправильным.

Сильников: Партбилет мы не можем принять. Его может отобрать лишь вышестоящий орган.

Язев уходит.

Решение принимается без него. Постановили:.

1. исключить Язева из членов ВКП(б) за сокрытие…

2. обсудить вопрос о членах партии (четыре фамилии — З.И.), давших рекомендации для вступления в партию Язеву, в прошлом активному эсеру и колчаковцу.

Все? Да нет же! Еще столько не сказано. Точно себя хотят убедить, что казнят по справедливости.

В дополнение — небольшой штрих из письма Кедровой в высшие партийные инстанции:

„…После того, как партбюро исключило профессора Язева из партии, председатель Местного комитета Горов, зайдя ко мне на занятия, сообщил, чтобы я через полчаса пришла на инструктаж (по проверке агитаторов цеха). Я сказала, что инструктаж я уже получила и задание мне ясно, а сейчас я должна пойти к начальнику кафедры профессору Язеву, который тяжело болен, и помочь с вызовом врача-специалиста. Горов ответил мне: „Пусть сдохнет профессор Язев, а ты не ходи".

Выразил настроение „среды"?

6. „Спенсер — враг теории классовой борьбы"

Через неделю после исключения Язева партбюро разбирается с работой геодезического кружка. И, разумеется, приходит к неутешительным выводам.

Возмущают темы докладов — „Межпланетные путешествия как реальная проблема науки и техники", „Жизнь и деятельность Циолковского", „Есть ли жизнь на небесных светилах?", „Марс и его каналы", „Звезды-гиганты и звезды-карлики", „Теория относительности Эйнштейна"… Где проблемы железнодорожного транспорта? (Спохватились). Каковы политические настроения членов кружка? Идейно-политическое содержание докладов?

К ужасу проверяющих выяснилось, что один из слушателей в основу своей работы взял положения, „изложенные в книге английского королевского астронома Джона Спенсера „Жизнь на других мирах" — буржуазного идеолога, считающего, что наука и религия не противоречат друг другу". К тому же, этот самый королевский Джон Спенсер еще и „враг теории классовой борьбы".

Партбюро решительно осуждает. „Направление научно-технического астрономо-геодезического кружка не соответствует профилю института". Что делать? Указать… перестроить… усилить…

К партийным спешат присоединиться беспартийные ряды.

9 января 1948 года. Заседание Ученого Совета Института. Интеллектуальная элита обсуждает „Политическое воспитание студентов". Не трудно догадаться, кто виновник этого торжества соборности.

Докладывает начальник (!) Института.

Равцов: „Товарищи! Нужно ли доказывать, что тот, кто в нашей стране поддается всякого рода проискам врага, посылает свои труды за границу, наносит ущерб интересам страны, идет на национальное самоунижение, поступает не как патриот, а как пособник врагов нашей Родины.

К великому сожалению в среде наших ученых имеются еще пережитки старого в сознании, раболепие перед буржуазной научной мыслью и культурой, желание быть напечатанным за границей даже во второстепенном, реакционном журнале. Например, даже у нас в конце 46-го года профессор Язев добивался получения в учебной части у тов. Терехина хорошей бумаги для отпечатания его книги в предположении отправки за границу.“

А дальше — Спенсер, потеснивший криминального Сенеку. Теперь это имя произносится с неподдельным гневом, став символом „низкого идейного уровня" работ научного кружка.

И опять никто, во всяком случае — в протоколах, не осмелится, склоняя „Спенсера", обойтись хотя бы без „буржуазного идеолога". Все говорят одно и то же, но это никого не смущает. Напротив, — важно подать свой голос в хоре, дабы на себя не навлечь подозрений в инакомыслии.

Какое уж там „инако…", когда стихия парализует и ум, и волю, и Здравый смысл!

Сопротивление невозможно? Оказывается — возможно!

Хоть и безнадежно.

Тем удивительнее штучный голос в защиту одного против всех.

19 февраля 1948 года. Закрытое общеинститутское партийное собрание. Партбюро докладывает „о персональном деле тов. Язева".

Профессор на собрание прийти отказался — звали дважды, но он заявил: „не хочу слушать клевету",-

Собрание решает обсуждать дело о ереси в отсутствие еретика.

Пересказывается история „сокрытия" антисоветского прошлого. Каются рекомендатели. Заливаются дежурные соловьи „чистоты рядов" — криминальные призраки Сенеки, Спенсера, Колчака вдохновляют на сплочение. „Мы должны сделать определенные выводы". „Мы должны знать всю подноготную каждого вступающего в партию". „Мы должны извлечь наибольший политический урок".

На чашу грехов обвиняемого обвинители и свидетели со страстью хоть и запоздалого, но чистосердечного раскаяния подбрасывают новые тяжеленькие гирьки.

„Язев в 46-м году потерял партийный билет, а секретарь не выносил этого дела на партсобрание, чем нарушил Устав нашей партии".

„Язев систематически не выполнял учебной программы, давая 270 часов в год вместо 540. Мы сами ему потакали. За что его хвалили?"

„Почему он считает себя профессором? Он был ранее не более чем и.о. профессора".

„Читал лекции у нас и в НИИГАиКе, да еще в сельхозинституте".

„Язев пропустил уже шесть (!) партийных собраний! Только за это мы обязаны исключить его из партии".

И вдруг — нечто в этой атмосфере непредставимое.

„Я считаю, что не следует рассматривать дело Язева в его отсутствии. Здесь два рекомендатора — вот им следовало бы извлечь урок: как можно взять свои рекомендации обратно? Это, я считаю, политический проступок. Партбюро вынудило его совершить".

Акт мужества, не правда ли? Голос Л.А. Кедровой.

И собрание с воодушевлением переключается на нее. „Защитницу" допрашивают, обращаясь к ней в третьем лице.

— Как смотрит Кедрова на политическую деятельность Язева в 1918 году?

— Считаю, что принадлежность к эсерам не доказана, а в отсутствие Язева все можно сказать.

— Как расценивает Кедрова отсутствие Язева на собрании?

— На его месте я бы пришла. Язев не прав. Но не право и партийное бюро, поставив дело так, что Язев положил партбилет.

В итоге „допроса" Кедрова получает свое: „выступила политически неграмотно, слепо", „поразило ее неумение разбираться в политических вопросах", „Кедрова говорит, что все собрание идет не в ногу, она одна идет в ногу", „плохо, когда коммунист становится против всего коллектива, он может остаться вне партии", „следует попросить Кедрову, чтобы она сделала шаг к коллективу, а не становилась на наклонную плоскость защиты Язева", „мы должны дать понять Кедровой, как себя вести"…

Дали понять. От нее требуют заключительного слова. И — „адвокат" переходит в обвинители.

Кедрова: Я сказала свое мнение по отдельным пунктам, только было, шумно и не все поняли. Я сказала и повторяю, что неправильно сделал Язев, что скрыл от партии свою политическую деятельность в период колчаковщины. Неправильно, что не пришел на собрание. Не прав, что положил билет. Раз товарищ Язев не присутствует на собрании, он не коммунист.

Вот и искомое единодушие. „Постановили: то же, что и в постановлении партбюро".

Теперь-то все?

Нет. Партия блюдет формальности. На бюро горкома Язев сказал, что его исключили заочно, а на собрании он не был по причине нездоровья.

28 апреля 1948 года. Общеинститутское закрытое партийное собрание. „Чтобы избежать нарушения Устава партии, мы вновь должны рассмотреть дело коммуниста Язева".

Пластинка заезжена, но ее крутят и крутят.

Астроном, кажется, немного пришел в себя. Он даже способен шутить. (Урок с „аллегориями" не впрок).

Язев: „Насреддин однажды обратился к народу с вопросом — знаете ли вы, что я хочу сказать? Ответили — не знаем. Насреддин молча удалился. Когда он во второй раз обратился с тем же вопросом, ему ответили — „знаем!". И Насреддин сказал: „если знаете, то мне говорить нечего". И ушел. Тогда народ решил поступить так: часть будет говорить „знаем", другая часть — „не знаем". И в ответ на это Насреддин сказал: „пусть те, кто знает, расскажут тем, кто не знает". И опять ушел.

Положение, похожее на мое. Про меня говорили, что я бывший эсер, антисоветчик, лже-профессор и т. д. Все это ложь. Партийное собрание дезориентировано. Я написал письмо в адрес партийного собрания, но его не довели до сведения коммунистов. Сейчас, как установила партколлегия, все обвинения против меня оказались несостоятельными. Хочу остаться в партии и честно работать."

Вот как! Вот, оказывается, откуда способность шутить. Стало быть, между собраниями уже больной Язев (сердечные приступы один за другим) еще борется за себя, обращается за поддержкой в Москву, в местные партийные органы. И там, выходит, нашлись люди, готовые спустить его „персоналку" на тормозах.

Ссылка на партколлегию производит впечатление на товарищей по работе. Хор дрогнул — кто-то готов смягчить приговор.

„Язева нужно наказать, но в партии оставить".

„Он заслуживает сурового наказания, но в партии можно оставить".

Оживает Кедрова: „Горком не напрасно вернул дело Язева. И мне грозили здесь чуть ли не исключением. Считаю, что партбюро допустило ошибку. На Язева нужно наложить взыскание, но из партии не исключать".

И все-таки это считанные голоса. Большинство же неколебимо. Расценивает жест горкома как пустую формальность? Все тот же праведный гнев, все те же убийственные определения. Плюс свеженькие доказательства аполитичности Язева. „Свое выступление начал не с партийных решений, а с арабских сказок!“.

И Кедрова уличена: „удивляет поведение Кедровой, которая прошлый раз голосовала за исключение, а теперь призывает за оставление его в партии".

Читаешь — и поневоле вспоминаешь хрестоматийное „гвозди бы делать из этих людей". Понаделали. Но гвозди же кто-то должен вколачивать. А эти — сами вбиваются. Или это тяжелый молот „мы“ бьет каждого по головке, одним ударом вгоняя в крышку гроба для еще полуживого „товарища"?

За исключение Язева голосует 111 партийцев. Против — 46. И три воздержавшихся. Эти что — смущены сомнениями партколлегии? Или собственными? Кто знает… Но благодаря им ситуация не выглядит так беспросветно.

Если забыть, что на дворе — 1948-й.

7. „.. искоренить всех врагов"

Еще один памятный год в нескучной нашей летописи.

На повестке дня у партии — притупление бдительности. Повсеместное всепроникающее притупление. Не спит обком, но враг коварен. Вот и в пединституте пролез в партию бывший троцкист, некий Сизов. Нашли убежище — высшую школу.

18 мая 1948 года бюро Новосибирского обкома партии исключает Язева из своих рядов. Услужливые охотники преподнесли бюро еще одну пожелтевшую газетку — „Рабочий путь", орган Омского Губкома, за 1925-й год.

В газетке опубликовано совсем маленькое письмо.

Двадцать строк, а не затерялись в многолетнем хламе отработавших свое газет.

Такие письма не горят — как и великие рукописи?

„Письмо в редакцию.

Гражданин редактор, благоволите поместить в вашей газете нижеследующее:

С 1917–1919 г. я состоял членом п. С.Р. В 1918 г. я был избран земским собранием председателем Татарской уездной управы, в должности каковой был до прихода советской власти. В этот период я был свидетелем политической борьбы в Сибири, закончившейся черной реакцией колчаковщины. Это убедило меня в бесцельности борьбы против советской власти, и я стал горячим сторонником последней.

С 1919 г. я порвал с п. С.Р. и с тех пор ничего общего с ней не имею.

В настоящее время занимаюсь исключительно учебой и научной деятельностью".

И подпись — черным по белому — „И.Язев".

Что уж там говорил на бюро Иван Наумович, как отмывался от свинцовой „нетленки" — неведомо. Может, уж и не тщился оправдываться, придавленный тяжестью газетного металла.

А бюро обкома, поругав и себя за притупившуюся бдительность, приняло суровое решение и по пединституту и по НИВИТу, повелев проработать документ во всех партийных организациях.

И 20 мая года того же партийцы НИВИТа сходятся на закрытое собрание. С Язевым ясно. Берутся за тех, кто голосовал против его исключения. Вот уж где вопиющая потеря бдительности! Обрушиваются и на секретаря партбюро — как он ни усердствовал, а выговора не избежал. „За благодушие, успокоенность", отчего и произошла в НИВИТе „засоренность кадров".

Срываются все и всяческие маски. Вскрываются леденящие душу факты:

слушательница Козлова — баптист, а ей ставят зачет по курсу основ марксизма-ленинизма,

преподаватель Гадевальт занимает позицию неизменного критика наших недостатков (подразумевается, видимо, „наши достижения" или „наши трудности", — З.И.),

в 47-м году арестованы три слушателя, которые пытались организовать группы по борьбе с советской властью,

имеют случаи хождения слушателей в церковь, крещение…

Понеслось. Уже называя Язева „проходимцем", кидаются друг на друга. „Почему отмалчивается начальник института?". „Критика секретаря партбюро слишком мягкая". „Авдохин, старый член партии, дезориентирует молодых своими выступлениями"… А ты:!… А ты сам!…

И, конечно, Кедрова в центре внимания. „Верный защитник проходимца". „Рупор эсеров". „Можно ли ей доверять воспитание молодежи?". „Наша организация должна заняться Кедровой". „Кедрову надо из института убрать!".

В общем, поговорили. И, конечно, одобрили решение бюро обкома „о необходимости повышения бдительности и большевистской непримиримости в борьбе за чистоту рядов".

И поручили партбюро „рассмотреть поведение коммуниста Кедровой".

Кто следующий? Стоит только начать. „Мы должны вспомнить клятву товарища Сталина на могиле Ленина и искоренить всех врагов".

Искореняют, искореняют, а они не переводятся.

В 48-м звезды-покровительницы совсем отвернулись от астронома Язева. Только ли от него?

Печально памятная августовская сессия Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина. „О положении в биологической науке".

Что до нее вузу, готовящему инженеров транспорта? Увы! Общество устроено так, что теряет себя без путеводных решений. Ориентироваться по звездам — крест единиц, массы приводятся в действие состояниями земных светил.

Не знаю, обсуждали ли материалы васхниловской сессии балерины или милиционеры, но уж преподавателям высшей школы, независимо от профессиональной ориентации, наверняка пришлось и осуждать, и одобрять.

Два года назад опубликован главный труд И.Н. Язева. Но разгромная рецензия на него появилась в седьмом номере „Вестника высшей школы" за 1948-й. Профессор НИИГАиКа В.Попов называет свою зубодробительную статью в духе времени — „Об „откровениях" профессора Язева".

Вот уж где стиль, „созвучный эпохе"! Ни анализа, ни доказательств — ярлыки в изобилии. „Арифметические манипуляции… пользуясь кабалистической методикой… эта формула хорошо известна каждому школьнику…"

И — типовое заключение:

„Автор настоящей заметки не является астрономом, но ему известны великолепные достижения советских астрономов. На фоне этих достижений „труды" проф. Язева выглядят особенно уродливо. Опубликование таких „трудов" в ученых записках высшего учебного заведения нельзя оценивать иначе, как возмутительный факт дискредитации советской науки".

Ни больше — ни меньше. Как возмущенный отзыв рабочего о музыке Шостаковича. Или — доярки — о стихах Ахматовой.

Заказное убийство? (По нынешней терминологии). Едва ли когда-нибудь это станет известно. Но излишне говорить, на какую благодатную почву в НИВИТе пала „заметка" Попова.

2 сентября 1948 года. Заседание партбюро НИВИТа. Посвящается статье Попова. Точнее — публикации „откровений" профессора Язева в институтском издании. Ищут виноватых. Оправдываются. Спешат отмежеваться.

Равцов: Когда Язев был начальником НИСа, я не знал, какие работы печатаются в типографии. Работа Язева институтом не распространялась. Язеву было выдано 100 экземпляров, которые он и разослал в разные места.

Гельский: Работа Язева на редакционном совете не обсуждалась, и помещение в ней фамилий редакционного совета является подлогом.

Терехин: Статья Попова совершенно правильная. Вина партбюро, что оно никогда не интересовалось работой редакционного совета.

Противоречат друг другу. Один говорит — „не обсуждалась", другой — упрекает тот же редакционный совет все за того же Сенеку:

Пупынин: На заседании редакционного совета шло голосование по поводу эпиграфа к работе Язева. Против голосовал только представитель партбюро института.

Кравский: Редакционный совет допустил политическую слепоту, не послав работу Язева на рецензию специалистов.

Причем тут политическая слепота, когда речь о движении земного полюса? Ну да уж, одно к одному, А двигатель тот же: страх за себя, ужас перед пропастью, до которой — один толчок.

Уличают друг друга, раздевают, клеймят. Благо — штампов в ходу довольно. „Аполитичность… безыдейность… либерализм…“

В длинном постановлении, где всем сестрам достается по серьгам, записывают, в частности:

„Выход в свет через посредство издательства НИВИТа псевдонаучных „трудов“ проходимца Язева, не имеющих к тому же никакого отношения к железнодорожному транспорту, стал возможен благодаря тому, что партбюро и командование Института не уделяли этому серьезному и ответственному участку идеологической работы надлежащего внимания".

И — отдельным абзацем отметили „неправильное поведение коммуниста Кудряшова, рекомендовавшего на заседании физико-математической секции научно-технической конференции представить „труды" Язева на Сталинскую премию".

Эх, Иван Наумович… не примерял ли мысленно лауреатский значок?

Ладно. Это партбюро. Что с него взять кроме протокола, зафиксировавшего собственную благонадежность.

Коллеги, мозговики, профессора-доктора — где?

20 сентября 1948 года. Расширенное заседание Ученого Совета НИВИТа. Собрались обсудить итоги августовской сессии ВАСХНИиЛ. О чем говорят? О ком? Все о том же.

Воистину — если бы Язева не было, его надо было бы придумать. Иначе не только парторганизация, но и профессорско-преподавательский состав НИВИТа мог оказаться не на высоте в проверочный исторический момент.

А так — и мучаться не надо. Вставай — и подпевай эпохе.

Ст. преп. Голяков: И в нашем институте были экспериментаторы типа Шмальгаузена — всем известный Язев, который занимался математической эквилибристикой и стремился создать себе имя за счет государственных интересов.

Доц. Хилов: Тематика общеобразовательных кафедр оторвана от транспорта, случайна, разрозненна. На этих кафедрах решаются любые проблемы, в том числе и проблемы мироздания (Язев). Эти кафедры являются благоприятной почвой для появления нашего транспортного „морганизма". Примером могут служить работы Язева.

Доц. Гельский: В научно-техническом кружке Язев проводит тему о жизни на других мирах, основывая ее на освещении работы английского астронома, не помню фамилии, ярого идеалиста, почти договаривающегося до божественного начала в происхождении мира. Лекция Язева о достижениях русских ученых — здесь опять же вредная тенденция об особом духе, привилегии ученого на сверхчеловека и т. д. Везде и всюду Язев выступал перед нами как неприкрытый, откровенный и очень активный идеалист, а именно с этой стороны отпора ему не давали.

И — так далее. „Спенсер" уже вылетел из ученой головы, только враждебный ярлык остался в памяти. Зато новые преступные имена вписаны в покорные мозги.

Кого интересует суть язевского исследования? Да и кто что понимает в этом „на транспорте"?

И хотя с 1 сентября Язев освобожден от работы в Институте, а 23 сентября ВАК отклоняет ходатайство (посланное, видимо, много раньше) об „утверждении Язева И.Н. в ученом звании профессора", поверженный звездочет еще долго остается в НИВИТе незаменимой куклой для битья.

„Идеалист"… Чем же он так достал свое реалистическое окружение? В самом письме, которое партбюро скрыло от партсобрания, Иван Наумович пытается объяснить происходящее себе и другим:

„Дело в том, что от меня требуют, чтобы я ходил перед начальством на задних лапках. А у меня этих лапок нет. Вот в чем моя трагедия. И из лучшего профессора сделали воронье пугало".

Характер? Высокая самооценка? Звездная болезнь — не только в смысле упоения звездами, но и взгляд на себя как на звезду первой величины?

Высказывания Ивана Наумовича позволяют предположить такое. Но, во-первых, уж больно крут окорот за довольно-таки невинную слабость. И во-вторых — разве на самом деле перед нами не яркая фигура?

Его исключают из партии, а он читает стихи, призывает на помощь Насреддина… Точно — идеалист.

Есть возможность увидеть портрет в семейном интерьере. Заодно заглянуть за ширму протоколов истязания. Не лишне и для сюжета.

8. „Как папа любил книги!"

Гемма Ивановна Язева, вспоминая об отце с нежностью, болью, тоской, уходит в детство как в светлый праздник. Иван Наумович в зарисовках дочери безупречно привлекателен.

„С 1934 по 1938-й мы жили в Полтаве. Папа работал в обсерватории и состоял профессором Полтавского педагогического института. Жили на территории обсерватории, где большую площадь занимал фруктовый сад со старыми грушами, яблонями, вишнями и прочим и прочим. Маленький одноэтажный домик с четырьмя комнатками и двумя верандами — в сад и огород — был нашим. (Говорят, первая бомба, брошенная фашистами на Полтаву, попала именно в этот домик).

Я была слишком мала (родилась в 34-м), но у меня на всю жизнь осталось от Полтавы прекрасное ощущение мира, уюта, доброты. Таким был наш дом, наша семья. Запомнились воскресные выходы в кондитерскую. Небольшие столики. За один садятся папа с Арктуром, за другой — мы с мамой. Традиционные трубочки с кремом, слоеные языки. Все выходы — непременно всей семьей.

Ходили также на Воркслу, и папа рассказывал о Петре I, о шведах и поляках. На речку Тарапуньку, болотистую и пиявочную, где, по рассказам папы, Петр утопил полчища врагов.

Вечерами на веранде, выходящей в сад, пили чай из самовара, приходили друзья родителей, смеялись, рассказывали что-то интересное. Небо в Полтаве черное и близкое, а в небе звезды — и близкие и загадочные. И папа нам рассказывает о них. Стыдно, но я теперь ничего не помню из тех рассказов, и только безошибочно нахожу свое созвездие — Северной Короны — с главной звездой Геммой и созвездие Волопаса со звездой Арктур. (Они около Большой Медведицы). Но на небо я смотрю всегда.

Помню — подбегаю к садовому крыльцу, карабкаюсь по деревянной лестнице, вот уж я на пороге — слышу испуганный голос мамы из глубины комнаты. Прямо передо мной, приседая на высоких лохматых лапах, громадный паук-чудовище. Не успеваю испугаться — меня подхватывают сильные добрые руки папы, его голос, мягкий, проникновенный, звучит весело: „Страшно? Это тарантул". Папа несет меня на плечах в свой кабинет, достает Брема, и мы рассматриваем картинки. Приходит брат. Папа снимает с полки любимые книги, ложится на диван, мы пристраиваемся около него. Папа читает нам своего любимого Некрасова. „Дед Мазай и зайцы", „Крестьянские дети", „Школьник". Последнее ему было, видимо, особенно близко.

Сын батрака, хлебнувший в детстве нужды, выучившийся вопреки всему, даже воли отца своего, папа сочетал в себе яркую индивидуальность ученого и педагога, умеющего образно подать суть идеи, догадки, открытия, и основательность крестьянина, который не может жить хотя бы без маленького надела земли.

В доме было два хозяйственных культа — огород и соление капусты. От этого нельзя было уклониться. Правда, и нужда заставляла — много голодных лет. А работу в огороде папа умел сделать праздником. Шутит, рассказывает занятные истории, придумывает задания. И на огородной веранде так вкусно чистит перочинным ножом овощи и угощает нас своим „урожаем"…

Помню, как на той же огородной веранде мы с братом говорим о том, что скоро уедем в Сибирь, в Новосибирск, потому что папа устал жить на Украине, где только украинский язык, и в любом учреждении отвечают, если спросишь по русски, — „не разумию". И брату уже восемь, пора в школу, а преподают только на украинском.

В Новосибирск папу пригласил Сибстрин — для организации нового института на базе факультета. Для папы это было не просто новое место работы. Он верит, что именно здесь удастся создать образцовый институт, во всяком случае — кафедру, воспитывающую творчески мыслящих инженеров. Выступая на Совете института, он говорит о том, как должен вестись экзамен, как строить отношения педагога и слушателя. Часто звучат слова „праздник" и „творчество".

Сколько счастья принесли мне годы, проведенные в Сибстрине! Мы поселились на улице Ленинградской, во втором профкорпусе. В доме, где мы жили, царила удивительно теплая атмосфера. Или это мне так казалось?.. Но я и сейчас хорошо помню подъезды и квартиры, помню, где кто жил, и мне так не хватает их, старших и младших, в нынешней жизни…

Прекрасный парк был перед окнами второго корпуса Сибстрина. Сейчас остались одни тополя. И кому они мешали, клены, липы, акация, облепиха, даже кустики горького миндаля… А цветы были какие! Они высаживались в клумбы всеми жильцами дома. Тогда этот сад-парк казался мне огромным. Сейчас я понимаю, что он был невелик, но от этого он не становится мне менее дорог. Помню, как занимался гимнастикой и бегом знаменитый архитектор Крячков. А его внучка Наташа всегда возглавляла игру, в которую играли в основном девочки, — странную игру „в облака". Мы бегали-летали, а потом по ее сигналу ложились на мягкую травушку-муравушку и смотрели в небо. Там творилась сказка. Причудливые замки, фантастические животные, седобородые головы… А Наташа отгадывала.

Но папа не любил, когда мы бесцельно болтались на улице. Нашими постоянными занятиями были чтение и музыка. Перед войной я поступила в первую музыкальную школу. На экзамене спела „Катюшу" и „Если завтра война". Это, конечно, папино влияние.

Мама замечательно пела. У нее было меццо-сопрано удивительно чистого тембра. Когда мама пела, аккомпанируя себе на нашем старинном пианино, никто не оставался безразличен. Репертуар в основном классический, в основном оперные арии, высокие романсы. Но иногда и современные песни. „Орленок", от которого и я и папа всегда плакали, песни Дунаевского.

Началась война. Папе было 46 лет, на фронт его не взяли. Продолжал работать в институте. Новосибирск открыл объятия ленинградцам. В нашем доме появилось много ленинградских детей. Всем было трудно, но люди поддерживали друг друга. Сибиряки делили с ленинградцами квартиры, пайки, судьбу. Для нас это было естественно.

Папа жил с твердым убеждением, которое ничто не могло поколебать: человеку нужны только две смены платья — парадное и домашнее. То же и с обувью. Все остальное лишнее. И в нашем доме никогда не нарушали этого святого, очевидно крестьянского правила. Да, честно говоря, и мудрено было — нарушать. Ни до войны, ни тем более — в войну, а еще пуще — после войны, и купить-то было нечего. Но так во мне это и осталось.

Зато книги…

Как папа любил книги! Стремясь приучить к книгам меня, хитро поручал мне разные с ними действия: вытирать и красиво расставлять в шкафах и на стеллажах, составлять каталоги, сначала — детских книг, потом все взрослее, взрослее. И самую большую обиду папе можно было нанести небрежным и плохим обращением с книгами. И это осталось во мне: книги — бесконечное счастье, радость обладания сокровищем, которое предстоит познать…

Всю войну папа работал над своей диссертацией, исследованием, которое, будучи главным делом его жизни, стало его трагедией.

Папин кабинет тонул в чертежах, расчетах, формулах, загадочных синусоидах, которые вычерчивал изобретенный им прибор — полюсограф. Мы все знали, как важна папина работа. Мама помогала ему считать на арифмометре, переписывала страницы рукописи.

Папа мечтал о Сибирской обсерватории. Его угнетала эта несправедливость — в европейской части множество обсерваторий, а в Западной Сибири, родной его Сибири, — ни одной!

Помню, как папа закончил диссертацию. Как ездил в Москву, вернулся, снова принялся за работу. Опять стучал арифмометр, переписывались бесконечные листы — благо, бумага была заготовлена в довоенные времена. Из запасенных листочков и нам с братом делались тетрадки — во время войны многие ученики писали между строчками старых журналов и книг.

Папа объяснял мне суть своей работы, и я даже делала доклад в школе. Как могла, конечно.

А жить становилось все труднее. Потеряли хлебные карточки. Как без хлеба, особенно мужчинам? Мама придумала. Забирала меня из музыкальной школы, и мы с ней шли к чайным. Были такие маленькие столовые — деревянные домики с деревянными крылечками. Хорошо помню эти крылечки, потому что на каждой ступеньке приходилось долго стоять в очереди, пока не войдешь наконец вовнутрь — в темное и дымное помещение. Там еще постоишь, пока не сядешь за столик. И тогда каждый получал стакан несладкого чая и булочку, кислую-прекислую, но такую желанную. Чай мы выпивали, булочки мама прятала в сумку, так — раза три-четыре. Потом пешком шли домой из центра привычной дорогой.

И еще выручала сахарная свекла, которую папа выращивал в огороде. И картошка, конечно. Золотая, милая картошка! Помню сорта, которые мы сажали, — „Лорх“ и „Пикур“. Сажали глазками. Резать глазки папа был большой мастер. А из картошки пекли драники, иначе — затирухи. Сначала из чищенной, потом — для экономии — из нечищеной. Жарили на гидрожире, комбижире, рыбьем жире, вазелине. И все было вкусно.

Одно из любимых занятий в нашем доме во всякое время — география. На стенах висели карты. Мы находили любой пункт, любые горы и моря, да еще и полезные ископаемые — вечная веселая игра. А в годы войны папа часто раскрывал другие карты — в большом атласе. Там подробно, до мельчайших пунктов, представлены страны Европы. Каждый день мы слушали сводки Совинформбюро, а затем папа отмечал путь войны. Мы волновались и радовались за каждый взятый нашей армией пункт. Война никого не обошла стороной. Уже погиб на фронте младший папин брат Алексей. Мамина старшая сестра Ольга погибла под Сталинградом в эшелоне беженцев из оккупированной Украины. Папина сестра Полина не давала о себе весточки из Западной Белоруссии. А в 43-м умерла в Татарске папина мама.

Папа переболел тяжелым гриппом, очень ослаб и летом отдыхал в санатории в Бердске. Там он познакомился с актерами Ленинградского театра им. Пушкина Юрьевым и Корчагиными-Александровскими, матерью и дочерью, чему радовался, потому что театр для папы, как и для всех нас, был необходимой частью жизни. Мы преклонялись перед Зоей Федоровной Булгаковой, Василием Ивановичем Макаровым, Еленой Герасимовной Агароновой, Николаем Федоровичем Михайловым, Сергеем Ивановичем Галузой, Верой Капустиной. Нас покоряли радиопередачи, в которых звучал голос Николая Михайловича Коростенева… Эти передачи всех объединяли и укрепляли чувство веры в правое дело нашей родины…

Настал долгожданный день Победы. Солнечный яркий день. Мы вместе со всеми бежали к центру, к площади, навстречу всеобщему ликованию. Тогда все чувствовали одинаково…

В конце мая папа сказал мне: „Геммочка, пойдем посмотрим нашу новую квартиру“.

Папу пригласили в НИВИТ на заведывание кафедрой геодезии.

Пригласили… на смерть.

Сейчас я спрашиваю себя: зачем это было нужно? И не нахожу ответа. Видно, такова судьба. А тогда в 45-м жизнь казалась прекрасной. Квартира понравилась. И жизнь в ней — тоже. К нам часто приходили студенты, члены кружка, которым папа руководил. Они наблюдали звезды в телескоп, установленный на балконе.

Когда в 46-м папа вернулся из Москвы, его торжественно встречали студенты и преподаватели — поздравили с успешной защитой, подарили огромный букет: на ивовых прутьях большие бумажные розы…

А потом… Однажды папу привели бледного и дрожащего, уложили в постель, Мама просила нас его не беспокоить. Но я все-таки зашла к нему и с ужасом увидела, что папа плачет… Мой папа, — такой всегда бодрый, оптимистичный, не любящий хлюпиков…

В тот раз папа поднялся. Но его нельзя было узнать. Угрюмый, раздражительный. Только мама могла его успокоить. Но осенью 47-го мама заболела — настолько тяжело, что из дома ее вынесли на носилках. Заражение крови.

Мама лежала в горбольнице, к ней ходил брат, я оставалась дома одна. Через две недели после того, как увезли маму, я открыла дверь на звонок. В дверях стоял папа. Из носа потоком на зимнее пальто текла кровь… Я его уложила, рвала свои рубашки и промокала, промокала… Пришла Лидия Алексеевна Кедрова, помогла мне, вызвала врача, папу увезли в клинику профессора Залесского… Мир почернел. Я по-прежнему ходила на музыку и в школу, но все чаще слышала шипенье за спиной — „дочь врага народа". Я становилась ко всему равнодушной. У нас не было денег. Брат получал стипендию и покупал продукты для передачи в больницу. Однажды он взял меня с собой. Мама лежала в палате на первом этаже, папа — на втором (в третьем корпусе). Я не узнала маму — не видно глаз, течет гной, уже была кома.

Вернулась домой с ощущением, что больше никогда не увижу ни папу, ни маму. Сидела в огромной ледяной квартире, в тишине, где только тикают и бьют старинные настенные мамины часы. Телефон, который так часто звал меня на репетиции в драмкружок, молчит. Еды в доме нет. Но мне и не хотелось есть, Я кашляла.

Как уж мы с братом прожили зиму, не знаю. Только в марте папа и мама выписались из больницы. Узнав о нашем горе, к нам приехали папина сестра Анастасия и ее муж Алексей Павлович Чараджи. Всей семьей лепили пельмени. Снова стало уютно. И даже весело. На миг.

Однажды проверить здоровье папы зашел профессор Бейгель. Осмотрел папу, сказал, что после перенесенных инфаркта и инсульта необходим санаторий. Папа попросил доктора осмотреть и меня, так как его очень беспокоил мой кашель. Бейгель после осмотра написал направление в тубдиспансер — „срочно", сказал он. Мне запретили музыкальную школу, освободили от экзаменов в общеобразовательной за шестой класс.

Что-то сломалось навсегда. Я никак не могла понять, почему папа — враг народа, когда он сам из народа. Подробно я ничего не знала — взрослые не говорили. Но когда папу выгнали из всех институтов Новосибирска, и он уехал в Иркутск, я написала ему, что недавно посмотрела фильм „Академик Павлов" и Павлова не признавали так же, как и папу, но потом все будет хорошо.

Для папы это „хорошо" так и не наступило. Его труд был уничтожен, осталось, может быть, несколько экземпляров в вузовских библиотеках. А прогнозы Язева, как мне довелось слышать, подтверждаются, но развиваются его идеи без ссылок на него.

Папа умер в 1955 году в Иркутске, где был директором обсерватории.

Обсерваторию в Западной Сибири он так и не построил.

Но ее не построил и никто другой."

9. „По примеру великого полководца Кеплера…“

Трагедия горячо любимого отца, катастрофа счастливой семьи мучали Гемму Ивановну долгие десятилетия. Многое для нее оставалось и неизвестным и необъяснимым.

Дети и внуки репрессированных получают доступ к документам, еще недавно хранившимися за семью печатями. Ох, и наследство! Как с ним жить? Как им распорядиться? Перегонять в книги и фильмы, сжигая себя, — для вразумления потомков? Но у потомков — свои испепеляющие игры. Кому — Афган, кому — Чечня, кому — Канары по выходным, а в пекле бед, как и в пекле удовольствий, бред прошлого, страдания ушедших едва ли могут найти вразумляющихся.

Вразумление вообще — задача неблагодарная. А в нынешнем поспешании и, вовсе, кажется, обречена. События спешат перечеркнуть одно другое. Журналисты спешат опередить сами события. Политики спешат перекричать соперников. Бабушка спешит в Собес…

Архивы одни никуда не спешат. Знают себе цену.

Вот и дочь Язева смогла, наконец, встретиться с прошлым, запротоколированном добросовестно и бесхитростно, без поправочного коэффициента на будущее.

Только сейчас, когда она старше отца, угодившего в ту передрягу, дочь узнает подробности уничтожения. Ужас девочки-подростка, застывший в ней навсегда, и эта новая тяжесть — тяжесть бессильного знания о том, как убивали.

А вот за что — тут как будто бы ясности не прибавилось.

„Рапорт", признаться, обескураживает. Остается только гадать — всерьез это упражнение в остроумии или в насмешку?

Но у Геммы Ивановны и восприятие Рапорта преломляется через призму семейной атмосферы. Дочь рассказывает:

„Я очень любила рапорт. Я его забыла дословно, помнила только последовательность событий и то, что мы с Арктуром в нем отражены. И еще я помнила, что рапорт написан был в стихотворной форме, былинной. Но прочитала я его вновь только в Москве в октябре 1994 года в зале Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (бывший Институт марксизма-ленинизма). Серое монументальное здание в пять этажей, на фронтоне которого три барельефа вождей-основоположников — Маркса, Энгельса, Ленина. Дом известен под названием „у трех слепых", т. к. глаз у барельефных голов нет…

Я ждала две недели „Личное дело Язева И.Н.“, пока его везли из Йошкар-Олы, где хранятся все совершенно секретные дела жертв партийного контроля.

Когда получила папку, первым делом стала искать рапорт. И нашла копию — примерно четвертый экземпляр, видимо, тот, который услужливо предоставил партийным органам НИВИТ.

Прочла и переписала Рапорт. И вспомнила, как он писался. Папа, в душе — поэт, восторженный мечтатель, действительно испытывал восторг: долго работать над постижением тайны, и вдруг она раскрывается, как занавес в театре!

Я помню, что экземпляр научной работы о Полюсе, выполненный на пишущей машинке, с графиками, таблицами, чертежами, выполненными от руки, положен был в красивую коленкоровую папку.

Брату тогда было 14 лет, благодаря маме, которая имела вполне классическое рисовальное образование, брат прекрасно чертил и рисовал. И по просьбе папы Арктур нарисовал замечательную картинку: на первом плане спиной к нам сидит за письменным столом с бумагами папа в свете нашей любимой лампы под зеленым абажуром, в центре композиции — мрачный Полюс, старик с большой бородой; справа от него в перспективе стоит Волопас — Арктур — в овечьей шкуре, опершись на посох, слева — Северная Корона, Гемма с распущенными волосами в венце из пяти звездочек. И Рапорт и рисунок были вкладышем в папку с работой. Но были ли они вложены? Не знаю…

Было бы смешно и грустно, если бы ученый Язев всерьез написал Сталину письмо о „своих достижениях" в „форме, соответствующей эпохе". В отцовском рапорте — и ирония, и трогательное признание в том, что вся жизнь астронома Язева вместе с его детьми и его открытием подошла к дилемме: узнают ли о его Труде люди, воспользуются ли Им, или утянут Его в небытие Рутина и Невежество.

И не конкретный это человек „рапортует“, а сама Наука обращается к пониманию.

Используя опыт и стиль предшественников, отец как бы передавал духовное наследие потомкам. Это эстафета поисков истины. Слишком громадна величина Полюса, чтобы сражаться с ней в одиночку. Нужна солидарность эпох и национальностей, так как одиночек, не вооруженных научными знаниями, Полюс уничтожает. (Пример с лагерем Папанина).“

Вот и такая трактовка возможна.

Но и она оставляет место недоумению. Выпуская рапорт „в люди", Язев все-таки абсолютно не понимал, „какое, милые, у нас тысячелетье на дворе“? То звезды считает, то свеклу сажает, а что там, между небом и землей, чем инквизиция пробавляется — ему и невдомек?

И в рапорте и в объяснениях с партией Язев ссылается на Кеплера.

Да, гениальный Иоганн Кеплер, нищий императорский астроном, „первый из людей постигший великую логику движения планет", ко всем прочим своим исключительным данным обладал еще и незаурядным литературным дарованием. Этот, по определению Эйнштейна, „несравненный человек" оставил потомкам, кроме классических законов, и замечательные образцы научно-художественной прозы.

К таковым относят, в частности, сочинения „О шестиугольных снежинках", „Разговор с звездным вестником", „Сон", отрывок из гороскопа „О себе"… Но, если верить издательству „Наука", эти сочинения Кеплера впервые опубликованы на русском языке в 1982-м году.

Зато наверняка в библиотеке Язева была книга Кеплера „Стереометрия винных бочек", изданная в нашем отечестве в 1935-м году. Здесь, кстати, во вступительной статье сообщается, что „значительная часть рукописей Кеплера принадлежит сейчас Советскому Союзу и хранится в Пулковской обсерватории. Они были приобретены Академией наук еще в 1775 году".

А отсюда следует, что Язев вполне мог читать изящные сочинения Кеплера на языке оригинала. Ибо астрономическую свою молодость Иван Наумович провел именно в Пулково. („6 марта 1926 года я был единогласно избран адъюнкт-астрономом Пулковской обсерватории"). Звезды и книги, небо и огород уживаются, по-видимому, лучше, чем астрономы и общество. Рукописи Кеплера, несомненно, очаровали новичка.

Представляя широкой публике научно-художественные произведения Кеплера в 1982-м году, комментаторы замечают:

„Местами кажется, что Кеплер пишет пародию, высмеивая схоластические построения и фантастические измышления своих коллег. И здесь же рядом, нас изумляют блестящие догадки и гениальные прогнозы, приближающие его высказывания к современным воззрениям на геометрию и природу кристаллографических структур". (Это о „снежинках". Сочинение Кеплера о Марсе, которое так часто упоминает Язев, мне пока не удалось отыскать в библиотеках).

Кеплер неподражаем. Но желание подражать ему испытали, вероятно, многие, восхищаясь совершенством формы и глубиной содержания кемеровских сочинений.

Язев дерзнул — и… Мы знаем, что из этого вышло.

Но только ли в том беда, что у Язева текст получился ни научный, ни художественный, а — скажем прямо, — сомнительного вкуса текст, неумелый, с претензиями?

Беда — в посвящении. Хотя именно в этом — и только в этом — „рапорт" Язева сравним с сочинениями Кеплера. Тот нередко снабжал свои произведения посвящениями и многословными и славословными.

Например:

„Славному придворному советнику Его императорского величества господину Иоганну Маттею Вакчеру фон Вакенфельсу, золотому рыцарю и прочая, покровителю наук и философов, господину моему благодетелю" („Новогодний подарок или О шестиугольных снежинках").

Или:

„Светлейшему господину Максимиллиану, властителю Лихтенштейна и Никельсбурга, властителю Рабенсбурга, Гогенаугена, Буттавица, Позерица, Неограда; советнику, камерарию и конюшему священного цезарского величества и т. д., а также знатному и благородному господину Гельмгарду Иоргеру, господину Толлета, Кепбаха, Гребинга, Герналя, Штейерэкка, Эрлаха; владетельному барону Крейсбахскому; наследному провинциальному дворовому магистру Верхнеавстрийского эрцгерцогства, придворному советнику священного цезарского величества и теперешнему представителю от баронов названной провинции, государям моим всемилостивейшим… преподнести вам новогодний подарок из моих соображений". („Стереометрия винных бочек". Полное название некогда нашумевшей работы длинно — почти на страницу).

Так что, давняя это у астрономов традиция — искать расположения сильных мира земного льстивыми посвящениями своих мало кому понятных „соображений".

Вот и Иван Наумович изладил свой „новогодний подарок". И ему даже проще было, чем Кеплеру в раздробленной на герцогства и земли Европе. „Великому вождю. Другу науки и прогресса товарищу Сталину". Емко и ясно.

Увы, никакие самые цветистые посвящения не спасли Кеплера от нищеты и житейских невзгод. Император (сам будто бы едва сводивший концы с концами) жалования своему гениальному астроному и математику не платил годами, и великий Кеплер добывал средства к существованию выпуском астрологических календарей.

И утешал себя: „Лучше издавать альманахи с предсказаниями, чем просить милостыню".

И убеждал себя: „Астрология — дочь астрономии, и разве не естественно, чтобы дочь кормила свою мать, которая иначе могла бы умереть с голоду?".

(Повезло, можно сказать, Кеплеру: хоть за астрологию не преследовали. А попробовал бы Язев подарить гороскоп секретарю обкома или академику-оппоненту… Не говоря уж о возможном источнике дохода…).

Посвящения не помогли Кеплеру.

Посвящение, по-видимому, и подвело Язева.

Загадочна, правда, эта пауза в два с половиной года. Возможно, в каких-то еще более заветных архивных закромах хранятся бумаги, способные в деталях высветить запуск машины уничтожения. Но и без них новосибирская история мало что теряет в выразительности.

Одна эта готовность „коллектива" к мгновенному превращению в стаю преследователей чего стоит…

Есть, однако, повод и для радости: Язева все-таки не посадили (а могли бы запросто), все-таки дали работу по специальности, да еще и в другом городе. Переезд — дело хлопотное, но в описанной ситуации скорее все-таки благое: новые люди, новые отношения.

Власти, видимо, не усмотрели в „аллегории" опасности свержения строя.

Хэппи-энд — по сравнению с миллионами иных куда более мрачных судеб?

Возможно. Если бы еще Язев перестал быть Язевым…

10. „…выбыл из штата как умерший"

Итак, дали работу. Но не на лесоповале — в обсерватории. И с переменой декораций и партнеров. Чего, кажется, и желать после случившегося…

Уповал ли Иван Наумович на обретение душевного покоя и относительного житейского благополучия, покидая место катастрофы? Давал ли себе зарок „не высовываться", не превращать себя более в живую мишень для коллективной охоты?

Отрекся ли с покаянием от дерзких своих притязания на научное открытие, на революцию в понимании отношений Земли с космосом? Угомонился? Раздавлен? Разрушена личность до основания?

Говорит и показывает иркутская „протоколиада". (Да простится мне неуклюжее это, но такое уместное словообразование).

Что представляла собой „единственная в Сибири и на Дальнем Востоке" обсерватория иркутского университета?

Из отчета за 1949-й год. (Именно з этом году Язев и становится директором обсерватории):

„Астрономические определения выполняются пассажным инструментом Бамберга… Инструмент старый, изношенный. Цапфы испорчены коррозией. Микрометр малый. Гнездо микрометрического винта в каретке сильно разработано и винт имеет большой люфт. Зимой имело место сильное обледенение контактного кольца микрометра, что заставляло прекращать наблюдения…

Условия содержания часового хозяйства Службы Времени были крайне неблагоприятны. Вследствие отсутствия какой бы то ни было вентиляции часового подвала, близкого расположения к нему канализационных и водопроводных труб, по большей части не совсем исправных, происходило проникновение атмосферных осадков к фундаменту здания, где расположен подвал, и просачивание их внутрь. Все это вело к тому, что на протяжении всех прошлых лет в часовом подвале была всегда чрезвычайно высокая влажность вплоть до образования луж на полу…"

И так далее.

Плачевная картинка. (Хотя „обсерватория" — звучит гордо).

Язев начинает с переоборудования и обустройства. Устанавливает в часовом подвале две электропечи. Добывает 500 килограммов негашеной извести (в качестве влагопоглотителя). Заставляет хозяйственников университета заняться ремонтом канализации и водопровода.

И, конечно, нового директора решительно не устраивает оснащение.

„В феврале 1949-го на производственном совещании, проведенном Язевым, был детально обсужден план переоборудования аппаратной, решено оборудовать под аппаратную вторую комнату, после чего было безотлагательно приступлено к осуществлению этот плана".

Аппаратура устаревшая, изношенная, ненадежная. Вполне на уровне запущенной канализации.

Хозяйство аховое — от водопровода до приборов. Не лесоповал, но и не гелиоцентр из кинофильма „Весна“.

Точно ухмыляется судьба над Язевым, мечтавшим о первоклассной Обсерватории в Сибири.

Но мечтатель точно не замечает этой ухмылки — работает, засучив рукава.

Итоги 49-го:

„новая электропроводка в часовом подвале и лаборатории Службы времени,

полная реконструкция пульта управления,

переоборудовано антенное хозяйство,

сделана фотолаборатория,

отремонтирован хозяйственный сарай,

осушен и приведен в порядок часовой подвал,

подготовлено помещение для столярной мастерской,

начата постройка павильона для фотогелиографа,

приведена в порядок кладовая…“

Сарай и электрощит, кладовая и хронограф — и при этом еще и „производственно-техническая учеба кадров“. Директор ведет занятия с сотрудниками по темам „Небесные координаты" и „Звездное и среднее время и переход от одного к другому".

Его ужасает качество оперативной работы по приему радиосигналов времени, которые „не слышны или слышны плохо". Он организует „одновременное прослушивание московских непосредственно и ретранслированных сигналов с помощью двух радиоприемников…". Словом, берется сразу за все и многого добивается.

Итоги 50-го года еще более выразительны:

„территория обсерватории расширена более, чем в четыре раза, участок обсерватории обнесен новым деревянным забором из теса и покрашен зеленой краской,

устроены дорожки из шлака в виде тротуаров к павильонам (раньше территория использовалась под огороды, весной и осенью участок становился непроходимым),

устроена уборная,

установлен фонарь для освещения территории,

капитально отремонтирован павильон пассажного инструмента, отремонтировано помещение для сторожа,

начато строительство еще четырех павильонов, но за отсутствием материалов и средств пока приостановлено…"

Такая содержательная деятельность. Завхоз? Снабженец? Прораб?

Молиться, кажется, надо на энергичного и толкового организатора.

А партбюро университета уже в январе 50-го выносит на обсуждение вопрос „О работе астрономической обсерватории".

Почему? Да потому что растревожил тихую заводь. Уволил несколько человек за низкую квалификацию. С работающих спрашивал строго. Мгновенно нажил недовольных, обиженных, раздраженных. И уборная, без которой как-то обходились прежде, не умиляла…

Характер Ивана Наумовича обрекал его на конфликтность. Ни жестокий социальный урок, ни тяжелые болезни, ни соображения безопасности ничего с эти характером поделать не смогли.

Характер максималиста. Если наука, то новая теория. Если преподавание, то творчество. Если служба, то служение.

Максимальная самоотдача — при максимальной требовательности к окружающим.

Он и с университетом умудрился поссориться. То выступает против показушного завышения оценок студентам. То возмущается плохими лекциями коллеги (насмешливо цитирует в ученом собрании: „вода стекает в сухие места"). То публично уличает заведующего кафедр ой в научной несостоятельности. То бесстрашно констатирует, что „у нас с руководством неблагополучно", доказательно обвиняя деканат географического факультета в „создании условий, при которых университет выпускает недоучек"…

Он держится вызывающе, то есть — опять вызывает огонь на себя, словно, не знает, чем это кончается.

А среда обитания — могла ли она в Иркутске принципиально отличаться от новосибирской?

География в пределах обширного нашего отечества на политико-моральное состояние масс („политморсос", как шутили когда-то) влияния не имела.

Профессорско-преподавательский состав ИГУ жил в том же „духовном пространстве", что и нивитовцы.

Цитирую наугад (и количеством и качеством иркутские протоколы едва ли уступают новосибирским):

„Работники вузов должны всегда держать в памяти и стремиться следовать прекрасному примеру истинного служения науке, примеру, ярким выражением которого является деятельность корифеев мировой науки — т.т. Ленина и Сталина".

А как иначе — в сорок-то девятом году…

Среда не поражает — она типична для своего времени, соответственно и реагирует на бунтаря Язева.

Поражает Звездочет — зачем он опять вступает в неравное единоборство?!

По другому, видимо, жить Ивану Наумовичу не дано.

Вступает — и получает свое. Протокол за протоколом. Партия, ученый совет, ректорат. Разоблачается „эсер", клеймится „склочник", гневно осуждается „нетактичное поведение Язева", снова и снова самовольно покидающего судилища.

Не хочу и цитировать. Все то же: коллектив почти единодушен, Язев одинок, но не укрощен.

До конца. Того самого, что обрывает земные пути.

В отчетах обсерватории за 1955-й год сообщается:

раздел „Штаты:

директор обсерватории Язев И.Н. — в первом квартале (далее выбыл из штата как умерший)".

В обоих вариантах отчета — коротком и подробном — именно так.

Не дрогнул „сочинитель", переписывая сие. Не вздрогнули „читатели", обладающие редакторско-цензорскими полномочиями, — ведь отчеты пишутся для начальства. Или их вообще никто не читает? Кроме потомков?

„Выбыл" — из штата, из борьбы, из строя, в котором все шагал не в ногу. Выбыл — к облегчению своих оппонентов, противников, судей. Наконец, укрощен — обрел возмутитель спокойствия вечный покой…

И „среда" увековечила себя формулой казенного бессердечия.

А что земной полюс? Не до него было Ивану Наумовичу в Иркутске, взвалившем на астронома заботы о канализации и сарае?

Смею предположить, что именно „земной полюс" давал Язеву силы на самые прозаические земные хлопоты.

Протокол заседания кафедры астрономии от 1 марта 1949-го года фиксирует: по настоянию Язева в план научно-исследовательских работ кафедры включается тема „Космические причины, вызывающие движение полюса Земли".

Иркутяне соглашаются. Для них тема не звучит крамолой? Все еще будет сказано, но пока включают.

И Язев продолжает свои вычисления.

В феврале 53-го на астрономической секции университета выступает с двумя докладами — „О годовом движении полюса Земли" и „Прогноз движения земного полюса на 51-54-й годы".

И это событие запротоколировано.

„Докладчик сказал, что на пленуме Астрономической конференции, состоявшейся в декабре 1952 года в Пулкове, вынесено решение об организации дискуссии по теме „Движение земного полюса и причины, вызывающие это явление". Пожалуй, сказал докладчик, сегодняшними докладами и начнем эту дискуссию".

Второму докладу тоже предшествует информация:

„В мае 1952-го года на Всесоюзной широтной конференции в Полтаве был поставлен вопрос о необходимости получения поправок к колебанию земного полюса на текущий период. Заинтересованные производственные и научные учреждения больше не могут ожидать поправок от Международной службы широты, которая вычисляет и публикует их с опозданием на 7–8 лет. Выяснилось, что Служба широты может дать прогноз не более, чем на 15 дней, но это не устраивает ни службу точного времени, ни геодезические, картографические и другие производства. Они требуют прогноза изменения координат полюса Земли на более длительные сроки. После таких обсуждений на конференции, сказал докладчик, я решит дать прогноз по своей космической теории движения земного полюса и вычислил координаты до 54-го года, т. к. считаю чистейшим идеализмом мнение академика Орлова А.Я., что предвычислять координаты полюса невозможно".

Оба доклада иллюстрированы графиками и чертежами.

Язева горячо поддерживает А.Г. Флеер, старший научный сотрудник иркутской лаборатории времени Центрального научно-исследовательского Института Времени.

Но заведующий лабораторией Л.Н. Надеев встречает и тему и расчеты более чем прохладно:

„Подобный доклад Иван Наумович уже делит в 49-м и пишет об этом в 46-м. Не вижу целесообразности в повторении… Доклад мне ничего нового не дает, это реферат… Относительного второго доклада. Действительно, производству важно знать координаты полюса, но почему Иван Наумович в 46-м размахнулся на 100 лет, а теперь только на 3 г ода…?"

Вот, собственно, и вся „дискуссия".

Но Язев „удовлетворен". Более того — он, видимо, растроган: „Одно то, что товарищ Флеер признал возможность моего метода… Его молодой и свежий ум усматривает истину в моей теории…"

До чего же не избалован Иван Наумович пониманием и поддержкой! На упрек в повторении отвечает со страстью и горечью:

„Да, я выступал по вопросам колебания земного полюса, но я буду об этом говорить до конца жизни! Меня не хотят понять. Прошло семь лет после моего первого выступления, а формулы мои живут, поддерживаются практикой. Укажите мне, где я ошибаюсь — я исправлю. Я хотел бы слышать научные замечания. Предвычислять нужно и должно, но надо, чтобы не один я этим занимался, а многие…".

И год за годом он упорно добивается включения темы — в планы научно-исследовательских работ обсерватории. Только слово „космические" выпадает из названия. В плане на 55-й год записано: „Вычисление координат земного полюса… Стоимость работы 5000 рублей. Госбюджет".

Зарабатывал бы астрологией — избавил бы госбюджет от такого расхода.

Но госбюджет и так не пострадал.

В уже упомянутом отчете за 55-й год в разделе „Работа над индивидуальными темами" по поводу „земного полюса" сообщается: „Тема не продолжена по причине болезни и последующей смерти И.Н. Язева".

Выбыл…

А судьба его труда, его идей, его прозрений?

11. „Ан вселенная — место глухое“?

Просвещая партколлегию, секретарь партбюро НИВИТа так объяснял обращение Язева к Сенеке за злосчастным эпиграфом:

„Смысл этого эпиграфа таков, что только последующие поколения смогут понять всю глубину и величие открытых Язевым истин". Действительно, из высказываний самого Ивана Наумовича видно, что он верил в непреходящую ценность своей работы.

И настроение у него по окончании исследования было отменным. Достаточно вспомнить „предисловие" — с ликующим заключением: „дайте мне координаты небесных светил…“

Автор несомненно упоен собственными результатами.

Почему бы и нет? Мог же Пушкин восхититься собой, закончив „Бориса Годунова". Или эта легендарная „эврика!“ Архимеда, которую он якобы победно выкрикивал, пробегая голым по улицам Сиракуз…

Счастливое состояние. Только ли гениям дарованное? Только ли гениальным прозрениям сопутствующее?

Разве фанатичный изобретатель вечного двигателя или неистощимый графоман не знают парений победного духа?

Риторика. Праздная риторика.

Однако — не такая уж праздная, если Язев — из ряда „чудиков", самозабвенно творящих чепуху.

Книга, о которой шла речь, — библиографическая редкость. Принадлежит она Валентину Ивановичу Соханю.

Валентин Иванович — старший научный сотрудник новосибирского Института метрологии. Представляясь, добавил: „астрометрист“. Мысленно перевожу — „звездочет". Не точно, но доходчиво. Точнее — астрономические измерения.

Сохань поясняет:

часы не определяют — часы хранят время. Чтобы их правильно поставить, нужно наблюдать звезды.

Стало быть, коллега Язева. Стало быть, как стихи может читать таблицы, графики, формулы. Если и не как стихи, то, во всяком случае, понимает язык, на котором написано „движение земного полюса".

Откуда у него книга? И тут свой сюжет. Затейливая вязь отношений, интригующая, мистическая.

Впервые Валентин Иванович увидел книгу в Благовещенске, на широтной станции, где работал после окончания НИИГАиКа. На книге — пометка-приговор: „пора в утиль". Рука начальника станции Б.А. Орлова (сына того А.Я. Орлова, который и был главным противником „язевской теории").

Сохань успел заинтересоваться содержанием работы, но не сумел завладеть книгой. Волей начальника труд Язева был изъят из круга чтения сотрудников станции.

Запретная книга, конечно, запомнилась. И спустя несколько лет, уже в Новосибирске, Валентин Иванович упомянул о ней в разговоре с А. Г. Флеером, „основателем новосибирской службы времени".

Тем самым, „молодой и свежий ум" которого успел порадовать Ивана Наумовича признанием и поддержкой.

От Флеера Валентин Иванович и получил подарок. Книга с дарственной: „Многоуважаемому Арнольду Григорьевичу Флееру от автора. 2.1.54. И.Язев".

Уже умер Сталин. Но еще не выступил Хрущев.

Уже недолго остается жить Ивану Наумовичу, но он еще, видимо, пытается продлить жизнь немногих уцелевших экземпляров уничтоженного тиража, помещая их в хорошие руки.

И что с ними, с этими дареными экземплярами? Кто-то в страхе уничтожает? Кто-то прячет подальше? Кто-то подпитывается тайком плодами чужого ума, чужими озарениями?

Неизвестно. Чуда не происходит. Имя Язева не восстает из пепла в ореоле мученика, затравленного мракобесами. И с запоздалым признанием первопроходческих его заслуг мир не торопится.

Валентин Иванович проштудировал Труд Язева и считает это исследование смелым, оригинальным, плодоносным. По его мнению, „Язев первым указал аргументы зависимости движения земного полюса от влияния тел солнечной системы. И таким образом поставил задачу о создании модели Земли, сам того не зная“.

Но глубину трагедии Язева Валентин Иванович видит не только в уже известных нам обстоятельствах, а й в уровне знаний того времени.

— Его действительно никто не понимал, никто не хотел слушать, — говорит Сохань. — А его идеи и расчеты по тем временам несомненно революционны. Критика Попова необоснованна, эту ругань и всерьез принимать нельзя. А академик А.Я. Орлов, затем его сын Б.А. Орлов категорически отвергали попытки Язева дать новую трактовку движения полюса. Работа же безусловно приоритетна и богата идеями. Но… драма Язева-исследователя в том, что он не мог тогда представить себе картины полностью: еще не было представления о неравномерности вращения Земли. Уверенно о ней начали говорить в начале шестидесятых. Если бы Язев имел эту компоненту, он бы, вероятно, создал действительно неуязвимую теорию. Были же известны только X и У — координаты полюса. Язев преждевременно начал делать обобщения. На основании эмпирической зависимости, без понимания физических причин. И, тем не менее, его работа — не заблуждение, не ложь, это опережение, что никогда даром не проходит. В мужестве же, по моему, Иван Наумович превзошел Галилея. Галилей после отречения сказал — „а все-таки она вертится! “. Язев же и ради докторской отказался признать свою работу бредом. Рассказывают, что от него этого требовали.

Опускаю из монолога Валентина Ивановича попытки объяснить: мне поведение икса-игрека, точность язевских расчетов, красоту язевских формул (до которых будто бы только сейчас доходят одиночки, вооруженные и новыми знаниями и новейшими компьютерами, и не снившимися звездочету с его арифмометром и полюсографом), смысл его вычислений и наблюдений.

Недоступно. Да и не надо. Не мое это дело. А какое мое?

Эти документы нашли меня сами. Душа включилась.

Сострадание, боль, недоумение и — надежда.

Надежда на интерес к поискам и результатам Язева — новое-то поколение отечественных астрономов не обременено старыми страхами, старыми догмами. На реабилитацию имени ученого — пусть, может быть, чудака, но не „проходимца" же!

По словам Соханя, Флеер так отозвался о Язеве: „серьезный человек, но с причудами".

И еще, говорят, имела когда-то хождение карикатура — Язев с бородой (а он ее никогда не нашивал), к бороде привязан Полюс, и Язев вертит полюсом как хочет, мотая бородатой головой.

Пусть карикатура, пусть шаржи, пусть рассказы о причудах — это объем, это жизнь, а не глухое забвение.

По определению Соханя, „орловщина" обеспечила трудам Язева погребение. И очернение, надолго пережившее самого исследователя. Но все же, все же… Почему зав. кафедрой Язев оказался так одинок в выпавших на его долю испытаниях, понято можно. Сложнее понять — и объяснить, почему так одинок оказался астроном Язев в жизни после смерти.

Вера в свою научную правоту, упование на оценку потомков — может быть, это последнее, чем держался затравленный астроном, в инсультно-инфарктной беспомощности диктуя больной жене отчаянные защитительные письма в высочайшие инстанции.

Неужели астрономическое сообщество так же единодушно, как партийная организация образца 48-го года? И так же равнодушно к судьбам идей, как та — к судьбам людей?

Ни цитаты, ни сноски, ни упоминания — долгие десятилетия. (Но при этом В.И. Сохань находит „тень Язева“ в некоторых современных научных публикациях). Хоть бы критическое, да осмысление. Хоть бы справочная, да память. Хоть бы обзорный, да набросок „творческого пути".

Глухое молчание. Не было такого астронома. Идеи по-прежнему пугают? Все еще „опережают" ученую мысль? Или, напротив, так органично освоены и усвоены, что и первородство уж никого не волнует?

В какой-то момент мне показалось, что все проще. И горше.

Нашла объяснение, как будто бы даже убедительное. Да это же чудной рапорт играет роковую роль в посмертной судьбе ученого: пережила Ивана Наумовича репутация „несерьезного" человека.

Беспечная „аллегория" не только затмила сам труд, но и убила интерес к теории Язева.

Вот оно каково — шутить с вождями…

Оставалось поставить точку, прокричав напоследок во вселенную: несправедливо!

„Ан вселенная — место глухое"?

Вселенная — возможно. Зато Земля людей не устает познавать себя в самых неожиданных притяжениях, отзвуках, скрещениях.

„Объяснение" мое оказалось не более чем жалкой попыткой выбраться из тупика необъяснимости. Гемма Ивановна привезла из Иркутска, кроме „протоколов" и „отчетов", такие строчки, без которых теперь я уж и не представляю этого печального повествования.

12. „Задача эта весьма тяжела для близких"

Обращаюсь к письму, положившему начало трудно представимой переписке.

„…Занявшись биографией пулковского астронома М.М., а затем историей Службы Времени и Бюро долгот ГАО, я приобрела интерес к фигуре Ивана Наумовича, судя по публикациям и фотографии, найденной в архиве, — человека весьма незаурядного. Не откажете ли Вы в любезности предоставить некоторые сведения?". (Декабрь 1989 года).

С такой просьбой к иркутскому астроному Арктуру Ивановичу Язеву обратилась из Пулково математик Наталия Борисовна Орлова.

Она еще ничего не знает про сцепку „Язев-Орловы“ и безмятежно выполняет долг человека, увлекшегося историей отечественной науки.

Знала бы — предпочла бы не собирать „сведений" об И.Н. Язеве?

Ведь это дочь того самого Б.А. Орлова, который приговорил труд Язева к списанию в утиль.

И, соответственно, внучка того самого А.Я. Орлова, который… Смотри, как говорится, выше.

Письма Наталии Борисовны, даже по выдержкам (с которыми меня познакомила Гемма Ивановна) — искренние и глубокие, отвечают на этот совсем не праздный вопрос.

Мне очень жаль, что у меня нет права максимального цитирования (переписка частная, ситуация, мягко говоря, каверзная) — так объемны, так человечны эти „свидетельства" страдания, выпадающего на долю потомков.

Придется обойтись тем, что дозволено — короткими выписками и пересказом.

Уже во втором письме Наталии Борисовны с безмятежностью покончено: „Глубокоуважаемый Арктур Иванович, сердечно благодарю Вас за ответ. На следующий день после посылки Вам письма я с ужасом, узнала, что мой отец в свое время не дал возможности Ивану Наумовичу защитить докторскую диссертацию… Не исключено, что сыграли роль не качества диссертации, а какие-либо неблагополучные отношения между И.Н. и моим дедом А.Я. Орловым. Такие моменты, конечно, нельзя игнорировать, несмотря на приверженность семье.

Ваше сообщение о дате кончины И.Н. усиливают мое уныние, т. к. попытка защиты имела место в 1953 или 1954 году“. (Ей, видимо, еще не известно про первую попытку).

Но ни „ужас“, ни „уныние" не отвращают Наталью Борисовну от намерения рассказать об Иване Наумовиче в печати.

Между Орловой и Язевыми — Арктуром Ивановичем и Сергеем Арктуровичем — завязывается переписка. И продолжается несколько лет.

Нелегкая переписка — в ней находится место и сомнениям, и недоверию. Иначе было бы и неестественно — драма Ивана Наумовича (а, стало быть, и семьи) так прочно связана для Язевых с фамилией „Орловы".

Наталья Борисовна понимает это — и готова передать авторство возможной публикации сыну Язева, хотя, наверное, не исключает при этом появление малоприятных для ее семьи откровений.

Но истина, похоже, ей дороже.

„Мои затруднения состоят в том, что я по специальности математик (не астроном), и при всем рвении в занятиях историей астрономии мне не всегда хватает кругозора. Строго говоря, если Вы сами в состоянии написать очерк работ Вашего отца к его столетию (которое не так далеко, как кажется), то можно было бы предложить его в „Историко-астрономические исследования", а также можно было бы поместить там какие-либо Ваши воспоминания и фотографии любого времени…

Если же Вам такое предложение не подходит, то прошу Вас не беспокоить себя, так как задача эта весьма тяжела для близких". Тяжело им обоим. Арктур Иванович не может, вероятно, скрыть опасений по поводу намерений Наталии Борисовны. Она еще и от этого страдает — и разоружается, разоружается:

„…мне совершенно не хочется быть пугалом для Вашей семьи в течение целых четырех лет (т. е. до выхода предполагаемой публикации). Поэтому… я совершенно спокойно снимаю с себя титул составителя биографии Ивана Наумовича и принимаю звание „охотника за информацией". Когда информации будет достаточно, мы с Вами решим, что с ней делать…

… если мои родственники были неправы, то скрывать это, по совести говоря, не сделает мне чести…

Ситуация, конечно, дьявольская. Здоровья она не прибавляет".

И тяжело, и больно обоим, детям отцов, судьбы которых так печально нерасторжимы. Арктур Иванович сообщает Орловой нужные „сведения", но его не оставляют сомнения в объективности такого исследователя прошлого.

Наталья Борисовна задета:

„…боюсь, что если Вы не доверяете однажды данному мной слову, то ничего из всей этой затеи не выйдет.

Покамест, я, однако, держусь симпатией к Ивану Наумовичу".

Да, по мере погружения в „материал" у нее складывается об Иване Наумовиче самое светлое представление. Это человек, пишет она, „который сам себя сделал, с большим чувством собственного достоинства, деятельный и настойчивый". И замечает с горечью — „при сочетании таких качеств в современных ему условиях не нашедший стабильного и спокойного места". И приходит к нелегкому выводу: „чувствуется, что что-то ему мешало. Разбираться в этом грустно, но нужно".

Держится, держится „симпатией" к личности, открытой в архивах. Думаю, однако, что эту „симпатию" очень укрепило знакомство внучки Орлова с внуком Язева — Сергеем.

Третье поколение к прошлому снисходительнее? Чем моложе судьи, тем милосерднее? Или — безразличнее?

Вряд ли тут уместны обобщения. Но роль потомка-карателя явно не подходит Сергею Язеву. Мне тоже случилось с ним познакомиться — располагает к себе мгновенно. Ум, такт, доброжелательность, да еще и внешне привлекателен — при врожденном даре держаться естественно, с подкупающей открытостью.

Так показалось мне — при нашей единственной встрече в Новосибирске, где Сергей был проездом.

Подобное же, видимо, впечатление он произвел и на Наталию Борисовну — они познакомились в Ленинграде в мае 90-го и между ними сразу установились отношения, допускающие грустную иронию по поводу собственной участи. „Монтекки" — подписывал Сергей свои послания Наталии Борисовне. Она отвечала: „Здравствуйте, Монтекки! Привет Вам из дома Капулетти“.

Былая вражда семейств внуков не озлобляла — печалила. Их не мучит жажда родовой мести, слепой и беспощадной. Но прошлое им — небезразлично. И внук жертвы глядит в это прошлое без страха — ему не стыдно за деда. Не стыдно даже тогда, когда поступки деда обескураживают. („Рапорт“ в конце концов никому вреда не принес, кроме самого деда).

Внуку жертвы — легче.

Наталия Борисовна нечаянно (высшие силы?!) угодила в „разборки", не сулящие ей добрых открытий. Но у нее достало благородства и мужества честно выполнять долг летописца, взятый на себя добровольно.

И она роется в архивах, общается с историками отечественной науки, тормошит астрономов — многое узнает, но так и не теряет „симпатии" к Ивану Наумовичу, списанному некогда ее предками на свалку истории.

Любопытны некоторые подробности ее изысканий, о которых она регулярно информирует Язевых.

Так, из бесед с сотрудниками Пулкова Наталия Борисовна узнала, что подход Язева „витал в воздухе и до него, был запрещен в 1922 году, при эмиграции наших философов, придерживавшихся идеи самоорганизации“. И что только в 88-м году „на каком-то совещании запрет был снят". Наталия Борисовна комментирует: „Очень интересно выглядит тот факт, что идея продолжала возрождаться вновь и вновь в головах самых разных людей (думаю, Иван Наумович вряд ли позаимствовал эту идею у вышеупомянутых философов)…“

Встретившись со старым астрономом, знавшим И.Н. Язева, Наталия Борисовна сообщает его оценку: „экстравагантность", как он выразился, теорий И.Н. заключалась именно в связи с большими планетами и периодом солнечной активности". И грустно замечает: „Не правда ли, плохо вяжется понятие „экстравагантности" с образом И.Н., имевшего фундаментальнейшую геодезическую и астрономическую основу. Я думаю, что все-таки в основе теории Ивана Наумовича лежит догадка об истине…“

Она мучительно ищет истину. И Сережа помогает Наталье Борисовне в поисках — помогает без тени недоверия и подозрений в подвохе.

Двигало ли внучкой и дочкой Орловых подсознательное желание „реабилитировать" деда и отца хотя бы перед потомками Язева, вообще — перед потомками, охочими до архивных открытий?

Допустимо. Но, судя по письмам, Наталия Борисовна не позволила бы себе подтасовок, фальсификаций, полуправды ради „обеления" близких. Она хотела понять, что произошло, и ее работа, доведенная до конца, могла бы, вероятно, дать нам более точную и полную картину прошлого.

Не случилось. В начале 95-го (в год столетия Ивана Наумовича) скончалась Наталия Борисовна, не успев завершить работу, которая „здоровья не прибавляла“.

Тяжкая, тяжкая это задача для близких — ворошить угли отполыхавших судеб. Не остывают угли — обжигают. А уж в той „дьявольской ситуации", в которую угодила Наталия Борисовна Орлова, и вовсе испепеляют.

Помнить бы нам, детей имеющим, о продолжении нашем — ежедневно, ежечасно помнить о будущем, проживая отпущенный нам срок торопливо, бездумно, корыстно. Если нам сойдет, то в потомках отзовется…

Сергей Язев родился через три года после смерти Деда. Не встретились. Но жизнь Ивана Наумовича, конечно же, во многом определила судьбу не только сына, но и внука. Арктур Иванович окончил физфак Иркутского университета (семья вместе с отцом перебралась из Западной Сибири в Восточную) в 1952-м. Сергей — тот же физфак, в 80-м. Оба астрономы.

Специализация Сергея — гелиофизика. Гены? Среда?

И то, и другое, наверное. Дед мог бы гордиться внуком — кандидат физ. — мат. наук, литератор (пишет „детские" книжки об астрономии). Но не дано было Ивану Наумовичу даже порадоваться рождению внука.

Зато внук гордится Дедом. Его трудами, его преданностью науке, его очарованностью звездами.

И пишет — вместе с отцом и один — статьи о работах Деда, о перипетиях его судьбы, о значении сделанного им в отечественной астрономии.

Одну из таких статей намерен опубликовать (вероятно, уже опубликована) журнал „Исследования по геомагнетизму, аэрономии и физике Солнца“. Именно по случаю столетия со дня рождения Ивана Наумовича Язева.

Стало быть, слезы мои „о полном забвении" можно бы и поунять…

Сережа прочел эти страницы и сказал: „Описан маленький кусочек, показана только одна грань многогранной жизни. Деятельность-то неохватна".

И категорически не принял моей версии о роковой роли рапорта — „может создаться впечатление, что ничего бы не случилось, не будь этого рапорта. А мне представляется, что рапорт — только повод для расправы".

Не стала спорить. Еще не все документы найдены. Еще далеко не все вопросы закрыты ответами. Кто он все-таки, Иван Наумович Язев? Талантливый самородок? ослепленный звездоман? провидец?

Ответы впереди. Поколение Сергея Язева — или следующее? — разберется, даст бог.

Земная-то ось движется…

Но был в истории отечественной „звездной" мысли Иван Язев. Был! И, может, все-таки — остался?!

P.S. Автор глубоко признателен Гемме Ивановне Язевой и Валентину Ивановичу Соханю за предоставленные материалы и возможность появления этой работы. Нас объединяет надежда на ее небесполезность.

Павел Кузьменко

КАТАБАЗИС

Ярославе Лебедевой

Я родился 6 октября 1990 года хорошим таким, светлым, осенним (октябрьским) деньком лет этак за десять до окончательного окончания текущего (вялотекущего) бурного века, если верить календарю.

Небо, так, довольно большое и уж безусловно святое небо, вызывающее какие-то покойные чувства, небо глубокого и мирного цвета, разделенное рамами на три неравные части. Хорошо, среднюю, большую — мне. А слева и справа рамена, разделенные рамами — кому? Надо подумать. Или догадаться. Что от дьявола, что от Бога. Я пошевелил руками, лежащими обочь спины, на которой я, собственно, и лежал.

Да! Занавесочки у окна, как и полагается, тюлечки такие прозрачненькие (призрачные) и гардинчики такие тяжелые, благородно-зеленые, чуваки, усе четко!

У стены подальше стоял молчаливый фортепьян[1]. Это было очень сложное комплексное стояние, наподобие модели мироздания. Ибо на этом вызывающе блестящем черном параллелепипеде (это еще мягко сказано) слева находилась флора в виде всяких живых цветочков в горшочках, а справа — фауна в виде мертвых белых слоников, нет, вру, в виде деревянных, лакированных фигурок, входящих одна в одну по убывающей, по странной причуде моды изображающих личные черты исторических лиц: 1) Иван Авелевич Хурплетов, 2) Ельцин, 3) Горбачев, 4) Черненко, 5) Андропов, б) Брежнев, 7) Хрущев, 8) Сталин, 9) Ленин, 10) Вильгельм II, 11) Плеханов, 12) Александр III, 13) Ларошфуко(?), 14) Салтыков-Щедрин, 15) Пестель, 16) Новиков, 17) Ванька Каин, 18) Петр I, 19) С.Столпник и т. д. Последним под номером ∞, уж и не разглядеть ни в какой ангстремометр, уж поди и на параллелепипеде[2] не уместился, значился отец всех вышеперечисленных, многогрешный Адам.

Ну а посредине между флорой и фауной, как вы и сами, небось, догадались, местополагался трехсвечник. Причем. По неизвестным. До сих пор. Причинам. Одна желтая скромная свечка осталась прямой, а две другие поклонились взаимно, как два псаломщика при выходе иерея из алтаря, и даже взаимопересеклись. И если смотреть моими глазами (а больше неоткуда), то свечи изобразили «I X». Что бы это значило? Задумались? Додумались? 9? И.Х.? І.Х.? Вот помню приключилась со мной такая история. В одной деревне меня совершенно случайно перепутали с Господом Богом. Хотя, впрочем, лучше в другой раз расскажу…

Да! И самое главное, что на протяжении всего дальнейшего действия этот фортепьян, на котором все стояло, равно как и любой другой, на каждом из которых тоже чего-нибудь было, не издадут ни звука. Вообще говоря, в каких бы квартирах я не встречал этих престижных домашних мебелей, они по большей части повсюду вели себя тихо и воспитанно. Вполне резонно было засомневаться в их звуковых способностях. Вот так всегда. В природе, в естественной обстановке они поют, а загнали в квартиру — стой смирно и тихо. Держители покоя и мироздания. Я так и вижу: расширяющаяся вселенная на блюдце плоской Земли, стоящей на раскрашенных слонах: Хурплетов, Ельцин, Горбачев и т. д., а под всем этим миром основа — огромный молчаливый фортепьян.

Ну а справа, на стенке, грозно уходящей к потолку, прямо надо мной, висел стандартный традиционный ковер теплых и пыльных тонов с узором в виде анекдотов о Чапаеве.

Ну а еще, если скосить глаз (не отрывая головы от подголовья, делать больше нечего, голову отрывать) влево и вниз, можно было увидеть краешек низкого журнального столика, а на нем действительно какой-то журнал. Чего-то не пойму какой: «Сла…», нет «Сло…» «Слово и дело», что ли? Есть такой? А на журнале пепельница, а в ней рюмка, а под всем этим — столик. (Боже, как сложен мир!) А еще можно разглядеть кресло, а еще, ты гляди, еще кресло. В них — никого.

О, как я устал. Но еще, если уж совсем скосить зрачки влево, высунув на помощь кончик языка, то можно одной половинкой зрачка увидеть изнутри красный краешек собственного века и глубь, уходящую в мозги, а другой половинкой — какой-то стул, хлам возле задумчивого параллелепипеда и даже дверь, дверь открытую куда-то.

Ой, батюшки, ну и видок. Если б кто с неба посмотрел в окно и увидел бы меня в этот момент (ну и рожа: глаза до предела скошены влево, язык высунут от напряжения, сухожилия на шее натянулись, руки беспокойно шарят обочь новорожденного тела), он бы несомненно пришел в ужас. Ну уж какой есть. «Эссе хомо», — как сказано где-то кем-то и когда-то справедливо.

Да! Весь этот вышеописанный интерьер в месте моего рождения не нес на себе абсолютно никаких признаков дезинфекции. Стафилококк[3].

Да! И самое главное. В этот момент появления меня на свет (проявления из негатива — был я раньше негром, это вообще такая история, ну ладно) не было ни единого человека, ни голубя, ни в яслях никого. Никого! Никто не подставлял руки, никто не хватал щипцами, никто не тужил живот, никто не зажигал звезд и не колядовал на молчаливом фортепьяне.

Я вышел в межгубное ласково-влажное отверстие дня 6 октября из липкого темного кошмара.

У вас так бывало, доктор? Вы лежите на спине в позе покойника и снитесь сам себе таким лежащим там, где вас и сразил сон. А вокруг темнота в мерцании загадочного коматозного фортепьяна и тишина такая, словно дирижер велит оркестру «Пьяно!» и шепотом: «Пьяниссимо»… Смычки берут такое «до», что ни фига уже не слышно, губы отрываются от мундштуков и что-то чмокают про себя, ударник чуть щекочет подушечками пальцев арфистку… «Пья-а-а-а-но». Музыканты тихонько ложатся на пол, оркестровый священник ласково закрывает им остекленелые очи, рабочие сцены, почти не матюгаясь, засыпают оркестровую яму землей — все так тихо. Только в глубине мерным хлюпом раскрывается клапан сердца и прыскает кровь в артерию и тут же закрывается, точно его застукали за чем предосудительным.

Тихо. Сверху спустили команду: «Кошмар». Снизу отозвалась геологическая неизбежность. Тихо. Где-то заглох автомобильный мотор. В реке неподалеку вильнула хвостом игривая утопленница. Через два дома сторож Маймунашвили[4] захлебнулся спиртом.

Тихо, так тихо, что слышен стук в ушах. С наступательной монотонностью копром вколачивается в уши дурная темная кровь. Темная страшная комната, где я себе снюсь, куда вползает первобытное детство, расстилается по полу. Я думаю, что в соседней комнате спит мой маленький сын (он, видите ли, родился еще до меня), но знаю, что там никого нет. На кухне жена (как это меня угораздило жениться, хотелось бы знать?) в неустанных трудах начиняет тринитротолуолом домашние гранаты по старинному колумбийскому рецепту. Но на самом деле и кухня пуста. Это все сон и одиночество. Одиночество подползает к моей постели, хватает одеяло и тянет к себе. Я пытаюсь уцепиться за край, но не в силах пошевелиться. Покинутость, невидимая в темноте, приближается невидимыми пальцами к моему горлу. Потеря ледяными щупальцами присасывается к моим ногам. И тоска, тоска, тоска, понимаете, доктор, через эластичный шланге неба прямо в вену. Шум в ушах становится все громче, все убийственней и тут я понимаю, что один не справлюсь, что кто-то должен спасти. Спаси меня. Мама? Ну откуда у меня мама, в самом деле. Жена? Да идите вы. Сын? Э, да что с вами говорить.

Вокруг меня судилище не то и не вовремя. Но это все мои плевки, измены, предательства, неправды, обманы, насмешки, хамства, гадости, жуткий до холода в затылке голос вызывает из земли. Я не хочу! Не теперь! Одиночество стягивает одеяло, чтобы покинутость могла задушить, потеря разорвать на части и тоска доконать. Я понимаю, что могу только позвать кого-то, кого недостает, кого-то, кто спасет, я знаю, я помню это имя. И не могу, не помню. Я пытаюсь весь заостриться в память, но расплываюсь в конечную осклизлость. Я пытаюсь закричать, но крик мечется в черепе мимо мелькающего — того самого — имени, крик находит рот и я ору: «А-а-а!»

Мучители исчезают. Все стоит на своих местах. Бьют часы на Спасской башне в стены древнего Кремля. Я уютно поворачиваюсь в утробе своей квартиры на правый бок и засыпаю.

Минуя вспышки сновидений, я несом временем к свету в конце, к утру. Мелькают чьи-то узнаваемости. Лифт, обязательно снящийся лифт моего будущего инфаркта поднимает меня в чьи-то, чуть ли не мои апартаменты. Мелькают даже обнимаемости каких-то эротических женщин, улыбаемости непременных друзей. Темнота. Проблеск. Снящийся лифт сменяется адским, бегущим вниз эскалатором моего будущего цирроза. Вниз в жуть московского метро, описанного самим Данте.

Всходит позднее октябрьское солнце. Опадает шестой листок. Осень. Пора и пробудиться.

Я рождаюсь, я появляюсь на свет и понимаю, что все пустое, все ерунда. Существенно лишь то, что я, такой весь вообще самодостаточный, одинокий стою у широкого окна двенадцатого этажа и кроме неба вижу нижеследующее.

И этот город, знакомый до слез[5], расползшийся, как капля меда, зовущая всех летучих и ползучих. И эти нервные серые дороги во все стороны. И эти кукольные дома. И эта серозная питательная пуповина реки.

И кто, казалось бы, мешал мне, легкому, как тополиный листок, свободному от обязательств, взлететь от этой тяжкой медовой капли, где от места паспортного рождения у Никитских ворот до места паспортного захоронения на Ваганьковском шесть остановок на пятом троллейбусе? Не эта ли высокая колченогая горбящаяся пьяненькая старуха, ковыляющая в подземный переход? Чушь какая для свободы. Хотя… Нет, стоп. Нет. Не может быть. Какая старуха? Совсем офонарел. Видели? Сейчас мелькнула такая длинноногая. Ну куда вы смотрите, мать вашу? С волосами такими, ну-у, черными, как знамя грешных Омейядов. Не видели? Да вы слепы. Вас надо Федорову за валюту показывать. Глаза у нее еще светятся так, искрятся. Ну это же была она! Она мелькнула там внизу под тенью пролетевшей птицы.

Все пропало. Глушитель проглотил радио, слепитель — телевизор, и золотое колечко — бульк в мутную воду. А ничего и не должно было быть.

Я вспомнил… Хотя какие воспоминания у новорожденного, какие длинноногие черноволосые ассоциации?

Из-под небытия, растерянный, как Адам, беспорядочный, как Броун, я прошел в прихожую, оттуда на кухню, автоматически что-то сжевал и тут же инстинктивно закурил, в ванной умылся, потом прошел еще в одну комнату, зачем-то открыл дверь на балкон и немедленно закрыл, опять вышел в прихожую, щурясь от яркого летнего солнца, весело простреливающего галерею сквозь сетку вьющегося винограда, глубоко вдыхая могучий чернобыльский аромат морского бриза; я выбежал в патио и громко крикнул:

— Разлюли малина!

— ?Perce razljuli malina? — воскликнула донья Исабель Реми Мартен, моя первая сестра от последнего брака, с испугу уронившая купаемое дитя в глубокий бассейн, что вырыл, говорят, еще сам Бласко Ибаньес в бытность свою[6]…

…На пыли крышки молчаливого фортепьяна было написано женским хозяйским почерком: «Вытри пыль». На единственную стоящую вертикально свечку, изображавшую «I» в очень многозначительной формуле «IX» была наколота, как мандат на революционный штык, как свидетельство об изгнании в действительность, записка тем же почерком: «Купи говядины, молока, хлеба и яиц. И заплати, наконец, за межгород!!! Все.».

Все и точка. Что «все»? Вот помню[7], раз в планерском Коктебеле идет с пляжа голый человек в плавках без знаков различия, но сразу видно, что прапорщик. А рядом товарища прапорщика друг и товарищ жена-прапорщиха. И маленький канючащий ребенок. Канючит, канючит, а ему прапоршиха:

— Все! Была команда «Все»!

Записку, значит, женщина какая-то адресовала кому-то. «Купи… все». И детская рука внизу приписала «И жувачки».

На полу телефон, позавчерашняя пожелтевшая газета, на чистом поле которой непонятные арифметические цифры и пьяные эфиопские буквы: «Звонил какой-то Янаки Ставраки хрен разберешь». И немедленно раздался звонок. Я вздрогнул от собственной нужности и схватил трубку.

— Да?

— Спишь, падла?

— Нет.

— Это Янаки говорит. Ставраки пошел выход искать и пропал.

— Я не понимаю.

— А я понимаю, по-твоему?! Где я нахожусь?

— Не знаю.

— Вот именно.

И контакт прекратился.

Кроме осадков в виде газет в пыли нижнего яруса журнального столика лежали письма. Я согрелся от собственной нужности, если, конечно, это письма ко мне.

В первом из них на бланке с историческими словами. «Молодая гвардия», что в противоположность наполеоновской старой гвардии, умиравшей последней, умирает первой, были напечатаны следующие буквы:

«Уважаемый тов. Синеоков, с сожалением возвращаем Вам Ваши рассказы «Дерьмо собачье», «Засранцы», «Случай в заднем проходе», как не отвечающие эстетическому уровню нашего журнала.»

Странно. По ошибке, что ли, мне попало.

Следующее письмо было вовсе открыткой. На лицевой стороне был нарисован забавный такой Керибчик в высокой шапке, халате и шальварах с пергаментным свитком в парадно вытянутых руках, а под ним курсивом: «Пираказница мартышкь, ешак, кячи, лянгиер мишк заатдумал кифартет…»

На обороте торопливо и решительно значилось следующее:

«Ваше превосходительство. Первая, вторая, двенадцатая линейные роты, второй отдельный артиллерийский дивизион и саперный батальон лейб-лейб-гвардии Его Императорского Величества Измайловского полка отбыл 24 июля сего года посредством железной дороги в Ваше распоряжение, согласно высочайше утвержденному плану.»

Ни хрена себе. А что я ними буду делать? Приемный штемпель был позавчерашний. С почтовой марки идиотски улыбался К.Э.Циолковский. Нет, ошибка. Никогда ни в чем (богопротивно) я не был (я — новорожденный) превосходительством.

И третье послание. Бланк. Наверху напечатано «Монтажная карточка», ниже «Объект» и вписано от руки «Ботанический сад». Потом графы «Сценар. метраж кадра… N9 кадра». А на обороте?

«Я здесь с 11 часов!!! Ужасно хочу рыбы и пива. Рыбу купить где — не знаю, а к пивному ларьку подходить неудобно. Бедная я, бедная! Пойду с горя к магазину «про вампиров» покупать. И вообще, где тебя носит?!»

Боже мой, что это, кому? Почему нет рыбы в Ботаническом саду? Какие колючие терновники сделали неудобным подход к пивному ларьку? Бедная она, бедная. Пошла, значит, даже «про вампиров» покупать. Потому что его (интересно, кого?) где-то носит!

Это — мне?

Боже мой, боже. Ну и денек, ну и привело родиться. Ну и времячко приспело. Я растерянно топтался босиком по родильной палате, почесывая жестом закоренелого бомжа заросшую шею. Определенно с чего-то надо было начать. Совершенно инстинктивно, никем специально не обученный, так же как новорожденный кенгуренок точно попадает в сумку, я поднял с кресла синий предмет, уверенно идентифицировал его как джинсы типа штаны, и точно попал в них ногами и без опоздания привел зиппер к конечной станции под пупком.

Затем уверенным и эффектным жестом стриптизера я вдел свой торс в то, что в душе назвал рубашкой. И даже огрел свое живое тело премодной курткой. Осталось прервать непосредственный контакт с матерью-землей (в данном случае с отцом-полом) и обуться. И обулся, чтоб мне пусто было!

На глазах у изумленного неба я, так, между мыслями, легкомысленно напевая и пританцовывая, проходил тяжкотысячелетний путь цивилизации от изобретения штанов до стриптиза, от идентификации личности до абсурдизации бытия. Из множества бесполезных предметов моего рождища-обиталища я выбрал несколько бумажек с тонким архитектурно-растительно-цифровым узором и со знаком испуганного оберега — профилем обызвествленного мертвого лысого человека. Я совершенно произвольно решил, что с таким оберегом, пусть это будут деньги — эквивалент стоимости товара, производственных отношений, материального состояния и еще чего-нибудь хорошего. Потом я снял с гвоздика матерчатый мешок с ручками и дал ему имя — сумка (для складывания каких-нибудь сумм). Потом я выглянул в окно вниз. Там было выстроенное по типовому тюремно-школьному проекту здание школы, где на перемене отдыхали, как сумасшедшие, дети.

— Дети, — сказал я негромко, — благословляю вас дальше.

Мое благословение благополучно опустилось на их головы и все остались целы.

Наконец я подошел к некоему магическому четырехугольнику, который был мною окрещен «входная дверь». На другом гвоздике (гвоздики, сумочки, денежки в шкатулочках, картинки в рамочках, платьишки в шифоньерах, креслица, фортепьяны, фортепьяны — о Господи, ко всего-навсего говорящей обезьяне липнут, как к магниту, вещи и заваливают ее последнее местопребывание метрами перегнивающего культурного слоя вещей. А ведь даже умирающий с пистолетом у виска родится с пустыми приспособлениями для хватания — руками. А когда приходит величайшее счастье, то этим рукам ведь ничего же не надо, кроме как бережно хватать любимое близкое тело, кроме как нежадно гладить, вздрагивая кончиками пальцев от игры. И кроме этого близкого тела… Понесло!) ключик.

В отполированное до исчезновения самого себя зеркало[8] я впервые увидел мужчину честолюбивого роста, в седоватой растительности по разным частям головы, одетого по моде и сезону, с деньгами и запиской в кармане, с сумкой в одной руке и ключами от дома в другой. Все это без сомнения доказывало, что передо мной стоял… человек[9].

Кончилась экспозиция. Настало время действия. Я действительно протянул руку к дверному замку, вошел в контакт с вертящейся штуковиной, произвел наугад биомеханическую манипуляцию и — о чудо! — дверь открылась, обнажая за собой пустое нейтральное пространство коридора. Вдохнув на всякий случай в последний (все может случиться) раз воздуха живородящей квартиры, я решительно шагнул наружу.

— Здравствуй, мир!

Чего бы ему еще хорошего сказать? Такого хорошего, чтобы в ответ подобное так и посыпало, так и повалило, успевай уворачиваться. Сейчас подумаю, а пока (ну, вы уже привыкли, поди, господа, к моим талантам), а пока я легко и непринужденно запер за собой дверь.

Точно разбуженное этим звуком из соседней квартиры высунулось по пояс существо. Приготовив улыбку, я радушно обернулся к нему и сразу классифицировал существо: живое, позвоночное, млекопитающее, примат, женщина; на голове пестрая тряпка типа косынка, круглое белое лицо без признаков ума и косметики, но с признаком кровоподтека типа фингал, полосатая одежда, распираемая изнутри телом типа бюст. Насчет количества ног существа сказать что-либо было трудно — не видно за дверью.

Полный чувства узнавания и приветствия миру и его доброносным представителям, я воскликнул:

— Здравствуй, незнакомая женщина, живущая по соседству. Я желаю тебе удачного дня, светлого неба и счастливой улыбки.

Она в полном согласии подвигала вверх-вниз мягким подбородком и сказала:

— Сволочь ты, Арончик. Я-то думала ты настоящий мужик, виды на тебя, дура такая, имела, а ты…

Из-за кулис ее квартиры донеслись какие-то невнятные реплики. Женщина дернулась внутрь, влекомая невидимой силой, и вышло блеклотелое, рукастое, сизолицее существо мужского уже пола, похожее на размороженного кальмара, засунутого в зеленую пижаму и растоптанные тапочки.

— Здравствуй, незнакомый добрый…

— Ах-ты твою-закона-бога-душу в-натуре-блин японский-городовой[10].

— Я не совсем понимаю, милый мой, но позволь мне…

— Я те позволю. Я те так позволю по мозгам, бляха мать, еще услышу, что ты к моей курве под одеяло трассу проложил. Я те дам. Я те… дверь подпалю, морда сионистская, Абрам Хуссейн.

Опять меня с кем-то спутали. Опять этот радушный мир напомнил мне, что я попал не по адресу. А может так и надо.

В раздумье, в неупавшем, а чуть накренившемся настроении я, вежливо поклонившись, миновал странных соседей. Уже без всякого трепета первооткрытия закрывая дверь коридора и нажимая кнопку, которая вызывала в эти высоты жилья лифт, я подумал: о, эти высоты, о эта дороговизна поверхности тонкой земной коры, вынуждающая людей при полном отсутствии крыльев строить высокие дома, что даже вот однажды был я у дамы с визитом истинно поэтического рыцарства, а тут вдруг бах-бабах муж, водитель КРАЗа с кувалдами натруженных рук возвращается — это не анекдот, это ужас — с работы не вовремя. Нинка сразу прыг в халат и на все пуговицы, мою одежду и ботинки мне кулем в руки. — «Прыгай.» — «Бог с тобой, шестой этаж». — «Прыгай, Васька же идет». Прыгаю, а там строительные леса сразу под окном и малярщица, вся такая, рот ладошкой прикры… То есть нет, вызывая лифт, я подумал — мир очень разнообразен и сложен.

Спустившись плавно и без приключений сверху вниз, с двенадцатого этажа на первый, преодолев меньше чем за минуту то расстояние, которое альпинист Карло Маури, спускаясь с Канченджанги, преодолел за двое, полных опасностей и приключений, суток[11], я скрипнул на бетоне подошвами и пошел к выходу по шершавым ступенькам подъезда.

На последней, особенно шершавой, как точильный камень, сидел басмач[12] и действительно точил о ступеньку большой блестящий нож. Он был одет в драный синий чапан[13], перепоясанный румодом[14], галифе[15] и чувяки на джурабах[16]. На плечах басмача была картинная бритая голова, отличавшаяся от верещагинской тем, что была не на колу, а на плечах. Симпатичная физиономия свирепого черноокого сына Востока до глаз скрывалась разбойничьей щетиной. Вершила костюм лохматая черная баранья шапка.

Незнакомец точил нож и ласково приговаривал на незнакомом языке:

— Кус фуруш, кус фуруш.

Да при этом еще и грассировал.

Я решил тут же, мысленно послав басмача куда-нибудь в хорошее место, забыть его. Наконец-то я впервые вышел на воздух со всех сторон (кроме подошв), под голубое всепокрывающее небо. Мне было приятно расправить плечи, распахнуть челюсти навстречу простору и крикнуть во всю мощь что-нибудь фатальное:

— Катабазис!

Выводок детей из близлежащего детсада прильнул к решетке. Прохожие обернулись. В распахнутые окна вытаращились старухи.

Я даже испугался — чего это они все? И даже догадался, что это я крикнул к чему-то.

— Ну, что ты орешь? — раздался откуда-то прямо с неба усталый голос.

Тут в органе памяти кольнуло, что вообще-то я в магазине. Удивительно, но дорога как-то сама вела меня в пункт продажи питания. Я изначально знал, как птица маршрут в Африку, что стеклянная дверь звала на работу продавцов и подсобных рабочих, что посреди огромного пустого зала магазинный котенок гоняет пустой спичечный коробок, согбенные пенсионерки крестятся на колбасные ценники… Стеклянная дверь слабо скрипнула мне: «Ну, что ты орешь?» Я пожал плечами и вошел.

Отстояв несколько робких очередей, разменяв стотысячную бумажку с профилем обызвествленного оберега, я купил молока, яиц, хлеба, жвачки и встал в серьезный плотоядный хвост за мясом.

Здесь в углу, страстно зажатые желанием, тесно стояли в антитезу широте магазина люди у хромированного прилавка. В очереди были и полные сил особи, способные убить на охоте зверя с себя величиной, были и немощные, ослабленные годами, но, как и в юности, алчущие укрепить себя убитыми организмами.

Время от времени откуда-то из священных недр выходил аппетитный мужик в окровавленном фартуке и расшлепывал по подносу куски неестественной плоти коровы с прямыми углами. Очередь волновалась, тыкала пальцами и оживленно, как на рабском рынке, требовала у продавца:

— Покажите этот. Покажите тот.

Продавец хозяйскими пальцами ловко крутил кусками — вот край, а какая грудинка!

— Возьмите, женщина. Во какая бульонка. А мякоть чудная. Ну и что, что жирный? На котлеты пойдет. А вот голяшка на холодец. Да вы, мужщина, век выбирать будете. Я сам себе такую грудинку беру на жаркое.

— Нет, мне вон тот кусочек, во-он второй с краю. На второе годится?

— На второе годится, и на третье, и на четвертое.

— А вон… Нет. Одни кости.

— Да что вы! Зато какой жилистый. Вы не смотрите, что в нем мало мяса. Зато силы — ого-го. И дом сторожить может, и тяжесть какую поднести.

— А тот вон маленький кусочек покажите. Он как?

— Ой, берите. Покладистый, обходительный, образованный. Поэзию знает. Марциала шпарит наизусть и даже Аристофана — обхохочетесь.

— Да ну, я вообще-то хотела на гороховый суп…

В перерывах между представлениями покупатели развлекались разговорами, попихиваниями и угадайкой.

— А вы за кем?

— А я за вами.

— Нет. За мной женщина в красном платке.

— Да она уже совсем отошла[17].

Тут в магазине появилось говно. Это был такой невысокий улыбчивый рабочий паренек с огромными ушами, патлатый и в круглых очках. Сразу было понятно, что это добрая открытая душа с автозавода, поклонник «Торпедо», картинга и И.А.Лихачева (1896–1956). Только одет он был как-то странно и это насторожило в целом симпатизирующий ему, особенно если выпимши, народ. Торс (если можно так выразиться в данном случае) паренька со всеми остеологическими подробностями обтягивала экспрессионистская эластичная половина конькобежного комбинезона, ниже почему то шли (именно как-то сами собой шли) штаны необыкновенной ширины и вместимости с карманами, на одном из которых было вышито корявыми буквами «This pocket is full of good», а на другом — «This pocket is full of evil» и довершали все (точнее донижали) грохочущие «qaira» деревянные кломпе образца 1793 года.

Тут как раз мясник вынес нарубленной плоти. Очередь, раздираемая интересом к явлению извне и к явлению изнутри, разволновалась пуще прежнего и паренек, счастливо улыбаясь, натянув для лучшей обтекаемости еще и капюшон, где на лобной части вдруг обнаружился люминесцентный «Моген Довид», втек в самый эпицентр и высоким скандальным голосом завопил:

— А мне вот этот а взвесьте пожалста, нет не этот, а этот и тот еще, отвали, старая, нет другой, отвали, екэлэмэнэ, я смену отпахал, сам дурак, я по лямиту, мне поябать!

— Да ты откельва взялся-то, чудо очкастое, тебя тута отродясь не стояло.

— Стояло меня! Я вон за женщиной занимал с утра. Женщина, скажите, вы все равно не берете.

— Как не беру?!

— Да ты, чучело, вали давай, — напряглась в борцовой стойке старуха в бахромчатом платке, — иж, х-х-хандон, прости Господи, натянул на себя…

— Да я простой рабочий парень, на ЗИЛе работаю. А натянул для обтекаемости. А сама вон в бахроме вся, хиппи поганое, с анаши, вон заторчала, не соображаешь ничего. Только и знаешь, небось, как на пляже с буддистами трахаться. От вас, блин, вся гадость…

— Что-о?

— Весь социализм на гашиш пустили, блин. Мы во Вьетнаме за вас кровь…

— Как ты смеешь, поганец? — попер скрипящей кожаной грудью на живое говно полудед чекистской выправки в андроповских очках. — Ты, сопляк, что врешь? С какого такого ЗИЛа ты взялся?

— А ты кожей-то своей не скрипи, — не сдавался еврейский конькобежец, — хулиган дорожный, рокер проклятый! Только и знаешь, что на мотоциклах по ночам без глушителя гонять. Сколько детей, гад, передавил? Мало? Еще и мяса захотел, убийца?!..

Когда через двадцать минут с помятой грудинкой[18], с раздавленными яйцами[19] я выбрался на вольное пространство неторгового рекреационного зала, автозаводского паренька уже били.

Не было причин больше мучиться, пора было снова на свежий осенний воздух. Выбрался, отдышался. И со вздохом втянул в себя непонятно откуда тихий шепот.

— И вообще, где тебя носит?

Где меня носит, где меня носит — по делу, между прочим, носит. В магазин вот пошел за продуктами для семьи (откуда семья-то?). А потом еще и на работу пойду (на какую?). Я же человек (определенно).

Пока я медленно шел, весь такой, как мухами липучка, отмеченный простыми человеческими заботами, об меня споткнулась такая же тетка. Она была во всем простом галантерейном, от нее пахло алкоголем и гальванопластикой.

— Доктор! — узнала она меня. — Спасибо, спасибо вам большое!

Она кинулась целовать мне руку, державшую авоську, принюхиваясь при этом к приятному содержимому сумки.

— Вы мне, правда, молдавским вермутом прописали полоскать. А я, глупая, не нашла. Так «Сахрой». Ничего. Как рукой сняло. Посмотрите.

Она пригласительным жестом распахнула огромную зловонную пасть. Я опасливо сунул туда научно-исследовательскую голову и ничего неестественного, кроме пары-тройки черных зубов, синего языка и луженого горла не обнаружил.

— Теперь… теперь, — я не мог надышаться воздухом воли, — теперь полоскайте джином «Бифитер». Запомните название — «Бифитер», — повторил я свежесамосочиненное красивое слово.

— Спасибочки, доктор, спасибочки. «Буфстер» в буфете и спрошу.

Не успел я мысленно примерить на себя белый халат и подумать, что, может, я действительно врач, как рядом притормозил козел типа «прорабский уазик», из-за распахнутой двери на меня уничтожающе взглянул крепкий мужик, похожий на несгибаемое и нерасгибаемое среднее звено (цепи):

— Ну что, Христопродавченко, отдохнул, милок?

— Это вы… мне?

— Ерш твою медь, ты еще прикидываться будешь?

— А-а… в-э-э… Да! Обязательно… в-э-э… в поликлинике, да? Буду завтра с утра. Буду принимать больных.

— Христопродавченко, милок, ты мне тут дуру не гони, цирк не устраивай, ерш твою медь. Что у тебя бюллетень из поликлиники липовый, это и на твоей похмельной роже написано. Значит так. Если завтра в восемь ноль-ноль не будешь на стройплощадке — уволен.

Ну вот. Я почувствовал себя сложно. Я понял себя претенциозным красно-синим ян-инем южнокорейского флага. Что-то случилось серьезное шестого октября или просто хороший теплый день рождения? Судя по всему я мог уже себя идентифицировать не только и не просто как человека, но и как его превосходительство падлу коварного доктора Арона Синеокого-Христопродавченко, уже уволенного. Я свернул к ряду шестнадцатиэтажек, за которыми стоял мой дом.

— Самвел Аршакович! — еще издали поклонилась мне симпатичная кругленькая блондинка в розовых очках. — Вы еще сына своего не видели?

— Нет, — мне стало страшно интересно.

— Я ему сегодня пятерку за лабораторную поставила. Быстрее всех сделал и без единой ошибки, молодец.

— Спасибо.

— Вам спасибо за сына.

Я свернул к шестнадцатиэтажке и вдруг из-за угла торопливо вышла симпатичная кругленькая блондинка в розовых очках. Учительница забыла что-то? Но почему она для этого за секунду обежала вокруг башни? Линзы ее очков теперь плавили меня гневом.

— А вы, товарищ Лю-пин, как воспитали дочь, так и расхлебывайте. Она у вас шлюха, шлю-ха! Обесчестила моего мальчика, гадина. Если у вас нагуляла где-то шлюха, то не я вам, а вы мне будете платить алименты.

Я покорно пожал плечами и пошел дальше. Странно, очень странно. Пощупал одной рукой другую, осмотрел ноги, дотронулся пальцем до носа. Все было в наличии, все существовало. Ладно. Разберемся. Вот и мой дом. Вот и мо…

Что это? Я же только что… вот буквально… ну на час максимум отходил в магазин. Здесь стоял мой дом, где я родился и живу. Длинная трехсекционная двенадцатиэтажка на четыреста с лишним квартир. Куда делась? Господи, ну и угодил я со страной. Ничего на час оставить нельзя.

На безжизненной гладко-глянцевой, как спина мертвого фортепьяна, асфальтовой плошали высился гранитный постамент без памятника и без надписи. Вместо памятника на постаменте сидел живой, располагающий к себе моджахед и точил об асфальт нож.

А по столь же гладкому и непонятному небу скользили живые интересные облака[20]. Ну облака, ладно. Им всегда все равно — что солнце загорающему заслонить, что ливень в болото пролить, что самолет на гибель завлечь. А люди шли мимо точно ничего не случилось, дети играли на площади в классовые игры[21] и даже любимые соседи — фингалоносица с размороженным кальмаром спокойно, без паники, прогуливались и говорили, пересыпая легким матерком, о любви.

Со временем ничего поделать было невозможно. При всех моих способностях. И я обладал этим огромным богатством, как и всякий. А вот с местом… местом… и кто теперь мешал мне, легкому, как тополиный листок, свободному от обязательств, взлететь от этой тяжелой медовой капли, места[22], куда прилип знакомый народ.

— Где тебя носит? — совсем уже неслышно сложились молекулы воздуха и унеслись ветерком вместо тополиного листа и, наконец, хоть на этих страницах я стал свободен и полумертв, стал желтой тополиной страницей, странницей. Только грехи и бестолково потраченные деньги не давали улететь и пришлось топать тяжелыми усталыми ногами.

Я проявил последние гениальные способности (больше не буду, ну их) и просто обо всем догадался. Просто понял, что, как всякому порядочному герою своей собственной жизни, мне надо что-то совершить и достичь счастья[23]. Счастье есть любовь[24]. Пора в катабазис. Ответить на настойчивый вопрос, где меня носит той, которой в обезрыбленном ботаническом саду, ну, в общем, что главное на свете? Катабазис[25].

Все знают что такое катавасия. Для остальных напоминаю — это просто ирмосы, которыми покрываются песни канона на утрени. Они поются обоими клиросами среди церкви[26].

Но катабазис это κατά-βασις. Знаю ведь, мерзавец, что нет у меня пишущей машинки с греческим шрифтом и не будет, от руки ведь придется вписывать, знаю ведь, что на самом разъюжнокорейском компьютере это слово не наберешь, известно ведь и старому и малому, что в любимой типографии «Детская книга» эллинского кегля отродясь не бывало. Но нарочно пишу еще раз. Уж больно нравится: κατά-βασις. Можно и слитно. Можно и так — ΚΑΤΑBΑΣIΣ.

Это хуже катастрофы. Это ослепнуть от катаракты, упасть в каталепсии в катафалк и вниз, в катакомбы. Катабасис, но по-русски лучше звучит катабазис — это самая жизнеутверждающая выдумка эллинской философии. Спуск, движение вниз, просто к тому, чем все и должно кончиться. Но кому куда, а мне еще и в глубину, в центр нашей бедной плоской Земли, где эта шипящая, хрипящая, бракованная пластинка вращается, насаженная на штырь своим отверстием, где сидит, облокотившись на равнодушный лак молчаливого фортепьяна, она, кто-то неразгаданная она, которой я должен, черт ее возьми, объяснить, где меня носит. В катабазисе меня носит, потому что тебе нетрудно оказалось меня γαταβααγαινω, а проще говоря — заколдовать.

Покойный поборник знаний Флавий Арреан написал об одном знакомом царе «Анабазис Александра». Восхождение ему, видите ли, кажется достойным восхищения. Завоевание Азии кажется подходящей историей. Ушел Александр в анабазис и тем поставил в неловкое положение тысячи поколений честолюбивых мужиков. Нет[27]. Соглашусь с покойным мистером Джеймсом Монро. Америка — американцам. Азия — азиатам. Европа — европейцам. Африка — африканцам. Эстония — эстонцам. Цыгания — цыганам. Антарктида — пингвинам. А мне — катабазис.

Помню, еще мой отец, великий и мудрый Гансхристианандерсен Самофракийский в пору создания им цикла русских народных сказок «Тысяча и одна мысль» говаривал мне:

— Гоша, если вдруг гормоны в голову ударят и почувствуешь, что пора жениться, то отправляйся в путь-дорогу, взяв с собой добрых спутников. Перед уходом не забудь погасить свет, проверить, не включен ли утюг и принести в жертву хорошим богам дня белую корову, а плохим богам ночи — черную овцу.

Если что-то делать, то сейчас. Я заметил, что от пьедестала под живого восточного разбойника и народного героя по чисто русской родной манере отколот баррикадный кусок гранита, вполне пригодный для жертвоприношения на нем. Будь доброй, жертва добрым дневным богам.

(Кстати, очередное примечание почему-то не в сноске, а в скобках. Знаете, когда боги от людских безумств стали бесплотными и символическими и когда люди, поняв это, перестали уважать их и приносить им кровавые жертвы? Когда все это обратилось в шутку и моя возлюбленная, редактируя какую-то западную фантастическую повесть, обнаружила, что людоедский бог солнца ацтеков Вуцли-Пуцли оказался на самом деле, а точнее стал стараниями переводчика и машинистки одесского происхождения — Хуилипоцли.)

Я торжественно преклонил колени и обратил очи горе.

— Кто ты там? Такой хороший только от того, что иногда снимаешь космической ложкой пену облаков, чтобы показать какое лазоревое небо цвета мира, какое яркое солнце цвета оргазма, какие бриллиантовые звезды цвета красоты. Спасибо тебе[28]. Я не знаю имени обращения. Яхве остраненный и слегка презрительный, подписывающий сомнительные указы? Тор в рогатом шлеме, грохочущий по пространству на небесном «Кавасаки»? Даждьбог в ромашковом венке, косящийся на русоволосых девушек? Медитирующий Будда? Торгующий Мухаммед? Музицирующий Аполлон? Прими мой дар и верни мне удачу.

Я благоговейно вынул из сумки и освободил от обертки уже отошедший от загробного мороза кусок говядины.

— О благородная говядина, — почтительно обратился я к ней, и проходящая мимо толпа подозрительных индусов сделала мне «намасты», — когда у тебя еще вот сюда шла шея и ее венчала голова со знаменитыми глазами, жевательным аппаратом и церосами[29]; и когда вот сюда уседлялась изящная спина, переходящая в хвост; а в эту сторону изгибались крутые вздымающиеся бока; а в эту— щекотное брюхо, откуда в дочернем катабазисе росли вниз ноги; а тут брюхо переходило в питательное вымя (не исключено, правда, что ты была быком); тогда ты была благородной белой коровой, да устелятся тебе сочные луга, да построятся тебя сухие стойла, да будет тебе много телят и долгих лет жизни. Прости меня, корова, что я тебя сейчас во имя чего-то иррационального зарежу. Но это будет второй раз, что тоже иррационально.

Я шлепнул дискретную корову на дискретный алтарь и, как рембрандтовский Авраам, занес правую руку. Но тут же понял, что пустой рукой я смогу только дать корове в отсутствующую морду.

«Щщщика-пум-пум-пуум, щщщика-пум-пум-пуум*, — слышалось где-то рядом, после чего должно было следовать пророческое «come together». Я поднял голову. Бессмысленный басмач-моджахед, о котором я в своих теологических изысках и забыл совсем, все точил и точил свой нож над моей головой.

— Э-э, ака, э-э, кынжал бар? — обратился я к нему на чисто восточном языке.

— Че? — искренне не понял душман.

— Не отдолжите ножичек на минуту?

— Бери, — оскалил страшную улыбку мучителя и убийцы басмач, и я вдруг увидел, что улыбка нестрашная, а убийца добрый и не обидит даже, даже, ну-у, скажем, женщины.

Зарезав белую корову, я попросил добрых богов послать мне доброго спутника. А пока стал разводить костерок на гладком асфальте[30] и раскладывать снедь для прощального пиршества.

— Спасибо за нож. Присаживайтесь.

— Конечно! — кивнул моджахед и спустился со своей горы. — Алиммуалим, — рукопожаловал он меня, — что, говорят, значит «учитель», если не врут.

— Элия Казан, — почему-то так назвался я. — Алим, хочешь принять участие в интересном катабазисе?

— В чем, в чем? Конечно хочу.

Алим-муалим, ах счастливый Алим-муалим, живущий от случая к случаю. Он как-то рассказывал — идет он рано утром по улице родного Душанбе в вечернюю школу рабочей молодежи сдавать экзамен по, кажется, химии. Сигареты есть, а спичек нет. Смотрит, мужик у сберкассы стоит, курит. Алим подошел к нему подсмолить, а тот спрашивает:

— Парень, хочешь принять участие в интересном ограблении Сбербанка?

Алим пожал плечами и говорит:

— Конечно, хочу.

Так он получил первый срок. Так мы с ним и сидели у прощального с родиной костерка. Ели жертвенную говядину, сладострастно обсасывая ребрышки, пили битые яйца, курили травку, в изобилии росшую вокруг. Вечерело. Но не холодало, потому что водка[31] согревала молодые, готовые и не к таким перегрузкам тела.

— … ну не нравится ей там, — продолжал я мужскую байку о приключении, не могшим быть у меня, новорожденного. — Надо девушке угождать. «Давай, — говорю ей, — переползем подальше в кусты». Она соглашается, глубже прижимается, крепче обхватывает меня руками и ногами. Я приподнимаюсь на четыре кости и с трудом двигаюсь через кусты напролом, а она висит подо мной, как хитроумный Одиссей под самым большим бараном Полифема. И вдруг мы попадаем на какую-то полянку, а там мужики распивают. Они как увидели в сумерках и спьяну тяжелосопящее двухголовое чудовище, ползущее на них, так испугались и деру. Я опускаюсь на девушку, смотрю — полный стакан предо мною.

— И-и[32], хорошо. Давай будем кентами. А со мной вот тоже было весело. Я работал в археологической экспедиции на раскопках городища, условно называемого Бешик-Таш VII, представляющего из себя пограничную крепость селевкидского периода, датируемого приблизительно концом IV в. до н. э. и поэтому (!) в первую же ночь залез в палатку к Юленьке Сергеевне, жене начальника. А начальник в это время спирт где-то пил. И-и, говорить она со мной разговаривает, а потом фонарь гасит — «Иди, Алим, спать пора.» Я так понял, что к ней иди. Снимаю штаны, кидаю их в угол палатки. И на нее, как юный красивый жеребец. А она как кобыла начинает брыкаться, не разбирается, что ли, а может путает. А тут слышу — муж возвращается и поет, что он Як-истребитель, а в нем еще один истребитель, который сейчас меня истребит. Я — прыг из палатки и чувствую, что я выше пояса одет, а ниже — голый. Смотрю — ведро пустое стоит. И-и, сел я в него и сижу, как Дон Жуан. Начальник подходит: «Алим, ты зачем в ведре сидишь?» — «Да я и сам не знаю… а, нет, у меня живот болит.» — «Мой фрукты перед едой и… почему здесь? Другого места не нашел? Иди отсюда.» А я застрял.

Сами понимаете — мы с Алимом стали неразлучными друзьями.

— Алим, а что ты в этом городе делаешь?

— И-и, а я знаю?

— А как там у вас в Душанбе?

— Хорошо. Как обычно. Из рук в руки переходит. Тут недавно советская власть пришла. Сам Фрунзе-бахадур на белом коне въехал по главной улице Ленина. Ему плов поднесли лучшие девушки. Аксакалы песни слагали. Меня в армию призвали. Манда на башка одель, да. Швабра в руки даль, да. Велель полы мить. А потом на политзанятий стали герб изучать. Я рюски не знай, у соседа Иван спрасиль: зачем на гербе мусульмански полумесяц? А он мне: у начальник-раис узнай. Я к капитану, рюски не знай, да, почему, говорю, на гербе мусульмански полумесяц в Ливия начинается, через Душанбе проходит, да, а в Северный полюс упирается? Начальник-раис не понимай сначала, да. А потом говорит: «Да это же серп, чудила. Выгнать чурку из Кызыл-орда»[33]. Ну потом моджахеды Душанбе заняли. Меня в армию призвали. Швабру дали. Велели полы мыть. Я спрашиваю у соседа: «Как думаешь — у кого борода длиннее? У Раббани или Хекматияра?» — «А ты возьми линейку вон ту топографическую, подойди и измерь.» — «А как я подойду? Неудобно.» — «А ты скажи «як таш — мизонам, ду таш — мему ри[34]», что значит «извините, уважаемый начальник-раис, можно вашу бороду измерить?» Ну я таджикский не знаю. Подхожу… И вот я здесь.

— Погоди, Алим, ты что — ни русского, ни таджикского не знаешь?

— Не знаю.

— А какой же ты язык знаешь?

— И-и, брат, никакого не знаю.

Потом, как водится, добавили и запели. «Степь да степь круго-о-ом. Путь далек ли жид?»[35] Алим вынул из-за спины один палка два струна и слабал:

— В Краснокаменском саду музыка играица

Первосортни барышень туда-сюда шляица

Белый шапка меховой на бок одеваица

И цепочка золотой на шея болтаица

Пять штук, пять штук, мамин попугай

Пять штук, пять штук, один раз давай

Вот такие бессмысленные песенки у нас в Душанбе сочиняют.

«Пять штук, пять штук, мамин попугай»… Прощай родина. Мы пошли, пьяно обнявшись. Алим-муалим учил меня бессмысленной душанбинской песенке. «Пять штук, пять штук, один раз давай». Прощай, школа, магазин, школа-магазин, почта, детский сад, исчезнувший дом, точно и не бывший никогда. «Пять штук, пять штук, мамин попугай». Прощайте, кости жертвы вечерней. Прощай изогнутая серозная пуповина холодной реки. Я обрезаю тебя. «Пять штук, пять штук, один раз давай».

Солнце тогда, по законам святонебесной механики, открытым св. Ньютоном, с привычной страшной скоростью удалялось от Земли. В октябре темнело рано. Скользкий ветерок подгонял нас в спины.

Скоро показались городские заставы. Стражи-недреманы помахали нам палками и вот мы уже мерили беспокойными ногами пыльное шоссе. Когда совсем уже наступила ночь, я огляделся дурной головой — куда нас привели ноги.

Оказалось, что на перекресток. Поперек директрисы избранного маршрута[36] ехал трактор с кузовом, полным пьяных барышень. Но еще пьянее их и даже нас с Алимом был тракторист в щегольском шоферском кепи с васильком, сизоглазенький такой, вислоухий и конопатый, — сразу видно, что на танцы, в олимпийском свитере, повязанном белым галстуком, который при ближайшем рассмотрении оказался бюстгальтером. Что было ниже руля не скажу, не видел, да и Бог с ним, в конце концов, неважно, тем более, что этого тракториста ни я, ни вы больше не встретите. Важно было то, что воскликнула одна из сударынь, прежде, чем скрыться в тарахтящей темноте.

— Битска сила, девки — на перекрестке ночью всяка нечисть собирается. Надо эта… эта… как его…

— Точно, подруга, — поддакнула ей другая, — чурек с чучмеком ночью на перекрестке, точно, надо эта…

И я вспомнил, что говорил мне малознакомый отец. Надо принести в жертву ночным богам черную овцу.

— Алим!!! — закричал я в отчаянии спутнику себя, отшагнувшему на опасное расстояние. Равновесие грозило рухнуть. Алим и рухнул немедленно, защищая уши рукавами, точно я был атомным взрывом, а он — просто беззащитным человеком. Этот зов стоил мне вывихнутой челюсти и пока я вставлял ее обратно, чтобы продолжить вопрос (я же, собственно, хотел задать один вопрос), Алим поднялся на четвереньки, поискал одной ногой стремя, не нашел и выпрямился, наконец, как человек прямоходящий, к которому он и относился.

— Алим, где взять черного барана?

— Зачем?

— Зарезать, чтобы ублажить ночных богов. Ты, кстати, веришь в ночных богов? В невидимую хладноперстую Гекату, в коварного Морфея, в бледноликую Селену, в гномов и гоблинов, следящих из пещер, в вервольфов, скалящих зубы, и в самого лукавого царя мрака?

— Да, — печально кивнул посерьезневший учитель Алим. — Однажды в Душанбе на улице Ахмада Дониша, знаменитого ученого, жившего в девятнадцатом веке и кончившего тем, что, в общем, однажды я так там обкурился, что заснул. А утром просыпаюсь — ни часов, ни денег, ни ботинок. Как тут не поверишь?

— Ах, Алим, брат, где взять черного барана?

Сколько хватало окрест — ничего не было видно и слышно. Только полыхали на западе зарницы форпоста Смоленска, только слышалось, как в ближайшей деревне мужик заводил мотоцикл с матерью, да в хлеву жалобно блевал ягненок. Но его было очень жалко.

Алим побледнел, насколько это было возможно в темноте, достал свой острый нож и, протягивая его мне рукояткой, рухнул на колени.

— И-и, режь меня, брат. Режь. Никакого от меня толку. Десять классов не закончил, поэму писал про Вахшский гидроузел — не дописал, сказал отцу, что в Мекку пошел — не дошел. Режь меня, брат.

— Ну что ты, Алим, ты же мне брат…

— Тогда режь баранья шапка!

Он хлопнул свою шапку оземь совершенно волшебным жестом, словно бы поле тотчас же проросло душманским войском или конь-батыр вдруг бы в мгновение бы ока, ну фиг с ним.

— О черный баран, — обратился я к шапке, милосердно склонив нож, — жил ты честно и справедливо, кудряво озирал краеугольные горы основы мира и полной грудью вдыхал аромат арийской цивилизации. О черный баран, каждая волосинка твоей шерсти — это каждая ночь отдыха Земли от беспокойной жизни и да благоволят нам темные страшные боги спать, когда захочется, и нс бояться, когда придется.

— И-и, какие слова! Таких бессмысленных песенок я даже в Душанбе не слышал, — похвалил меня Алим-муалим.

Мы с ним весело в клочья изрезали всю шапку и остались весьма довольны собой.

— Ну что, спать будем? — вежливо спросил мой сателлит.

— Ты что?! Такая ночь счастливая. Пойдем в Смоленске переспим. Город чистый, образованный, герой…

— И-и, ладно. Сейчас отолью только…

По нелепому мужскому инстинкту Алим отошел к придорожному камню, исписанному всеми перехожими витязями, направил струю куда-то за…

— А-а! Ты что, сука, делаешь!

Из-под струи выскочил кто-то блестящий, как пришелец из космоса. В абсолютной новолунной темноте[37] я без труда узнал давешнего конькобежца-сиониста с автозавода, который любит, но не ест мяса, потому что не достается. Его правый карман, тот, что full of good был выразительно пуст. Его левый карман, тот, что full of evil, был набит кукишами.

— Прости, незнакомый друг. Ты так тихо скрывался. Я подумал, что это камень. Ты — хороший разведчик, — всхлипнул Алим-муалим.

Заводчанин, если можно так выразиться, протер очки, натянул на голову капюшон, раскрыл пасть и, наконец, дыхнув гнилыми зубами, разразился потоком таких ругательств[38], которые даже в этом тексте употребить невозможно, не только по причине их непечатности, но и даже некоторой неизвестности. Правда, нельзя не отметить определенной и весьма значительной образности прозвучавших выражений, их вычурности и даже содержания доли сюжетности. Так, например, после описания довольно мифического, включающего отголоски древнего тотемизма, нашего с Алимом происхождения (в предках были перечислены многие дикие и домашние животные, как описанные наукой, так и нет — «…ый пащенок…ой…проушины» (?)). Далее шло в духе овидиевых «Метаморфоз» страстное объяснение нашего морального и физического облика в свете сложных сексуально-криминальных отношений нас между собой и предметами, как материального, так и нематериального мира[39].

Интересно, что думали темные боги ночных сил, слушая это соло на дороге? А, может, оно входило в ритуал жертвоприношения?

Произнеся последнее слово, оратор чуть отдышался и вполне добродушно добавил.

— Агасфер.

— И-и! А вот за это ты ответишь, — Алим вдруг взвел руку и ткнул заводскому в челюсть.

— Это же мое имя! — совсем обиделся теперь незнакомец.

— Ах! — мы оба кинулись поднимать Агасфера, отряхивать его костюм, предлагать закурить, говорить, что еще хорошо, что он на таких приличных ребят нарвался, другие вообще убили бы. Кстати и представились.

— Алим-муалим, — сказал Алим-муалим.

— Руби Кон-Перейден, — сказал я.

— А ты же мне говорил чего-то другое, — удивился Алим.

— Не настало еще время назвать мое настоящее имя.

Поэтому меня сразу же выбрали старшим по катабазису.

— Катабазис? — переспросил энциклопедический Агасфер. — Это в преисподнюю?

— Не совсем. В глубину.

— А меня с собой возьмете?

Все говорило за то, что Агасфер и был тем самым посланцем темных сил, молодым плохим неприятелем.

— Нет, — решительно ответил я.

— Ну хоть до границы. У меня четыре визы на руках, — он принялся доставать откуда-то из тела мятые бумажки со штампами, — в Штаты, в Израиль, в Бирму и в Атлантиду. Но у меня и шестнадцать судебных разбирательств только здесь и еще не помню сколько там. Восемь исполнительных листов. Меня прокуроры и пограничники боятся. Возьмите меня с собой.

Делать нечего[40] — пошли они втроем.

Долго ли, коротко ли[41], а дошли мы до польской границы в белорусском городке Фиделькастрычниковичи.

ГЛАВА I

(Места, где случатся нижеследующие события, весьма условны. Страны, города, политические реалии и действующие лица вымышлены. Единственное, что реально — катабазис).

Древний литовский, то есть белорусский город Фиделькастрычниковичи на самой границе с Литвой, то есть с Польшей, издавна притягивал к себе взоры и стопы россиян, потому что в Литве (что это Литва привязалась, никак не пойму?), то есть за западными рубежами всегда считалось лучше. Кто только не пересекал здесь границу в поисках хорошей жизни. Андрей Курбский, Иван Федоров, Григорий Отрепьев, Алексей Романов, Наполеон Бонопарт, Кузьма Забашкин… Я тоже — в спонтанном поиске какого-то малопонятного счастья.

А впереди заманчиво маячила проблесками полицейского маячка Польша — родина колеса, жевательной резинки и компьютера. Польша — серый сермяжный журавлик, вертящий орлиным клювом в опасные и привлекательные стороны: Берлин, Рим, Москва.

Я поймал себя на том, что стою на ратушной площади белорусского местечка и, как бы в забытьи, читаю наизусть удивленным мещанам стихотворение А.С.Пушкина «Будрыс и его сыновья». Вскоре в зарослях колючей проволоки в окрестностях послышалась подозрительная активность местных парней и даже женатых мужчин.

Агасфер дернул меня за рукав.

— Пока вы там гудите, сэр, нашими персонами уже заинтересовался городовой, а у меня из удостоверений личности один фальшивый паспорт и тот на имя Ребекки Марковны Брофман с вклеенной фотографией пуделя-самца.

Немного посовещавшись, мы решили пересекать границу легально, а поскольку при всех несомненных моих и сомнительных Агасфера достоинствах, ни он, ни я польского языка не знали, то на переговоры с рыжеусыми пограничниками отправился Алим, который даже родного языка не знал.

Пока Алим договаривался, мы с Агасфером уселись в тени под мелким теплым золотым дождичком 6 октября на обочине дороги. Агасфер вытащил из кармана, полного зла, складные шахматишки. Он расставил фишки и тут же предложил мне продать ему ферзя за сто двадцать тысяч рублей. Я согласился. Потом он немного подумал и выставил на продажу коня и пешку за сорок пять семьсот. Я прикинул свои спортивные возможности и согласился.

Пока мы так лениво поигрывали, надолго задумываясь, Агасфер поведал мне печальную историю своей жизни. Родился он очень болезненным ребенком и чем дольше жил, тем больше накапливал хворей. Причем не было ни одного места в организме куда бы его когда-нибудь и за что-нибудь не били. В 419 г. в Константинополе по ногам за эксгибиционистские пляски, в 625 г. в Медине по голове за умничанье, в 933 г. в Неаполе по животу за мошенничество, в 1209 г. в Хорезме по губам за промонгольскую пропаганду, в 1331 г. в Буде по рукам за воровство, в 1618 г. в Вене по заднице за неприличные звуки, в 1830 г. в Мадриде по ребрам за открытие Америки. Я с такой печальной задумчивостью слушал агасферово вранье, что даже не заметил, как он спер у меня короля.

Вернулся под стать погоде и настроению Алим.

— И-и, плохи наши дела, братцы. В Польше теперь не республика, а ржечь посполита[42]. То есть они избирают кораля, он после себя оставляет династию, потому что они женятся по десять раз, потому что полячки хороши, но династия не правит, потому что избирают потом нового короля. Таким образом в Польше сейчас одни принцы и принцессы и никто работать не хочет. Режим ужасный, полицейский. На некатоликов и диссидентов гонения. За малейшие пустяки — расстрел. И-и, у нас в Таджикистане такого не было даже при Игоре Пичикяне[43].

— А что же делать? — огорчился я.

— Пошли.

— Куда? — удивился Агасфер.

— В Польшу, да, — полувопросительно ответил Алим.

Мы робко подошли к поднятому шлагбауму. Пограничники в зеленой форме и с зелеными лицами, как замаскированные ловцы человеков, смотрели на нас со всех сторон выпученными глазами.

— Э-э дзень добры, панове, — я судорожно изображал привет. — Э-э, нех же Польска… пше… Алим, а чего они молчат?

— А я их научил правильно нос-вой[44] закидывать. Мы теперь кенты. Да, ладно, пошли.

Долго ли, коротко ли, а добрались мы с шуточками до мяста, скажем, ну. допустим. Торунь.

Дорога уперлась в замшелую городскую стену. Ворот не было. Вместо них из грибков и лишайников прорастала столетняя, не меньше, бронзовая мемориальная доска, так густо покрытая окислом, что, пожалуй, скорее это была склерозная доска. Делать нечего[45] — пошли в обход искать вход. В пути мы имели туристическое счастье полюбоваться памятниками национальной полемики. В одном месте на стене было намалевано: «Да здравствует пан Коперник!», далее «Долой Коперника! Земля в центре вселенной. Землю — крестьянам!», «Дело Коперника живет и побеждает», «Коперник и прочие жиды — вон из Польши!» и, наконец, «Язов — палач».

У с трудом найденных ворот, через которые без всякого контроля проезжали туда-сюда повозки, автомобили, трамваи, в бурой от времени и углекислоты кирасе сидел на низенькой скамеечке страж. Из вооружения у него имелась только большая оловянная кружка со злотыми медяками.

— Подайте, добрые панове, налог.

— На что налог-то, милый? — поинтересовался я, бросая монетку в кружку.

— На памятник Николаю Копернику, создателю гелиоцентрической системы.

— Помилуй, Боже, — заметил ничего не кинувший в кружку Агасфер. — Гелиоцентрической. Хоть бы получше придумал. Я всю жизнь хожу по одной и той же Земле. Если б не она была в центре всего и не притягивала, так я бы тут и остался.

Мощеная скользкая улица круто, с учащенным сердцебиением поднималась вверх, к костелу святого, как мы порешили между собой, Яна. За положенное до собора расстояние к себе привлек запах. Налево из стены торчала железная немецкая рука кронштейн и на нем угрожающе раскачивалась пивная бочка. У двери красовалась памятная доска: «В этой таверне в 1493 году великий Николай Коперник выпил свою первую пинту пива».

Я на правах руководителя дернул ручку двери. Она была неприступна и замкнута, как добродетельная вдова. В темном витринном окне светилась лунной лысиной круглая голова мелкобуржуазного хозяина.

— Эй! — я постучал в окно. — Пиво есть?

— Есть.

— Есть? — мы так и обалдели. — А чего закрыто?

— Невозможно открыть, господа, священный национальный праздник.

— Какой? Рождество Христово? Коперниково?

— Нет. Забастовка.

Мы плюнули, растерли и пошли дальше. Редкое октябрьское солнце игриво множилось на отполированных булыжниках мостовой и безусловно катилось слева направо в насмешку над гелиоцентрической системой. Ветерок гонял по малолюдной улице обрывки газет и оберток. Никем не срезанные астры астрономически светились на газонах. Садовники бастовали.

— Эти цветочки, эти ветерочки… — ворчал Агасфер. — А что эти ветерочки даже ни одной юбки задрать не могут? Или польские бабы тоже бастуют? — ворчал циничный Агасфер.

У бастовавшего собора прогуливался под ручку с какой-то крокодилицей досужий полицейский. Согнутая старуха не то обнюхивала дверь, не то искала дорогу. Больше, собственно, никого и не было.

У собора тоже имелось традиционное украшение: «В этом храме в 1473 году принял св. крещение великий ученый Николай Коперник, создатель гелиоцентрической системы». На этой мемориалке помешался его гравированный хрестоматийный портрет — бритая католическая физиономия, стриженные под горшок волосы, звездный взгляд кокаиниста. Слева от головы Коперника была изображена группа взаиморасположенных шариков — как бы Солнечная система.

Совсем освоившись за границей, мы втроем уже могли позволить себе подтрунить над заблуждениями туземцев.

— Ой, ну мне эти поляки. Может они думают, что Земля круглая? Я просто не мог удержаться от хохота.

— Санкта симплицитас, — давась смехом, произнес Алим.

— Алим, а это откуда?

— Не знаю, — стал оправдываться тот, — один мент в душанбинском вытрезвителе говорил…

— Послушайте, друзья, а вон дети идут, святые и простые. Давайте спросим у них, что они думают.

Дети были к тому же и счастливые. Очевидно учителя тоже бастовали. Два вихрастых мальчишки, толкаясь и вопя, гнали по тротуару консервную банку. Догнав до мемориалки, они заметили интуристов и, решив видимо нас развлечь, вынули изо рта по шарику жвачки и прилепили на доску в виде дополнительных планет, внеся сумбур в мироздание.

Алим остановил мальчишек магическим учительским жестом.

— О благородный школьник, как твое имя?

— Кшись. Кшиштоф Циолек, пан учитель.

— Скажи мне, друг мой, на чем покоится наша планета?

— У вас… у вас же забастовка, — мальчишка в ужасе перед непонятной жизнью округлил глаза, как маленькие планетки.

— Ну просто по-человечески, Кшись, можешь ответить?

— Земля, пан учитель, покоится на нескольких слонах, которых зовут Валенса, Ярузельский, Каня, Терек, Гомулка и так далее, а под ними…

— Саксофон, — громко прошептал второй ученик.

— Да нет же, этот…

— «Ямаха».

— Точно. А под ними «Ямаха».

— Ты не прав, санкта симплицитас, — влез уже я в педагогику. — А под ними молчаливый фортепьян.

— Ну вот, знают же дети. Таки я в натуре не понимаю, какого черта здесь всюду тычат этим еретиком? — удивился Агасфер. Наверное у него была юная душа христопродавца, раз он еще сохранил способность удивляться.

— Да это ж все из Варшавы установки приходят, — засмеялись мальчишки и кинулись бежать, как от греха.

От мрачных дум и праздной тишины отвлек (наконец-то) легкий зовущий цокот каблучков. Мы трое оглянулись в переулочек. Туда удалялась стройная фигурка в черной (элегантной!) шляпке, в таком — сверху широко, потом все уже, уже, уже, а потом (о радость) снова широко — плащике светлом, а потом (о, слюна мешает) такие два в капрон затянутые чуда природы и орган звука — каблучки «цок-цок-цок». Полячка оглянулась. Она была красива[46], как плавный изгиб младой свежеструйной Вислы у Кракова. Она была мила, как дико доверчивая серна из туманного мохового Мазовше, тянущаяся теплыми черными губами к обалдевшему с осечным ружьем охотнику. Она была сексуальна, как две светлые дороги у монастыря св. Марии Магдалины в зыбкую июньскую лунность.

— Ну наконец-то, — бодро произнес Агасфер.

— Вах, какой женщина, — только и смог сказать Алим.

— «Ребята, — сказал я, а точнее подумал, — красивее ее только моя любимая. А, может, это она и есть?»

Мы не заметили даже, что уже шли за ней. Прекрасная полячка умопомрачительным движением головы и плеча еще раз обернулась и улыбнулась, сверкнув жемчугами[47] зубов. Мы прибавили шагу.

Когда торуньцам пришло в голову избавиться от крыс, они прибегли к помощи юноши с дудочкой. Когда им взбредет избавиться от мужиков, о, я знаю, к кому они прибегнут.

— «Но нас же трое», — выразительно показал я ей пальцами.

— «Какая ерунда, панове», — выразительно ответила она ресницами.

Красавица остановилась у витого-резного крылечка открыточного особняка, взялась за кольцо, держащееся в морде мордастого держателя, и сделала приглашающий жест.

— Это, храбрые панове, а вдруг там четыре молодца с кастетами-пистолетами? — попытался все испортить Агасфер.

Токующий Алим только шумно сглотнул.

— Агик, — я впервые так назвал нестареющего автозаводца, — ты же вечный. Чего же тебе бояться?

И мы нырнули в подъезд за таинственной незнакомкой. Ни молодцов с пистолями, ни даже ифритов с ятаганами в матовом свете трехголовых бра по бежевым крашеным стенам. Приглушенные ковровой дорожкой каблучки звали на второй этаж. Неожиданно нашу все поднимающуюся в тонусе романтику задержали голоса.

— А я говорю, что да! Что мне полагается по праву!

— А я вам, пани, уже в сотый раз объясняю, что если Польша и сумашедший дом, то психиатрия не моя специальность.

Ответила явно наша прекрасная. Мы вежливо протопали на второй этаж. Сногсшибательная незнакомица стояла в дверях и все с той же обворожительной улыбкой кивала нам внутрь квартиры, где уже виднелась развратно-красная плюшевая портьера. Явно теснимая и нежелательная хозяйке (?) (заведения?) (да, конечно, твоя специальность не психиатрия, ты — по соматической части); другая, гораздо менее прекрасная полячка равнодушно кинула на нас гневливый взгляд.

— Проходите, господа, садитесь, — кивнула нам пригласившая, заперев дверь и указав на роскошные мягкие кресла. — Я сейчас.

Она исчезла в соседней комнате. Приготовившись ждать не менее получаса, пока радушная облачится, небось, в самораздеваюшийся полупрозрачный пеньюар или, может быть, разбудит и возбудит для любви еще двух красавиц, я уселся, подмигнул друзьям и принялся разглядывать большую, оформленную с претензией, если не на роскошь, то на уют, гостиную. Вот часы, старинные, с боем, фортепьян…

Однако и минуты не прошло, вернулась хозяйка не в пеньюаре, а таком, деловом, в меру черном шерстяном платье с толстой книгой в руках.

— Ох, панове, большой город — большие проблемы, маленький город — тоже большие проблемы. Почему так? — она вздохнула. — Зарегистрируемся?

— А… зачем? — несколько удивился я такому формализму.

Она уже открыла на нескромно обнаженных и скромно сдвинутых коленях толстую книгу в кожаном переплете и приготовила ручку.

— А что, у вас разве не регистрируются?

— Ну, не то, чтобы… Хотя бы просто знакомятся.

— О, простите. Ядвига Шимановская — мэр Торуни.

Алим опять сглотнул слюну, поперхнулся и закашлялся. Агасфер принялся яростно протирать очки портьерой. Я встал навытяжку.

— Понимаете, — виновато улыбнулась Ядвига, — опять везде забастовка, а работать надо. Вот приходится иностранцев на дому регистрировать. Так как вас зовут, господа?

— Алим Купцевич, учитель из Вроцлава.

— Агасфер Ялоха, ломжинский кантор[48].

— Александр Сергеевич Пушкин, литератор из Варшавы.

— Очень приятно, господа иностранцы. Надеюсь ваше пребывание в славном городе Торунь оставит приятные впечатления на всех. Надолго к нам, господа?

Понятие о времени мы, все трое, имели неопределенное. Точнее, все три лирических героя, а может и не лирических, а драматических, сатирических или каких-нибудь демократических героя моей повести типа роман под названием «Катабазис». Значит катабазисных героя.

А сам-то я, автор, о времени имею еще какое понятие, еще ого-го какое понятие. Вот, например, спроси меня любой: «Сколько сейчас времени?» и я моментально отвечу: «Нисколько». Кстати, когда я учился в школе, один мой одноклассник чуть ли не каждый день приходил в новых часах, но не потому, что его папа был такой богатый, а потому что его папа был часовой мастер, а рука сына — испытательный полигон для каждого отремонтированного механизма. А когда я попал к нему домой, то обалдел — часов в доме (кстати, это было в те времена, когда электронные часы почитались за редкость) тыща и еще немного и все тикают, как тараканы. И на всех — разное время. Кстати, этот папа-мастер Илья Самуилович жив до сих пор. Умереть ему просто невозможно. Смертный час неопределим. Да, так вот и я о времени никакого понятия не имею. И о пространстве тоже.

И поэтому я[49] несколько невнятно ответил пани мэру:

— Видите ли, пани мэр, добрая пани Ядвига, Яська, ты знаешь, — при этом я, сам не знаю почему (она тоже не знала), коснулся рукой ее регистр-буха, потом мои пальцы доверительно вступили в мгновенный электрический контакт с ее холодными (и какими же нежными!) ручками. Она сигнализировала мне огромными серо-зелеными очами в блеснувших очках. Зачем она это сделала? — Яська… голос свыше… мне надо найти какой-то смысл… прибиться к какому-то берегу… где сад… ботанический сад…

— Ты мне снился, — прошептала пани мэр, — еще когда я была совсем девчонкой… Я мечтала о таком… Ты пришел… вы пришли, пан Александр Сергеевич, мы очень тронуты. Вся Торунь тронута — еще бы, такое известное лицо. Еще девчонкой, я помню, в начальной школе мы зачитывались: «Румяной зарею покрылся восток, в саду за рекою…» А в монастырском пансионе мы даже инсценировали это ваше чудесное — «Царь Никита жил когда-то…» Да, господа, добро пожаловать. Пан Алим, как раз нашей гимназии требуется учитель польского языка и литературы. Я надеюсь на вас. Пан Агасфер, как раз у нас шесть евреев давно ищут седьмого, чтобы семисвечник зажечь. А вы, пан Александр, у нас как раз после Коперника ну никого, никого, чтобы…

Тут — бах! И погас свет. Дело в том, что пока мы болтали, стемнело, а осенью темнеет рано, хоть на Западе и позже, чем в России, но в готической старине пораньше.

— Бляха муха[50]! — горестно воздев невидимые во тьме торуньской руки и при этом сбив очки с носа Агасфера, воскликнула Ядвига. — То ж, панове, наверное, на городской электроподстанции забастовка началась!

— Нет, это пробки, — решил Алим. — Я электриком работал. Сейчас все починю.

И здесь, споткнувшись обо что-то, голос Алима с грохотом рухнул вниз.

— Где мои очки? — закричал Агасфер. — Я без них дважды слепой.

Черт бы побрал эти развратные портьеры-шторы-гобелены. Даже звезды не пробивались в этой душной черноте. Я попытался сориентироваться руками и нащупать стены, а потом дверь. Но в любую сторону нащупывался только сальный нос Агасфера.

— Ах! Ах! — кричалось нам на четыре голоса.

— Ах! Ах! — вступил пятый, приятно-скандальное контральто. — А я говорю, что мне положено по праву.

— Ай! Что-то хрустнуло. Это очки! — взвизгнул Агасфер.

Еще что-то хрустнуло, крикнуло, взорвалось и даже хлынуло.

— Это пираньи! Они кусаются! — ужаснулся Агасфер, опрокинувший на себя аквариум.

— Помилуйте, пан Ялоха, там были только гуппи, — охладил его голос Ядвиги.

— Не лапайте меня, пан! — откуда-то сбоку выдыхалось с придыханием контральто. — Лучше скажите, как доползти да пани мэр. Я ей глаза повыцарапаю, если не даст мне бумагу, что я принцесса Ярузельская, выпускница Кембриджа… Вытащите немедленно, пан. Что это за штучки? Выпускница Кембриджа, вдова Фредди Меркюри, наследница Сигизмунда по прямой… Как вы неаккуратны, пан, ей Богу… имею право на Вавельский замок в Кракове. Ну хотя бы на залы номер девятнадцать, двадцать и двадцать один?

— Ай, черт! — опять что-то обрушил на себя со звоном Агасфер и я подумал: «Что-то Алим помалкивает». А потом догадался — ведь и меня не слышно. Точнее слышно, но только той, кто рядом, кто лежит, уютно укутанная в теплую темноту рядом и дышит мне в ухо с легким польским акцентом.

— Где тебя носит?

— Я здесь, Ядвига. Ты чувствуешь меня? Я нашел тебя, наконец

Не знал, да и теперь не знаю — вопрос ли поставить в конце предыдущего предложения, точку ли, отточие…

Где-то месяц спустя все было решено и свадьба стала неотвратима, как восстановление польской государственности в 1918 году. В приятном, нет, тревожном, нет, волнующем, ну пес его знает каком свете предстоящих событий, мы с Агасфером провожали Алима на Торуньском железнодорожном вокзале в Гданьск.

Дело в том, что Алим-муалим был со скандалом изгнан с должности учителя польского языка и литературы четвертой торуньской гимназии за незнание ни польского языка, ни литературы. Единственное, чему он успел обучить детей, это, разумеется, нескольким бессмысленным душанбинским песенкам и правильному закидыванию нос-воя. И эти индивидуальные занятия с девочками после уроков… Только участие моей Яськи, то есть мэра города пани Шимановской помогло избежать суда. Стоит ли говорить, что на место Алима муалимом был назначен я.

Зеленый, как шартрез, варшавский экспресс на Гданьск уже час покачивался у торуньского перрона. До окончания забастовки железнодорожников и отправления оставались считанные минуты. А может и меньше. Алим ехал в Гданьск устраиваться электриком на Гданьскую судоверфь имени Ленина[51], потому что не мог поступить иначе. Провожали мы Алима уже несчитанные часы, поэтому стоит ли сомневаться, что мы все, как провожающие, так и отъезжающий были в ломатень.

Алим в добротном сером английском костюме финского производства, очень приличном, лишь слегка залитом и заблеванном, стоял у дверей вагона и, тщетно посрамляя[52] разные коперниковские и галилеевские заблуждения, боролся с вращением Земли. Алим стал совсем европейцем и ехал в приличный европейский город устраиваться на должность электрика, что говорило о многом. Из азиатских привычек при Алиме остался только совершенно нелепый пестрый румод, перепоясывающий пиджак, да надежный нож, мило торчащий за тем румодом.

— Друзья… братья… — дальше Алима душили рыдания.

— Алим, — я уверенно вытащил из огромного, полного зла кармана Агасфера очередную в этот день бутылку «Белой лошади» местного производства, — постарайся помнить, что уже двести двадцать вольт способны убить лошадь любой масти и не хватайся за оголенные концы без резины.

— К борьбе за дело рабочего класса, — сомнамбулически бормотал Агасфер, висевший, как вещий маятник у меня на плече.

— Господа, — перебил нас вежливый и профессионально трезвый проводник, — поезд отправляется.

— Ну!

Я свинтил пробку. Алим тщетно старался придать стакану в правой руке правильное относительно Земли положение, Агасфер бормотал какую-то околесицу, вроде «мене, текел, фарес». «Белая лошадь» забулькала в стакан Алима, в мой стакан и еще в стакан какого-то неизвестного старикашки, оказавшегося в нужное время в нужном месте.

— Ну! — продолжил я свой красноречивый тост. — Дорогой Алим, побольше внимания даже самым смешным нуждам простого трудового человека, за солидарность всех любителей доброй вали и демократию, за подъем польского профсоюзного движения!

Алим сделал шаг назад, чтобы набрать разгон для удалого достойного сдвига стаканов и… исчез. Я чокнулся с зеленой и железной стенкой вагона и все-таки выпил. Неизвестный старикашка тоже выпил. Агасфер только занюхал вокзальным воздухом. Я немножечко и ласково пощупал пространство и снова наткнулся на стоящий вагон.

— Агик, вот ты давно живешь, столько всего повидал… А куда Алим делся?

— Вот гад. Даже не попрощался.

Поезд подождал еще примерно полстакана, потом трансляция прохрипела несколько невнятных шипящих полонизмов и грянула марш Пилсудского из оперы Мазепы «Подолянка». Экспресс Варшава-Гданьск поехал в куда-то в сторону славного приморского Гданьска.

Вот пишу я сейчас эти строки, вот улетучилась, как дурной сон, дурная пьянка, вот промелькнуло, как тяжелый танк в хронике ти ви, похмелье и ее шелковые, нет шелковые и чуть-чуть с лавсаном[53], такие, да, волосы разбегаются, лучатся по белой подушке, оживают в солнечной улыбке губы, показывая, дразня жемчугом в раковинке, вспыхивают солнечные глаза — утро наступило. Яська дышит свежестью, как «Ригли сперминт»[54].

— Вчера от мамы письмо получила из нашей деревни, из Романовки.

— Ну и какие вести из Романовки?

Я ласково бужу губами ее чувствительное ушко, провожу теплой ладонью по правой груди с эпической родинкой в форме звездочки и касаюсь соска. Сладостный звоночек сначала кокетливо отворачивается от пальца, но потом замирает и, чуть подрагивая, вспоминает, разгоняет по телу желание. Ядвига прижимается ко мне. Ее рука касается моих ягодиц…

— Мама пишет мне, что жаль, конечно, что свадьбу назначили, не познакомив прежде тебя с нею и ее с твоими родителями.

— Это просто позор.

— И еще она специально белит-крахмалит ту простыню, что с красным пятном собирается наутро вывесить перед гостями.

— Помидоры!

— Клюква!

— Вишня!

— Да у нас на Ястржембской такие готовые простыни с несмываемым пятном продаются. Гонконговские.

Все пройдет. Алим поднимет профсоюзное движение в Гданьске. Агасфер будет работать в синагоге, нет, в парикмахерской, нет, в шейпинг-центре или ювелирном магазине. Достроят памятник Копернику. Висла впадает в Балтийское море. Неистребимые облака выстроят новые воздушные замки. И так же долго будет длиться наш с ней поцелуй. И ни одна живая душа не потревожит нашего счастья. Ясно, что ничего хорошего из этого не получится, черт подери!

Раздался телефонный звонок. Потом звонок в дверь. Потом звонок на урок.

Я вошел в класс. Дети встали с солдатским грохотом.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич Пушкин, — хором произнесли дети и продолжили приветственную речевку. — Не то беда, что ты поляк. Костюшко лях, Мицкевич лях!

Все. Никогда Пушкина до конца не читают. Да он, собственно, никогда до конца и не писал.

Хладнокровным и цепким штурмбанфюрерским взором я обозрел или оглядел класс учеников. Гжегож Лято целился в меня из рогатки. Стась Жмуда качал под партой мускулы. Юзек Касперчак и Полина Домарская дулись друг на друга. Но целомудренно и светло рука лучшего ученика Ежи Шармаха скользила под юбку по бедру лучшей ученицы Ирены Киршенштейн (по папе) — Шевиньской (по маме).

Ядвига — гортанная моя утрення песнь. Ядвига — слава моя и знамя, солнечное, национальное, красно-белое, как наполовину окровавленная простыня. Ядвига — это яд, венен, отрава, пуассон. Не угодно ль пуассон, любимая? Не угодно ль пуассон, любимый?

Ну-с, все в порядке. Пора начинать первый урок.

— Дети…

— Что-о-о? — отозвался кто-то басом.

— Дети, сегодня мы продолжим анализ моего романа «Евгений Онегин». Лято, у тебя вопрос?

Мне показалось, что маленький передовой ученик Лято поднял руку. Он действительно поднял левую руку с рогаткой, а правой оттянул резинку.

— Почему вы написали, что москаль Онегин злобно оскорбил польского поэта Ленского, а потом еще зверски убил с издевательскими словами «Дохнула буря, цвет прекрасный увял на утренней заре, потух огонь на алтаре!»? Вы стреляли в Польшу?

— Друг мой, видишь ли, дело в том, что Володимер Ленский был украинским поэтом.

— А-а, — ученик Лято опустил рогатку и, удовлетворенный, опустился сам.

— Рассмотрим кульминационную главу восьмого моего романа. Шевиньская!

Ирена, всегда готовая, с улыбкой поднялась, одновременно поправляя прическу, оправляя юбку, шлепая соседа по рукам, бросая победоносный взор на какую-то обозленную девчонку, вспоминая маму и ее третьего мужа, оценивая свой внешний вид со стороны, думая, как ей пережить — вместе с родиной или отдельно — сей сложный исторический период и представляя свое будущее, как хорошо бы весьма обеспеченное и с двумя или тремя детьми. Вот. А вы говорите Юлий Цезарь, Юлий Цезарь.

— Иреночка, напомни нам, пожалуйста, чем окончилась тридцать девятая пьесенка, освоенная нами на предыдущем уроке.

— Пожалуйста.

«На синих иссеченных льдах

Играет солнце; грязно тает

На улицах разрытый снег.

Куда по нем свой быстрый бег».

— Ну и как? В этой контрастной окраске ломкого марта, в этой недомолвленности пьесенки ты почувствовала волнение, как от внезапно прерванного вздоха?

— Да, пан Пушкин, — раскраснелась Иренка. — Это просто как-то удивительно. Такое созвучие моему сердцу… когда, сперев у отчима ключи от полуразбитого «Вольво», суешь их в заржавевший замок драндулета, ругаешь себя на чем свет за переусердствование перед зеркалом, думаешь — а вдруг он не дождется, заглядится на какую-нибудь прошмадовку, плюнув на чертову колымагу, по бурой снеговоде, сапоги текут, колготки промокли… пан Пушкин…

— А я хочу сказать, — подала голос Полина Домарская, — что ваши слова «грязно тает на улицах разрытый снег» несут в себе дополнительный смысл. А именно: в них чувствуется прямой укор муниципалитету нашего города, из рук вон плохо организующему уборку улиц в зимний период. Не пройти, не проехать. Пани мэру Шимановской следовало бы обратить самое серьезное внимание на это вопиющее следствие общей безалаберности, царящей на… не взирая… в атмосфере глобальной международной обстановки…

Она захлебнулась в оборотах и закашлялась.

(Ядвига Шимановская или просто моя Яська объявила перерыв, перерыв, господа, на час, но, пани мэр, подбежал тут же в кулуарном толковище самый нервный, как же с финансированием проекта памятника Копернику, ведь это же важно, люди пятьсот лет ждут, помилуйте, у меня всего час, я должна успеть к парикмахеру, к ювелиру, но, пани мэр, вопрос выброса снега в Вислу или Дунай имеет принципиальное экологическое, господа, черт вас возьми совсем, депутаты, имейте совесть, у меня сегодня сва-дь-ба, я выхожу за-муж!)

Закашлялась, значит.

Я обратился ко все понимающим глазам Ирены и Ежи:

— Сороковая пьесенка — очень страшная, вся на нервах.

Стремит Онегин. Что такое? Как стремит? В каком смысле? Какой такой Онегин? А!

Куда на нем свой быстрый бег

ХI.

Стремит Онегин? Вы заране

Уж угадали; точно так:

Примчался к ней, к своей Татьяне

Мой неисправленный чудак.

Идет, на мертвеца похожий

С зеленой и влюбленной рожей…

То есть нет —

Нет ни одной души в прихожей.

Он в залу; дальше: никого.

Дверь отворил он. Что ж его

С такою силой поражает?

Княгиня перед ним одна,

Сидит, неубрана, бледна.

Письмо какое-то читает

И тихо слезы льет рекой,

Опершись на руку щекой.

Самый дикий ученик, да самый дикий ученик Станислав Жмуда вскочил, не выдержал, по-шляхетски вынул из ножен мускул.

— Я клянусь, это любовь была![55]

(Стремит Ядвига к ювелиру. Покупать золотые кольца мне и себе. Я не знаю хода ее мыслей и чувств. Я не понимаю их. Все прекрасно. Мы сгораем друг по другу. Ювелир Ялоха протягивает. Какой размер пальца у вашего жениха? Прямо как у Пушкина. Ах он и есть Пушкин. С вас четыре миллиарда злотых. Что вы, что вы. Пустяки. Один поцелуй. Ах, поцелуй невесты — трепет. А почему вы дрожите? А когда вас мэром избирали, не дрожали? Ваш пальчик. Ваши пальчики. Ваши плечики. Почему нет? Почему с ума? Здесь просто темнее. Здесь просто золото ярче. Почему страшно? Это просто блеск золотых зубов. Как что я делаю? Как что ты делаешь? Называй меня просто Агик. Просто Агик, слышишь ты, пшецкая шлюха, коллаборациониста?!)

— Что ты скажешь, Ежи Шармах?

— Пан учитель, пан Пушкин, простите, я так волнуюсь… Этот приход Онегина. Я просто чувствую на себе, в себе, себя… Костер. Жгуче-холодный костер незнания, непонимания, ревности. «Ни одной души в прихожей». Как это верно. Идиот был ваш Писарев, что на вас собак спускал. Не только в прихожей. Вместе с сердцем все застывает в стоп-кадре предчувствия. Вы не добавили, Александр Сергеевич, но знаю, что подразумевали и сомнамбулические фигуры водочных спекулянтов на уголке, и рассыпанную помойку, и судорожную попытку угадать голос по телефону и то, что на душе у голоса, серые Голгофные ступени, никого в прихожей, не убрана, бледна, плачет… Простите, я дрожу.

— Кстати! Не убрана не только княгиня, — снова подала гражданский голос ученица Домарская. — Не убрана также Ястржембская улица, Краковская, Шведская, и даже Ратушная площадь. Верно Шармах напомнил о мусоре.

— Но я, как об ассоциации, — воскликнул вдруг опущенный с неба Ежи. — Предмет поэзии…

— Все предмет поэзии! — продолжала ревнючая Полина. — А неудовлетворительный вывоз мусора, как вопиющее упущение мэра Шимановской, есть предмет не только поэзии, но и импичмента!

(Неверными ногами, скользкой подошвой туфли я нащупала порожек парикмахерской, слепой рукой коснулась двери. На металлической панели уличающе проступили и тут же издевательски скрылись мои отпечатки пальцев. Мерзость, тошнотворная желтая мерзость со всех входов расходящаяся по моему бедному телу. Где моя бедная душа? Неужто и впрямь улетела, как говорил этот ювелир, гад. Как же говорил этот ювелир, гад? нет. Думать об Александре… гад.

— Прошу вас, прошу, пани Ядвига, садитесь, пожалуйста, — послышалось сквозь гуд внутреннего трансформатора, перегоняющего теологию в физиологию. — Для чего пани Ядвига изволила плакать? Для чего такое хорошенькое личико портит потекшая тушь? Личико, как луна, пардон в сортире.

Какой у него знакомый голос. Какой у него поганый, как опиумный омут, голос. И глаз за окулярами не видно, как у Берии. И фамилия на грудной карточке «Ялоха». Откуда я знаю Ялоху?

— Что пани желает носить на паньской голове? Французскую завивку? Английскую стрижку? Уренгойскую химию?

— Что хотите. Все равно.

Стиснула зубы, чтобы не заплакать, стиснула колени, чтобы… что?

— Что хочу, что хочу. Сущую безделицу, — бормотал приглушенный голос.

На меня надвигалось неотвратимое и механическое, как автозаводской конвейер, мокрое от пота жилистое тело. Парикмахерское кресло поплыло в какой-то обморочный опрокид. Что ж, эта нечистая с нестрижеными ногтями лапа раздирает мои беззащитные ноющие бедра. Что ж, эти слюнявые губы, ощеренный рот с запахом гнилых золотых зубов ищет и находит мой поцелуй. Все так сладостно неприятно…)

Поэзия привела учеников в экстаз. Полина Домарская вскочила на парту и закричала, темпераментно размахивая руками и ногами:

— Ваша пани Шимановская все заседает, а улицы Торуни превратились черт знает во что. А мусор убирать будет— Пушкин? В общем, наша фракция объявляет бессрочную забастовку.

Ежи Шармах, зачем-то взяв на руки Иренку и жестикулируя только головой, призвал:

— Не поддавайтесь на деструктивные провокации Полинки! Наша задача — всеми силами поддерживать конструктивные идеи любви.

Гжегож Лято молча и щедро стрелял во все стороны из рогатки. А самый нормальный ученик Стась Жмуда вдруг крикнул: «Вето!» и кругло завращал глазами.

А я, а я, как бы в предчувствии всего хорошего, уже бежал с охапкой белых роз к решетке ботанического сада, куда через пятнадцать минут должен был подъехать автомобиль с моей невестой. На месте свидания, на посту по стойке «смирно» стоял Алим со стаканом в руке.

— Алимчик? Ты так быстро вернулся? Как профсоюзное движение на Гданьской судоверфи или что-то случилось?

— Бп… пш… бп…

— Ах, потом объяснишь. Сейчас, сейчас она…

(Она вытерла влажной холодной ладонью что-то с подбородка и бессильно уронила руку, открыв грудь с черным засосом на белой коже. Парикмахер, чертыхнувшись, застегнул, наконец, заевшую «молнию» и поднес к носу пани флакон одеколона. Она с ненавистью раскрыла сухие глаза и, схватив флакон, крепко присосалась к обжигающей жидкости.

— Что я наделала. Боже, зачем мне это нужно было, Боже, я не понимаю…

— А что ты такого наделала? — улыбаясь, блеснул круглыми стеклами парикмахер.

— Я предала ради минутной слабости и грязи Александра в день свадьбы, своего любимого, ненаглядного. Слышишь, ты! — Ядвига швырнула в наглого куафера флаконом. — Он меня не простит… или простит. Но я его ненавижу. Ты понимаешь, — она угрожающе поднялась, путаясь в съехавшей юбке, нелепо, комично, ужасно путаясь в порванных колготках, отчего не получалось угрозы никому, — ты понимаешь, треблинская морда, что я возненавидела, воз-не-на-ви-де-ла своего самого любимого?

— Ха-ха-ха.

Она опустилась на пол. Остатки собственного капрона в ее пальцах дотянулись в паутинные липкие нити.

— Я жить не хочу.

— Ты хочешь покончить с собой? — живо заинтересовался Агасфер. — Как это мило. Какая отличная идея. Готов, всегда готов содействовать. Советую — очень эффектно: с высокого берега Вислы с криком «Ще Польска не сгинела» вниз, а? Отчего люди не летают? От того, что грехи не пускают? У-ти, моя пуся. А еще один пистончик? А в гусарский полк по дороге к Висле?)

…она будет здесь, чтобы навеки. Эх, Алим! Счастье, это когда валится, падает в руки…

— Бп… п… п… пошел ты!

— Алим?

— Счастье, это когда падаешь между вагоном и платформой и при этом остаешься жив.

— Алим, у вас в Гданьске…

— Да не был я ни в каком вашем шайтанском Гданьске, идиот! Я упал, говорю, в Торуни между вагоном и платформой и простоял там двое суток. И-и, стакан зато не разбил.

— Алим, но… Ох, прости она едет.

Я издали узнал ее белую машущую руку, потом несколько удивился, разглядев клоунский «Опель» 1924 года, дребезжащий всеми членами и похабно раскрашенный призывом «Все на конкурс «Мисс Польша»!», потом удивился, узнав за рулем Агасфера.

Дальше съемка замедлилась. Режиссер велел все прекратить, оператор и собрался прекратить, но камера была ему уже неподвластна. Дергаясь, как в чужой эякуляции, плюясь обрывками «кодака», ею только и запечатлевалось: Лихо тормозит… Я с букетом навстречу с тротуара… Ее всклокоченные дикие волосы… Забываю улыбнуться… Пустые, огромные, прекрасные глаза… Алим поднимает стакан с воздухом… Она, шатаясь на полусогнутых белых ногах, бежит ко мне, приветливо машет рукой, машет, машет, размахивается и бьет со всей тупой злости меня по щеке… Стакан Алима с грохотом авиабомбы взрывается о брусчатку… Рассыпаются розы… Ядвига втискивается в автомобиль, в чьи-то алкогольные объятия… Шины прокалываются на розовых шипах…

В красивом пейзажном Закопане, где накануне Первой Мировой войны В.И. Ленин однажды почесал правой рукой лысину, потом повел ею перед собой в гегемоническом жесте и сказал Инессе Арманд, которую держал под локоть левой рукой: «Из всех искусств для нас важнейшим является что?» И ни разу не скартавил, потому что в этой ленинской фразе нет ни одного звука «р». Так вот в этом Закопане было туманно, холодно и погано. Хлюпала под колесами осенняя грязь. Время от времени принимался понемногу дождь по нудной схеме: чуть-чуть, сильно, капли. Словно там высоко-высоко долго и скучно наливались пивом и регулярно всей шоблой бегали помочиться к краю облака.

Мы с Алимом сидели спина к спине в телеге на жидком сене и, чтобы не было так плохо, по очереди прикладывались к бутылке доброго рома. Неразговорчивый возница, укутанный в военную плащ-палатку, угрюмо горбился на передке. Он ни слова не понимал ни на одном из языков, которыми не владел Алим-муалим, но до польско-египетской границы взялся довезти за американскую двадцатку.

Редкие деревеньки, одинокие хатки были какими-то вымершими. Никто не лаял, не кудахтал, не каркал. Музыку серого дня, кроме булькающей бутылки и дождя, создавала только наша везущая бурая лошадь, страдавшая метеоризмом. Причем перед каждым залпом она, и так еле плетущаяся, останавливалась, поднимала хвост и — ба-бах!

У меня каждый четный глоток вызывал полную апатию, а каждый нечетный — крайнюю раздражительность. Я глотнул восемнадцатый раз и спросил:

— Алим, а ты уверен, что в этом Египте не такая же мерзость с погодой, как тут?

— И-и, да, — не очень уверенно отозвался за Африку Алим, который там никогда не был. — В Египте Тутанхамона нашли, — добавил муалим на всякий случай.

Я сглотнул в девятнадцатый раз:

— Слушай, ты, пан водила, чего твоя кляча такая?

— Так, добрый пан, она такая уж, особенная с нежного возраста. Только если бананов поест, прекращает. А как же мне на эту курву бананов напастись? Поверите, пан, спать по ночам не дает.

Голос мне показался до обиды знакомым. Я вскочил в телеге на одно колено (Алим недоуменно повалился), резко схватился за мокрое прорезиненное плечо возницы и дернул к себе. За вожжами сидел в круглых очечках, с блуждающей улыбкой на щетинистой харе Агасфер.

— Ты!.. Ты… Ты… — я начал заикаться. — Ты осквернил мою чистую жизнь. Ты изнасиловал Ядвигу…

— Я?!

…и довел ее до самоубийства…

— Я?!

— …ты… ты… Я убью тебя.

Алим с любопытством принялся выламывать из тела телеги какой-то дрын. Агасфер же спокойно и рассудительно и несколько даже брезгливо освободил свое плечо от моей побелевшей десницы и сказал:

— Ну таки и как же ты будешь меня немножечко так убивать, да? А если потом ты сядешь, может быть, покушать свой обед в шикарном ресторане и немножко возьмешь таки нож в правую руку, а во что возьмешь вилку?

Лошадь опять остановилась и — ба-бах!

— Или вот я тебе, — продолжил Агасфер, — расскажу одну хохму, бывшую с моим хорошим приятелем Ш. из города М. Он пил спиртное в разных местах, пил, пил и допился. Очнулся у себя на даче с одной мыслью: «На хрена мне руки? Пойду в сарай, отрублю их топором.» Но потом подумал логически: «Ну хорошо. Левую руку я себе правой отрублю, а правую чем?»

— И-и, разумно, — сказал Алим.

ГЛАВА 2

Туман становился все гуще, дорога круче, погода мерзостней.

— Эй! — окликнул неведомый прикордонный голос.

— Эй! — ответила с другой стороны эфира сирена[56].

— Ей-ей-ей! — поддержало наше трио.

Прошло еще несколько времени молчания, скрипа колес и шелеста вольного горного ветра.

— Да жива она, жива, — вдруг веско молвила агасферова спина. — Чего ей сделается, вечной сестре моей?

Я улыбнулся куда-то внутрь себя и тут же что-то незаметно случилось. Кажется, прекратился дождь. Северные тучи, не в силах преодолеть зазубренную гряду Карпат, сползали назад в Польшу и превращали ее черт знает во что. А в Закарпатье всходила благословенная звезда Сириус и обещала повышение курса, рост производительности и снижение себестоимости. Под колесами и копытами стал поскрипывать песочек. Алим, почувствовав восточное, зорко выпрямился в телеге. Агасфер, почувствовав восточное, подозрительно огляделся. А я допил из горлышка, выкинул бутылку за бархан и уснул. Но тут же проснулся, потому что бурая лошадь, почувствовав восточное, остановилась в трансе.

Со всех сторон в район дислокации лошадиного сопла стали сбегаться местные священные жуки скарабеи. Они выстроились в какой-то пантакль и экстатически протянули передние лапки, усики там, жгутики в мольбе о кусочке Солнца-Ра для трудов, без которых не могли.

Глубина и сила лошадиного транса достигли кульминации. Она могуче вздела к солнцу хвост и — ба-бах, ба-бах, ба-бах! Скарабеи попадали замертво. Из-за бархана раздался стон. Потом крик:

— Ахмед! Абдулла! Не поддаваться на израильские провокации! Не стрелять! Ахмед, Абдулла, вы живы?

Синайская пустыня, издревле служащая для разделения континентов, соединения морей, переселения народов, не представляла из себя ничего особенного. Ну, жарко, но так, не очень, кусты там, под ними кости, тушканчик принюхался — да пошли вы все, пушка опять же ржавая уставилась зря чуть левее зенита, никаких народов. Пустыня, одно слово.

На стратегической высоте стоит псоглавый бог Анубис и пялится в цейссовский бинокль.

— Опять кого-то черти несут в благодатный край Та-Кем. Делать народу не хрена.

— Варвары? — спрашивает стоящая рядом Исида.

— Ну а кто же, мать их ети.

— Конные?

— Конные, тележные.

— Дай позырить.

Исида берет бинокль, подкручивает по своей близорукости и смотрит.

— Ись, кто это? — интересуется Анубис. — Ассирийцы?

— Не-а.

— Македоняне?

— Не-а.

— Персы-римляне-арабы-турки-немцы-русские-евреи?

— Да нет же.

— Точно нс евреи? Не святое семейство?

— Да какое там семейство. Три мужика. Космополиты.

— А-а. Ну фигли тогда. Пошли, что ли?

— А этот Кузик-то — ничего мужчинка.

— Какой Кузик?

— Да Кузьма Политов, что между Алимом и Агасфером на телеге сидит.

— Исида, пошли.

— Куда?

— Пора Осириса из царства мертвых выводить.

— Мне это ваш Осирис гребаный уже во где…

Впереди нас кокетливо присаживалось к западу настоящее, овеянное легендами египетское солнце. Алим встал в телеге во весь рост, точно нажрался мухоморов перед битвой и воскликнул:

— Солдаты! Сорок веков глядят на вас, блин, сорок веков, — Алим даже схватился за уши от такой умопомрачительности, — а все люди живут. И среди них мой родной дядя Мустафа[57], который женат на тете Зульфие. Или родная тетя Зульфия, которая замужем за каким-то дядей Мустафой. Я точно не помню. А может и не у меня эта родня, а у придурочного Витька с нашего двора? Ну, словом, не пропадем.

— А у меня тут могут быть неприятности, — испортил настроение Агасфер.

— Вот вечно у тебя… — неудовольствовался я.

— Последний раз я помню дело было в 1887 году, — сладострастно улыбнулся вечный. — Я на Парижской бирже подсунул «Компании Суэцкого канала» фальшивые акции «Компании Панамского канала»…

— Значит так, — поддерживал оптимистический тонус Алим, — приезжаем в Каир, сразу находим моего богатого дядю или тетю и устраиваемся. Египет — классная страна. Устраиваемся экскурсоводами. Здесь такие телки — ва-ах! Поженимся все. И-и, экскурсии будем водить. Тутанхамона найдем, вот, мужики.

— Не. Я лучше извозчиком. Лошадь хорошая, — решил Агасфер.

— А я бы в Ботанический.

— И-и, во. В Ботанический сад экскурсоводом пойдешь. Тут лотосу! И вообще! Экскурсовод в Египте первое лицо после президента. Потому что из семи официальных чудес света пять туточки.

— Гонишь.

— Вот те крест, то есть полумесяц! — Алим изобразил руками то ли крестное, то ли намазное, в общем какое-то экуменистическое знамение. — Первое — пирамиды в Гизе; второе — Форосский маяк в Александрии; третье — Асуанская плотина на Ниле, которую построил, сдвинув горы, по наущению Осириса сын Земли-Геба и Неба-Нут Никита Хрущев; четвертое — мой дядя или тетя, я не помню, живущие в Каире; и пятое — радушие и гостеприимство местных жителей.

— А вот и они, — указал вперед очкастый Агасфер.

Там уже поблескивала мокротой и пованивала сине-зеленой ряской влажная полоска Суэцкого канала. От нее прямо на нас двигалась в шуме, топоте и музыке пестрая толпа, покрытая пылью.

— Здравствуйте, дорогие египтяне! Салям алейкум!

— Здравствуйте, бриллиантовые.

Толпа была больше газообразная, чем человеческая. Египтяне обволокли нас мгновенно.

— Ай сокол яхонтовый, что-то глаза у тебя печальные, — обошла меня отовсюду непонятного возраста египтянка, судя по обилию юбок и кофточек с карманами на животе, беременная на двадцать втором месяце. — Дай доллар, не жмись, все скажу, не утаю — что у тебя на душе, где ждет тебя милая твоя…

Босоногий беспартошный египтенок сунул ладошку для милостыни Алиму в живот, да так ловко, что Алим согнулся пополам, хватая колючий воздух ртом, как рыба. Хитрый Агасфер сопротивлялся дольше всех, отбрыкиваясь с кошельком в зубах от наседавшего кудлатого египтянина, всучивавшего ему за пятьсот фунтов баранью челюсть под видом миротворческой ключицы Джимми Картера, приносящей удачу.

Одним словом через минуту мы сиротливо сидели в одних трусах[58] на Синайском опустевшем перешейке. Ни лошади, ни телеги, ни, конечно же, денег, ни одежды. Из-за горизонта донеслось знакомое «ба-бах» нашего бурки. И тут же в голубом небе настороженно появились израильские «Фантомы».

— Что-то уж слишком радушные твои египтяне, Алим, — сказал я. вставляя на место вывихнутую кисть.

— Это не египтяне, — ответил за удрученного Алима всезнающий Агасфер. — Это были джипси[59].

Долго ли, коротко ли, скорее долго, все-таки сорок веков — куда спешить в Египте? — но нс очень умирая с голоду — как умереть с голоду сорокавековой долине Нила? — словом, нс умирая с голоду, а с трудом удерживая веки от сытого слипания, я отвалился на теплую балюстраду уличного ресторана «Аль-Нахалиям». через силу глотнул шампанского и стал крошить в Нил кусочки недоеденного антрекота, где за них шумно сражались молодые крокодилы.

Мимо прошла с танцующей задницей симпатичная официантка.

— Э, мисс…

А дальше лень, не могу. Но это ведь и простительно. Я сегодня хорошо поработал. С раннего утра до сиесты и после еще пару часов. Из полураскрытой спортивной сумки на меня дружелюбно смотрит мое спецобмундирование — лысый загорелый парик с длинными, как самурайские знамена, нитями седины, полуметровая борода, мышино-песочная униформа, выгоревшая до окраса лабораторной крысы, складной костыль, надувной протез.

«Люди добрые, помогите в немощи лейтенанту Иоганну Вайскопфу, четвертый батальон третьего танкового пачка дивизии славного лиса пустыни Эрвина Роммеля, жертве битвы при Эль-Аламейне.»

Люди добрые помогают, сочувствуют, немецкие туристы даже автограф просят. Я даю за сорок марок, жалко, что ли. Не в пример мне Агасфер на том же базаре зарабатывает гораздо меньше. Просит он еще жалостней, но слова какие, слова-то. «Люди добрые, аллах с вами, помогите в немощи лейтенанту Мойше Когану, жертве арабской агрессии на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа».

И вот я уже поел, а Агасфер еще вкалывает. Алим же, надо признаться, совсем свихнулся на мусульманской земле, бродит по Каиру, как трехнутый, ищет какого-то дядю или тетю. Ну, я их кормлю, но оба совершенно убеждены, что я без них, как без рук.

Танцующая попка сама пританцевала ко мне передком и проворковала по-арабски. Единственное, что я понял, это вопросительный знак на конце. Отвечать на вопросительный знак не хотелось. Я почитал для себя необязательным даже поднимать ленивый взор выше ее высокой груди. Грудь повторила вопрос по-английски. Хороша, высока, после такого сытного обеда и не преодолеть. Но молчать при даме было невежливо, поэтому я дожевал этот хашбаш, то есть бакшиш, блин, как его, бешбармак, то есть, блин, блин с перцем дожевал, рот открыл и все смертельные ветры Сахары обожгли мне то, что я открыл.

— Читэо хльебало разуль, дорогой товарышч? — промолвили терпеливые красные губки. — Гидиэ твойи тчуваки? Повар закольебался антрекот по триетьему разу жарить. Еше полста и?..

— Алейкум ас салям, — поставил я точку.

Притащился Агасфер. Отстегнул протез, принялся разминать затекшую под ним руку.

— А-ту-ту-ту-ту-ту-ту.

— Что?

— Ха аравим ямуту[60]. Всего пять фунтов за весь день. Зачем сюда приперлись? Гостеприимный Египет.

— Да ты бы еше каким-нибудь шайтаном нарядился, агрессор Коган, и пошел бы к мечети клянчить.

— Алим, зараза, чуркотня азиатская, что говорил? «Дядя, тетя, экскурсии, Тутанхамона найдем, разбогатеем» — где все это? Ты, фашистский недобиток, сколько собрал?

— Я, еврейский недобиток, собрал двести.

— Ну, — сразу развеселился вечный нахал, — живем. Эй, девочка, еще бутылочку «Кодорнью» и русской икры. Хорошая страна Египет.

Да. Хорошая река Нил делала миллионолетнее водопускание Африки в Средиземноморскую колыбель. Обезвоженная колыбель человека вымирала. На том берегу, на прежнем месте стояли потрепанные пирамиды и с них что-то смотрело на меня, но смотрело как-то неопределенно, слишком спокойно, слишком как бы после травмы, не ожидая от этой земли искомой встречи. Даже мой хитрый псевдошеф Роммель так не ждал отсюда английских танков, как не ждал я ничего. Только морщил нос от смрадного смога, только щурил глаз от солнца. Но почему же мой зрачок, как роммелевский прицел, цепляется за каждой высокой в очках брюнеткой? А Птах его знает почему?

— Алимчик не подавал признаков лучшей жизни? — прервал Агасфер.

— Что?

— Я хотел сказать, что мне подсказывают отбитые в четырнадцатом веке почки — хватит ли нам двухсот пяти фунтов расплатиться за это пиршество?

— Ерунда, лейтенант, какая, право. Посмотри в меню — в сотню уложимся. Только справа налево смотри.

— Не учи ученого. Я по-арабски учился еще при Альмохадах. Тэ-экс, тэ-экс. Девушка, еще два кофе с ликером и хорош.

Я ходил бессмысленным толкаемым странником по базарам всей Дельты, оглядывался в портовых притонах Александрии, заглядывал за грани пирамид. Но ни в одном из городов Египта не было улицы Литвина-Седого, Птах его знает почему. Почему бы этому пресненскому райфюреру было не пострелять здесь? Но столько глаз и ног заставляли обернуться и все были не те, но…

— …сот восемьдесят фунтов.

Я вернулся в сей момент. Подозрительный и неприятный мой спутник сменил очки на лупу.

— Почему пятьсот восемьдесят фунтов? Как это получилось? Ведь в меню…

— Инфляция, — мило улыбнулся вежливый ротик словом, понятным на всех языках.

Среднее царство сменило Древнее. Новое — Среднее. Персы, Птолемеи, арабы, турки — очередь чудесных ребят и эта инфляция всех пропустила через разнузданную себя. Пять минут спустя тренированные вышибалы вышибали нас из ресторана, не взирая на ругательный ритуал Агасфера.

— Мы заслуженные ветераны войн и революций с правом на милостивое и милосердное обслуживание под эгидой Красного Креста, Серпа и Молота!

— Давай, давай. Вали отсюда, пока по шеям не получили во имя аллаха милостивого и милосердного.

— Я буду жаловаться Бутросу Гали в ООН. Он вас не пощадит.

— Вали, вали, голодранцы… Да это же русские побирушки! Эй-эй, перестройка, Горбачев, Калашников!

— Безобразие! — брызгал слюной Агасфер из-под мышки вышибалы. — Такого обслуживания я нигде за границей не встречал, клянусь восьмым слоном-земледержателем.

— Что-о? Вы слышали что он сказал? Полиция!!!

В магометанской кутузке, испокон веков считающееся зинданом, было адово: сыро, холодно, душно, жутко; клопы, полосатые, как тигры, вонючие, как иприт, огромные, как ифриты, нападали со всех сторон. Я отмахивался будто Илья Муромец на киевских рубежах, Агасфер быстро терял силы, Алим бегал по каирским подворотням, искал свою тетю… Ах да, я это уже сообщал. Нашим небом была грязная ржавая решетка, нашим солнцем и луной были подметки Абдуллы Гани, вертухая проклятого, стряхивавшего, как манну какую, сигаретный пепел нам на головы.

На втором часу ареста отверзлись небеса и по веревке в зиндан спустился пришелец в клопонепроницаемом гидрокостюме и в противогазе.

— Ваш дом турма и мир вашему дому, — прогудела противогазная коробка. — Я назначен адвокатом к вам, сволочам. Мое имя Али-Хасан Бронштейн-ага?

— Ага.

— Вот видите, гады — у нас демократия и права человека. Обещаю, что получите года по три, хотя, будь моя воля, расстрелял бы вас, клянусь Исмаилом, незаконорожденным сыном Ибрагима, мир с ними обоими.

— Да в чем нас обвиняют-то, уважаемый аквалангист, да живет ваш океан законности?

— А в том, мерзавцы, что нарушили первую статью Кодекса мироздания Арабской Республики Египет, которая гласит, заразы: «Плоская Земля с Египтом в самом центре стоит на четырех! (не на восьми, не на шестнадцати, ублюдки) четырех слонах — Гамаль Абдель Насер, Анвар Садат, Хосни Мубарак и Абдель Гамаль Нафер.» Откуда вы взялись, подонки мои бедные?

Через двадцать минут, вывернув наши души наизнанку, выкурив с нами дружеский косячок один на троих и пообещав скорые и безболезненные два года на строительстве пирамидальной усыпальницы Нафера, адвокат был выужен наверх.

Я закрыл глаза, сел, впитывая спинным органом чувств касание Земли. В моей короткой жизни хранились какие-то бесчисленные памяти, опыты, мимолетности и мимоползости. Мне было в земляной тюрьме, действительно лишь тонким слоем жареного мертвого кирпича отделенного от Матери-Могилы, мне было в этой тюрьме покойно. Почесывания и покряхтывания Агасфера за двоих говорили — жизнь есть, время движется. Но ровный запах гумуса, но то же, что и всегда тяжелое социальное давление, но сорок веков, покусывающие мое тело в разных местах, говорили — жизни нет. Каким бы рапидом заснять этот липкий гумус, так, чтобы фильм начался с первой упрямой и безмозглой плесени, уцепившейся на суше, и закончился Абделем Гамалем Нафером, рассказывающим норвежскому послу древний итонский анекдот? Получится кипяток, где только и лопаются пузыри — там Рамзес лопнет, тут Александр Македонский, там Саладин, тут Наполеон. И только могилы придают стабильность земному диску на спинах несчитанных ровнодышаших слонов на крышке загадочного фортепьяна. Могилы же дают жизнь росткам. Что там про зерно умершее? Вот именно. Да здравствуют могилы, источник жизни! И пирамиды, источник туристского бизнеса. Пирамиды тоже могилы. Так что мне было хорошо в зиндане. Только очень хотелось на волю.

— Эй ты, авантюрист, — разбудил меня созинданник, — ты не знаешь как «алеф» пишется? Хотел автограф оставить и вот… забыл.

— Откуда я знаю, — пришлось ответить и невольно оглядеться в неверном свете. Все стены были исцарапаны заключенными на всех языках. Сохранились кое-где даже древнеегипетские иероглифы, не говоря уже о демотике, рунах, китайских дацзыбао и инкских петельках. На русском было только одно слово, но самое знаменное, осеняющее наши фатальные головы. А справа знаменитому слову было приписано немецкой готикой «Agasfer und Fridrich Barbarossa — Freundschaft. Anno domini 1190».

— Агик, я что-то не понял У тебя же есть тут автограф.

— Да? А действительно. Во жисть. А Фридя-то как здесь очутился? Он же, кажется, досюда не дошел. Загадочно, но почерк мой.

Прошло еще несколько столетий. Солнце и Луна Гани выкурил пару раз. Наверху что-то случилось. Залопотали так много и громко, точно сразу все выиграли в лотерею, но кто-то больше других.

И вдруг, как во сне, спустилась лестница (не грязная адвокатская веревка), такая, что я даже перестал чесаться — обитая бордовым бархатом, с золотой бахромой, с такими же перильцами, украшенными по закруглениям головками четырех египетских слонов.

— Шма, Кузя, то есть, шма Исраэль Адонай Элохим, — прохрипел Агасфер и чуть не обрезался[61]. — Это лестница Иакова, клянусь моим километражем.

Но Иаков тут оказался не при чем. Сверху весь в праздничной улыбке, словно узбек перед пловом, словно Хрущев перед Асуаном, свешивался начальник тюрьмы генерал Яхъя Салах. Проклятый вертухай Абдулла Гани брызгал во все стороны духами из пульверизатора. Демократичный адвокат Али-Хасан Бронштейн-ага щедро сыпал нам на головы лепестки роз.

— Уважаемые господа. Администрация и весь личный состав, э-э, этого заведения, а также египетская юстиция приносят глубочайшие извинения за неудобства, доставленные вам в результате сущего недоразумения…

И все дальше в таких тонах и в таких выражениях, что сразу стало понятно, как важно хорошо учиться дипломатии, чтобы не получать в морду слишком часто, будучи работником права.

Нас обоих, не на шутку обалдевших, чуть не насильно взвели по чудо-лестнице из зиндана, тут же кинулись раздевать, дезинфицировать, мыть, одевать в свежесшитые прекрасные костюмы при галстуках. Наконец, когда нам уже вручили по огромному букету цветов, дипломатичный начальник тюрьмы вежливо тренькнул своим хрусталем о мой хрусталь с шампанским и с этим звуком пропел:

— Господа, драгоценные алмазы моего сердца Агасфер и Кузьма Политов, ах, господа, со счастливым вас освобождением провидением Божиим, силой ангельской, ах, ах…

И вспорхнув в немысленном фуэте, Яхъя Салах улетел куда-то, кажется на повышение.

Ну, а проклятый вертухай Абдулла Гани был проще. Неотразимым жестом сворачивая голову поддельному польскому скотчу, он сказал:

— Ладно, мужики, бейте меня в рожу за мое гадство и давайте выпьем, пока льется.

— Абдулла, морда ты ментовская, можешь объяснить, что происходит?

— Лицо, пожелавшее остаться неизвестным (хотя каждая каирская собака знает, что это Алим-муалим), внесло за вас выкуп и такой, что парламент собрался пересматривать это гребаный Кодекс мироздания.

Через час проклятый вертухай Абдулла Гани уже храпел в нашем зиндане, посаженный туда на полгода за пьянство на презентации освобождения меня и Агасфера, которых восемь черных невольников[62] в двух закрытых носилках с комфортом несли по самым экологически чистым улицам Каира.

Агасфер в своем экипаже пел что-то разнузданное. А я молчал и поглядывал в щелочку занавески — что отражается в потной эбеновой спине правого переднего негра. Но там отражался лишь чужой далекий совершенно незнакомый мне город Каир, в котором я, честно говоря, никогда не был, да и, наверное, уже не побываю.

На крутом берегу (каков штамп!) полноводного Нила (!). утопая в зелени садов (!), стоял огромный роскошный дворец (!), настоящее чудо архитектуры (!). На ступенях парадной лестницы стоял, подбоченясь и поплевывая, как душанбинский пижон семидесятых годов, наш Алимчик.

— Вот халупку тетушка дала попользоваться. И-и, кенты, здесь одних только туалетов — за год не уделаешь.

Двери — как в ангар для «Боинга». Паркет, как девственный лед на Плутоне. Мимо все время порхали смуглые мужики в белых ливреях — слуги, наверное; какие-то одалиски в прозрачном — тоже наверное из сферы обслуживания.

В очках Агасфера восторженно отразились хрустальные люстры, стены, расписанные сценами из личной жизни фараонов, златотканные гобелены, немыслимо дорого изогнутая и обитая мебель. Когда он, не выдержав, скромно потупил взор, в его очках отразилась золотая статуэтка XII века до Н.Э., изображавшая черного датского дога, и тут же исчезла в глубинах агасферова кармана, хотя кто и поверит, что в XII веке до н. э. могли быть черное золото, Дания и доги.

Ведя анфиладами[63], Алим нес какую-то фантастику.

— И-и, если б вы знали какую работу я проделал. Перебрал всех Зульфий и Мустафов в Каире и окрестностях — представляете сколько их! Пока не наткнулся на Октябрину Семеновну аль-Зувейр, родившуюся в оккупированном Воронеже в 1942 году и с молоком матери впитавшую какие-то идеалы. Ну, потом, в годы советско-объединенно-арабского адъютанта она вышла замуж за обрезанного адъютера Насера, то есть, наоборот, ну вы поняли и… и… и-и, — Алим поймал из воздуха красотку, чмокнул ее в чувственное место и, пообещав жениться, продолжил. — А тут как раз очередной загиб египетской экономики, пошла всеобщая приватизация, ну и тетя Октябрина, с молоком матери впитавшая все, что нужно, на последние гроши от реализации сочинений Брежнева и Розанова накупила акций реки Нила от Луксора до Асьюта и от Дайрута до Хелуана. Теперь там платный проплыв. Но только тс-с-с мужики, это между нами. Все же национальная артерия. Вот ты дашь свою артерию приватизировать? То-то же.

В семидесятые годы на Москве рассказывали такой анекдот. Что значит свет, горящий допоздна в общежитии для иностранных студентов? Это значит, что либо вьетнамцы переписывают лекции, либо арабы говорят о политике, либо негры танцуют. (Но никто не задумывается о прекрасном). В наше время я думаю — либо вьетнамцы занимаются коммерцией, либо азербайджанцы готовят наркотики, либо негры правят документы, удостоверяющие, что все они финны и норвежцы, причем блондины. (И никто, тем более, не задумывается о прекрасном.)

Все, — решил я себе сам. Время такое. Хватит искать невозможного. Куплю акции Нила от Эль-Гизы до Каира, выправлю документы, что я мусульманский араб, буду писать лекции, говорить о политике, танцевать, заниматься коммерцией, готовить наркотики и поставлять их в Баку…

А потом был сказочный обед с тетей Октябриной, вопреки всем восточным обычаям, во главе стола без дяди-адъютанта, давно и успешно посланного к шайтану, с веселящимся Алимом, со сдержанным Агасфером и какими-то приживалками, прихлебателями, нужными людьми и темными личностями. Подали жаркое из жирафятины под соусом киви на мужских слезах.

Вдруг я встал. Так, девчонка какая-то мослоногая, мало ли их, чертовок, глазищами стреляют. Но я встал.

Ну кто может на Джоконду смотреть сидя? Один Франциск I[64] и то лежа в ванной.

— Моя племянница Ясмин из Каира, — помахала ручкой тетя Октябрина. — Мой племянник Алим из Душанбе. Его соплеменники из прошлого, настоящего и будущего Кузьма Политов и Агасфер.

— Сестренка! — полез к ней целоваться Алим, дружески хлопая девушку по заднице.

— Братишка! — воскликнула Ясмин, хлопнула Алима по щеке и взвизгнула, оцарапав неискушенную ладошку о железную щетину душмана.

А я стоял, забыв обо всем, как инфлюированный любовью склеротик. О правота законченного творения мира! Господь на вершине вдохновения сотворил красавицу Еву, наполнил мир легкими мыслями и темными желаниями, заминировал его трагизмом и рутиной и понял, что это хорошо. Да еще так и сказал и зафиксировал. После чего стал просто неотразим. Боже, как красив был свежесозданный мир и Бог с ним!

Я стоял, стиснутый в вагоне метро рядом со страшненькой девушкой, отличницей и неудачницей, а при ней — сынок, отличник, неудачник и невротик. Но на ее поросячьей мордочке цвели глубочайшей красотой глаза, смотревшие на сына. Правота творения.

Я знал, как ленивая и вороватая кошка однажды притащила своей хозяйке, ласковой и прекрасной хозяйке, в неге досматривавшей утренний эротический сон, на подушку свежезадушенную мышь. Но как прекрасна и горда собой была эта обычно двоечница-кошка в правоте своего вековечного инстинкта.

Я видел каменщика, уложившего последний кирпич. Я видел портниху, от которой уходила счастливая женщина. Я видел короля, при горестных криках подданных выходящего на пенсию. Не знаю, не знаю, но, может быть, посмотрю в зеркало и когда-нибудь увижу там себя, дописавшего «Катабазис».

Даже дьявол, самая гадкая гадость и вражина (кто ж оспорит?) некоторое время стоял и, как японский созерцатель, некоторое время любовался Богом, создавшим Еву. А потом, прежде чем взяться за дело, стоял и любовался Евой. Как эта вьющаяся на ветерке черная крона волос? Как эта пронзающая блестящая точка зрачка из-под разрыва ресниц? Почему так молча сами раздвигаются теплые мармеладинки губ, но зовут? А эти плавные линии рук и бедер, словно реки родины. А увенчанные средоточия грудей. А… черт меня возьми, Ева, — подумал любующийся вражина и змей прекрасный. — Ева, ты лучше молчи, ты уже все сказала тем, что ты есть.

Но я очень неостроумно спросил:

— Скажите, Ясмин, вы никогда не были в Кракове на улице 1905 года в районе Ваганьковского кладбища?

— Нет, Кузь, никогда, вы ошиблись. Но мне тоже кажется, что мы где-то встречались.

— Или могли встретиться?

— Или встретимся?

— Как пройти в Ботанический сад?

— Через второй этаж. Там переход, потом вниз по голубой мраморной лестнице, зимний сад… Чушь какая — зимний сад в Египте… Ой, что я говорю. Это же секрет… Оденься в женское платье, а то убьют.

Все как в тумане. Я перестал слышать и видеть вокруг. Со мной уже бывало, когда кроме встреч с ней взглядом больше ничего не было нужно на всем свете. Или не бывало? Или нужно? Что-то я стал неуверен. Что-то я стал уязвим, как всякий больной. Моя болезнь была — прекрасная страсть, горы сворачивающая.

А в бока меня уже насмешливо толкали пьяные в сосиску и на мусульманской земле Алим и Агасфер. Один в правый бок, другой в левый.

— Знач ты поял? Я буду воровать, а ты отмывать.

— Не непрвльно. Я — воровать, а ты отмывать.

— А К-кузя шо?

— А К-кузя шо? А К-кузя бует иск… икс… иссурсии воить для отвода глаз.

— Точно! Кузя, интеллиент прклятый, мудак влюбьенный, буишь иссурсии воить для отвода глаз?

— К-кузя, а вот сажи, когда безвременно помер фраеон Т-т, Тут, Там… Тут и там хам он? Тутнхамон?

— Да! Вот именно! К-когда от нас уш-шел Тутнхамон Нзарбаев?

— Как?! Уже ушел?!

В моих новых апартаментах, в кейфе с 14 до 18 часов, на кровати площадью 100 м2 я лежал один и развлекался, нажимая кнопки сенсорной фиговины, от чего на телеэкране поочередно возникали разврат, разбой, развитие Египта, разрушение России. Вдруг на 126 канале возникло лицо Ясмин. Она смотрела на меня ровно, живо, потом необоримая волна кокетства поднялась в ней изнутри — лицо окрасила улыбка, тут же чуть пригасшая и снова загоревшаяся. Какой там дул ветерок?

— Ясмин, ты самая красивая в… в…

— Банальность?

— в….в…

— Ах, заикание.

— Да!

— Вот тебе платье-невидимка и волшебное яблочко. Одень платье и кинь перед собой яблочко. Оно приведет тебя туда, где все объяснится.

— Что объяснится?

— Конец связи.

Прекрасный лик Ясмин сменился красной физиономией[65] Абделя Гамаля Нафера, который в обращении к нации принялся рассказывать какой-то дурацкий анекдот о ежике и прапорщике. Но мое внимание отвлекло падение с потолка на постель действительно волшебного пластмассового яблочка, судя по этикетке, сделанного в Японии, и очень модного балахона, скрывавшего в своих складках не только пол, но и возраст, социальное происхождение, род занятий, национальность и количество детей от предыдущих браков.

Делать нечего — облачился в платье с головы до пят, посмотрел в зеркало и увидел мистическую сущность аборта.

Долго ли, коротко ли — бросил я перед собой японское волшебное яблочко и оно с поспешностью чуткого незамужнего экскурсовода покатилось передо мной, почему-то как лист перед травой.

Я шел за яблочком снова какими-то анфиладами, коридорами, лестницами, галереями, висячими садами и просто Семирамидами. Халупка была великолепна — столько наворочено, что твой Версаль и мой Эрмитаж. Куда ни плюнь, попадешь в каррарский мрамор, карельскую березу, самшит и яшму или даже в подлинного голландца. Поэтому я воздерживался, не плевал, но вертя восхищенной головой, иногда все-таки трогал руками, но не с варварской целью отколупнуть, а с мужской целью погладить.

И все это тетя Октябрина нажила за одно свое поколение, делая деньги на мутной нильской водичке. О тетя Октябрина, леди второй половины XX века.

Яблочко скользнуло в роскошную библиотеку. Бесшумно ступая по персидским коврам, чтобы не помешать читавшему за столом раскрытый том Пересветова по русской истории бородатому мыслителю (а им был не кто иной, как Солженицын), я наугад выбрал какой-то симпатичный корешок. Это оказалось прижизненное издание Спинозы «Macte philosophio» со штампом Румянцевской библиотеки имени Ленина и с записью ленинской рукой: «Читал. Ничего не понял. Говно какое-то. Напомнить т. Мырзикову об архисрочной реквизиции 150 тыс. пудов хлеба на нужды голодающим Москве и Питеру. В.И.Ульянов (Ленин)». Бож-же мой.

Яблочко катнулось в следующую интересную залу через несколько анфилад. Там вообще репетировал ансамбль «Виртуозы Мадрида» под управлением Владимира Спивакова. Все это было как-то по-булгаковски.

Но лабиринт не кончался. Яблочко, слегка покраснев, юркнуло в ювелирно затененную галерею, стены которой украшали портреты работы лучших мастеров Налбандяна, Глазунова и арбатской школы. «Мои лучшие любовники» — такая вывеска озаглавливала этот зал и я понял, что тетя Октябрина прожила достойную жизнь. Точнее, я ничего не понял и только удивился. Нет, просто обалдел и понял, что женщине нужны не только блеск обладаемой души и мощь обладаемого тела. Точнее, я не понял, что вообще этим женщинам нужно. Все мужчины были изображены голыми в полный рост. Все были красавцами, но некоторые просто уродами. Или красавцами-мерзавцами.

Я медленно шел и читал подписи: Г.А. Насер[66], Мобуту С.С.К.В и т. д.[67], Б. Халл с клюшкой[68], X.Кортасар[69], Д.Смит[70], Г.Гречко[71], Б. Абдулла[72], Д. Леннон, П. Маккартни, Д. Харрисон, Р. Старр, Л. Зыкина[73], М. Даян, М. Муркок, И. Глазунов[74], Д. Абдужапаров, Пеле, Г. Хазанов, П. Кузьменко, X. Мубарак[75], А. Шварценеггер, Г. Маркузе[76], Р. Гуллит, В. Петрушенков[77].

На других у меня не хватило впечатлений. На самом почетном месте стояла подлинная мраморная статуя Октябрины Семеновны работы Праксителя, изображавшая прекрасную обнаженную хозяйку — женщину, слегка задрапированную по плечам покрывалом и игриво прикрывающую ладошкой пупок.

Я шел и думал, что женщина, достигшая любви и богатства, наверное, должна от счастья заняться политикой. Нет, благотворительностью. Нет, спортом. Нет, алкоголизмом. Нет, лучше просто сойти с ума.

Поэтому я перестал думать о женщинах и решил думать о Спинозе, Ленине и Мырзикове. Но все они оказались мужиками.

В большой конспиративной комнате, оказавшейся финалом яблочного маршрута, стоял большой, призывный, как улыбка кандидата в президенты, черный фортепьян и конечно же молчал. Молчали и почти все находившиеся там женщины. Они неутомимо занимались великим женским производительным трудом. Пряли, вязали, ткали, кроили, шили, стирали, гладили, чистили картошку, варили, жарили, мыли и т. д. Одна девушка трепалась по телефону. В углу за занавесочкой молодая негритянка рожала. Вокруг хлопотали акушерки. Прекрасная Ясмин красилась и становилась еще краше.

Что-то подозрительно однополый коллектив наполнял это помещение палаца. Даже огромный страшный одноглазый ифрит с кривым мечом, охранявший двери, имел две сиськи и, видимо, был ифриткой.

Поэтому, чтобы не выдать себя, я приблизился к Ясмин и заговорил неразличимым шепотом.

— О гений чистой… Твоя боевая раскраска очевидно признак готовящейся победы. Я заранее готов капитулировать и уже поднимаю.

— Фи, как это скучно, — она состроила чудесную гримаску. — Да готовится победа, но, так сказать, в общем смысле.

Вошла тетя Октябрина в форме полного генерала.

— Девочки! — тетя командно хлопнула в ладоши. — Пора.

Посередине помещения оказался большой котел, под которым рабыни развели пламя. Призванные девочки побросали в котел все продукты своего труда: шерсть, пряжу, выкройки, картошку, морковку, воду и ребенка. Тетя Октябрина заколдовала над варевом с поварешкой в руке. И минут через пятнадцать все было готово. Тетя вынула из котла свежесваренное знамя женского торжества, на котором было все это изображено.

Сводный хор исполнил сочинение М.Лонг и Ж.Тибо для сопрано, меццо-сопрано, контральто, фортепиано и кувалды «Феминизация Млечного Пути» и мне стало тошно.

Я хотел бы быть простым чехом и ненавидеть словаков, я хотел бы быть ККК и ненавидеть черных, я хотел бы быть собакой и ненавидеть кошек, я хотел бы быть ангиной и ненавидеть аспирин, я хотел бы быть космическим излучением и ненавидеть жизнь. Я хотел бы быть ненавистью и ненавидеть ненависть. Но мне суждено было родиться человеком[78] и поэтому я выбрал любовь. Да почему выбрал? Тогда у нас все выборы были безальтернативными.

И когда теперь затошнило от феминизма этих сексисток, а у Млечного Пути случился мастит, я в порядке терапии стал смотреть на Ясмин. Какая, казалось бы, ерунда, какая мелочь с точки зрения космогонии и Декларации прав вселенной — этот бархатистый изгиб от шеи к нежному подбородку, голубая жилка, мерцающая на груди, отражающий мир глаз, так сногсшибательно косящий в мою сторону. Женская красота — это все, смерть женской красоты — это вообще все, каюк, точка, пустота.

Одним ухом я улавливал теплое дыхание недоступной Ясмин, другим ухом пришлось улавливать дорогостоящую чепуху, которую порола на этой секретной кухне Октябрина Семеновна, да продлит Аллах ее щедрость, да увеличит ее счастье, да запечатают ее в бутылку печатью Сулеймана ибн Дауда[79] и бросят в море.

— Девочки[80]! Дело, которому мы клянемся отдать нашу жизнь, здоровье и молодость, есть самое главное дело, которое надлежит сделать человечеству в конце этого ужасного века и в течение всего загадочно-прекрасного следующего. Спасти не какую-нибудь там ноосферу, но саму биосферу на Земле — высшая и неотложнейшая женская задача. Сами видите, куда завели человечество эти проклятые мужики. Ядерное, химическое и бактериологическое оружие еще лишь грозят все уничтожить. Но уже сегодня эти мужики спокойно на наших полных горьких слез глазах травят природу нитратами и фенолом, травят людей наркотиками, травят души насилием и психику дешевым политиканством. Ни одной серьезной проблемы эти мужики со времен неолита не решили. Голод и нищета убивают целые континенты. Бессмысленные кровавые войны на религиозной или трибалистической или лингвистической почве вспыхивают то здесь, то там. Животный мир задыхается в углекислоте, вода умирает под нефтяной пленкой, а проклятые безумные мужики еще расковыривают озонные дыры. Сколько можно терпеть? Цивилизация на Земле достигла своей кульминации, своей высшей точки — изобретен «Тампакс»! Пора, девочки, спасать все, что еще можно спасти, и эта задача лежит на нас, женщинах, единственных на планете носителях разума, добра и справедливости. Наше движение будет носить священный и религиозный характер и поставит под свои знамена женщин всего мира. Оно начнется отсюда, из Египта, родины-матери цивилизации и оплота так называемого ислама, учения суть ошибочного и вредного. Вспомните, девочки, эту позорную хиджру, откуда мусульманские мужики вздумали вести свое летоисчисление. Этот пресловутый Мухаммед вместо того, чтобы смело продолжить свою пропагандистскую кампанию и честно погибнуть за правду, трусливо бежал из Мекки в Медину под крылышко родственников своей жены Айши и только мужество и талант его старшей дочери Фатимы, продиктовавшей отцу лучшие суры для Корана и бросившей ради ислама свои любовные занятия, позволило создать для восточных мужиков эту религию и ввергнуть мир в пучину войн и раздоров. И эти мужики нагло присвоили себе чужую девичью честь и вместо старого доброго промискуитета завели позорную полигамию. Мы положим этому конец. Мы всех зовем к свободе. Женщины Востока, освободим женщин Запада! Так же, как мы сбросили с себя паранджу, сбросим с них колготки. Пусть их стройные и нежные ноги обдуваются свежим восточным ветерком. По понятным причинам, девочки, наше движение и религия будет называть бабаизм[81]. В память, кстати, Сейида Али Мохаммеда, безвременно и мученически погибшего в Иране в 1850 году и основавшего бабаизм, провозгласивший свободу, равенство и братство, то есть сестринство. Великий Баб — Сейид Али Мохаммед на самом деле был женщиной, это открылось перед самой смертью и звали его Фатима Белькантозери Мохаммед и она, наша предтеча, открывает собой список великомучениц за правое дело бабаизма. Воистину: «Ля Баба илля Бабу Фатима расул улам». Девочки, вот выдержка из письма самой красивой женщины-правительницы Беназир Бхутто самой умной женщине-правительнице Маргарет Тетчер. «Эх, дорогая Маргарет, была бы я мужиком, ввела бы какое-нибудь чрезвычайное положение. Велела бы своим генералам разорить силой оружия весь этот наркотический «Золотой полумесяц». Силой оружия бы покончила с войной в Афганистане. Силой оружия вернула бы Индии Кашмир, а себе — Бенгладеш. Но я, увы, а может, к счастью, женщина и не буду действовать силой огнестрельного и холодного оружия. Мое оружие, моя сила — нежность, ласка, любовь и разум». Так и мы, девочки…

Я не слушал дальше, что несла в массы тетя Октябрина. Я думал о смерти, о том, что меня убьют и причиной этого будет то, что красота, объективная и зовущая красота Ясмин позвала за собой черт знает куда, в какое болото политики и заговоров. Не знаю откуда, но мне четко представилось. что мерзавец Агасфер, отъевшийся и подлечившийся, выполняя свою жизненную функцию, уже стучится в ворота полиции к старому знакомому Яхъя Салаху и сообщает о тайной организации сестер-мусульманок.

Но дело даже не в этом. А в том, что существовало и мое собственное письмо Беназир Бхутто. Вот выдержки из него.

«Глубокоуважаемая госпожа премьер-министр Исламской Республики Пакистан Беназир Бхутто. Знаю, как Вам нелегко. В какое беспокойное время и место призвала Вас судьба унаследовать дело своего незаслуженно убиенного отца. И дело не в том, что вы возглавили правительство в крайне нестабильном государстве, где частично царят законы шариата, где регулярно происходят волнения на религиозно-фанатической почве, где слишком много генералов. А дело в том, что Вы, Беназир, останетесь в памяти (когда вас попрут, а попрут непременно) не как женщина в политике, а как красивая женщина в политике. Последнее не обязательно.

Дорогая Беназир, знаешь, когда совсем станет трудно, когда одуреешь от рева экзальтированной толпы под окнами, когда будешь просыпаться в ужасе от ночного кошмара-террориста и судьбы соседа Раджива Ганди, положись на меня. Приезжай вообще в Москву. У нас не скажу, что рай и покой, но иногда бесшумно падает снег на Патриарших прудах, черные деревья стоят на страже мира, шепчутся стихи теплыми губами и ни одного террориста.

Конечно, я не Рокфеллер и в ослином молоке тебя купать не буду. У меня небольшая квартирка и небольшая зарплатка. Но у меня, Беназир, большая любовь. Я в лепешку расшибусь, Ясмин, но ты не пожалеешь. По утрам, любимая, с чашечкой ароматного кофе я босиком буду прибегать с кухни и будить тебя нежным, как лепесток розы, поцелуем. Днем я буду звонить тебе ежечасно и разгонять интерьвюеров. А вечером, зайка, а вечером, зай, когда наша северная, но тоже эротичная луна будет соблазнять с небосвода, я скажу тебе…»

Но тут вдруг случилась форменная катавасия[82] — помещение наполнилось полицией, собаками, слезоточивыми газами, слезами, воплями, проклятиями. Вошел закон, скрипя сапогами, воняя махоркой, громыхая мужскими принадлежностями. Бунтарки визжали в грубых лапах. Весь бабизм тети Октябрины вылился в Нил. То есть шел активный откуп. Я понял, что пора сматываться. То есть в катабазис.

А Ясмин, одна прекрасная Ясмин никак не была арестована и даже заподозрена. Она осталась изображением на телеэкране, профилем в окне, тенью на стене. Может быть, женская красота — это самое живое, кратко-вспыхивающее мгновение жизни. И для того, чтобы жить подольше, она должна умереть, застыть, запечатлеться. Но что-то мешало мне в это поверить. У меня так было с самого рождения 6 октября 1990 года — какое-то тайное, непонятное самому, но управляющее знание вело и уверенно вело в самые чертовы глубины[83].

И я простился с изображением Ясмин так же, как шестнадцать раз прощался с Мадонной Литта, потому что поезда по николаевской линейке все бегают, и бегают, и бегают.

Как женщина, внезапно переодевшаяся в мужское платье, я покинул Октябринский дворец. Последнее, что помню — это молчаливый до полного запыления фортепьян и арабская вязь тонким и совсем благожелательным пальчиком: «Где тебя носит?»

Агасфер, нервно поглядывающий на ворованные из пирамиды Джосфера часы, и Алим, нервно закидывающий нос-вой, уже ждали меня на улице с трехместными носилками, которые готовы были нести шестнадцать на всех уже порах черных невольников.

— Где тебя носит? — возмутился Агасфер. — До самолета на Рим двадцать минут. Сматываться надо, сматываться в благословенную, цивилизованную Италию.

— И-и, — подтвердил Алим-муалим, которому хоть в Италию, хоть куда.

Ну, долго ли, коротко ли, международный каирский аэропорт имени Антония ли, Клеопатры ли, таможня — Алим наркотики везет, не везет ли (ну, конечно, везет), Агасфер золото везет, не везет ли (ну конечно везет) и я, просто потерянный любимый человек с чужим паспортом на имя Джузеппе Бонафини.

ГЛАВА 3

Авиационный лайнер летел в голубом эфире так ровно, славно и здорово, что вот-вот должна была случиться какая-нибудь гадость.

Впрочем, погода стояла замечательная и с прозрачных тысяч метров открывался какой простор[84] Средиземного моря — синяя чернильница воды, куда человечество уже столько веков макает перья для написания истории. Слева уходила за горизонт желтым блином Африка, справа поднималась из-за горизонта зеленой вилкой Европа. Внизу проплывали веселые яхты и шикарные авианосцы. А солнце щедро швыряло золото. Это была великолепная картина. А внизу, кстати, еще оказался скалистый, как твердыня, любимый остров Мальта. И это делало картину еще великолепней. Кто ее видел, ну, к примеру, наверняка видел министр Козырев или раньше министр Шеварнадзе, тот не забудет никогда.

Алим, сидевший, как обычно, по правую руку от меня, смотрел в иллюминатор (И-и, Мальта, анангескь джяляб, какая, был бы я поэтом, сочинил бы бессмысленную песенку — О, Мальта, ты как муха в чернильнице), пил сухое вино, закусывал виноградом, а косточки выщелкивал наугад по салону, отчего пассажиры беспокойно оглядывались и жаловались на сервис.

— Алим, — спросил я лучшего друга, — ты знаешь, что Италия имеет форму сапога?

— Да-а? Удивительно.

— Посмотри, там ее не видно еще?

— Нет, там все Мальта в форме мухи.

— Что ж так долго-то? Мы вообще летим или стоим?

— Стоим? Стоим.

В дверь авиационного лайнера на высоте десяти прозрачных километров настойчиво постучали.

— Кто там? — испуганно спросила стюардесса.

— Телеграмма.

Эта дурочка поверила и открыла. В салон, конечно же, ворвались чеченские бандиты.

— Всэм руки за голову, биляд! Дэнги, драгоценности, быстро!

Разгерметизирующая автоматная очередь прошила потолок. Пассажиры протягивали дрожащие руки в центральный проход.

— И еще это, — что-то вспомнил старший боевик; капроновый чулок на его роже беспощадно раздирали боевые усы, — паспорта показывай. Одын человэк ищем.

Он пошел по проходу вслед за златосборщиком, заглядывая в разноцветные картонки, швыряя некоторые на пол. И вдруг два разбойника остановились передо мной. Мой паспорт задрожал в волосатых лапах жесткоусого, а в нос мне уперся вонючей смертью ствол автомата.

— Ах… (где-то восемнадцать-двадцать непонятных слов на чеченском языке)… ах!

Я недоумевал.

— Притворяешься? Это что — не ты?

Рядом с автоматным отверстием в его руках гневно трепыхал мой раскрытый международный паспорт с фотографией незнакомого человека и именем «Яраги Мамодаев».

— Клянусь тебе своей жизнью, то есть смертью, все нормально было. Я же не слепой, — жалко и жарко зашептал слева Агасфер. — Паспорт был на имя Джузеппе Бонафини. Неужели надул проклятый цыган? Меня надул, вечного жида — позор. И еще сувенир всучил, падлюка, за сотню.

Словно в оправдание своего протокола и глупости Агасфер вытащил из кармана сувенирного пиджака желтую косточку — ключицу миротворца Джимми Картера.

Совсем недолго, а быстро и коротко эти горцы, забравшиеся выше гор, защелкнули на мне наручники. Опять арест. Везет же. Я уже ничему не удивлялся. Ни тому, что при выходе из стоящего в небе самолета чечены ловко одели парашюты на себя и на меня, ни тому, что парашюты стали поднимать нас вверх, к неподвижно поджидавшему бандитскому штурмовику, ни тому, что вслед за всей этой грозной командой из двери лайнера выпорхнули без всякого парашюта две ангельские фигурки Алима и Агасфера и, нелепо махая волосатыми руками, полетели вверх на сближение. Я только досадовал — как же можно быть таким ленивым и нелюбопытным, что даже не заглянуть в свой собственный фальшивый паспорт. Нет, конспиратора из меня не получится, революцию со мной не сделаешь. Да и не надо, к счастью. Свои бы проблемы решить. Но как любят законы жанра играть маленьким личным человеком.

Бандитский самолет, полный драгоценностей и криминала, взревел всеми своими драконьими пастями. Главарь стащил с рожи вконец изодранный чулок и гортанно-хрипло скомандовал летчику на чеченском, что курс, мол, на Грозный, там еще, мол, Терек где-то, такой незабываемый, что, мол, когда будешь снижаться, за Казбек не задень. И все время косил в мою сторону — в самом деле, что ли, я не понимаю родной нахский говор или придуриваюсь? Ну откуда я мог его понимать?

В самолет постучались. Преступники в предчувствии неминуемой кары похватали оружие, на всякий случай зарезали штурмана, осторожно открыли дверь. Но там оказались всего лишь измаявшиеся мои спутники. Агасфер показал самый настоящий, неведомо как и когда добытый авиабилет на рейс ЧР № 282 «Ла-Валлета — Грозный», Алим же, недобро, но веско сверкая восточными миндальными очами, предъявил мятую бумажку — «Муса сын Саида директора рынка». Делать нечего — впустили обоих, наручников одевать не стали, а напротив, по законам горского гостеприимства посадили на лучшие места.

Бывают досадные случаи. Бывает, что и необоснованно сажают не только в Египте, родине цивилизации, но и в нейтральных воздухах. Один мой знакомый, большой писатель, с чувством причастности к истории рассказывал, что он сын расконвоированных родителей. Ну, мои родители тоже были не под конвоем.

Впрочем, я, кажется, родился 6 октября 1990 года. Скверный такой денек, несчастливый. В Грозном был такой же денек. Склоны седого Казбека были усеяны поблескивающими под дождем обломками останков самолетов. Отовсюду пахло нефтью. Даже от денег. Когда Организация освобождения воздушного пространства (ООВП) передавала меня в лапы законного милосердия Чеченского Исламского Имамата, то моя голова была оценена в пятнадцать долларов. Генеральный прокурор, свесившись из башни бэтээра, покопался в чересседельной сумке, выудил оттуда двадцатипятидолларовую бумажку с портретом Майкла Джексона в папахе и бурке и невозмутимо передал ее жесткоусому террористу. Тот невозмутимо отсчитал сдачу в 500 рублей, 1500 карбованцев, 7500 манат и 2 сантима. И ото всего пахло нефтью[85]. Между прочим генеральный прокурор оказался полным генералом, кавалером и джигитом. Он даже вручил мне обвинительное заключение на чеченском, понятно, языке, из которого я ни хрена, само собой, не понял, кроме того, что Яраги Мамодаев является врагом имама Дудаева № 1 и врагом народа № 2. Имам Дудаев, надо заметить, из любви к первенству присвоил себе титул не только Отца нации № 1, но и Врага нации № 1.

Сквозь решетчатые окошки бэтээра проплывали скучные улицы Грозного-города. Архитектура чеченского ренессанса вызывала досаду. От одного жилого танка до другого тянулись некрупные огороды, огороженные колючей проволокой, где на штыках сушились пустые хозяйственные гаубичные гильзы и детские портянки. Оживляла, если можно допустить такой парадокс, приземистый маскировочный пейзаж бронированная мечеть с минаретом из баллистической ракеты. Оттуда сверху из-под самого полумесяца выглядывал муэдзин, звал всех, кто остался, на утреннюю молитву и для убедительности постреливал из чего-то в зеленое небо.

Алим и Агасфер, удивительно невредимые, влачились по городу согласно неясному инстинкту.

— И-и, — жаловался Алим на судьбу.

— Говорил я ему, — ворчал Агасфер, — последнее дело лезть в политику. Зачем лезть в политику, когда можно влезть в экономику. Особенно хорошо безлунной ночью…

— И-и, а в Италии сейчас не этот железный полумесяц, а просто месяц сияет с неба ночного…

— Ну хорошо, пусть немножечко месяц, а то лоб расшибешь, когда вынешь стекло и спрыгиваешь с подоконника в торговый зал…

— …синее море плещется тихо, клянусь пеннокипяшим Варзобом со склонов Памира!..

— …тихо, конечно тихо, а то сигнализация может вдруг и неисправная через полчаса сработать. Подходишь к кассе…

—..дев чернокудрых, вах, песни несутся — слы-ы-ыша-а-атся лютни, звонкие, не могу, скорей в Италию, струны!

Дряхлый, но крепкий стодвадцатилетний военнообязанный остановил эту парочку строгим взглядом. Он был, понятно, в бурке, папахе, черкеске и в теплом белье, приспособленном для долгой блокады в высокогорье. Опирался старейшина тейпа[86], понятно, на турецкое ружье образца 1841 года с автографом Шамиля. Странная для Грозного парочка в европейских костюмах с волочащимся сзади парашютом[87] не вызывала доверия. Хотя Алим при некотором допуске мог сойти за моджахеда, а Агасфер за заложника.

— Салям алейкум, — вежливо поклонился дезертир исламского движения.

— Слышь, старый пердун, во-первых, куда нашего друга Мамодаева дели? Во-вторых, где тут у вас итальянское посольство? — осведомился дезертир всего, откуда можно дезертировать.

— Когда Казбек был еще маленьким и Терек впадал в Черное море и Боткий Ширтка[88] еще не принес человечеству[89] мельницу от Ел-ды…

Все это было сказано на древнечеченском наречии; герои ничего не поняли, кроме последнего слова, причем Алим неприлично заржал и не только заржал, но и показал. За это обоих приговорили к смерти.

Потом они еще немного прошли в моих поисках по разным улицам столицы, обменялись рукопожатиями с несколькими джигитами не совсем достоверной ориентации, за что и были вторично приговорены к смертной казни.

Алим помог одной даме донести до базара тяжелые деньги. Дама шла за картошкой, а всякий знает, что нынче картошка в Грозном стоит два гранатомета тридцать автоматных патронов. Не всякая дама дойдет до базара.

Там же, уподозрив Алима в незнании чеченского, шпионаже в пользу Армении и посягательстве на честь местной жительницы, батальон бездельников приговорил Алима к немедленному четвертованию. «Ел! Ел!» — слышались грозные выкрики небритых уст и бараньи шапки взлетали на штыках. Зажигательно отбивали ритм барабаны. С гор струилась прохлада. Солнце защитного цвета зависло над Каспием.

— Ел? — задумался Алим над своей незавидной долей. — Ел. Да!

Шум толпы переключил громкость. А бесстыжий Алим тут всем и показал…

Потом их обоих еще приговорили к смерти за то[90]…

Весело, одним словом. А меня, сироту, все везли, а потом куда-то тащили в клетке, в наручниках, в кандалах. Зубастые парни грозно показывали мне кинжалы. Горбоносые старухи, настоящие жер-бабы[91], оскорбительно плевали в меня и обвиняли в 1) иге злых татар, 2) казней ряд кровавых, 3) трус, 4) голод, 5) пожар, 6) злодеев сила, 7) гибель правых.

Я ничего не понимал в чеченских речи и разуме. А в моих собственных мне отказывали обстоятельства. И не в силах было повернуть головы. Не в силах поправить одеяло, соскальзывающее по вспотевшим до полировки ручным и ножным оковам.

— Попался, Яраги Мамодаев, враг солнца, луны и брата их имама Дудаева.

«Я Джузеппе Бонафини, странствующий итальянский композитор», — складывал мозг. Но на устах была печать. И солнце защитного цвета уже шестой час било в левый глаз.

В Грозном существовал суд. Не то, чтобы какая третья власть, а так, можно сказать, что кроме самосуда, на который был способен любой военнообязанный, и суда тейпа, на который был способен любой отставник, зачем-то там существовал и просто суд. Несколько даже советский. Не светский, а советский, если кто помнит, что это за зверь.

В судейской комнате без окон, чтобы лучше и справедливее думалось, окрашенной в зеленый цвет, чтобы спокойнее думалось, на железном стуле, привинченном к полу, чтобы не хотелось никого трахнуть по голове, сидела судья, опершись локтем на молчаливый фортепьян, чтобы о высоком, только заминированный, чтобы помнить о смерти, и думала о разрыве сердца.

Кстати сказать, это был очень хороший фортепьян «Беккер», а заминировали его злые немузыкальные братья Ампукаевы, потому что в Грозный должен был приехать с концертами всемирно известный пианист Арье Левин и вот когда бы он взял какой-нибудь ре-минор, то сам бы себе клавишей контактик бы и замкнул навсегда. Но Арье Левин поехал не в Грозный, а в Париж и, как выяснилось, в Грозный никогда и не собирался.

Женщину звали Йалмазы. Вот так прямо ее и звали и она не думала о справедливости в судейской комнате, а, пользуясь одиночеством, плакала от несправедливости. Не помогал ей гордый орлиный профиль, самолюбивый кавказский разворот оквадраченных плеч, недоступный гортанный говор и даже густая черная полоса, согласно законам косметического шариата, соединявшая на переносице брови. Вид был неприступный совершенно, как сказал поэт, «в горы врезанный Гуниб».

Ее черные, как ночь, волосы прорезали, как трассеры, линии седины. И они вздрагивали. Вздрагивали и дорогие золотые сережки в ушах так заманчиво, что их хотелось потрогать. Но потрогать их, покатать губами эти нержавеющие, нестареющие капельки вместе с чуткими теплыми мочками мог только тот, кто сережки подарил. Муж. Йалмазы была чеченкой, да хоть бы и не чеченкой, но она любила своего мужа и была ему верна.

Она крепко сцепила ладони и, растирая в молекулы воздух между ними, завыла в дикой бабьей беспомощности…

— Что мне делать?

Имам и обе палаты дивана, или что там у них было под имамом, сообщили бедной женщине, что судить ей предстоит давно разыскиваемого и, наконец, изловленного преступника, врага солнца и луны, бывшего борца за независимость и свободу, а ныне презренного гада Яраги Мамодаева.

И словно бы никто не обратил внимания, что фамилия Йалмазы была тоже Мамодаева по причине заключенного ею еще в прежние времена брака.

Тейп, к которому была обречена Йалмазы, жестко трещал сухими костями и требовал моего убийства. Политика тоже чем-то там бесстыдно шуршала и требовала моего убийства. И месть, истекающая кровью волчица. И месть, акула с вырезанным сердцем.

Следствие по делу заняло минут пятнадцать. Поскольку все знавшие лично Яраги Мамодаева, бывшего премьер-визиря Чечни, погибли в междоусобицах и прочих «чеченских делах», то все привлеченные свидетели без труда опознали во мне врага солнца и луны и виновника Малбекского землетрясения 2004 года. Этот вшивый паспорт, жалкая фальшивая картонка, изготовленная левой лапой каирского цыгана, был признан важнейшей уликой и заключен в секретнейший сейф. Правда, Алим уверял следствие, что цветная ксерокопия с него запросто продается на базаре за «макарку» даже без патронов.

Показания Алима о моей личности («Да мы с ним вместе росли в Душанбе. Вон спросите в Ленинском УВД — вместе на учет в детской комнате милиции вставали!») и Агасфера («Это вы мне будете говорить, что это не Джузеппе Бонафини, знатный итальянец из-под Флоренции? Я вам буду смеяться, потому что это смешно. А кто позировал, простите, Рафаэлю на его автопортрете? Может быть вы? Или я? Или Александр Сергеевич Пушкин? Кто, кроме Джузеппе Бонафини из-под Флоренции?») были признаны противоречивыми и не внушающими доверия. Лжесвидетелей Алима и Агасфера приговорили к расстрелу и вывели в дверь.

Над душным надышанным залом суда, над папахами, тюбетейками, касками и буденновками пролетел дух имама, и все встали. Дух имама еще пролетел. Он, имам Дудаев, был смолоду истребителем и хорошо летал. Старики, джигиты, дети и втиснутые в один угол суровые женщины в черном произнесли традиционную формулу проклятия Хасбулатову, умолчания Умалатовой и восхищения Дудаевым. Три мифических слона чеченского паблисити.

Дух имама со свистом вылетел в окно и туда, сочно озарившись застывшим светилом[92], почему-то сразу влезли Алим и Агасфер. Синяки на них просто не держались, как на Брюсе Ли.

— Долой преступную клику горских сепаратистов! — мужественно выкрикнул Алим, но его почему-то никто не поддержал.

Вошел суд. Вошла Йалмазы Мамодаева. Вошла жена подсудимого, чтобы вершить не свою волю.

Она была слепа, как Фемида, потому что женские слезы застили ей зрение. Может быть, так было справедливо. Но могла ли она, жена политбеженца, забыть его тепло, его запах, дыхание, голос, шепчущий в подушку и кричащий на весь Кавказ громче выстрела из винтовки при рождении сына.

— Во имя Аллаха милостивого и милосердного, Яраги Мамодаев, признаешь ли ты себя врагом солнца, луны и их брата имама Дудаева? Переведите этому симулянту на итальянский язык.

— Для начала должен сказать, что я не признаю себя Яраги Мамодаевым.

— Вот! Не признает! Ишь какой! — загалдели старики, отважные джигиты и даже женщины. (Судье в этой стране предоставляли слово последней, если вообще предоставляли слово последней, если вообще предоставляли).

— Вива Италия! — грассирующий даже в этих словах писк Агасфера был задушен общей массой.

— А, может, и вправду он не Яраги Мамодаев?

— А почему не этот? Вполне сойдет. Вот еще — другого искать. Расстреляем за милую душу.

Я из своей клетки встретился с пронзительным черным взглядом Йалмазы. «Ты, ты, ты не Яраги, ты не мой муж. Ты невиновен. Ты виновен лишь в том, что мужчина, что жаркие ночи со сладкими стонами, с криком внешнего филина за стеной, с перестуком камней под шагами страшных духов, с идиотом-свекром в соседнем доме, тычащим кривой палец… Но это было не с тобой. Ты — чистый младенец, ищи свою возлюбленную в иных горах, городах, долинах, пляжах, ботанических садах. Я знаю, что там, где нет моей дикой родины, там мы с тобой могли бы встретиться, чтобы попробовать счастья».

— «Йалмазы, чужая незнакомая женщина, спасибо тебе. Только, знаешь, что мне хочется, прежде чем эта толпа разорвет меня на части? Мне хочется послюнить палец и стереть эту грозную черную полосу между твоими бровями.»

— Во имя Аллаха милостивого и милосердного. Именем Чеченского имамата, — звонко произнесла Йалмазы, встав во весь свой рост за судейским столом, как над бруствером. — Клянусь своими детьми, я их рожала от семени не этого человека. Этот человек не Яраги Мамодаев. Это иностранец, он невиновен.

Шум, гам и треск холостых выстрелов перекрыл ее слова.

— Как невиновен? Как невиновен?

— Как невиновен? — удивился кто-то четким строевым голосом.

Все обернулись. В зал кривой кавалерийской походкой военного летчика-каратиста вошел усатый генерал в форме десантника. Это был имам Джохар Дудаев. Он шел прямо на меня, целясь на ходу из автомата.

— Как невиновен? Очень даже виновен, — его чеченская речь несколько искажалась прикладом у безответственной челюсти. — Всей общественности Востока нужен пойманный и казненный Яраги.

Алим и Агасфер безуспешно пытались толкнуть непреклонного имама под локоть или поставить ему подножку. Резво покинув судейский стол, ко мне подбежала Йалмазы. Клетка уже куда-то исчезла. Мы с ней стояли у густо вымеленной стенки.

— Тогда расстреляйте и меня вместе с ним! — она не сводила со своего начальника и имама яростного взгляда. — Он невиновен. Моя честь не позволит его убить. Это тебе понятно, имам?

Дуло близилось и близилось к моему лицу, Йалмазы прижалась ко мне спиной. Я обнял это худенькое, недоступное, близкое тело. От дула автомата почему-то пахло не смазкой, а коньяком…

ГЛАВА 4

— Ну и долго мне у тебя перед носом держать бутылку?

Голос Агасфера. Никакой Йалмазы.

— Наконец-то унюхал. Может быть, ты «Реми Мартен» из горла не пьешь? Только польское виски? Ну ты прикольщик, клянусь шестнадцатью российскими конституциями.

А в иллюминаторе под плечом Алима действительно медленно уплывала назад прекрасная Мальта, точно муха в старой чернильнице Средиземного моря.

Сапог нерушимый земель итальянских счастливо и нетрезво накренился, принимая на посадку. Туристы туристического класса, бизнесмены бизнес-класса нацелили объективы туда, где все было уже тысячу раз знакомо с детства тому, кто с детства не думал о хлебе, а смотрел назад глазами Голливуда. А я глаза закрыл и коньяк с губ облизал горячим языком познания. «Здравствуй, родина Калигулы. Здравствуй, смерть моя Италия. Занесло меня сюда, вот, девочка моя, слышишь, видишь?»

А мастера-летчики наклонили свой итало-франко-германско-европейский лайнер, точно ведя на посадку. Среди прочих дорогих руин проплыл бездействующий Колизей, а там и раскаленная сковорода стадиона побольше.

— Чао, чуваки, — сказал им диспетчер. — Коридор шестнадцать, горизонталь четвертая, снижение по пятьдесят, счет один один.

— Время? — строго спросил командир корабля, пилот высшей категории Энцо Беарзот[93].

— До конца второго тайма пятнадцать минут. Пора выпускать шасси.

— Не шасси, а Росси. Выпускайте Росси.

Кстати, посадочная полоса в Риме не из каррарского мрамора, а из бетона.

— Я буду здесь гробокопателем, чур первый говорю, — вдруг сообщил Алим, никогда не страдавший отсутствием энтузиазма. — Здесь в земле — столько всего!

— Не хватит тебе с историей? — заметил вечный Агик. — Лучше последуй моему примеру и займись разработкой систем алгоритмизирования программ конструктивной эргономики.

Мы с Алимом молча уставились на попутчика. Некоторые пассажиры тоже обернулись. Даже из соседнего салона, не взирая на протесты стюардессы, прибежало несколько туристов и молча, тупо уставились на Агасфера. Тот смутился, покраснел и от смятения сминая чью-то юбку заявил:

— Ну, просто я за всю жизнь этим еще не занимался.

И вот мы ступили на благословенную землю Италии и убедились, что она действительно существует, вопреки несбыточным мечтаниям москвичей и антинаучным изыскам ростовчан[94].

Пахло апельсинами. Сытый ветер с Апеннин доносил звуки канцон. Поперек узеньких улочек, начинавшихся сразу за римским аэропортом, висели кальцоны. Юные кальчионери шли играть в футбол, но не исключено, что и на разборку мафиозных группировок.

В этой Италии повсюду царила коррупция. Но даже коррупция там была какая-то изящная, ну просто милая. Так и хотелось обнять ее трепетной рукой, прильнуть к ее устам и под бельканто гондольера плыть с нею вдоль Форума прямо в галерею Уфицци[95] и там, вцепившись зубами в незабываемую неаполитанскую пиццу с анчоусами, анчелотами, берлингуэрами, карабинерами, шестым концертом для Паганини с репетицией оркестра, воскликнуть: «О Русь моя, жена моя, до боли…» Впрочем, лучше этого не делать.

Пахло апельсинами. Цвели магнолии. Одни счастливые отпускники и туристы ехали с горными лыжами в Альпы, другие такие же счастливые с водными лыжами — в Апулию. Но если б мне вдруг взбрело спросить любого местного жителя, да вон хотя бы того черножопого марроканца, торгующего на Виа Лукка бракованными зонтиками: «Фрателло миа, какое сегодня число? А то не пойму — апельсины, магнолии…», он бы мне ответил: «Да что ты, Паш, не волнуйся. Здесь для тебя всегда 6 октября 1990 года», и процитировал бы: «Она уничтожила меня своим живородящим взором и, честное слово, только формальные рамки кодекса средневековой благовоспитанности нам помешали сразу кинуться друг другу в объятия и не размыкать их, пока не кончится XIII век. Несчастливое число века. Почти всем и мне тоже тогда казалось, что XIII век — последний»[96]. А Агасфер бы добавил: «Мне тоже». А черножопый спекулянт бы добавил: «Так что, с днем рождения, Паш. Купи зонтик. Дождь пойдет, башку намочит. Ну купи, а. Купи зонтик, куда пошел, куда?.. Порко! Тедеско! Церофорос!»

Пахло не только апельсинами. Повсюду пахло искусством. Италия — что тут скажешь. Искусство тут росло само.

Пока мы втроем шли по мощеным и цветным улицам вечного Рима, только и успевали фиксировать. Остановились за легким столиком в очаровательной кафешке на воздухе хлопнуть по стакану — чудесная восемнадцатилетняя смуглянка подносит нам бухло и так, между прочим, даже не помня себя, напевает вполголоса, что хоть сразу на радио. А ведь у самой, небось, трое детей и все уже бандиты.

Или вот идем дальше, а у газетного киоска стоят два солидных синьора и спорят о чем-то своем мирном, скажем, кто коррумпированнее — генеральный прокурор или главный судья. Но на лицах синьоров такая сиюминутная страсть и такая извечная мысль-тоска, что прямо ставь кинокамеру, зови Феллини и — вперед без дублей.

Или вон — простой регулировщик уличного движения, академий не кончал, а как мастерски (от природы все) легкими мазками делает акварельный набросок автомобильной пробки. Машины гудят, мужики ругаются, а полицейский уже не полицейский, он уже Корреджо или Караваджо[97], он уже у вечности.

Долго ли, коротко ли, а дошли мы до площади Испании. Почему-то одна из самых красивых площадей Италии называется площадь Испании. Будь моя воля, как у президента Индии, я бы назвал чего-нибудь в Дели «площадь Пакистана». А будь я президентом Армении… Ну, понятно.

— Ребята вы мои родные, — всхлипнул я от чувств спутникам, — вы посмотрите же — Рим, который каких только чертей не пережил. Дома, деревья, небо, люди. Здесь надо заниматься искусством. Ис-кус-ством. Я здесь займусь литературой. Тут же «Мертвые души» писались. Ты, Алим, будешь композитором.

— И-и, я таких песенок насочиняю — весь Душанбе на уши встанет!

— Ты, Агасфер, будешь кинорежиссером. Как Антониони, а? Или Пазолини?

— А, можно, я лучше администратором? Или продюсером? Как Де Лаурентис?

— Ну тогда за дело! Чего время терять? — скомандовал энтузиаст Алим, подбежал к ближайшему фонтану и, следуя многочисленным примерам, разлегся в тенечке под сенью струй, заложив руки за голову и захрапел. Нет, в последний момент он успел произнести первую, навеянную обстановкой, музыкальную фразу:

— Кэ белла коза…

Мирные добрые невредные итальянцы растеряли за все века блестящего упадка амбиции сурового Суворова и пассионарно вспыхивали только в самых некровопролитных видах человеческой деятельности. Живопись там, значит, музыка, театр и разврат. Но развратом занимались исключительно потому, что нечем было заполнить некоторые паузы времени, которые позднее и заполнил кинематограф.

Мой катабазис очень естественно припустился вниз по тем женским ступеням, где их роли были самыми красивыми и любимыми. Что может быть неоспоримее женской роли — показываться, выглядеть. Да здравствует глаз, Люмьер, объектив, амальгама; да здравствует шум, микрофон, микшерские с тихими выпивонами, монтажные с ножницами, гримерные всех цветов радуги, грубые декораторы, хитрые администраторы и все мы — проклятые идти своими катабазисами актеры и каждый из нас, проклятый немного; и нелепо уподобиться Богу в отведенной ему роли.

Итак, доказав самим себе теоретически весь ужас и расстройство здоровья, которые несет кинематограф, мы в нем немедленно и оказались. Агасфер — продюсером с замашками мафиози, Алим — композитором с замашками музыкального редактора, ну а я — сценаристом с замашками зрителя.

Кино в Италии делается так… (Поскольку актер, не взирая даже на то, что целых пять (5) (!) лет проработал на киностудии «Мосфильм» сторожем (!) (самим!), не знает, как кино делается в России и вам, дорогие читатели и зрители, знать не советует, то нет ничего проще сочинить, как кино делается в Италии.) Сидит этак Агасфер в номере хорошего римского отеля, снятого неизвестно на какие деньги, весь помятый какой-то, точно тысячелировая банкнота, в хороших, залитых соусом брюках с чужого плеча и наугад тыкает в кнопки телефонного аппарата.

— Але, это Джани, который, как есть, старый маразматик и не может припомнить друга Агасфера, за которого заплатил в трамвае, и тем более не может вспомнить телефона Сарочки, дочки тети Клары из-под Бердичева? Что? Нет? Ах так это Луиджи, старый маразматик… и т. д.

Я со своей стороны делаю кино тем, что исписываю листок за листком, бросаю половину из них в мусорную корзину, потом вскакиваю, опрокидываю мусорную корзину на ковер и, поднимая тучи табачного пепла, ищу то, что выкинул. Мучаюсь. Выбегая на балкон, шлю проклятья небу.

— Габриэль Гарсия Маркес? — уже через океан неизвестно за чей счет названивает Агасфер. — Старый маразматик? Ну это я, твой Агик…

А Алим заперся в туалете уже два часа. Говорит, что увертюру для будущей кинокартины сочиняет, а сам, распевая «В Краснокаменском саду музыка играица», занимается онанизмом.

— Лизка? Старая калоша? Не узнала? Ну так промой свои уши, допей свой поганый скотч… Але! Это квартира Ричменов? Как Букингемский дворец? Простите, е маджестик… Е-мое.

Светило неохотно переваливается через апеннинский шов сапога[98] и с шипением гаснет в лазурных водах[99]. И у меня что-то складывается на бумаге и так, словно там всегда и лежало. Уставшая рука с намертво и эпилептически зажатым в пальцах пером уходит за ухо и находит отдых. Кто-кто-кто сказал, что мы только проявляем на бумаге то, что там и было написано извечно давно божественной рукой с намертво и эпилептически зажатым пером? Конечно же.

Агасфер, всего навсего шесть раз переложив ногу за ногу, дозванивается до богатой старой калоши и по телефаксу[100] получает чек на такую сумму, что собьешься в нулях. Иной, обалдевший от такого изобилия пустот, обведенных окружностями, поспешил бы заполнить их чем-то спиртным. Но не таков Агасфер. Да и Алим не промах. Под вечер уже, весь измотанный музыкой до синевы, он выходит, пошатываясь, из туалета, садится за фортепьян, потайным ключиком открывает крышку, блестящую к вечеру, как освобожденный негр, кладет персты на оскаленные клавиши и как захерачит увертюру! Нет, не «В Краснокаменском саду». Какую-то другую. Музыку, которая была всегда. Алиму только удалось впервые с изобретением фортепьяна в нужном порядке нажать нужные клавиши. И все дела. А мне посчастливилось первым из смертных услышать божественный звук этого чудовища мироздания.

История сохранила нам свидетельство еще одного счастливца, которому где-то в глубине Европы довелось однажды услышать такое. «Дух его рвал все сдерживающие оковы, сбрасывал иго рабства и, победно торжествуя, летел в светлое эфирное пространство. Его игра шумела, подобно дико пенящемуся вулкану; душа его то поникала, ослабевая и произнося тихие жалобы боли, то вновь возносилась, торжествуя над преходящими земными страданиями и находила успокаивающее утешение на целомудренной груди священной природы.»

Больше история нам ничего не сохранила.

— Алим-джан, ты, оказывается, умеешь?!.. — в один голос воскликнули сценарист с продюсером, то есть оба мы.

— И-и, у нас в Душанбе любой пацан… — завел было свою обычную байку басмач, но сконфузился, стыдливо закрыл фортепьян, запер на ключик, а ключик проглотил.

И правильно сделал. Фортепьян не место для игр. Это место для стояния и фундаментальная основа основ. Модель мироздания. Краеугольный камень, нет, центрально-срединный. Как Китай, включая Монголию. «Молчаливый, как фортепьян», — говорят в народе о впавших в нирвану. А народ, он как скажет, так и припечатает. Пусть молчит. И во всем нашем «Катабазисе» никакой фортепьян больше не зазвучит.

Кинопроизводство, доложу я вам, это такая молотильная машина, которая, уж если поедет, то так замолотит, что только держись[101]. Пустить в ход эту машину можно лишь при наличии денег. Остановить до окончания создания фильма очень легко при отсутствии денег. Так что это Молох.

В Италии всегда очень любили поклоняться Молоху. Эту любовь сюда привнесли еще два пухленьких золотых поросенка, вскормленные римской волчицей в VII в. до н. э.

Хотя какое это имеет отношение к искусству кино? В самом деле. Что это вообще за искусство? Какой-то древневосточный социализм, право, а не искусство. Продюсер отстегивает деньги; ассистент висит на телефоне, обзванивая актеров; актер минуту кривляется перед камерой, а потом спокойно пьет кофе; оператор смотрит в окуляр, видит в нем какого-то идиота и ищет фокус посмешнее; осветитель делает все возможное, чтобы все ослепли; пиротехник — тоже, чтобы все еще и оглохли, и задохнулись и взорвались к чертовой матери; звуковик непонятно зачем стоит с микрофоном у камеры, а потом все переозвучивает в студии. А мимо, вокруг, внутри и во главе всех этих трудолюбивых, талантливых и занятых людей присутствует самый никчемный участник процесса, на всех орет и всем мешает — режиссер.

Но именно он, как ни странно, и делает из всей этой мороки искусство.

Да ну, банально все это. Известно каждому итальянцу.

Есть еще сценарист, который делает кино на бумаге. Как это у него получается — одному Богу известно. Взять к примеру меня, Джузеппе (как там в паспорте?) Бонафини. Взять и сочинить мною сюжет. Бог весть что получилось. Зато очень проникновенно, лирично, темпераментно, правдиво, неоспоримо, человечно, а главное — кассово.

Из жизни землян, простого итальянского народа. Место действия — Северная Ирландия. Раскол, асимметрия, дисбаланс. Он (скажем, Пантелеймон) — протестант, армянин, осетин, житель Северного Судана. Она (скажем, Секлетея) — католичка, азербайджанка, ингушка, жительница Южного Судана.

И вот такие нудные кадры протестантского быта, нищета и бесправие, куча детей — все играют на компьютере и вырастают агрессивными дебилами. А там и еще более нудные сцены из жизни католиков, ужасающе нищих и забитых, их озлобленное мировоззрение через оптический прицел. Дети, значит, с обеих сторон подрастают на дурных генах антагонизма И Пантелеймон с Секлетеей, живя по разные стороны баррикад, понятия не имеют друг о друге. Его имеем только мы с режиссером. Ну еще ассистентка по актерам Ярмина знает откуда-то, наверное, Алим проболтался.

Боже мой, Боже, мне удалось, пока я еще немного задержался на свете, создать повесть еще печальнее. Пантелеймон и Секлетея ходят все время по разным улицам расколотого мира. Они оба женятся и выходят замуж за каких-то эпизодических соплеменников. Они мучаются в разделении и не могут друг другу позвонить не только потому, что из-за террора постоянно разрывается кабель, но и потому, что даже не знают номера телефона. Он есть, он даже написан в сценарии. Скажем, 256-16-80. Но герой Пантелеймон действует на другой странице и слышит в трубке только ошибочные «ту-у, ту-у, ту-у».

Они, может быть, так и умрут незнакомыми. Не знаю. Ни я, ни итальянская кинообщественность, ни презрительно взирающая на нас российская себялюбивая кинокритика еще не решили.

Пантелеймона играет знаменитый Луиджи Манчини, дурак, неудачник и пьяница. Секлетею — столь же знаменитая Клаудиа Альтобелли, старая вешалка, стерва и алкоголичка. Друг о друге они изредка читают в скандальной хронике газет.

Так вот. Рано утром 6 октября часов в десять тридцать Джанлука Скиллачи, молодой талантливый безработный зашел в таверну старого Пьетро Виалли, почесывая волосатую грудь, которую вконец защекотало маленькое распятие. Настроение было — лучше в омут головой. Так и хотелось чем-нибудь трахнуть по чистой целомудренной стойке со словами: «Мой утренний капучино!» Он пошарил потной рукой в кармане, но никаких средств к существованию, кроме любимого стодвадцатитрехмиллиметрового «Люгера» семьдесят четвертого калибра[102] не нашлось. Тогда Джанлука трахнул по стойке пистолетом и заорал, как этот:

— Мой утренний капучино!

Старый Пьетро, не отрываясь от газеты, мудро улыбнулся и ответил:

— Да пошел ты к черту. Вот послушай, что в скандальной хронике пишут. «На съемках нового фильма Карло Валькареджи «Пантелеймон и Секлетея» по сценарию и на музыку каких-то проходимцев прима К.Альтобелли, заявив, что беременеет в каждой постельной сцене, потребовала для себя водолазный резиновый гидрокостюм.» А вот еще из Моски корреспонденция.

«Город Можайск с окрестностями объявил о вхождении в состав России на правах города с окрестностями. Синьор российский президент, как и обещал, съел свою шляпу».

— А ты сейчас съешь мою пулю! Где мой капучино?!

— Да пошел ты..[103]

Так вот. Рано утром 6 октября часов в десять тридцать, а, может, и гораздо позже режиссер Карло Валькареджи оторвал от подушки седые потные кудри, разбуженный громким верещанием из клетки, подвешенной над постелью. В оной клетке прыгал, как заводной, ручной карликовый слоник Муся, названный так в честь девятнадцатого слона-вседержителя Земли Муссолини. Слоник время от времени задирал горе хоботок и трубил что было мочи тревогу — мол, корм где?

— Исчадие ада! — позвал Валькареджи супругу, но тут же поправился. — Дорогая!

В двух метрах от него на стеклянный столик с перепугу упал флакончик со смывкой для лака и несколько запахло.

— Не ори, я здесь, — ответила недопричесанная супруга в зеркало.

— Дорогая, ты слонов кормила?

— Может быть, мне еще за тебя твоих сопливых кинозвездочек невинности лишать прикажешь? Развел тут слоновник. Святая мадонна, у приличных людей собаки, кошки, а у этого… Кстати, этот твой красный слоник, что коммунистические песенки все насвистывал, сдох, кажется.

— Тольятти сдох?! — подскочил Карло и кинулся в туалет, потом в душ, потом побрился, зубы почистил, потом вспомнил о Тольятти, но потом еще вспомнил, что он режиссер и кинулся звонить Ярмине, которая ведала всяческими актерами.

Ярмина, которая в силу своей молодости и таланта могла в этот утренний час склониться над даже небритыми, но такими сладкими устами, даже не почистив зубы[104], поцеловать в них и сказать трепещущим сочащимся языком у него во рту:

— Хочу тебя немедленно.

Эх, Ярмина, дурища тягловая, могла бы в этот час на другом краю земного диска, где в гавайском кабаке душная от медовых цветов атмосфера, вырваться на коралловый песочек об руку с кем-нибудь счастливым из людей, может быть, с вами, может быть, со мной[105], раздеваясь на ходу…

Но увы. Сложно, как умирающий Лаокоон, она подскочила с постели. Одной рукой держа телефонную трубку, другой пытаясь застегнуть бюстгальтер, одной ногой задвигая под кровать клочки разодранной в вечеру мужем в приступе пьяной ревности ночной рубашки, другой, нетвердой с бодуна и артрита ногой, все-таки стоя на грешной земле, глазами с ненавистью глядя на вывернувшуюся из-под простыни грязную волосатую каннибальскую задницу этого козла зарегистрированного, ушами слушая шефа Карло Валькареджи, непослушными мозгами думая: «Мама, мамочка, почему ты не задушила меня в колыбели?» [106]

— Алло? Это чертова кукла, в смысле дорогая Ярмина? Сегодня у нас по плану постельная сцена № 84. Как там по твоей части? Все готово?

— Си, си, синьор.

— Та-ак, проверим по моим бумагам. Двойная стереокамера, Долби, свет по максимуму. Трехспальная кровать, разделенная двухметровой кирпичной стеной, исписанной матерными, этими, как их…

— Си, синьор, идиомами.

— Та-ак. Музыка этого проходимца Алима — квартет для двух гаубиц, пулемета и газового баллончика. Та-ак. А вот по твоей части. Пантелеймон в камуфляжном дезабилье трахает в левой половине кадра троюродную сестру свояченицы своей… ну, в общем, какую-то девушку из массовки. А Клаудиа твоя в правой половине…

— Она потребовала в контракт внести, чтобы на ней был гидрокостюм телесного цвета с розовыми оборочками.

— Какой гидрокостюм? С ума что ли сошла?!

— Си, си, синьор.

— Си, си и чтобы сиськи торчали, как ядерные кнопки у российского и американского президентов! Та-ак. А сверху на них штукатурка, кирпичная пыль, значит, тема разлуки… Начало съемки в тринадцать ноль ноль.

Разумеется где-то в половине третьего, когда все, кому невмоготу, уже отскандалили и хотелось домой, Валькареджи с трудом протолкался сквозь осветителей, администраторов, пожарников, полицейских и просто каких-то случайных прохожих поближе к камере и скомандовал задушенным голосом:

— Мотор!

И ток потек куда надо. И камера застрекотала, как всевидящий вертолет над тайгой. И тушь потекла с-под глаз вспотевшей под невыносимым киносолнцем Клаудии. Ей не хотелось обнимать перегарного мужлана, умевшего только артистично двигать нижним поясом конечностей, за что из порнушки он был взят в серьезное кино. Клаудиа, думая об ароматной ванне и нависшем платеже по кредиту за новый автомобиль, отвернула губы поближе к микрофону и пролопотала:

— Где ты, Филимон?

— Стоп! — заорал из-за спин пожарников и прохожих режиссер. — Клаудиа, сука подзаборная, в смысле, деточка, какой Филимон?

— А кто же?

— Пантелеймон. Пан-те-лей-мон. Ты сценарий читала?

— Вообще-то да.

— Давай, падла, милая, второй дубль.

Клаудиа с лицом хватившей неразбавленного ректификата выдохнула в микрофон:

— Где ты… кредит? Ой, я что-то не так?

— Стоп! Ты у меня сейчас микрофон сосать будешь, пока электричество не кончится, чума тебя, любовь моя, побери!

— А вы мне дали время отрепетировать разгоните эту толпу где обещанный гидрокостюм этот тип знаете что себе под одеялом позволяет в гробу я видала ваш къебенематограф!

— А у меня работали когда ты еще не знала куда натягивать презерватив великие Альбертози Бургнич Факетти Сальваторе Домснгини!

Тут у режиссера внутри случился инфаркт. Но поскольку на современном Западе медицина давно обогнала и победила человека, то никто, даже пожарники не обратили на это внимание. Только Ярмина, которой до всех болей было дело, что-то почувствовала у себя и, быстро вынув таблетку аспирина, дала режиссеру.

По коридорам унесся тайфун крушить Флориду. Метеорологи в тот год назвали его «Клаудиа».

Режиссер выздоровел и плотоядно осмотрел присутствующих. А эта дурища Ярмина не только всерьез верила, что у каждого, кто ей раскроет душу, там есть, что найти, не только полагала, что чужая боль может быть исцеленной, нет, не только! Она еще думала, что эти обсыпанные известкой картонные персонажи, придуманные сумасшедшим сознанием проходимца Бонафини под разрушительную музыку его дружка Алима, она думала, что это люди из мяса, кожи и шерсти. Что, если им пустить кровь, она будет теплая и соленая, как итальянская любовь.

И я в толпе брезентовых пожарников и джинсовых прохожих видел, как дергается ее нижняя губа в безумной страсти вкусить и этого плода искусства.

— Раздевайся[107], — коротко издал приказ по прекрасному и вечному его режиссер.

Ярмина быстро и четко томными движениями строевого лебедя выскочила из брюк, рубашки, лифчика и трусиков и оказалась в кадре под одеялом.

— Где ты…

О, что со мной? О, где я? О, где меня носит? Мне слышался этот тихий голос неуправляемого бреда, который звал меня с пыльных небес кинопавильона в самые адские глубины призывом и повесткой, в те глубины преисподней, где не огнь неистовый и скрежет зубовный, а хочется пива и рыбы, но Ботанический сад закрыт и оставь надежду всяк… Где тебя носит?

— Сто-о-о-п! — сказал режиссер триумфальным голосом.

— А? Я не то сказала? — сделала выныривающее движение головой Ярмина.

— Ты, сука поганая, гений, любимая, я женюсь на тебе, все делаешь правильно, а вот этот синьор… Синьор, а синьор, что в сценарии написано?

— Так, м-м, — артист для важности нацепил очки, полистал (впервые в жизни) книжечку сценария. — Тут написано, так, м-м, «о-па». «Опа!», нет «Она су-ет» (хм, почему она, а не он? «го-ло-му», нет, «го-л-ову под крыло лю-би-мо-му, но э-то не…»

— Хватит, дубина, милый, все поняли, что дважды кончил на весь Оксфорд. Тут ясно сказано о движении — «она сует голову под крыло любимому». Ну, то есть, ей кажется, что любимому, но это неважно. Нужно сделать ей крыло, а зачем ты задницей дергаешь?

— А чем же еще?

— Крыльями, мать твою! Ты был когда-нибудь в постели с любимой женщиной?

— Я?!

— Ты!

— Это вы мне?! Тут у вас черт знает что в сценариях пишут, а у нас в постелях так не поступают!

— Кто это придумал? — заорал Валькареджи, плотоядно высматривая в толпе пожарных и прохожих меня.

— Я, — потупясь, как нашкодивший у Виттенбергского собора Мартин Лютер, вышел я.

— Раздевайся и показывай.

О, губительная сила искусства, целующая нашими губами совершенно незнакомые губы. О, страсть, мать искусства, знакомящая нас только наутро на подушке — привет, а как тебя зовут?

Она сунула голову мне под крыло и, шепча слова мимо микрофона, почему-то лизнула там, где извитые от нервозности волосы напрямую связаны с бьющимся сердцем. Стало щекотно пьяняще.

— Послушайте, вот кого надо. Послушайте, остолопы драгоценные, уберите с них простыню — у них же все и так получается.

Проведя дрожащими пальцами по ее пламенному съедобному соску, я отправился в замысловатый катабазис, пока не почувствовал, что вот и вся эта глупая цивилизация кончается там, где и началась. Мои электрические пальцы раздвигают податливую, негусто заросшую кожу и поскальзываются во влагу и запах. Там глубоко и жарко, там очень глубоко, туда не заплывать, ну как же не заплывать, ну как же не попадать, когда Ярмина стонет, тихо и счастливо стонет мне под мышку, под кошку, под невыносимый оргазм крупнокалиберных орудий, как придумал Алим, как предсказано мной в моем сценарии.

Когда я был маленьким мальчиком, мне было интересно и удивительно — как это там у девочек и теть все устроено по другому? Когда я стал большим мальчиком, мне остается удивительно и интересно до сих пор. И верный всепобеждающему учению, я заученно подтверждаю — да, в женщине все должно быть прекрасно — и глаза, и туфли на высоком каблуке. Но когда прекрасная румынская[108] гимнастка подлетает к брусьям и у нее в голове нет ничего, кроме этих деревяшек, в моей голове знаете что? То, на что я у гимнастки смотрю. А смотрю я знаете куда?.. Вот почему в Древней Греции были такие слабые спортивные результаты, потому что гимнастки там гимные такие были, то есть голые.

Так вот и в таверне старого Пьетро Виалли, где еще не было случая, чтобы кому-нибудь с утра подали его капучино, но зато вечером над стойкой работает телевизор, показывая, как какая-нибудь «Атланта» стойко бьется в лапах самого «Милана», так, что даже шейкер перестает биться в лапах старого Пьетро, хотя у него и хронический тремор, что не спасает его от возмущинных[109] девушек, требующих выключить этот ваш футбол и сделать музыку потанцевать, на что старый Пьетро со свойственным ему резонерством[110]…

Агасфер, поблескивая в темном уголке таверны новенькими круглыми очками, тихим голосом что-то говорил толстому пожилому и потному господину, который заискивающе икал, слушая смертельные словесные комбинации, раскрываемые перед ним древнейшим прохиндеем Земли. Пишущий эти строки не мог разобрать этих слов, во-первых, потому что далеко сидел, ибо все подступы перекрывали гориллы обоих полов, вооруженные до зубов, незаметно рассаженные тут и там, а во-вторых, потому что ни хрена не понимал по-итальянски.

— Так что, уважаемый, как говорили у нас в Палестине — если не хочешь на Голгофу, так и не надо — что означает: если вы думаете, что это банковское авизо фальшивое, не принимаете его и считаете мою акционерную фирму «Агасфер чинечита мундиале» дерьмом собачьим и плодом расстройства мозгов рогоносца, то вот вам копия решения собрания акционеров о том, что контрольный пакет акций принадлежит вашему брату, отцу сицилийской маф…

— Тс-с, — застонал банкир.

— …инфраструктуры.

— Ты надул меня, проклятый иудей. Ты поставил меня в безвыходное положение. Я убью тебя.

— Ну-у, это невозможно по трем причинам. Я бессмертен — это раз…

Дальше ничего не было слышно, поскольку у дверей заведения со зловещим визгом притормозила скорая венерическая помощь и оттуда вывалился бледный, пьяный, но по-прежнему мужественный и бессмысленно улыбающийся Алим-муалим, способный обучить кого угодно всему на свете. Девушки, конспиративно обнимаемые гориллами, юноши, конспиративно обнимаемые гориллицами, обернулись на визг. И тоска, клянусь, покрыла их карие очи.

Один из телохранителей попытался не пустить Алима в темный угол, но получил от него по зубам. Троим-четверым все-таки удалось скрутить беднягу и приставить к горлу нож. На что Агик, с мирным видом проходя мимо, философски заметил:

— Вот так всегда, Алимчик. Хороших людей мучают и убивают ни за что.

— Послушай, — прохрипел Алим, итальянский полутруп, талантливый человек, — что с нашим Джузеппе Бонафини будем делать? Из кино вылезать не хочет. На море купаться ехать не хочет. Все выясняет с какой-то там ассистенткой какие-то художественные проблемы, в результате чего ее муж уже превратился в крупный рогатый скот. Наш друг выпадает из собственного поиска.

Агасфер, переминаясь с ноги на ногу и выглядывая сбоку от гориллы, все же нашел время предложить:

— Пора бечь.

— «А теперь, — вдруг резко прервалась трансляция футбола по телику и показался Большой симфонический оркестр под управлением — господи! самого! ну прям не знаю! — он подталкивал дирижерской палочкой в спину упирающегося Лучано Паваротти вперед, — премьера песни Алима Костакурта «В Краснокаменском саду музыка играица»!»

И тут везде начались танцы.

Законы жанра требовали развития действия, никому не ведаемые толком законы требовали напряжения действия, чтобы звучала низкая тревожная нота, чтобы часы на камине громко забивали время, а солнце всходило в подчеркнуто последний раз. Тогда бы на сцену выступал саспенс и обводил мутным глазом притихшую зрительскую массу: «Ну что, притихли? Ща я вам устрою».

Но когда в талантливой стране Италии группа извергов заминировала как-то Болонский вокзал, ни у кого из будущих покойников не зазвучала в ушах тревожная низкая нота.

Ярмине же приснилось под самую пробужденность, когда игривое солнышко пощекотало ее за волоски в носу[111], что она читает в сценарии: «Любви и смерти всегда вдоволь». Что это такое? Она отлипла сонным ухом от моего плеча и поглядела на меня. В моих глазах стояли слезы. Ярмина провела языком по соленой дорожке до моих губ. И улыбнулась самой убедительной из своих трехсот четырнадцати улыбок.

— Все будет хорошо, кариссимо.

Так я тебе, пьячиссима, и поверил.

А нотка-то низкая все-таки звучит из приоткрытой двери микшерской. Алим, загримированный от докучливой популярности под Санта-Клауса, о чем-то толкует с длинным черноусым типом, загримированным под Снегурочку.

— Нон диментикате, перфаворе, ла востра компаньери, — подмигивает бродячему композитору подозрительный. Все, мол, обернется.

И очень, очень тревожно скрипит дверца сейфа. Агасфер обшаривает обе полки чуткой рукой и только с вечной тоской в очах сдувает с пальцев пыль.

Синьор режиссер сидит в артистическом буфете и жует, заказанный в знак траура по Тольятти, антрекот из слонятины. Взъерошенная Ярмина со стаканом чего-то в руке подлетает и выпаливает:

— До Клаудии не могу дозвониться с вечера. Съемка-то будет?

— Бу-бу-бу-сама-бу-бу.

— Ясно.

Подлетает и бригадир осветителей.

— Валькареджи! Напряжение упало!

— Бу-бу-бу к ядреной-бу-бу.

— Понял.

В инвалидной коляске подвозят бригадира пиротехников. Бурно жестикулируя единственной рукой, тот задаст обыденный такой, будничный вопрос:

— Т-так в к-к-какую машину д-д-динамит закладывать? В п-п-первую или во в-в-вторую?

— Бубубубубу.

В сценарии все было понятно и лапидарно. Только с летальным исходом, только и всего.

«Истерзанная наркотиками и фанатизмом Секлетея медленно едет за рулем автомобиля-торпеды. Все что она может своими замороженными руками, остановившимся глазами — повернуть из переулка на главную улицу, доехать до штаба противника и нажать на тормозную педаль. Даже не нажимать. Часовой механизм сработает и без ноги, которой связанной с телом осталось быть считанные минуты.

Женщина, забывшая все, подъезжает, и видит — наконец! — лицо любимого, которого не видела никогда. В ее округлившихся глазах вся несостоявшаяся жизнь. Часовой механизм срабатывает.»

Последние два предложения и есть сегодняшний кадр.

Помрежка, состоящая из рыжей копны, сережек и ног, кокетничает с хлопушкой.

Валькареджи с сомнением смотрит на бронированное стекло, за которым операторская команда устанавливает камеру. Но кадр обещает — на «Оскара».

Ангел земной — сухощавый агент в деревянно сидящем черном костюме аккуратно заполняет страховой полис.

Я курю, прислонясь к холодной стенке, и пепел просыпается мне на брюки. Ярмина подходит вся в образе и вдруг, касаясь моей руки, говорит отсутствующим голосом:

— Вот было бы в сценарии, что они все-таки встречаются где-нибудь у метро, переходят на «ты», едут к ней чего-нибудь выпить…

Она садится в синий «Фиат». В другом идентичном «Фиате» уже сидит Ярмина с широко раскрытыми серыми глазами. Уже мертвая Ярмина, вцепившаяся в руль. Это манекен, любовно вырожденный в мастерской манекен, которому суждено взорваться с автомобилем.

Снимается кадр. Пепел сигареты «Помпеи» покрывает мои колени, мои руки, мою голову, придумывающую трагедию. Все прекрасно, все великолепно, лучше не надо. Ярмина с не своим лицом подъехала, остановилась перед камерой. Еще раз подъехала, остановилась. Третий дубль — подъехала, остановилась. Потом попили кофейку, покурили «Помпеи». Ненужных Валькареджи хотел было отпустить, но все остались посмотреть через бронированное стекло, как жахнет. Жахнуло хорошо. Обошлись одним дублем.

Но вся беда в том, что взрывчатки в Италии полно. Да и «Фиатов» штампуют на фабрике столько, что не жалко. Валькареджи довольно потирал ладони и благодарил присутствующих:

— Бездари, козлы, кретины. Что это вам — война в Азербайджанской Ирландии или карнавал в Рио? А эта коза? Смотрит в камеру, точно в очко унитаза…

Ярмина, покусывая губу, осмотрела фотографии кадра. И поняла, что лучше не снять, что лучше не надо. Только повсюду цвели магнолии, пахло апельсинами, искусством и тринитротолуолом

— Синьор Валькареджи, я прошу еще один дубль. Только вот что. Два условия. Давайте зарядим вторую машину, а потом рванем ее с другим манекеном. Я должна проехать в настоящей торпеде. Я должна это почувствовать. И второе условие. Пусть за камерой стоит сценарист. Джузеппе, знаете его? Я с ним спала. Мне с ним было хорошо. И я уверена, будет хорошо. Героиня узнает любовь, если я буду его видеть.

— Ты дура ненормальная, помешанная на искусстве, которое никому не нужно, с ума, что ли, сошла — в заминированной машине ездить перед камерой… Давай. Эй, все, еще один дубль!

Пепел, пепел, пепел покрывал римский кинополигон, то место, где во всей античной красоте Гай Кальпурний Пизон, а, может, и не он, вонзил меч в неувядающую грудь Эмилии Агриппы, точнее сделал это в своем воображении.

Все как идиоты, как трусы, как варвары поганые, продавшие честь и Италию коррупции, ежились за бронированным стеклом, таким прозрачным, как те слезы, что утром…

Женщина, забывшая о муже, детях и обязанностях, вцепившаяся в руль заминированного автомобиля. Фанатичка от искусства, накачанная великой человеческой любовью.

Она приближалась по ниточке наших взглядов. Она была все ближе. И я понял, что — чего мне еще, какого рожна? Что ту записку, нет, библию про пиво, рыбу и где меня носит писала…

— О’кей, коза ты наша чудесная, вылезай. Бруно, как у тебя там заложено?.. Ярминка, вылезай. Что такое?.. Дверь заклинило? Черти, почему не проверили?! Ярмина, аккуратно еще раз, плавно… Только на тормоз не нажимай… Ну, чего там?.. Эй, лишние, от греха в укрытие! Девочка, ну попробуй плавно, так, аккуратно… А другая дверь? Девочка, не нерв…

Когда искусство выходит из человеческой узды, оно слепит и глушит. Но этот ее последний взгляд, Боже, этот ее последний взгляд.

Весь в копоти из дыма вынырнул целый Агасфер и потащил меня за рукав.

— Ты не понимаешь, как все проворовано. Ты не соображаешь, что только страховка за несчастный случай тут выливается в такие деньги!..

Кто это говорит? Какой такой глас, спустившийся за углом с небес? Пустите меня, силы вы мои, Агасфер и Алим! Куда вы меня тащите? Я не хочу нюхать ваши проклятые магнолии, оставьте мне незабываемый запах тринитротолуола.

ГЛАВА 5

Я шагнул в темноту и понял, что лечу, потом понял, что в воду и подумал при этом… да ничего я не подумал, вру все. Броуновскому движению отчаяния в мыслях помогло бы только выпить. Вот я и получил сколько угодно малосоленой, слегка в мазуте темной воды канала.

— Что ж ты, ептыть, все топишься и топишься, — кряхтел и философствовал Алим, вытаскивая мое безвольное тело. — У нас был один кент в Душанбе Витек-узбек. И-и, у него брат утонул в Варзобе, дядя — в Кафирнихоне, сестра поехала на курорт — в Черном море утонула. После этого Витек убил водопроводчика…

Я догадался где мы, только прочитав несколькими строчками выше то, что сам же и написал. Почему достали из канала? Потому что мы очутились в Венеции. Как мы в ней очутились? Хороший вопрос.

— Как, как? Взрывной волной! — взорвался почему-то Агасфер, шевеля большими мохнатыми ушами. — Вообще надоело, Джузеппе, надоело. Носимся с тобой, как с ребенком Дауна, сыном старого Дауна. То у него любовь, то у него меланхолия.

— Агик, ты чего говоришь-то? — заступился справедливый Алим. — Это с тобой мы носимся и влипаем в неприятности. То ты паспорт неправильный купишь, то киностудию обворуешь.

— Ах я не нравлюсь? А кто в Каире затащил нашего идиота в женскую террористическую организацию, как не ты, Алимчик?

— Да у моей тети в Каире жили, как у Христа за…

— Ах я не нравлюсь? Ах я, значит, такое говно, жид пархатый…

— Ну и пархай отсюда…

Так, перебрасываясь беззлобными шуточками, мы брели темными и пустыми берегами Венеции. Почему пустынными? Тени, лишь тени мелькали тут и там и ни одной знакомой, ни одной той, что хотелось найти.

Пару раз повернув, мы остановились на одном из боковых краев[112] самого, поди, широкого канала имени, небось, св. Марка. Здесь тоже было сыро, знобко и одиноко, как в старой остывшей бане. Пахло устрицами. В небе за испарениями висели звезды в полнакала. Дев чернокудрых песни не неслися, лютни не слышалися — все досадно молчало, как перед нашествием. Только ленивая вода шлепала пустой пластмассовой бутылкой о каменную облицовку Италии. Ни дев, ни лютни — все врал Алимчик вместе со своим Римским-Корсаковым.

Алим обиделся на такую нелепость, ослабил галстук и запел в сторону воды условную арию из «Риголетто». Оттуда в ответ донеслось несколько прекрасных моментов из «Чио-чио-сан». Контакт был установлен и тут же к нам причалила вычурная сувенирная гондола и на корме тот самый длинный и усатый гондольеро, с кем Алим вел переговоры еще в Риме. Подозрительный тип. Поет уж слишком хорошо, а руки в цыпках. И гондола какая-то подозрительная. Не нравилось мне все это. Ох, плохо все это кончится[113].

— Все как и договорились, Алим-муалим? — с каким-то моджахедским акцентом, но на сносном итальянском спросил гондольеро.

— И-и, — на чистом итальянском ответил таджик.

— Друга не забыли?

— Да вот он стоит, весь мокрый, — представил меня Алим.

— Хорошо. Уступлю по сходной цене для него сухого джину. А этот и есть вечный жид?

— А что? — напрягся Агик.

— Да ничего. Садитесь, господа. На тот берег, значит?

— Да, брат.

Лодка страшно закачалась. Но опытный перевозчик живых умело успокоил ее, развернул и величаво отталкиваясь шестом, повез темным каналом. Алим щедро платил, Агасфер ворчал что-то невнятное. А я неслышно шептал вечной воде: «Утопи мои печали. Утопи мои печали.»

— Господа из России будут, бляха-муха? — осведомился гондольеро-гид-эрудит.

— Ну-у, примерно так, если можно так выразиться.

— Не стоит. Для вас — лучшие арии из русской оперной классики.

Для начала он исполнил «Сладкую песню сирен» из одноименной оперы М. Кривича и О. Ольгина и ариозо Чикатило из «Товарища убийцы» тех же авторов. Пел он гениально, без всякого оркестра и гораздо лучше исполняемых оригиналов. Почти без перерыва полились, услаждая слух, популярные мелодии из «Бурда-моден» В. Каплуна, «Кариатиды» И. Тибиловой, «Покинутых и шакала» В.Петрова, «Катализа» А.Скаландиса, «Кузнечика» А. Саломатова и много, много другого. Под конец гондольеро вошел в такой азарт, что даже, рискуя опрокинуть гондолу, сплясал фуэте юной кровопийцы из балета Я. Лебедевой «Там, где ты найдешь покой…»

Это было здорово. Это был туристический сервис! Агасфер, уронив голову на плечо от пижонских наслаждений, прихлопывал в ладоши. Алим подыгрывал, блин, на лютне. Причем струны были звонкими. А джин плескался мне в горло, как вода.

Так весело, все в белькантах, прошли полчаса. Стало светать. В розовом тумане показался тот берег. Был он чудесно и нежно зеленоват, словно мальчик или девочка (хотя нет, о бабах больше ни слова), окунув в стакан кисточку, нарисовавшую акварелью краснорожую землянику, потом окунает кисточку, нарисовавшую трепетный стебелек.

Голосом утопающей закричали проснувшиеся чайки, закружили над нами, требуя остатки закуси.

— Ну все, господа, — закончил концерт усатый гондольеро. — Дальше территориальные воды Венесуэлы. Мне дальше нельзя. Да тут мелко, по пояс будет. Пешком метров двадцать.

— Постой, постой! — вскричал я — пьян-распьян. а соображаю. — Какой Венесуэлы?

— Южноамериканской, — пожал плечами перевозчик. — Чего непонятного? Там — Венеция, здесь — Венесуэла.

— А… а… простите, вот этот канал, что мы переплыли, это что?

— Атлантический океан, — хором воскликнули все три попутчика, как три муалима в школе для одного дебила.

— Господа, — прямо обиделся гондольеро и даже охрип, — что это с ним?

— Да не слушайте его, он пьяный, — оправдал меня Агасфер.

Мы тепло расплатились с талантливым транспортником и он, оттолкнувшись шестом в обратную сторону, напевая «Твои розовые ушки» из «Лесбиянского опуса № 9» Ритки Шараповой, а мы, горемыки, со всем небольшим скарбом скорбей, прожитых лет и грядущих приключений похиляли себе в Венесуэлу по пояс в тропическом бульоне, полном всякой жизни.

Ноги, смешно искажаемые жидкостью, у кого, как у меня, в вечных кроссовках, хорошо, а, как у бедняги Алима, в моднючих штиблетах, плохо цеплялись за песок; в задницу подталкивал легкий прибой.

— Да-а, — промолвил старый Агасфер, бликуя очками на неграбленный берег, — Америка. Как сейчас помню 12 октября 1492 года. Чешем мы с Христофором на «Нинье», за нами на «Пинте» кредиторы. Полез я на грот-бом-брамсель, там у нас вобла сушилась…

— Постой, постой, — прервал его Алим. — А меня, когда из малолетки на взросляк перевели, то там один профессор читал лекцию и Колумб у него плыл на «Санта-Марии».

— Какая «Санта-Мария»? Не было никакой «Санты-Марии», вранье все это. Я тебе говорю: мы с Христофором на «Нинье», за нами кредиторы на «Пинте». Полез я за воблой на грот и как заору первым: «Земля!»

— Агик, ты же близорукий, — укорил его я.

— Послушайте, вы так и будете всю дорогу перебивать, мать вашу? Где вас воспитывали? — Агасфер надулся.

— А сегодня случайно не 12 октября? — спросил я.

Алим поглядел на календарь старинного прадедного «Ролекса» и сообщил:

— Не. 6 октября 1990 года.

— Охренеть можно.

Вполне дикий берег свободолюбивой республики Венесуэла стал совсем близок. Манящий пляж блестящего нетронутого песочка, дальше — буйная тропическая поросль.

— Коки там небось, — заметил Алим.

— Ребята, — обратился я, — чутье мне подсказывает, что этот берег — пограничная охраняемая территория. А генетическая память мне подсказывает, что когда существовало такое государство СССР…

— Не было такого государства, — возразил Агасфер.

— Ну, тебе виднее. Так вот, память мне подсказывает, что был я Пашей Кузьменко и служил в Советской Армии на территории Эстонии, оккупированной Швецией, в шведском пехотном полку под командованием подполковника Гавриковссона шведской дивизии имени Матросовссона, грудью закрывшего шведскую амбразуру. Лично я охранял ядерную бомбу в одном секретном местечке[114]. И пошел я раз в, — как это по-шведски? — а! — самовольную отлучку в море искупаться вечерком. Вдруг — глядь, а погранцы по берегу контрольно-следовую полосу пробороздили. Я тогда разделся, аккуратно прошлепал по полосе, искупался, а из воды вышел пятясь задом по своим же следам. Пусть думают, что шпион, выполнив задание, благополучно ушел. Так и сейчас, друзья, не дело нам светиться в этой Венесуэле, черт ее знает. Еще зарегистрируют куда, чего доброго. Давайте поступим, как мудрый Кузьменко.

Делать нечего. Не доходя до суши пяти метров, мы развернулись и, взявшись за руки для равновесия, попятились на пустынный берег. Немного пройдя так по пляжу, мы услышали за спиной хохот.

— Эй вы, психи, руки вверх, — последовала очень понятная команда на испанском и мы послушались. — А ну-ка повернитесь.

Повернулись. Из кустов вразвалку вышли стволами вперед двое. Тот, что повыше, понебритие, попьянее, имел, кроме всего прочего, один полуоторванный погон с чем-то вроде звездочки — значит, офицер. Его узловатые руки, покоившиеся на американской автоматической винтовке, украшала угрожающая татуировка. Второй военный имел вид толстенького канцелярского взяточника.

— По-моему, мужики, — предположил первый.

— Несомненно, — поспешил согласиться второй.

— Откуда вы, мужики? — спросил офицер.

Я молча и понятно указал большим пальцем себе за спину.

— Документы есть?

Документы нашлись, конечно, у одного Агасфера — восемь паспортов всех стран, возрастов, полов и конфессий и два исполнительных листа. Ни одного подлинного, ни одного подходящего. Канцелярист-взяточник смахнул весь этот мусор.

Солнце уже пекло хорошо. Снизу наши одежды сушило, а сверху уже мочило тропическим потом.

— Меня зовут майор Хорхе Лопес Гарсия, — представился офицер. — Но поскольку вам, иностранцам, поначалу это будет трудно выговорить, можете называть меня просто майор Пепито. Сейчас сержант Олартикоэчеа, которого вы вовек не выговорите и для краткости и ясности называйте просто Пепито, выпишет вам настоящие документы, потому что вы с этого момента становитесь гражданами республики Венесуэла и в соответствии со статьей четыре пунктом один Конституции призываетесь на службу в Национально-освободительную армию Венесуэлы.

— Что называется — приплыли, — заметил маленький пузатый и очкастый Агасфер, всем своим видом показывая невоеннообязанность.

— Пять суток ареста. Пепито.

Я раскрыл отвратительного цвета ксиву, озаглавленную «Паспорт пепиты республики Венесуэла». Фантазии взяточника хватило записать меня, как Пабло Гомес Гонсалес (Пепито). Алимчик, например, оказался куда более интересно назван Алим Гомес Гонсалес (Пепито).

Первое утро армейских будней началось, как я и предполагал, с простуженной команды:

— Подъем!

В дневального полетел дежурный ботинок.

— Пепито, еще раз рот разинешь, придется челюсть подвязывать.

В казарму, громыхая нашивками, вошел капрал по кличке Пепито.

— Что это значит? Где дисциплина? А ну подъем!

Капрал сдернул одеяло с крайнего и обнаружил себя в оптическом прицеле солдата, спящего вооруженным.

Время шло. Венесуэле грозила потеря обороноспособности. Рыбаки уже выходили в море. Нефтяники уже качали то, что они обычно качают. Торговцы открывали свои магазины и палатки. Полицейские, пересажав ночных хулиганов, пожинали свои утренние плоды. Только солдаты в полузабытом несуществующими врагами городке Кумана, где с севера набегают необыкновенно теплые ванны, с юга дуют еще более теплые ветры, в лесу кричат попугаи и бродят бродячие кокаиновые бароны и барончики, солдаты не хотели и не вставали строиться.

Я вопросительно повернул голову к проснувшемуся неподалеку Агасферу, на всякий случай надевшему очки:

— Ну, чего делать будем — бунтовать или воевать?

— Обычаи заграницы следует уважать.

В казарму ворвался майор, для краткости именуемый Пепито. Призывая громы и проклятия, срывая противомоскитные сетки, расстегивая кобуру, он, хоть и командир, подорвался на противопехотной мине у первой же тумбочки.

В одуряющей вони пороха и портянок, в грохоте всей пробудившейся страны самые выдержанные солдаты спали и не было такой силы и власти, что способна их пробудить. Но так ведь не бывает. Даже там, где ничего нет, обязательно отыщется сила и власть.

— Встать! — раздался с улицы препротивный голос, пробирающий до мурашек и неприятного ощущения в затылке. Судя по высоте, его можно было отнести к контральто, а по половому признаку — к стерве.

И вооруженные силы, услышав властный приказ, зашевелись. Все! Ворча и покашливая, разномастное воинство стало облачаться в форму и даже заправлять постели. Выстроилась очередь в туалет и умывальник.

— Кто это? — спросил я маленького черного гаитянца, торопливо пришивавшего куда попало подворотничок.

Тот бежал со своего голодного острова в Штаты, но перепутал север с югом и его занесло в Венесуэлу. Поэтому паренька прозвали Пепито. Он испуганно улыбнулся, сверкнул голубыми белками и ответил:

— Это синьора бригадный генерал Янусиана[115] Абемаэль Гусман, гадость и змея.

Я так обалдел, что перепутал ботинки, и когда вышел на двор строиться, чувствовал неудобство. Еще большее я почувствовал, когда меня пригвоздил взгляд через близорукие модные очки серо-зеленых, цвета надгробия, глаз синьоры генерала.

Она была в широкоплечем черном кителе, утыканном медалями и заклепками, в узких эротических брюках с широкими лампасами, высоких, нестерпимо блестящих сапогах, делающих ее еще выше. Как рядовой я ей едва достигал плеча. Из-под ее фуражки кокетливо выпадали черные кудри и серебряные серьги в виде маленьких человеческих черепов. Она крепко сжимала в желтоватых зубах черную сигару и смотрела на стройные, помятые ряды военнослужащих с презрением и страстью, и даже с долей страха. Солнце, взошедшее на востоке, отбрасывало от ее и так длинной фигуры совсем длинную директрису точно на запад в направлении столицы страны Каракаса.

— Ефрейтор Пепито, — четко выговаривая слова, несмотря на сигару, начала синьора генерал тоном училки-девственницы, — вчера так обкурился, обнюхался и обкололся на боевом посту, что потопил тактической ракетой рыболовный траулер. Ефрейтор Пепито, выйти из строя!

Весь полк или сколько нас было, как один, сделал пять шагов вперед. И я тоже, хотя точно никаких траулеров не обижал. Но только запутался в шнурках и грохнулся на пыльный бетон.

— А это что еще там падает? — обратила внимание синьора Гусман. — Ко мне бегом!

Ноги сами перешли на бег. Господи, что это со мной?

— Рядовой Пабло Гомес, по вашему… Все, что хотите… Вам не идет этот тон, синьора.

Я, задрав голову, обласкивал глазами ее красивое холеное лицо, нежную шею, уходящую под китель, черные умопомрачительные кудри. Наши взгляды сталкивались в тесном пространстве плаца, как пузырьки в шампанском.

— Клянусь, я тебя не забуду, Пепито, — сказала она почему-то очень тихо, почти шепотом.

Как выяснилось, Венесуэла это такая страна в Южной Америке, со всех сторон отделенная морем, горами, дремучими лесами и непереходимыми границами, которые переходят все, кому не лень. Но большинству лень. Там жарко и добывают нефть. Существует мнение, что более точное название страны — Венусиэла, то есть не от слова Венеция, а от слова Венера и там повсюду царит любовь, доходя до безобразия.

По сведениям военной разведки у бригадного генерала Янусианы Абемаэль Гусман имелся официальный муж, тоже поди какой Гусман, сенатор, являвшийся членом военного лобби в законодательной власти Венесуэлы и голосовавший за самые кровожадные решения. Например, за продолжение испытания Китаем ядерного оружия в Синьцзянь-Уйгурском автономном районе. А фигли ему. Янусиана командовала пехотной бригадой в Кумане. Муж, как огня, боялся ее в Каракасе.

«Мама, после побудки и утренней зарядки тут ежеутренне бывает завтрак: банановая каша, колибри, жаренные на спичках, кофе, орехи кешью. Сытно, не жалуемся. После завтрака всех, кто не успел спрятаться, гонят на строевую подготовку по жаре. В первый же день я стер себе ноги в ужасных ботинках и попал в медпункт, где и остался. Мой друг Агасфер при заполнении метрики в канцелярии назвал год своего рождения. Агасфера тут же назначили ветераном вооруженных сил Венесуэлы и засадили писать мемуары «Мое участие в переходе Боливара через Анды». Хотя на самом деле Агик мне признался, что в это время он сидел во французской тюрьме за незаконные махинации на бирже.

Мама[116], на обед у нас тут банановый суп, яичница из яиц колибри, жаренная на солнцепеке, кофе, фейхоа, седло барашка в коньячном соусе, стриптиз, шампанское, певички из борделя[117]. После обеда бьем москитов и готовимся к военному перевороту̶[118].

Вот такая у нас служба. А бригадный генерал у нас женщина Янусиана Абемаэль Гусман и я прямо растерян — где я ее встречал прежде. Может, во снах…»

Вечером наш взвод, назначенный в караульную службу, торопливо изучил «Устав караульной и гарнизонной службы Национально-освободительной армии Венесуэлы». Особенно мне понравилась первая статья: «Часовому на посту запрещается есть, пить, спать, курить, колоться, читать коммунистическую литературу, приводить женщин и уходить куда бы то ни было, как с женщиной, так и без.»

— Пепито, — указал на Алима громыхающий нашивками кривоногий и несчастный на вид капрал с презрительной кличкой Пепито, — ты назначаешься на пост номер один без смены до утра.

Старослужащие солдаты обнажили прокуренные и прожеванные листьями коки зубы.

— Как без смены? Почему? — спросил моджахед.

Я также, как, очевидно, и Алим, у которого даже усы опустились от расстройства, представил его скучающим, переминающимся с ноги на ногу, у пыльного боевого знамени.

— Пепито, — указал на меня капрал, — Пепито, — указал на другого, — и ты, как тебя… — он задумался, глядя на маленького голодного гаитянца.

— Франсуа-Пьер-Жозеф-Туссен-Лувертюр!

— Короче, Пепито. Вы трое — на пост номер два.

Когда меня растолкали в полночь и под звон цикад и страшные крики джунглей потрепали за нос, вручили карабин, показали, где у него дуло, а где приклад и отвели в здание штаба, я с некоторым недоумением понял, что сторожу пыльное знамя.

— Значит, Пепито, стой здесь, никуда не уходи. Если кому понадобится боевое знамя, то пусть предъявит письменное распоряжение бригадного генерала Гусман. Во всех остальных случаях стреляй на поражение.

Я заскучал и задумался. Значит это пост № 2. Что же такое пост № 1, куда попал несчастный, побрившийся перед караулом Алим?

А еще бессонница предоставила мне возможность задуматься над тою властью, что заставила меня, свободорожденного странника, охранять какой-то кусок ткани, ровно никаких чувств во мне не вызывающий. Конечно, я свободен, но что же меня так гложет со звериным урчанием и не выпускает из очередных тенет? Потерянность, вот что. Я потерян и скулю — Господи, на что мне холодная космическая свобода? Даже ты, Господи, не вынес изначального одиночества и растроился. И наш шестиногий катабазис, куда, в какое рабство ты ведешь? Неужели и впрямь в рабство серо-зеленых глубин за лживым блеском очков, трепетных губ, говорящих какую-то хвастливую чушь, но как это приятно — и длинные пальцы, и поцелуи, не требующие доказательств, и маленькая грудь, прячущая уставшее сердце и… О ком это? Господи, помилуй.

И тогда, чтобы было по-солдатски и по-товарищески, я стал мужественно сочувствовать Алиму, отмахиваясь от москитов, комаров и тропических вампиров. Как-то ему там на посту № 1 всю ночь без смены? Уж верно вампиры всю таджикскую кровь за ночь высосут. И глаз не сомкнешь ни на минуту[119].

Вот что делает с приличными людьми власть и насилие, превосходящие всякие рамки приличия. Ведь даже в суверенной Швейцарии, где у каждого швейцарца есть счет в швейцарском банке и домик с видом на Женевское озеро и Монблан и мемориальной доской, что там был Ленин, даже у этих суверенных есть армия в виде вооруженных сил, отделенных от народа непроходимой никаким Суворовым через Боливара пропастью, так что хочется надеть горные лыжи, подняться на подъемнике на самую верхотуру и оттуда к чертовой матери…

Впрочем в этой ситуации гораздо пристойней вспомнить суверенных исландцев, у которых, хотя и нет армии, а взамен домики с видом на теплое течение Гольфстрим и действующий вулкан Хваннадальхснукур, всегда свежая селедка на столе; даже эти исландцы порой выходят на свой угрюмый исландский берег и плюют в теплые соленые, как слезы одинокой женщины, воды Атлантики с мыслью — нету мочушки, нету волюшки вас преодолеть. Власть жизни, твердая власть жизни заставляет свободно и счастливо иметь и делать каждому свое парение над водами лишь в снах и легендах.

Впрочем я вспомнил и о реально парящих. Вот взять к примеру великую и жестокую школу советской, а ныне, кажется, российской космонавтики. По полгода, по девять месяцев парят они там вдвоем неразлучной парочкой. В настоящий момент, полузабытые родиной, на орбитальной станции «Мир-12» несли службу космические братья Ломжинский и Кантор. Один из них командир, а другой, наверное, бортинженер. Ну, понятное дело, научные исследования, визуальные наблюдения, шпионаж, медицинские эксперименты на самих себе. Но ведь вдвоем девять месяцев! Бывает, что связь с родными. Бывает, что француз или еще лучше француженка ненадолго в гости залетит. А так… Но ведь самое главное — вдвоем целых девять месяцев — это уже человеческое общество, которое управляется этой проклятой властью. И можно ль себе представить, что командир Ломжинский приказал, а бортинженер Кантор так вам и разбежался, то есть расплылся в невесомости приказ выполнять. А тот ему пять суток ареста, а этот ему по роже.

Но бывает и хуже и гораздо чаще, когда два приличных и суверенных в своих организмах человека, будучи мужчиной и женщиной, заключают между собой скрепленный печатями и взаимной жадностью брак и начинают жить вместе.

Мой умирающий взор лениво вспорхнул над бюстиком Боливара на лозунг «Долг венесуэльского воина беречь, а, если получится, то и преумножать». И я, согласный с ним, заснул стоя.

Когда утром я увидел Алима, отстоявшего всю ночь без смены на посту № 1, он был бледен, обескровлен, члены его дрожали, а по лицу бродила улыбка совершенно заблудившегося кокаинового барона. Усы его торчали.

— Ну как, Алимчик?

Мой товарищ по несчастью даже «и-и» выговорить не смог.

«Ну, мама, ты понимашь, что щи из бананов на тапировом бульоне, конечно, не то, что из капусты. Колибри в зубах застревают. Но это не идет ни в какое сравнение с подготовкой к военному перевороту, намеченному, как тут не понять, на 6 октября 1990 года [120]. Стрельбой по движущимся и неподвижным целям ̶н̶а̶с̶ ̶э̶а̶м̶у̶ч̶а̶л̶и̶[121],пользованием слезоточивым газом нас затрахали[122], а пониманием важности овладения правом на нефтяные концессии нас вгоняют в гроб̶[123]. А намедни…»

А намедни лежу я на пляже, прячась за скалой от капрала Пепито, думаю — ничего тут хорошего нет. Надо делать ноги в США. Только вызволить Агасфера из кутузки, который получил сто пятьдесят суток ареста за вранье о Боливаре и на всякий случай пишет мемуары о своем участии в «Бостонском чаепитии» 1773 года. Решив поделиться этим с Алимом, загорающим рядом, я сел, выпрямив торс, подождал, пока солнечные ударчики проморгаются в глазах и толкнул друга в горячее плечо.

— Алим, тебе не кажется, что мы тут время теряем?

Бывший басмач, археолог и итальянский композитор, не поворачивая головы, выпятил ставшие негритянскими губы и пробормотал:

— Третьи сутки бушует метель.

третьи сутки.

На пути в Каракас замерзает артель —

гимназистки, проститутки…

А вечером, когда капралу все-таки удалось выловить всех прячущихся, то ничто уже, никакие молитвы нс уберегли меня от железного перста указующего.

— А ты, Пепито, пойдешь на пост номер один. И никуда не денешься, ибо это судьба.

Я, и без того судьбе покорный, пожал плечами.

— А какое оружие выдается на этот пост? Автомат, карабин, пистолет?

— Ха, оружие! Ну ты, Пепито, скажешь, тоже мне. Марш в столовую есть шашлык с бананами!

Я с некоторым недоумением уплел шашлык с тошнотворными бананами, запил чем-то сладким и витаминным.

— А теперь, — скомандовал повар, — марш в медпункт!

— А оружие? — спросил я врача, когда тот уже велел мне одеваться.

— А оружие, Пепито, тебе папа с мамой уже выдали. Марш в парикмахерскую бриться!

Часы пробили поздний вечер. Венесуэльские боги, встряхнув от лишних звезд, расправили черную бархатистую простыню над страной. Под зуд кровопийц отовсюду повыползали древние страсти и я, благоухающий, как Адонис на погребальном костре, отправился в аккуратный белый домик в колониальном стиле, что в темной опушке акаций и зарослей подмигивал в ночи, слегка подсвеченный луной.

Вытерев ноги о половичок, я постучался. Дверь открыл в дымину пьяный толстый офицер, заросший клочковатой бородой.

— Ну?

— Рядовой Гомес Гонсалес на пост номер один прибыл!

— Ну, — дверь равномерно поскрипывала и не давала возможности офицеру упасть.

— Так прибыл ведь.

— А в глаз хочешь?

— А вы, господин офицер?

Клочковатый был несколько озадачен моим встречным вопросом.

— Кто там, Пепито? — раздалось из глубины между звоном бутылок, бокалов и гитарных струн стервозное контральто.

— Да-а, э-э, может, это Пепито? — выдал оригинальное предположение пьяный.

Я воспользовался усилившейся амплитудой колебаний привратника и доложил прямо в кураж и разгул:

— Рядовой Гомес Гонсалес…

— Утомляешь, Пепито. Заходи и садись.

Посреди задымленной и загаженной, как это возможно только в Венесуэле и до 1985-го, как, впрочем, и после, в России, залы стоял большой и звонкий от посуды фортепьян. Вокруг его такой изысканно изогнутой плоской поверхности сидели офицеры, расхристанные и нализавшиеся. Майор Пепито спал рожей в банановом салате. Безусый лейтенантик дергал бедные струны гитары. Подполковник что-то доказывал не слушающему его капитану. Полковник, которого все запросто называли Пепито, рыдал на плече у мрачного капрала, которого тоже, как ни странно, звали Пепито.

Во главе стола, если у этого покорного, залитого пятнами вина фортепьяна можно было считать клавиатуру главой, сидела единственная женщина, бригадный генерал Янусиана Абсмаэль Гусман. Она сидела в кресле, распахнув мундир до кружевного бюстгальтера, поджав острые коленки в лампасах к подбородку, и буравила меня через очки.

— Садись, Пепито, — негромко приказала она мне, — наливай, пей, ешь, что хочешь.

Я налил и выпил что хотел. Какое-то вдруг всплывшее, всклокотавшее чувство позволило мне вполне презирать эту компанию старших по званию. Как родился без пиетета, так и помру. Но царственный жест синьоры генерала так мне напоминал какой-то дивный и забытый зов и до того лично ко мне, что я налил и выпил еще.

Раздался телефонный звонок.

— Тихо все! — скомандовала командир и властно протянула руку с ногтями, крашеными в защитный цвет, куда тут же кто-то вложил телефонную трубку.

Все действительно стихло и даже умирающий голос рыдающего полковника.

— Открываю люк танка, а там…

— Алло? — спросила Янусиана.

— Малыш, — послышался взволнованный, приглушенный расстоянием голос ее мужа, сенатора Гусмана из столицы, — тут такое творится, такое творится…

— Короче.

— Президент Хайме Перес Гарсия поставил в парламенте на голосование вопрос о присвоении ему звания слона-земледержателя имени Симон Боливар Модерн. В случае неприсвоения он грозит распустить парламент. Что мне делать? Я не знаю. Тут такое творится…

— Значит так, малыш, записывай. Садись в свой бронированный лимузин и езжай по адресу улица Сендеро Луминосо, 45. Отпусти шофера и звони в звонок. Откроет одноглазая старуха. Спросишь у нее, здесь ли проживает рыжий негр Ираклий Вахтангишвили. Если скажет, что здесь, молча поворачивайся и…

— Малыш, я серьезно, тут такое…

— Да пошел ты!

Она выкинула телефон и показавшейся мне с пьяну (ибо я наливал и пил, что хотел) необыкновенно длинной рукой выдрала у лейтенанта гитару.

— Янусиана, Янусиана, любимую! — закричали еще живые.

Она закрыла глаза, взяла аккорд, другой…

— На пампасах бушует метель,

третьи сутки.

На пути в Каракас замерзает артель —

гимназистки, проститутки…

Она пела и не сводила с меня закрытых глаз. Я боялся, что, несмотря на разницу в воинских званиях, мы созданы друг для друга. Я хотел ее, я кровожадно, как и подобает в тропиках, хотел эту женщину.

И еще несколько бесконечных адских рюмок и часов этого безумия. Подполковник делал искусственное дыхание «рот в рот» капитану, хотя капитану этого и не требовалось. Полковник плакался капралу:

— Представляешь — вопрос в кроссворде: «Вторая река в Междуречье, кроме Тигра». И он говорит «Леопард». Мудак! Я говорю «Лев», он говорит «Леопард». Я говорю «Лев»…

Янусиана взяла меня за руку.

— Пойдем.

Через непонятное время и расстояние мы оказались в спальне. Под противовампирным балдахином стоял просторный и двухместный пост № 1.

— Пепито, — генеральский палец прочертил линию от моей груди вниз, отрывая пуговицы.

— Я не Пепито.

— Почему?

— Я Пабло Гомес Гонсалес.

— Какая разница, любимый…

Я не мог не подчиниться телу. Я видел в будущем наши влаготочивые потные тела одно на другом. Но тот, что любил, тот, что спускался в гибельном катабазисе, прошептал:

— Нет.

— Как нет? Не понимаю.

Властная рука сминала через камуфляж брюк мой мгновенно отвердевший член. Он мне оглушительно, ослепительно громко передавал приказ «Да», но я шептал:

— Нет. Нет. Я не могу с милитаристской подстилкой. Я слишком долго не мог тебя найти. Ты меня слишком больно все время теряла.

— Посмотри!

Она лишилась брюк, скинула китель. Это было длинное плодородное Междуножье — родина цивилизации. Одна нога была Тигр, другая Евфрат. Эти теплые живые ноги впадали в одно темное и тесное устье. И впасть туда…

Я дрожал и слышал, как мой голос кидал ей:

— Нет, Янусиана, нет. Блядь и генерал в одном лице — хуже не придумаешь.

Я бережно взял ее за уши, прихватив и эти черные сумашедшие локоны. Она стонала и плакала от боли и непереносимой страсти, силясь повалиться на кровать. Ее руки неистовствовали на моей пояснице, коготки играли на искусанной маленькими кровопийцами спине:

— Пепито, я приказываю!

— Нет, любимая.

Взорвался спасительный телефон.

— Малыш, что мне делать?

— Ах твою мать. Да чтоб вас всех!

Этот боевой клич был повторен громче, этот боевой клич прогремел всебригадно. Весь городок Кумана, столь славный своей смертоносностью со времен Лопе де Агирре, князя свободы, поднялся по тревоге. Взревели моторы танков и другой бронетехники в боксах. Пьяные офицеры на неверных ногах побежали отдавать команды. Все обнаруженные солдаты мигом вооружились и оскалили желтые зубы. Ефрейтор Пепито мгновенно потопил тактической ракетой рыболовный траулер.

Кем-то мне на спину взвалили и пристегнули походную рацию. Кто-то шустрый и умелый влез в самую популярную радиоволну страны и в эфир полетело стервозное контральто синьоры генерала.

Там, понимаешь, люди уже по большей части занимались сексуальными телодвижениями. Кто помоложе и мог позволить себе отложить секс на более поздний час, отдавался зажигательным танцам. А тут такое начало твориться. Полицейские, разинув рты, перестали ловить ночных хулиганов; у булочников просыпалась мука; счастливая рыба удирала через обвисшие сети; жены парламентариев, вздохнув, принялись увязывать тюремные узелки. На пути в Каракас жалкая кучка гимназисток и проституток сгрудилась под заснеженным бананом, прижав тонкие девичьи руки к худосочным грудям.

— Граждане республики Венесуэла, поздравляю вас с внеочередным национальным праздником, — сообщила в эфир Янусиана Абемаэль Гусман, — пронунсиаменто[124]. С этого часа отменяется все. За справками о сохранении жизни обращаться лично ко мне. Президента, парламент и министра обороны прошу не напиваться с горя до моего прихода, ибо моя бригада идет маршем на Каракас. Целую. Бригадный генерал Янусиана Абемаэль Гусман. Пост диктарум: в конце концов, имеет право женщина раз в жизни порядок навести в этой стране или нет?

Наутро Агасфер, от нечего делать взявший за принцип жизни — «ничто не забыто, у меня все записано», сел в своей камере за стол, сдул тараканов и написал: «Джефферсон, работая над Декларацией, каждый вечер поднимался ко мне в мансарду и с выражением зачитывал готовые отрывки. «Вот свободу совести придумал», — похвастался он однажды за бостонским чаем. «Что? — немедленно возмутился я. — Совесть и так у людей в чем только держится, да ей еще и свободу?»

Тут его труды что-то отвлекло. Он прислушался. За стенами гауптвахты кроме тихого прибоя, коксопада и щебета птиц ничего не было слышно. Это-то и отвлекло. Агасфер выглянул, щурясь от солнца, в зарешеченное окно. У порога покуривал командирскую сигарету и попивал из импортной бутылки командирский коньячок охранник-инвалид.

— Эй, Пепито, — поинтересовался заключенный, — а чего это так тихо?

— Да всех наших синьора Гусман повела Каракас брать.

— А что, у нее там муж от рук отбился?

— Не-а. Я думаю, что за свободу и демократию.

— Эх, Пепито, я вот, поверишь ли, в разных кампаниях за свою жизнь чего только не брал — и Константинополь, и Рим, и Москву, и Берлин. А толку никакого. Власть, она ведь баба ветреная. Обязательно уйдет к кому-нибудь еще. Может, в шахматишки перекинемся?

— А на что?

— Я ставлю, скажем, свою бесценную рукопись, а ты — ключик от моего замка.

— Хорошо. Я только неграмотный. Мне говорили, что конь ходит какой-то буквой. А какой, я не запомнил.

— Ну это очень просто и полезно, — Агасфер просунул руку через решетку к шахматной доске. — Вот смотри, как мой конь пошел. Эта буква называется «А». А вот мой ферзь пошел. Эта буква называется «Дубль вэ». Кстати, вам мат.

Янусиана, чьи черные локоны победоносно развевались, как знамя, ехала во втором, особо украшенном танке. Из башни головного танка торчала голова Алима со вздутыми усами и кричала дикие мусульманские слова, распугивая прохожих и робких полицейских. Я был нарочно посажен в генеральский танк заряжающим и поглядывал трясущимся взором на Междуножье синьоры генерала, такое властное. Как она не могла понять, что то, куда и зачем она вела всю Куманскую бригаду, хуже нее самой. Иногда, на особых ухабах мне становилась видна и голова синьоры генерала с победно плещущими нестриженными волосами.

Мы торопились на запад брать невзятую столицу. Пришедшее из Старого Света солнце слепило глаза встречным противникам, которые уклонялись от боя и уступали женщине дорогу. Одно лицо Янусианы было обращено назад и ее очки солнечно и ярко отражали ложь. Другое лицо Янусианы смотрело вперед и очки тускло отражали смерть.

Президент страны Хайме Перес Гарсия связался с Гусман по радио: вежливо, без особой матерщины поздоровался и посоветовался, можно ли заказывать восьмерную игру, если в прикупе бубновый марьяж, а на руках из бубей туз и десятка, ну и еще пиковый король с вальтом и мелочью.

Агасфер набил рюкзачок в опустевшем интенданстве всем необходимым в дорогу и пожал руку инвалиду Пепито, который другой рукой с благоговением прижимал к груди агасфсрову рукопись.

— Можно, конечно, и морем, но лучше, говорят, самолетом, — посоветовал Пепито.

— Конечно, самолетом, — согласился великий путешественник. — Только в столицу заскочу. Надо друзей забрать. Мне без них как-то не по себе.

— Я тебе, добрый человек, еще одну дорогу покажу за то, что конем ходить научил, — совсем растрогался венесуэлец. — Очень короткая тайная дорога. Мне дед показывал, в ему — прадед, чистокровный индеец. Этот ход прорыл сам бог Чальчиутликуэ, сын Мишклантекутли по наущению Щочикецаля, чтобы испанцы золото не нашли.

С этими словами Пепито открыл дверцу погреба. Агасфер сунул туда нос — пахнуло квашеными бананами и он чуть не сблевал.

— Фонарик взял? — озаботился коренной житель. — Не бойся, индейцы не обманывают, спускайся. Квашню с бананами отодвинешь, за ней подземный ход. Иди прямо. Как почувствуешь, что дошел до Каракаса, поверни направо. И там часа два и ты в Соединенных Штатах. Это самая короткая дорога.

О, этот жар и прелесть уличного боя. Эстетика военных переворотов, что в Москве, что в Каракасе — эстетика битого стекла. Есть в хрусте какая-то мертвая лунность.

Впереди Алим отступал, прятался то за фонарем, то за урной и палил, как сумашедший, из автомата по наступающим и превосходящим силам, верным правительству. При этом Алим геройства ради демонстрировал противнику, где он находится, волоча за собой по пыли огромный трехцветный венесуэльский флаг. Атакующие шли точно с таким же. Мы различали друг друга только по встречному движению пуль. Алим бравировал, стрелял и выкрикивал самые боевые лозунги, какие только знал. Например «Кус фуруш!»[125] Алим думал моей авторской головой и видел там, что ему еще не пришло время умирать.

Как оно пришло лейтенантику, успевшему прочертить окровавленной пятерней по белой стене в агонии пять прерванных недоступных струн. Смерть нашла и нетрезвую рожу клочкобородого, и глупого полковника, и капрала, и еще — что ей считать, синьоре Абемаль Гусман, когда были веши подороже и покрасивее… Раз Пепито, два Пепито…

Головной танк был давно подбит с вертолета и шикарно клубился черным дымом. Во втором, командирском, танке я расстрелял в белый солнечный Каракас все снаряды и сидел, почесывая подбородок. Остальная бронетехника куда-то сама собой разбрелась.

— Синьора бригадный генерал, а, синьора бригадный генерал! — позвал я.

Вдруг из самого дальнего, самого темного угла танка между пустыми снарядными ящиками раздался тихий истеричный визг.

— Я не знаю что… Я не виновата. Делай, что хочешь, Пепито, спаси меня, забери отсюда. Увези меня, Пепито!

— Но, синьора… но, Янусиана, зачем было все это затевать?

Она зажала уши ладонями, прижала колени к подбородку. Она приняла самую безопасную в мире позу человеческого плода.

— Ну, пошли куда-нибудь удирать, Пе-пи-та, — я нарочно ее так назвал и взял за холодную руку.

Мы выпрыгнули из вонючего углового танка на свет и, не успев пробежать и пол-квартала, оказались в тесном и не очень дружественном кругу правительственных солдат. Алим, по слухам, где-то достреливал последние патроны.

— Ну, кто же из вас мятежный генерал Гусман? — близоруко прищурился офицер.

— Он! — указала на меня пальцем Янусиана и немедленно начала раздеваться. — Он — Гусман, проклятый мятежник, вовлек меня в гнусную авантюру, а я простая девушка, в офицерской столовой работала и ни сном, ни духом…

— Так это ты, Гусман?

Опять на меня смотрело идеально отшлифованное изнутри дуло. Та ль самая труба, куда наши астральные тела улетают после смерти? Оно на меня, а я на Янусиану, самого любимого мною в жизни генерала, которых я так ненавижу. Женщина закрыла глаза, заткнула уши, сжала ставшие сухими и холодными губы. Только колени ее не могли прижаться к подбородку, очень трепетали эти голые колени.

Вдруг в шаге от меня отверзся канализационный люк, оттуда высунулась хваткая рука и сдернула меня внутрь. Сверху неведомо откуда свалился Алим. Люк захлопнулся и причмокнул, как крышка домашних консервов.

ГЛАВА 6

Короткая дорога, указанная правдивым инвалидом, куда-то вела уже третьи или четвертые сутки. В пещерной тьме время тянулось как-то иначе. То спишь три часа и двигаешься дальше бодр и весел, то спишь шестнадцать часов, а кажется, что только прилег, а уже пора. А то глаза закроешь, потом откроешь и никакой разницы. Это просто бесило. Это так раздражало, что хотелось отделить свет от тьмы и создать для начала что-нибудь занятное, скажем, хотя бы небо и землю.

Агасфер оказался опытным путешественником и полезным квартирьером в отличие от нас, двух остальных лопухов. У Алима с собой в дорогу было прихвачено лишь изодранное венесуэльское знамя, шелковое, совершенно не гревшее и малопригодное даже на носовые платки. А у меня вообще лишь шифрограмма президента Гарсии генералу Гусман с вопросом о восьмерной игре. Зато у Агасфера в мешке и карманах нашлось: фонарь с запасными батарейками, консервы, водичка, водочка, бинты, антигаллюциногены.

Мы старались идти по самому широкому, утоптанному штреку, не отвлекаясь на сторону. Иногда, правда, ход раздваивался совершенно равнозначно и тогда в нужном направлении начинали маячить другие глюки и мы шли за ними. Сначала это были просто бабочки пещер — летучие мыши. Потом замерцали бабочки попривлекательней.

— Блондинка! — воскликнул Агасфер.

— Брюнетка! — возразил спутнику Алим, выхватывая у него фонарь.

А я так и вовсе, подавившись языком, устремился за призраком, набивая шишки о твердые сталактиты.

Ну, что ты меня мучаешь? За какие мои грехи ты оглядываешься печальной ускользающей улыбкой и прячешься в этих фантастических выростах кальция, точно в каменном желудке Земли? Или он тебя уже переварил и я гонюсь всего лишь за фантомом? Но нет. Я же помню даже будущие объятия и стоны. Я же уверен, что ни седых волос в тебе не прибавится, ни нежных складок тела не помнется, покуда я тебя ищу, покуда воронка этого катабазиса не покажет своего дна, которого в принципе не существует. Также, как странным образом перестал существовать земной календарь, запнувшись об одну магическую дату октября.

Еще через сутки или два часа мы встретили группу французских спелеологов. Они спросили, какой у нас теперь на поверхности год. Мы ответили, что у нас 1990-й. Французы удивились, сообщив, что сами-то они спускались в пещеру в 1994-м. Но дорогу, тем не менее, указали и с батарейками помогли.

Долго ли, коротко ли, короткой ли дорогой, с песнями, шутками, прибаутками и галлюцинациями, за неделю, а, может, за пятнадцать минут, кто там поймет, когда обалдевший от темноты и безмолвия Алим стал называть меня папочкой и просить денег на кино, куда он собрался сводить Агасфера, которого упорно называл Марусей и уговаривал встретиться вечерком под сталактитом, вышли мы на свет Божий.

Была ночь, так что на свет Божий мы вышли чисто метафорически. Я всеми фибрами почувствовал тягу в спертом воздухе пещеры и задал риторический вопрос:

— Интересно, куда мы выйдем? Агик, твое мнение?

— Я думаю, что не в Штаты, а в какую-нибудь дрянь, где у меня не меньше пяти судимостей.

— Ну вот и славненько.

Вскоре фонарик уперся в бочку с квашеными креветками. Мы отодвинули ее и обнаружили ступеньки. Откинули дверь погреба.

Во всем великолепии сияла звездная ночь. Несмотря на поздний час у выхода из погреба во всем великолепии сиял улыбкой молодой китаец и торговал утюгами.

— Капитана, — обрадовался он покупателям, — утюга нада?

— Не нада, не нада, — сразу решил злой Агасфер.

— Почему? Давай купим, — решил добрый Алим. — Смотри — человек трудится, несмотря ни на что.

— Не нада, не нада, — заладил Агасфер.

— Почему не надо? Ты подумай — на танцы пойдем, брюки погладить чем?

— Какие брюки? Ты погляди на себя — грязный, как черт. Твои брюки колом расшибать только.

— Так обживемся, хозяйством обрастем. Или орехи колоть будем утюгом. Кокосовые.

— А удирать, как всегда, придется? Тяжесть такую тащить!

Пока они диспутировали, я решил осторожно навести справки у китайца.

— Слушай, а кокосы у вас есть?

— Кокоса нету. Магнитофона нада?

Что же это за страна такая? Китайцы и магнитофоны есть, а кокосов нет.

— А танцы у вас есть?

— А, танцы колосо. Кроссовки нада?

Танцы. Колосо. И вдруг меня осенило.

— А может это все — Китай?

— Китай-Китай, Хань Фу, — убедительно и довольно закивал головой китаец, маша у меня перед носом кроссовками, сделанными как бы в США.

Так вот ты какая. Поднебесная Империя. Так думал я, проснувшись через час под небом[126] в сторгованном китайцем за прихваченные предусмотрительным Агасфером в Кумане гринговские грины спальном мешке. Из него активно лез пух и разлетался по империи. А проснулся я под какое-то непонятное пыхтение.

Собственно, какая она, Поднебесная, предстояло разобраться только утром. А пока — лишь более светлое, чем земля, но темное небо ян, как бы мужчина, и более темная земля инь, как бы женщина. Небо в форме гигантской горизонтальной капли как бы перетекало в горизонтальную каплю земли. Раньше было собственно что? Да ничего, сплошное ци[127]. А потом наступил тай изи[128]. И стало колосо[129]. Всему этому нас учит книга «Чжоу и». Все разделено на противоположности. Но не насовсем. Противоположности взаимозависимы и способны перетекать друг в друга. Ибо такова жизнь. На краю земного диска небо сходится с землей. А для слонов (Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай, Мао Цзедун, Цзянь Цзэмин, много их в Китае, всех 500000000 только слонов и не припомнишь) земля это ян, а сами они инь. А для фортепьяна уже слоны ян. А если женщина снизу, она, конечно, инь, а мужчина сверху, он ян. Но не скажешь сразу, что инь это зло, а ян — добро. В конце концов они могут и местами поменяться. Могут и на боку. Где граница между добром и злом? Нет ее, — говорят терпимые китайцы…

Да что ж это за пыхтение? Я пригляделся к ближайшим кустам. Тут вышла из-за облака круглолицая и бесстыжая китайская луна и осветила такую картинку. Я бы даже сказал иллюстрацию. Агасфер лежал на животе. Сверху на нем лежал Алим. Область копулятивных органов обоих была в некоем взаимном движении. Они как бы перетекали взаимно. Хотя Алим был явно активной стороной, а Агасфер под ним — пассивной, не скажешь точно, что Алим ян, а Агасфер инь. Все было, как обычно, относительно.

Агасфер повернул заросшую беспорядочной щетиной щеку к алимову тяжко дышащему рту.

— По-це-луй ме-ня.

— Хы… хы… хы… хы…

— Ты ме-ня лю-бишь?

— Я те-бя, пад-ла, не-на-ви-жу.

И надо же было такому случиться, что короткий путь нас вывел в самую глухую глушь Китая, в провинцию не то Хубэй, не то Хунань, в общем, что-то на «ху». Кругом были одни многомиллионные китайцы. У них были миллионы детей, они съедали миллионы рисовых зернышек и все на свете обозначали миллионами иероглифов.

Китайский язык, как нам с Алимом быстренько объяснил наш старый полиглот, который и тут за свою вечность успел устроить несколько гадостей[130], оказался не таким уж сложным. Например, баба по-ихнему будет «чжу», но можно сказать и «янь», в зависимости от того, какая баба. «Дайте пожрать» будет «цзян су» или «хэй лунь цзян» или просто рот раскрыть и показать туда пальцем. Самое главное при этом употреблять побольше мата, только используя мягкие согласные, любезно улыбаясь, кланяясь и кивая головой.

Нам повезло оказаться первыми в деревне. Это был такой глухой край, лишенный электричества, спутниковой связи и железной дороги, что тут даже не знали о порохе, который сами же китайцы и изобрели черт знает когда. Тогда мы выступили перед жителями этой деревни Дунъучжумцзиньци с просветительскими лекциями, причем Алим красочно рассказал о штурме Душанбе Жириновскими моджахедами в 1998 году, а я прочел стихи Дмитрия Александровича Пригова «Что-то воздух какой-то кривой…» и «Вот на девочку пожарный налетел…» За это китайцы нас страшно зауважали, в результате чего мы втроем открыли тут герметический центр нетрадиционной китайской медицины «Иньян цзя».

Молодой способный продавец утюгов, которого звали Цзяо Фань, помог нам с оборудованием дела. Он быстренько смотался в какой-то культурный центр и привез нам под аванс будущего дела средства как нетрадиционной медицины (иголки, бамбуковые палки, утиные перышки, зеркала души), так и традиционной (аспирин, пурген, корнцанги, резиновые перчатки).

Цзяо Фань, всячески благоволивший к нам, собственноручно исписал вертикальную вывеску, уверив нас, что надпись значит именно «Иньян цзя» и в крайнем случае не содержит ничего неприличного и вывеску приколотил. Слегка подметя нашу скромную хижину[131], мы приготовились ждать больных.

Поначалу болеть никто не собирался. Весь небольшой миллион населения деревни Дунъучжумцзиньци занимался крестьянским трудом от зари до зари. Хоть и глухая, но щедрая, мягкая, сношаемая уже пять тысяч лет, земля рожала каждый год. Инь в виде женского рода и там в Китае и по всем прочим местам диска вызывала любовь и ее разновидность — благоговение.

Посмотришь налево — крестьяне по колено в воде выращивают рис, направо — хлопок, прямо — гаолян, сзади — еще чего-нибудь типично китайское — ласточкины гнезда с фасолью и креветками в остром соусе.

— И-и, — сказал иссиня-выбритый Алимчик, по-местному А Линь, очень симпатичный в белом халате, — Агик, давай я тебя от чего-нибудь полечу.

— Отстань, — отмахнулся Агасфер или по-местному А Гась, нс отрываясь от томика Мао Цзедуна. Потом осоловело посмотрел перед собой. — Крестьянство должно понять, что коллектив — высшая и последняя стадия существования человека. Коллектив — лучшая форма не только труда, но и медицинской терапии.

— Полечи, полечи его, Алим, — испугался я за старика.

Цзяо Фань испугался еще больше. Округлив раскосые глаза, он осторожно попятился в сторону рисового поля.

К вечеру перед медицинским центром выстроилась очередь. Перепуганные туземцы стали упорно называть нас «товарищами». Некоторые нацепили красные значки со знакомой слоновьей физиономией. Я сразу выделил в толпе в основном малорослых китайцев длинную, мослатую и худую крестьянку. Она покорно шла лечиться с выражением на лице — «не забыла ли я задать корм свиньям? не забыла ли приготовить полосканье для маленькой Фэй Цзи? не забыла ли прополоть редиску?»

Что до лечения, то методика была выбрана нами заранее и оказалась весьма эффективной. Дело в том, что, как известно каждому более-менее культурному сапиенсу, на пятках человека имеются специальные точки, куда парасимпатическим путем или просто так отражаются и проецируются все органы тела во всех их болезнях и тленности. Так учит «Иньян цзя», ничего не поделаешь. Но мы лечили крестьян радикально и капитально. Вне зависимости от того, на что жаловался больной, сначала злой Агасфер лупил его по пяткам бамбуковой палкой. Потом к страдальцу подходил добрый Алим и щекотал пятки утиным перышком. Таким образом происходило исцеление. Ну и, наконец, я выписывал больному аспирин и счет за лечение (примерно 50 юаней, но брали и в других валютах) и вел терапевтическую беседу. В ней я обычно рекомендовал почитать родителей, не есть жирного на ночь, не расслабляться более двух дней подряд. За это меня китайцы еще страшнее зауважали и прозвали Нихуй Бухуй Сюэйго Хуа.

Когда подошла очередь высокой китаянки с выражением проблемы на лице, когда она получила свою порцию битья и щекотки и почтительно выслушала мою речь, в которой я еще добавил рекомендацию не читать на ночь всякую бредятину вроде Муркока, Ван Гота или Нортон, а читать классику вроде «Сна в красном тереме» женщина кивнула, искательно (но как-то слишком проницательно-искательно) улыбнулась и попросила:

— Вы не могли бы сделать мне аборт?

— То есть… как? Я собственно… я, конечно, сторонник правительственной программы ограничения рождаемости, но ведь аборт, девушка, это так вредно для женского организма, приводит к необратимым последствиям и даже, избави Бог, может лучше палками по пяткам?

— Себе постучи! — вдруг вспылила сама покорность судьбе. — Господи, Нихуй, простите за выражение, если бы ты понимал. У меня уже девятнадцать детей. Я выполняю правительственную программу — не больше двух детей в семье. Но ведь муж-то десятый.

— А остановиться, ограничиться нельзя?

— Так получается…

Она моргала огромными раскосыми, опасно-огромными серо-зелеными глазищами, как двумя завлекательными омутами.

В общем ее звали Яньгуан. Наличие в имени формулы «ян» говорило, что еще не все так плохо, даже относительно хорошо и вверх ли, вниз потечет эта капля во мне, ищущем, это вызовет положительные эмоции.

Яньгуан имела одноименный протоним в китайской мифологии. Носительница протонима была какой-то там полубогиней, а по мнению иных прямо бодхисатвой зрения. В силу этой причины у реальной Яньгуан из Дунъучжумцзиньци левый глаз был -4, а правый +2. Без очков она была, как пьяная. А в очках, как ненормальная, и выходила замуж за кого попало.

И вот как стемнело и оставшаяся очередь китайцев потопталась, потопталась и, берегя пятки, отправилась всем миллионом по домам, между нами произошел следующий диалог. Странен он был и загадочен и непонятен, но смысл его был страшен и священен.

— Моя жизнь это дивное мгновение, длящееся ровно один выдох высшей сущности, — вдохновенно начала Яньгуан. — Она подарена мне кем-то объективно. Я не просила. Мне может быть, без жизни было бы лучше… Может быть… Сволочи. Подавились бы все таким подарочком!

— Ну и как, давятся? — ехидно спросил я.

— Давятся, — пожала она плечами и закурила китайскую сигарету «Штангист».

Я заметил, что желтая от табака мозоль у нее на среднем и указательном пальце даже на взгляд жестка и вызывает сочувствие. Вот каково с утра рис полоть, а с вечера обшивать китайской джинсой всю эту растущую ораву.

— Яньгуан, милая, но ведь так у всех. И долг каждого человека верно и достойно распорядиться этим нелепым подарком, жизнью, чтобы не было мучительно.

— А сам-то ты что же?

Сам-то? Сам-то я и не человек вовсе, а так, безумный сгусток цитоплазмы, каплей вертящейся по нескончаемой спирали катабазиса.

— А моя жизнь, — она ожесточенно закурила нового «Штангиста», — кем-то так свирепо спланирована. Я пытаюсь чем-то распорядиться, хотя бы собой, и опять вдруг попадаю в какое-то дурацкое замужество. У нас ведь, китайцев, мужиков, как риса, и всем я заметна. Длинная. И опять снова-здорово — дети, пеленки, каши. И на поле пахать с утра до ночи — радикулит, не радикулит.

— А любовь-то, любовь, Яньгуан?

— Это когда пьяный и усталый китаец автоматически?

— Не совсем.

— Мне как-то приснилось… Ботанический сад необычайно красивый. Вокруг цветы, пальмы. Это не здесь. Море где-то шумит неподалеку. У входа в сад стоит ларек. Я приближаюсь медленно, как плыву в глицерине, и не в ларьке отовариваться, хотя нужно, и не цветы нюхать, хотя хочется, а чувствую, что меня там ждет нечто, ради чего я жила, что этот нелепый подарок мне имеет какой-то смысл, а не только месть и ненависть. Прости, я путаюсь.

— Яньгуан, где ты, моя куколка? — послышался из сгущающихся сумерек голос ее мужа Мао Чжуси (Вань Суя). — Спать пора.

Десятый муж «бодхисатвы зрения» расположил на плетне между пеленками умильную раскосую рожу и был симпатичен до желания прицельного броска в нее кирпичом.

— Ладно. Договорим? — покорно поднялась Яньгуан и, пошатываясь на длинных тонких ногах, вышла из кабинета.

С севера и юга подул вредный ветер. Рисовая шелуха сплеталась в темнеющем воздухе в очень неприятных дракончиков. Даже в азиатские глаза, даже -4 и +2 под очки лезла всякая дрянь.

— Колосо, колосо, не жарко, — сказал Цзяо Фань, разливая чай.

— Точно, — согласился Алим, завязывая кроссовки, чтобы идти на танцы.

Где они тут происходят, он и никто точно не знал. Агасфер читал Конфуция и бурчал что-то насчет сдержанности.

С востока послышался топот. Я вышел во двор посмотреть, что случилось и тут увидел, что прямо на меня выскакивает какое-то чудовище. Правда, нескольких мгновений оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться — чудовище было гораздо симпатичней Мао Чжуси (Вань Суя) и являлось огромным черным догом. Собака пала мне в объятия и я пал в пыль вместе с объятиями. Сердце ее бешено стучало, в дьявольских ушах торчал испуг. Она доверчиво ткнулась мне в лицо мокрым носом и лизнула полуметровым языком. Собака-дог до боли напоминала Яньгуан.

— Что случилось, маленькая? — спросил я симпатичное чудовище.

— За мной от самого Пхеньяна гонится толпа северных корейцев.

— Зачем?

— Съесть хотят, однако.

— Фу.

— Я тоже думаю, что фу. Но вот едят же.

— Давай спрячу, дожица ты моя бедненькая.

— Да, спрячь, пожалуйста.

При помощи страшных, но добрых зубов собака помогла мне подняться, отряхнуться и спрятать ее в куче утиных перьев для щекотки.

Толпа северных корейцев с востока, не повредив ни единого кустика, притопала, как стадо голодных слонов-вседержителей, к нашему медицинскому центру.

— Анютка в синяках[132], — поздоровались корейцы. — Тут большая черная вкусная собака не пробегала?

— Пробегала. Ее уж и след простыл, — я показал далеко на запад.

— Под чутким руководством вождя и учителя вперед!

И голодные утопали дальше. Собака выбралась из перьев, дрожа боками от удовольствия и чихая.

— Спасибо. Я люблю тебя, люблю, — она снова облизала меня в нос и в губы.

— Оставайся с нами. Путешествовать будем. Искать ее. Поможешь, у тебя же чутье.

— Чутье-то чутье. Только чую я, что недолго вам путешествовать осталось. Мала Земля. Одному живому человеку можно спрятаться только в одном месте. А одному бессмертному образу спрятаться вообще невозможно.

Собака-дог сидела в классической вежливой позе и, вывалив красный язык, разглагольствовала[133].

— Но я найду ее хоть?

Так хотелось, чтобы хоть эта псина знала ответ.

— А что тебе ее искать, если ты ее даже не терял?

Вот так вот, значит, как оно то есть получается вообще вот.

— Ну ладно, я побежала на восток.

— А может с нами?

— Не. У меня там щенки.

— А корейцы?

— Да они все побежали на запад. У них же пропаганда такая — верят, что Земля шарообразная и они вернутся обратно в Корею. Хрен там. Свалятся с краю земного диска и все рожи об фортепьян поразбивают.

— Ну что ж, прощай, умная скотина.

— Прощай, потерянный человек.

Я последний раз заполнил ее классическую, покорную судьбе сидячую позу и вспомнил — вот почему тогда Агасфер притырил в Египте древнюю золотую статуэтку черного датского дога. Хотя в Древнем Египте ни черных, ни датских, ни догов не существовало, если верить Шампольону. Все к неожиданным, в меру натянутым поворотам сюжета.

Дальше сюжет повернулся еще прихотливей. Это милое четвероногое чудовище скакало, не разбирая дороги, и легко своротило на пути земляную плотину, которую построили трудолюбивые еще тысячу лет назад, но которую каждый год кто-нибудь сворачивал. Вода с рисового поля хлынула на гаоляновое, оттуда — на креветочное, оттуда вообще в пересохший ручей, крупный приток Хуанхэ. Поднялась настоящая тревога. Китайцы забили во все свои бронзовые колокола. Предоставленные сами себе, бедные крестьяне деревни Дунъучжумцзиньци бросились спасать свое достояние.

Через пятнадцать минут и я уже грудью сдерживал упорный натиск того, что мне посоветовал сдерживать опытный в этих делах Агасфер, который отправился на поиски Алима, который отправился на танцы.

Напомню, что дул северный и южный ветер одновременно. Стоял тайфун и темная ночь. Но все было видно для того, чтобы что-нибудь разглядеть. Полмиллиона крестьян таскало воду в ведрах. Оставшиеся полмиллиона укрепляли земляную плотину. Многие тонули и захлебывались.

И Яньгуан, которая уже так устала от всего этого — я видел — тащила тяжеленное, холодно плещущееся кожаное ведро, потом с лопатой укрепляла плотину, переступая длинными продрогшими и в щипких царапинах ногами, на которых не было ни капрона, ни лайкры, ни крокодиловых ботфорт, а только нищая, нищая босота.

А когда стихия закончилась и трупы унесла река в уездный центр, стало тихо. Только на всю деревню крикнул Мао Чжуси (Вань Суй):

— Яньгуан, куколка моя! Спать пора.

И я взял в руки кирпич.

Впрочем, труд бесконечен, show must go on, диалог — продолжен.

— Аборт?

— Кажется, само рассосалось. Нихуй, ой прости, что я так тебя называю.

— Ничего, Яньгуан, ничего. Это имя дал народ. А вот говорят, что ты бодхисатва.

— Я все эти сансары, перерождения, прохожу при одной жизни. Была замужем за партийным работником, потом за диссидентом, потом за бизнесменом, потом за взломщиком… Может, я и бодхисатва, может, я когда-нибудь и просветлюсь сама, просветлю своих детей. Но пока я в цепи кармы, просто даже кары. Мне снится иногда, что я мужчина-воин, что убиваю. А утром просыпаюсь, чувствую — опять рожать.

— Послушай, Яньгуан, давай я тебя увезу из этого проклятого кармического Китая. Здесь, в этой империи такое тесное низкое небо. Здесь тебе тяжело.

Она только опустила уголки губ и выпустила из глаза +2 аккуратную чистую слезинку. Ее нежная мозолистая рука отдыхала в моей.

За стеной в процедурном кабинете ее муж Мао Чжуси (Вань Суй) получал четвертый раз за день порцию палок и перышек. В отсутствие Алима и Агасфера трудился один Цзяо Фань.

— Яньгуан, а-а, сука поганая, а-а, больно!

Чего не вытерпишь, только чтобы не ходить на работу в поле.

— Яньгуан, м-м, ха-ха-ха, куколка, пошли спать!

— Не получится, милый. Куда ты меня увезешь, когда за мной так много всего.

Да что же это за страна такая — ни собаки, ни женщины увезти невозможно!

Агасфер (А Гась) нашел Алима (А Линя) только в ближайшем культурном центре, в центре которого находился Центр нетрадиционного времяпровождения. Агасфер немного поиграл на бирже и с лихвой вернул все, что Алим просадил в Центре нетрадиционного времяпровождения. После чего отправился в Министерство нравственности и заложил Алима. Потом — в Министерство регуляции рождаемости и заложил Яньгуан. Потом — меня в Министерстве здравоохранения.

Когда этот мерзавец уже подходил к пункту контроля в международном аэропорту, он увидел небольшую толпу интерполовских агентов, которые сразу заулыбались ему, помахивая ордерами на арест из Польши, Египта, Италии, Венесуэлы и т. д. Агасфер резко развернулся и, оттягивая пальцами края век, побежал…

Алим, обкурившийся опиумом, старательно прицеливался с порога. Перед ним стояли две абсолютно идентичные кровати, на которых раскрывались две абсолютно идентичные проститутки. Но каждый раз беднягу подводил обман зрения и он с разбегу врезался в какой-то дурацкий бронзовый чан, обделанный колючими драконами…

Солнечное светило безнадежно зависло над Поднебесной. В третий раз вошла Яньгуан.

— Зовут меня Яньгуан. Родом я из деревни Дунъучжумцзиньци провинции Хунань, а, может, и Хубэй. Я в десятый раз замужем. На этот раз за идиотом по имени Мао Чжуси (Вань Суй) и чувствую полную неудовлетворенность жизнью.

поет

(на мотив «Осмотрительность» в тональности «чженгун»[134])

Как я жила до сих пор — не знаю.

Что ждет впереди — покрыто мраком.

Мне так нравится врач нетрадиционный

По имени Нихуй Бухуй,

Который явился неизвестно откуда,

Который ниже меня на голову,

Но пупками, видит Небо,

В постели сойдемся.

Правда, мне жалко моего мужа

По имени Мао Чжуси (Вань Суй),

Хоть он и полный идиот.

Мне так не хочется

Прослыть иезавелью[135].

Но видно придется.

вхожу я

Меня зовут Нихуй Бухуй Сюэйго Хуа. Я родился 6 октября на 12 этаже. Я в гробу видал…

Нет, лучше спою на мотив «Алые губы» в тональности «сяньлюй».

Когда я был маленьким мальчиком

Лет тридцати четырех-пяти,

Кругом веселился народ.

На празднике жертвоприношения

Все веселились и приносили

Друг друга в жертву.

Мне же было грустно и одиноко

И не хотелось жить.

Тогда я написал роман о взбалмошной богине,

Восставшей из гроба

И взглянувшей на меня.

Она раскрыла губы,

Зовя к поцелую,

И я с радостью побежал на гибель.

И вот все сбывается…

входит Мао Чжуси (Вань Суй), хромая, кряхтя и размазывая кровь по лицу

Меня зовут Мао Чжуси (Вань Суй). Я родом из деревни Дунъучжумцзиньци. Я очень люблю свою жену-куколку Яньгуан. Мы с ней сделаем кучу детишек. Я только что получил сто пятьдесят ударов палкой по пяткам и один кирпичом по роже. Теперь я здоров и готов приступить к своей жене. А, если потребуется (с пафосом), то и погибнуть при исполнении супружеских обязанностей… Но что я вижу? Нет, я отказываюсь верить своим глазам. Моя любимая Яньгуаночка лежит на рисовой циновке голая, а с нею голый врач без специального медицинского образования. Они в позе «ян-инь», как взаимоперетекание добра и зла. О, как я возмущен и обижен. Сейчас даже спою.

поет

(на мотив «Солнышко светит ясное» в тональности «здравствуй, страна прекрасная»)

Какой же я идиот

Какой же я идиот

Какой же я идиот…

Дальше-то что?

Надо кого-то убить.

Негодяй Нихуй Бухуй, ты почему лежишь с моей женой в позе «ян-инь» и ласкаешь губами ее самые сокровенные места?

Я: Потому что я ее люблю.

Мао: Да? А мне куда?

Яньгуан: А ты закрой глаза и иди в поле, черт возьми.

Мао: Эй, бессовестный пришелец, я вызываю тебя на поединок по нашему обычаю по системе «кунг фу».

Я: А не лучше ли по системе, которой я владею лучше — «кто кого перепьет»?

Мао и Яньгуан (в один голос): Конечно, лучше.

Что происходит? Мы пили тошнотворную гаоляновку сперва втроем — я и супруги. Какие-то дети бегали между ног и тоже, кажется, пили. Агасфер (взялся откуда-то) предложил тост за всех дам сразу. Режиссер Валькареджи назвал его долбаньком. Тетя Октябрина из Каира сказала, что за такие слова, но не договорила, что именно.

Тогда вошел Цзяо Фань и заявил, что какое-то говно заявило о существовании на белом свете деревни Дунъучжумцзиньци и сюда едет карательная экспедиция из Министерства регуляции рождаемости.

Тогда встал совершенно обкурившийся Алим в желтом имперском халате с зелеными кругами под глазами, горевшими красным огнем. Он был страшен, как светофор, включивший все три лампочки сразу.

— Когда я работал в Южнотаджикистанской археологической экспедиции под руководством кандидата исторических наук И.Р.Пичикяна на раскопках кушанского городища хрен знает какого века и какой эры, то работать нам, конечно, никогда не хотелось. И был верный способ. Нужно было поскрести ногтем по дереву и посвистеть. Тогда поднимался сильный дембельский ветер «афганец» и уносил нас прочь. И всегда к продуктовому магазину в кишлаке Кабодиен.

ГЛАВА 7

Мы были пьяны, как дым, и от этого легки, как утиные перышки. Я забыл. Я все сразу забыл. Как произносится слово «мама» забыл. Как слово «Яньгуан», правда, помнил, но не хотел вспоминать.

Алим, Агасфер и я взялись за одну бамбуковую палку-пяткобойку, заскребли и засвистели. У меня это плохо получалось. Для поцелуя губы складывались хорошо, а вот для свиста…

Тут все пропало. Поднялся страшный ветер и я поднялся с ним. Вихрь, пыль, темнота, пространство, пустота под ногами, горы, сектора мертвой земли, грохот и тишина, темнота, тоска, безмятежность, темнота, ужас, темнота, ну посоветовал Алимчик, темнота и только три знакомые руки, три грязные, теплые, то нежные, то жесткие руки, три божьих чуда, по воровскому закону Дарвина вцепившиеся в одну бамбуковую палку. Стало несколько душно и влажно. Словно бы ветер — телепортатор сжал нас в своей бережной ладони, чтобы аккуратно, не зашибив, высадить посреди пасмурного денька[136] посреди мягкой зеленой лужайки.

Черные от пыли, не в силах разжать сведенные судорогой руки, мы трое были похожи на скульптурную группу «Папуасы за добычей огня», «Золотоискатели Клондайка за дележкой участка», а, может, просто «Фетишисты». Но шеи вертелись. Невдалеке был замечен продуктовый магазин со странной для Таджикистана вывеской «Food-store».

— И-и, как давно я не был в Кабодиене, — удивился Алим. — Какой-то новый магазин открылся.

Но Кабодиен еще больше удивлял и какой-то новой архитектурой — двух и трехэтажные особнячки в позднеготическом, викторианском, пост-романском неореалистическом стиле.

Невдалеке от нас стоял высокий, хорошо выглядящий местный житель без тюбетейки, но в плаще. Он не моргая разглядывал молча пришельцев, буквально свалившихся с неба, и ожидал от нас дальнейших действий. На поводке необычный туземец держал странную голубую овцу на тоненьких ножках, которая ко всему прочему еще и гавкала.

Алиму, наконец, удалось отцепиться от палки. Он поднялся и смело пошел к незнакомцу, протягивая грязную ладонь, не обращая внимания на беснующуюся овцу. Произошел сложный обмен жестами. Алим, не встретив рукопожатия, приложил руку к сердцу. Туземец вытащил руку, свободную от поводка, из-за спины и приподнял шляпу.

— Ассалом алейкум.

— Спасибо, хорошо.

— Акя, это кишлак Кабодиен?

— Это кишлак Стаффорд, акя, то есть сэр.

— Агик, — спросил я, уверенный в очередном правдивом ответе, — тебе это что говорит?

— Все хорошо говорит. Мое последнее вечное заключение по приговору Стаффордского королевского суда уже сто лет как закончилось.

— А что ты тут натворил?

— Да город сжег по пьяни.

Английский городок был тих, вежлив, чопорен, как ему и полагалось. Газоны звали поваляться, пабы — попить пивка, но объятий так, в общем, никто не раскрывал.

— Надо бы где-то прийти в себя и начать новую жизнь, — мне показалось, что моя мысль также ненавязчива, как прелесть и древность Стаффорда.

— И-и, жаль, что мы не в Кабодиен попали.

— А чего, Алимчик, разве здесь хуже?

— Да не хуже, а так… хочется чего-то, я не знаю — то ли домой, то ли дальше.

— Спросим у полицейского, — предложил решить все проблемы Агасфер.

«Бобби» в высокой черной каске представился, не разжимая губ, как действительно полисмен Бобби Коэн.

— Как нам быть дальше?

— Уэ-уэ-рэ-рэ, сэр[137].

— Чего?

— Уэ-уэ-рэ-рэ, сэр, — и показал жезлом в сторону гостиницы «Смерть под солнцем», где останавливалась Агата Кристи.

Пока ступали туда по газонам, я обратил внимание на афишку, уголок которой в пятнах от портвейна трепетал. «Леди и джентльмены. Бакалавр этики, директор Школы высших христианских добродетелей, лауреат Ордена высокой нравственности миссис Януария Глория Суосон имеет честь пригласить Вас 6 октября в 19 часов в актовый зал Школы на лекцию «К вопросу размещения пивных ларьков и рыбных лотков вблизи ботанических садов».

— Эй, ну ты идешь? — окликнул меня Агасфер.

— Сейчас.

Я читал объявление по диагонали и построчно. Что же оно мне говорило? Что куда я не попаду — везде что-то похожее. Где же это я? Чем Стаффорд отличается от Каира, а Кумана от Торуни? Неужто только тем, что нужная мне улица в разных направлениях показывает, куда свернула нужная мне женщина? И всего-то? Весь этот мир построен с целью подразнить меня. Какой-то ваш весь мир не театр, а топлесс-шоу получается.

— Эй, мистер, вам просили передать.

Я оглянулся и увидел на шикарном мотоцикле вороватого вида негритенка.

— Что передать? Кто?

— Ваш паспорт. Ваши друзья. Они ждут вас в гостинице «Смерть под солнцем».

Да, верно. Новая страна, новый отель. Надо паспорт. Я раскрыл, помня чеченский сон, заведомо настоящий, приятно пахнущий черный документ. Под обложкой золотых льва и единорога значилось «Салман Рушди».

А что? Хорошее имя. Фамилия тоже что-то значит. Мне ли не понимать чувств, с ними связанных? Мне ли не привыкать ежедневно высматривать в миллионах лиц единственное? Каково ей под такой тотальной жаждой обретения? Посмотрю сам.

Лысый гладкий портье, похожий на подлокотную стойку, гадко усмехнулся, прочитав мое имя.

— Странно. Выглядите вы, как европеец, вполне могли бы назваться как-нибудь безопасно. Скажем, Андреас Баадер или Александр Баркашов.

— А что такого?

— Да вот тут двое господ — по виду чистые еврей с таджиком визитную карточку оставили.

Он любезно предъявил мне хорошего картона всю в виньетках и голубках (когда успели?) визитку, где вязью с одной стороны на фарси, с другой на английском было написано: «Алим Хантер и Агасфер Киллер. Фундаменталистское общество охоты на Салмана Рушди».

— А они у вас остановились?

— Может, и у нас, может, где угодно. У нас такое свободное королевство.

Он подал мне ключ от номера 26 (13+13). На лестнице что-то загрохотало. Что может в Англии, на родине детектива, загрохотать на лестнице, кроме мертвого тела?

— Сэм, — портье позвонил в колокольчик и приказал гладким голосом чопорному, почти не дышащему от постоянного пьянства слуге, — посмотрите, что там случилось?

— Слушаюсь, сэр.

Прямоходящий Сэм вернулся через пятнадцать минут.

— Где, сэр?

— На лестнице.

— Слушаюсь, сэр.

Еще через пятнадцать минут Сэм, все еще держащийся на ногах, доложил:

— Ничего, сэр.

— Вот видите, — гадко обратился ко мне портье, словно бы я испугался, словно бы я уже самого страшного в жизни не пережил.

Поскольку я был без вещей, то один поплелся искать 26-й номер. Он оказался на втором этаже. Двигаясь по деликатному ворсу, рассматривая номера дверей, я все же ухитрился заметить дуло[138] ружья, целящееся в меня из-за кадки с фикусом. Резкий прыжок к стене, сужающий угол обстрела. Боль в плече, нет, не от пули, а от крепкой тазовой кости горничной, беззаботно шедшей куда-то по делам.

Она озадаченно посмотрела на меня, одернула юбку, подошла к фикусу, взяла ружье за дуло, насадила на него раструб с жесткой щеткой и стала пылесосить.

Я вставил ключ в замочную скважину своего номера. Ключ поворачивался туго. За дверью послышался шорох, очень непохожий на мышиный. Пришлось немного нажать на дверь бедром. Она неохотно впустила меня. Окно в спальне было распахнуто. Зеленая занавеска лениво шевелилась, как очень миролюбивый ливийский флаг. Снаружи раздался грохот приземлившегося тела.

Если выглянуть в окно, можно было заметить слишком внимательно следящую за мной ворону. Она крикнула кому-то что-то, сильно грассируя, и ко мне немедленно постучались. На всякий случай схватив со стола мраморную надгробную пепельницу, я сказал как можно спокойнее:

— Войдите.

В номер вошла давешняя пришибленная мною костлявая горничная и без улыбки поставила на стат чашку чая.

— Я не заказывал.

— За вас уже все решили. Номер оплачен. Чай заказан.

Когда она ушла, я, конечно, вылил в раковину отравленный напиток.

Часы показывали семнадцать тридцать по Гринвичу, термометр сорок пять по Фаренгейту. Скоро будет пора идти узнавать христианские добродетели по Суосон. Я зашел в ванную, оставив дверь чуть приоткрытой. Перед этим принял некоторые меры безопасности, подвесив на несложной системе веревочек над входом ведро с водой и залив подоконник невысыхающей краской для невосполнимой порчи одежды[139]. Кроме того, соорудив из подушек, скрученных одеял, распялок для рубашек и чайника собственное чучело, напялив на него собственную одежду, я усадил его за стол, вставил ручку и разложил перед ним седьмую главу рукописи «Катабазиса».

Пока я шумно плескался в воде, фыркал под душем, пел про седого Литвина, объятого думой, обратно загонял щеткой для мытья спины ядовитую эфу, выползавшую из вентиляционной решетки, утекло некое количество времени. Вскоре, высушенный феном, благоухающий и мирный, я вернулся в комнату. Ведро над дверью и подоконник были нетронутыми. В оконном стекле — десять пулевых отверстий. Мое чучело, простреленное осколочно и навылет во все чайники, подушки и одеяла, разметалось по полу с чувством выполненного долга. Седьмая глава «Катабазиса» с этого места и до слов «истекавший кровью и слезами, был переброшен через забор» была написана.

Перед тем, как покинуть помещение, я увидел, как правдивое, отражательное и абсолютно непроницательное английское зеркало показало, что перед ним стоит типичный скромный англичанин — борода сбрита, волосы аккуратно причесаны, хороший твидовый костюм, темно-вишневый галстук с золотой булавкой в виде усеченной головы пророка Мухаммеда, ботинки от «Монарха», которые обуваешь с наслаждением, а разуваешь с отвращением. Только самому извращенному фундаменталистскому сознанию могло прийти в голову, что я — Салман Рушди. Только та, которую я искал, могла выделить меня из тысяч одинаковых джентльменских лиц.

Впрочем, ведро над входом и краска на подоконнике несколько препятствовали прослушиванию интересной и заведомо полезной лекции. Недолго, как и всегда, думая, я отошел подальше, разбежался, оттолкнулся и, сгруппировавшись в полете, вышиб затылком, углубленным в плечи, два стекла, с ушераздирающим грохотом и удачно, как кошка, приземлился на четыре кости на четырехсотлетний газон. Поливавший его Сэм, удерживающий равновесие только опираясь на струю из шланга, даже не повернул головы.

Я отряхнулся, поправил галстук, вытащил из волос осколки и отправился себе прямо по траве в Школу добродетелей. Слева синел какой-то корявый забор.

«Бобби» на углу подробно объяснил мне, как найти эту шкалу. То есть из его слов кроме «сэр» я ничего не понял. Тем не менее вскоре один из поворотов направо оказался Виртью-стрит. За небольшой церковью вокруг памятника Френсису Дрейку, которого в этой церкви крестили и учили милосердию и справедливости, располагался обширный, но уютный скверик. На всякий случай я замедлил шаг.

На скамеечках, стоявших в ряд, сидели три старушки — две с вязанием, одна с коляской. Поджав сухие губы, пожилые леди с молчаливым гневом смотрели на счастливого негра семи футов ростом, который мочился под сэра Френсиса из какого-то пятидесятидюймового чудовища. Газетный киоск. С киоскером беседует обязательный джентльмен с собакой. Парень с девушкой в одних трусах[140] пробегают трусцой. Две секретарши идут с работы и улыбаются одна чему-то своему, другая чему-то чужому. Я подмигнул им обоими глазами, но они видимо решили, что я так моргаю. У одного тротуара припарковано шесть автомобилей, у второго вдоль викторианских особнячков псевдореалистического стиля — три автомобиля и один рыжий голубой фланирует. Дальше желтеет какой-то корявый забор.

В общем, ничего подозрительного, и поэтому я, не мешкая, перепрыгнул через жестколистную живую изгородь и упал на живот, успев выхватить свой Люгер[141]. Две пули мелодично ударили в стену церкви, осыпая меня известковой пылью. Мозг лихорадочно работал. До начала лекции оставалось пять минут. Нет, наверняка опоздаю.

Проползая вперед вдоль кустов футов шесть, я заметил в щель между листьями, как рыжий голубой пригибаясь пересек улицу и притаился за красным «Фордом». Сходство красок мешало точному прицелу. Тем не менее моя пуля сшибла рыжий парик и голубой оказался бритым Агасфером.

Главная опасность была в газетном киоске. Джентльмен, к возмущению английских старушек прикрываясь собакой, методично стрелял по кустам. Негр, закончив свое дело, взобрался на памятник Дрейку и зорко обозревал окрестности. Но самое главное — на крыше киоска вырос шестиствольный зенитный пулемет. Заросший фундаменталистской бородой, как в прологе, Алим хищно крутился в своем кресле, указывая стволами то на одну старушку, то на другую. Пожилым леди это тоже не нравилось.

Что делать? У меня две гранаты. Но как подняться для броска под сплошным обстрелом? Я был уже весь засыпан кирпичной пылью и мясистыми листьями. И все-таки лежа я исхитрился, выдернув чеку, швырнуть одну гранату под ближайший припаркованный автомобиль всего в пяти ярдах от меня. Новенькая «Хонда» в мгновение превратилась в огненный шар, разметывающий по тихому городку тяжелый металл. Старушки, побросав вязанье и коляски, уползали прочь. Алим инстинктивно развернулся в сторону взрыва и выпустил туда очередь. Меня распрямила пружина страха. В два прыжка преодолев расстояние до памятника, я присел за постамент и по высокой дуге пустил гранату в киоск.

Когда дым рассеялся, все было кончено, словно бы и не начиналось. Хотя как это не начиналось? Чушь какую написал. «Хонда» в клочья, киоск в клочья, все стекла на Виртью-стрит повылетали. Трупы неприбранные. Но юноша с девушкой в одних трусах все бегут, бегут, бегут, как знак зовущего будущего.

В актовом зале слушателей было немного. Лекция уже переходила в эндшпиль. Я сразу прикинул, что если вон ту маленькую кудрявенькую лет пятидесяти пешку пожертвовать вон тому мордастому слону в отставке, то та расплывшаяся в розовом платье свинообразная ладья окажется под ударом вон того лысого ферзя, наверняка имеющего не менее двадцати тысяч фунтов в год доходу с земельной ренты.

А на эстраде стояла (о как мне не хотелось туда смотреть, о, видит Бог, что я снова буду терзать свои сердце и печень) миссис бакалавр, директор и лауреат. Высокая, высохшая, как грот-мачта на ремонте, с пучком серых волос на затылке, выставив из-под дымчатых очков перебитый длинный нос, выплевывая ложь змеиным загибом губ, показывая гнилые зубы. На ней болталось синее фланелевое закрытое отовсюду платье ниже колен. Тонкие, едва скрывающие кости ноги говорили о тайном алкоголизме.

— И чем же вы думаете, друзья мои, — произнесла она нездоровым голосом, — эти грешники заедают свое пиво? Они его заедают противной соленой рыбой. О как мерзко эта рыба воняет. О как отвратительно от нее пахнут руки, ибо эти варвары чистят ее руками. А рядом во всей красе цветет Ботанический сад. Но эти пакостники не любят цветов.

Странное дело — во всем зале не виднелось ни единого красного петушиного «ирокеза» ни на одной голове. Ни у одного даже самого завалящего мужчинки не было в ушах даже самой скромной сережки. Женщины от менархе до самого распоследнего климакса кто лишь чуть тронул помадой губы, а кто вовсе позабыл это сделать.

— Не о Боге они думают, — продолжала лектор, возмущенно дрожа левой ногой, — а только о дьяволе. Представьте себе — их женщины, чуть только мужья уедут в командировку по делам бизнеса или по государственному заданию, немедленно вызывают любовников. А когда мужья неожиданно возвращаются, прячут любовников в горящих каминах или заставляют прыгать с восьмого этажа.

Я подсел поближе к пешке, которая ахала особенно экзальтированно, которая выглядела старше своих двадцати, но помоложе своих шестидесяти. Ее голова была сделана не очень качественно и покрыта стеклянными кудряшками. Я положил руку ей на узкое, неудобное плечо. Она не почувствовала. Тогда я по-хозяйски расстегнул ей пятнадцать пуговиц от горла вниз на жесткой крахмальной блузке, похожей больше на боевую кирасу, чем на женскую одежду. Добрался только до груди. За бронированным бюстгальтером с трудом нашелся крохотный неживой сосочек, не будившийся никак, мертвецки спящий. Я почувствовал себя прозектором.

— Но особо циничные из них поступают гораздо более умно. Они знакомят своих мужей с любовниками под каким-нибудь самым благовидным предлогом. А потом, отправив мужа, скажем, сдать пустые пивные бутылки, успевают за пятнадцать минут совершить прелюбодеяние!

Стекляннокудрая закричала громче всех:

— Позор!

Я ладонью расталкивал ее безразличные холодные бедра.

— А особо циничные любовники входят в самые сердечные отношения с их мужьями и, пользуясь доверчивостью и глупостью последних, под столом касаются вонючими от рыбы руками самых интимных частей жен вышеозначенных мужей.

— Долой! — послышались из разных источников ханжеские выкрики. — На свалку истории! Таким не место под солнцем!

— А я предлагаю, — переорала словно мечом обрубила — аж мурашки по спине — остальных Януария Глория Суосон, бакалавр и лауреат, — душить таких в колыбели.

Я только добрался до пешкиных трусов и почувствовал, что там как в пустыне ночью — сухо и зябко.

Все смешалось. Пешки, кони и слоны устремились, топоча, к сцене. Одного в столбняке мужчину, как две капли воды похожего на короля Георга V смели, уложили и он немедленно сдался. Восторженные слушатели рукоплескали, стараясь при этом зацепить миссис Суосон за ногу, вопили что-то несвязное, неладное.

Я понял, что ошибся, что выбрал не тот путь, что меня завели соблазны лукавые, чтобы погубить. Я оказался на самом дне путешествия[142]. И решил выйти. Чтобы вернуться. Чтобы не смочь этого сделать. Я решил схватиться за нательный крест со святым распятием, чтобы избегнуть козней лукавого, а она мне посоветовала: «Сунь крест под пятку».

Я повернулся и пошел вон от всяких там Януарий. Лучше к Июлии. В спину меня ранил колючий голос миссис Суосон.

— Леди и джентльмены, следующая лекция состоится ровно через неделю 6 октября в 19 часов. Тема лекции «Критика стиля и метода соблазна мужей соседок посредством неожиданного минета».

— Спасибо, спасибо, миссис Суосон, — плескались голоса, как опрокинутый буфет с посудой. — Дай вам Бог доброго здоровьица.

— До свидания, леди и джентльмены. Завтра мой муж уезжает в командировку, — так закончила эта сука, скаля гнилые зубы.

Я шел один по притихшим, безлюдным улицам старинного Стаффорда. На одном из угловых зданий в стиле петербургского некрореализма прочел необычное для доброй старой Англии название «Litvina-Sedogo street». Пожал плечами, плюнул и пошел дальше. Кажется, раньше я искал эту улочку. Кажется, теперь она мне не нужна. Или я ей не нужен.

Отчего-то расхотелось жить. Внезапно налетел холодный штормовой ветер со стороны Ирландского моря и принялся высушивать мои слезы. Но у него, у негодного, это плохо получалось. Слезы выдавливались изнутри, как тошнота. Было горько.

Катабазис, катабазис. Моя короткая жизнь, уместившаяся в казавшееся бесконечным и порою прекрасным путешествии. Стольких женщин я повидал и со столькими был близок, хотя иногда недалек. И ни одну толком не понял. Как, впрочем, и они меня. Теперь я был один во всей своей самодостаточности. И это было так чудесно, что я мысленно сказал самому себе: «Да пошел ты!» Но вслух, немного успокоившись, я выкрикнул:

— Вот он я — Салман Рушди! Объявляется славная охота. Подставляется сам Салман Рушди. Вот он я! Возьмите… пожалуйста, возьмите. Неужели никому не нужен? Я не могу в одиночестве. Я потерял любимую, так и не успев ее найти, — уже тихо прошептал я, гневя судьбу. — Вот я, Салман Рушди, грешный человек.

Передо мной уныло поскрипывал черный старый дуб. В двух повешенных на толстой ветке футах в десяти от земли телах едва угадывались в темноте мои бедные Алим и Агасфер.

Неподалеку белел какой-то корявый забор. В гостиницу «Смерть под солнцем» что-то не влекло. Куда вообще было идти? Откуда-то я знал, так мне, очевидно, было дано, что страна Россия, которую я покинул в начале своего катабазиса, находится на одном краю Земли, а Британский остров — на противоположном. Значит все. Значит за тем, небось, корявым забором — пропасть.

Я сиротски поднял воротник твидового пиджака, уселся под дубом и обнял коленями грудь. Пусть бы завтра не взошло солнце.

Но оно взошло, блин, намалеванное неправильной формы золотым кругом на кое-как натянутом голубеньком холсте неба. Дуб с моим постепенно протухающими товарищами жалобно поскрипывал над головой.

Меня неделикатно растолкал безработный негр[143], похожий на Андреаса Пападреу, и вручил визитную карточку, а точнее клочок из школьной тетрадки, заляпанный селедкой и залитый портвейном, но пахнущий духами «Мата Хари»: «Приходи. Где тебя носит?»

Ну и я пошел, как бы ожидая счастливого финала, точно будто можно подумать заранее не знал, заранее не придумал, что там может произойти.

Было не то утро, не то вечер, хрен разберешь. В квартире на втором этаже в прокуренной семиметровой кухне было полно народу, умещавшегося один фундаменталистский бог знает на чем. Стоял эндшпиль. Возле газовой плиты мордастый слон в отставке, спустив с волосатых своих и стеклянных пешкиных (лет двадцати — шестидесяти) ляжек штаны, вдумчиво трахал ее в позе стоящего миссионера. А она, пригибаясь к зажженной горелке, все пыталась прикурить и только подпаливала себе кудряшки.

В проходе не разобрать даже, между чем и чем дородная такая блондинка, телка такая клевая в одних желтых лосинах, да и то, в общем, держащихся на одних лодыжках, точно королева какая, напрасно пыталась пописать в бутылку из-под шампанского.

Расплывшаяся в розовом лифчике свинообразная ладья названивала по телефону, в то время как гладкий светловолосый бородатенький идиот[144] в одних грязных белых трусах с татуировкой «Вова» на плече совершал воинский подвиг, показывая, как пить из горла бормотуху в девятибалльную качку.

Лысый ферзь, несмотря на всю свою земельную ренту, уплетал чего-то прямо из консервной банки. Еще кто-то то здесь, то там, не теряясь, трахал кого попадется или пил что встречал. Была осень. Опавшая листва доверительно шуршала под ногами. Меня чуть не сшибли в дверях выходившие с возмущенным шумом. Правда, входившие с азартными выстрелами, гитарами и вином меня втолкнули вовнутрь.

Темное море с вековечным шипением обкатывало гальку на неостывшем берегу и мне не сразу удалось разглядеть во всем этом бардаке миссис Януарию Глорию Суосон, спящую под столом на полу, поджав синие ноги, распустив губы, в обнимку с большой черной собакой между пустыми пивными бутылками. Внезапно она, гремя посудой и удивляя животное, встала и нелепо помахала руками. Крепкая дама в халате нараспашку, исполнявшая вслух «Пятьдесят шестую бразильскую бухиану»[145], прервала пение:

— Что такое, Славочка?

— Блевать, — ответила лауреат и бакалавр и побежала, сметая все на своем пути.

Мне обрадовался только один седоватый мужичок, намертво припертый к стенке тяжеловесной бухианисткой и при этом пытающийся самому себе читать абсолютно ненужные стихи. Но мне не пристало радовать кого-то и радоваться чему-то. Ведь меня, в сущности-то, никогда не было.

С унитаза стекла миссис Суосон вместе со словесным бредом:

— Николай Николаевич, мажоритарная система, принятая в Великобритании, препятствует подставке собственной задницы первому даже симпатичному встречному, что, в свою очередь, при наличии у вас двух стаканов муки, одного яйца, столовой ложки питьевой соды, щепотки соли… А-а. Унесите меня, — простонала миссис Суосон.

— Танцуете ли вы, милая девушка?

Я и сам был робок до смущения и у меня давление подскочило так, что кровь чуть не брызнула из ушей. Что уж говорить о ней, которая не краснела при каком-то очень известном слове единственно потому, что не знала его вовсе.

— Да.

Девушка естественно улыбнулась, склонила головку, но рука ее сама поднялась в каком-то поиске сочленения.

Я взвалил се, легкую, как птицу, на плечо, и крылья и трубчатые кости свесились. Зеркало отразило потерпевшего кораблекрушение и охватившего лишь пестрый мокрый парус, который спасшемуся, собственно, и на фиг был не нужен.

В комнатах, как и полагается, что-то показывал для никого телевизор. Это была веселая игра-викторина со зрителями «Где прячется Салман Рушди?» Между глухонемым с рождения фортепьяном и кроватью-инвалидом, держащейся исключительно на собраниях сочинений Мейджора, Тетчер, Вильсона и Хита, лежал муж миссис Суосон, президент компании по челночной торговле предметами потребления. Она сказала, что он уехал в командировку и это оказалось неправдой. То есть она по своему обыкновению соврала. Он лежал на животе и молчал. В его затылке вульгарно торчала рукоятка топора.

В теле его супруги не повсеместно, но теплилась жизнь. Ночь пролилась на город, как неизбежная, вымарывающая краски цензура. Лужу впереди можно было разобрать лишь по колеблющейся в ней луне. Она стекла с моего плеча в излежанную поколениями любящих и ненавидящих постель.

И сам не понял, как очутился тесно прижавшимся к ее звенящему и светящемуся от страсти телу. Голодный ветер с неутомимой яростью бросался обгладывать темно-серые ребра шестисотлетнего собора, но она прятала нос в меховую горжетку и стреляла серо-зелеными глазищами — о этот взгляд из меха. Грохот в прихожей мог означать только одно — что стокилограммовая туша не только наносит физический ущерб себе, — не только материальный хозяевам, падая и роняя вместе с собой гардероб, но тяжкий моральный ущерб тому, кто придумал словосочетание «по образу и подобию своему».

— Миссис Януария Глория Суосон, я люблю тебя, самую прекрасную из сук, я все равно люблю тебя.

Она в ответ еще глубже прижалась ко мне. Каждое погружение приносило невыносимую радость. И если умирать, то сейчас, то немедленно. Высоко-высоко наверху протрубили гигантские трубы. Умирая от восторга, я впился в ее раскрывшиеся целующие губы. И в это момент зубки ее сверкнули жемчугом и не было в них ни точки гнили. Глории тут же стало не пятьдесят, а двадцать три года и мы стали счастливы. На небе высыпали звезды и кто-то еще выше, чем высоко, сказал:

— Смотри, они счастливы.

— Ну…

— Ну вот, значит.

— Ну так?

— Что?

— Что «что»? Не понимаешь, что ли? Учить тебя, что ли, как надо поступить?..

В телевизоре раздался звук приглушенного хохота. Треснула под ногою невидимая ветка, я раздвинул мохнатые лапы ели, давая возможность идущей за мной не уколоться.

Персонаж по имени Вова с татуировкой на плече, названный так в честь Виктора Ерофеева, отмерил от входной двери двадцать сажен и встал, как воин, в одних белых грязных трусах, готовый всем своим видом к воинскому подвигу, потому что в руках у него было восемнадцать ножей.

— А вот спорим, что кто-нибудь встанет к двери и я буду в него метать ножи точно по контуру и ни разу не задену. Черт возьми! Кто спорит?

Никто не спорил. Все как-то сконфуженно притихли, как-то почувствовав себя идиотами вместо Вовы.

— Я! — раздался голос из-под меня.

Януария Глория, решительно пошатываясь, встала и отпихнула меня. Отмахнулась.

— Ты куда?

— Неужели не понимаешь, что на самоутверждение? Я!

Ее прекрасные глаза сверкали жизнью. Она встала к двери, раскинув руки. Готовая к распятию. Доступная всем. Прощающая всех. С нею был Бог. Тот странный наш, непонятный никогда Бог, который бывает даже с дьяволом.

Все притихли. Вова глотнул портвейну для меткости, прицелился и метнул свой первый нож. Тот, незаметно просвистев по воздуху, вонзился в дермантин в дюйме от ее уха с неподвижной сережкой. Глория даже не моргнула. Второй нож воткнулся над ее головой. Третий, четвертый, пятый… восемнадцатый.

Она стояла, словно бы, только словно бы распятая, в жуткой варварской окантовке из стали. Тишина была такая, что даже не слышалось выдыханий миазмов.

Януария Глория Суосон, сверкнув тощим сладострастным задом, повернулась лицом к двери, выйдя из стального круга. Она с трудом, со всхлипываниями принялась выдирать ножи. Она дрожала от возбуждения и готова была благословлять весь мир своей любовью.

— А теперь ты становись, скотина, — пропела она Вове и тот понуро поплелся на ее место.

Он встал и тоже развел руки, по-хамски изображая из себя казнимого. Глория отошла на положенные двадцать сажен, размахнулась и, почти не целясь, метнула первый нож. Он вонзился Вове между глаз. Воин даже не успел скосить их, как умер.

— Ой, убийство, — зачарованно прошептала толстая ладья в одном розовом лифчике, которая болтала по телефону.

Болтовня прекратилась и был быстро набран телефон полиции. Но тут же розовый лифчик стал красным и из мощных, вскрытых ножом Глории грудей красотки под напором хлынула кровь.

Миссис Суосон раздавала налево и направо. Этому дала и тому дала. Этому под ребро, тому в спину. Ножей у нее было предостаточно.

— А! А! Пришел мой смертный час! Полиция! Помогите!

Но ничто не могло помочь от всеразрушаюшей, всепыряющей силы Глории. Кто-то так и не проснулся мордой в закуске. Кто-то так и не успел пописать в бутылку.

Когда кончились ножи, Глория отрыла где-то старые обломанные шпаги. Она неумолимо подошла к испуганно совокуплявшимся у газовой плиты слону и пешке.

— Нет! Миссис Суосон, дорогая…

Очень острый, тоньше комариного жала клинок… вошел… под левой лопаткой… словно поверхность сладкого персика, разошлась под сталью кожа ее…

— Теперь моя очередь? — мне так не хотелось задавать этот вопрос.

Она влилась в меня совершенно безумным поцелуем. Она слилась со мной настолько, что стало невозможно различить, где кто. Только ее ласковая рука с самым последним предметом — остро заточенной пилочкой для ногтей — точно знала, где колотится мое больное и кипящее сердце.

— Я люблю тебя, — шепнула она мне, предварительно нащупав пальчиком место между шестым и седьмым ребром, — так получилось.

И воткнула пилочку для ногтей.

Эти безумные глаза, это последнее слово «получилось» завертелись в головокружительной карусели по комнате. Они все быстрее удалялись вверх по спирали в средоточие нестерпимо горящей огненной люстры. Я все ниже оседал на пол. Прошла вечность.

Приехала полиция. Внизу засверкала лиловая мигалка. затопали башмаки. Послышалась угрожающая английская речь.

Я понял, что пора и отсюда. Хотя и некуда и незачем, но пора. Кое-как натянув на себя брюки и рубашку, обувшись, я устремился к черному ходу. В парадную дверь квартиры уже ломились детективы. Я побежал наугад, шлепая по вязким, растекшимся красным лужам. Удушливый запах спирта, табака, пота и крови. Где-то слышались стоны недобитых и то, как большая черная собака шумно лакает из лужи.

Только Януария Глория Суосон не было нигде не видно и не слышно. Бежать было тяжко. Проклятая пилочка в сердце причиняла просто несусветную боль. Я очутился в каком-то полутемном грязном дворе. Передо мной чернел какой-то корявый забор. За спиной раздавались по лестнице гулкие шаги.

Я обернулся. Полиция? Нет это, тяжко топая, пачкая кровью перила и ступени, бежали за мной, а, может, улепетывали мертвецы. И муж с топором в затылке, и Вова с ножом во лбу, и совокупляющиеся в позе шашлыка на шпаге.

— Сюда, сюда, — вдруг крикнул знакомый голос от забора. Я улыбнулся и узнал Алима. Приблизился.

— Давай подсадим, — произнес рядом Агасфер.

Их речь была какой-то косноязычной. И немудрено. Приглядевшись я разобрал, что обоим мешали говорить вываливающиеся изо рта фиолетовые языки, а пальцы их все невольно тянулись погладить странгуляционные борозды на шее.

— Давай подсадим, — предложил и Алим. — Через забор и ты уже там.

— Где? — спросил я удивленно.

— В России. Где же еще?

— В какой России? Очумели что ли? Нет такой страны.

— А больше некуда.

— Но я не хочу! Нет никакой России!

— Хочу — не хочу, есть — нету. Алимчик, чего с ним больным разговаривать. Давай: раз, два…

И я, истекавший кровью и слезами, был переброшен через забор[146].

За забором не было пропасти. Зато была свалка.

ГЛАВА 8

Серое унылое небо простиралось над всей Россией. Конца и края ей не было видно. Не считая забора за спиной.

Чертыхаясь и спотыкаясь, я стал карабкаться между угрожающе торчащими из бетонных обломков кусков железной арматуры. Ноги с трудом выбирали куда ступить в кучах гниющих отбросов, старой обуви, ржавых труб и еще не разберешь чего. Кое-где пробивались лишь полынь да крапива.

Долго ли, коротко ли, но выбрался я на пыльную дорогу. Как раз к автобусной остановке. На ней — никого. Я подождал. Никого. До рези в глазах вглядывался в туманный горизонт, но автобус так и не появился. И на остановку никто так и не подошел из людей.

Я двинулся по дороге куда-то. Все равно. Я даже не удивлялся обилию отрицательных частиц вокруг. Окна не светились. Я напрасно вглядывался в них, силясь увидеть хотя бы единственное в мире лицо. Напрасно. Автобусы не ходили. Троллейбусы не ходили. Метро не работало. Никто не выгуливал ни единой коляски с ребенком, ни единой собаки. По газонам не ходили. Цветы не рвали. Не торговали. Не воровали. Не любили. Не ненавидели.

Ни одного человека.

Хотя как ни одного? А я? Я ощущал себя — одной рукой другую, осмотрел ноги, дотронулся пальцем до носа. Все было в наличии, все существовало. Только очень больно было в груди. Проклятая пилочка для ногтей зашла так глубоко в сердце, что ничем ее оттуда невозможно было достать. Ну хотя бы, Господи, утолить боль.

И тут — О чудо! Мои молитвы! Никого, никого, но на углу коммерческая палатка работала.

Я тяжело доковылял до нее, нашел в кармане завалявшуюся банкноту в десять фунтов стерлингов и сунул в окошко.

— Браток! Я не могу больше выдержать. Чего-нибудь болеутоляющего, пожалуйста.

Банкнота без единого звука исчезла и взамен появилась небольшая бутылка с прозрачной жидкостью. Не взглянув на этикетку, я живо свернул металлическую пробку и жадно присосался к горлышку так, словно целовал. Вкус был какой-то обжигающий и непонятный. Но стало теплее, стало легче. Боль ушла куда-то вглубь, затаилась, затихла. Мне даже послышалось, что совсем рядом зачирикала птица, простой настоящий воробей…

А потом все исчезло. Словно все кончилось. Или все только стало по-другому? Или это пошел какой-то бред?

Да, скорее всего бред и фантазия. Эйфория и анестезия.

Я увидел перед собой увитый буйной, несдержанной зеленью столб. А рядом другой. Между ними полукруглое соединение. И все в плюще, диком винограде и лианах. И надпись… Боже мой, вот он — «Ботанический сад»! А кругом и повсюду, за решетчатой изгородью и перед ней: пальмы, кедры, сосны и древовидные папоротники. Цветы одуряюще пахли. И где-то невдалеке шумело море.

Только все это выглядело как-то не совсем правильно. Что-то мешало, искажало. Ах, вот в чем дело — атмосферные осадки. Только были они тоже не совсем правильными. Снег? А почему тогда тепло?

Перед входом в Ботанический сад стоял пивной ларек. Перед ларьком — небольшая очередь. Ну буквально три-четыре человека. Только все застыли в одном отдельно вырезанном кадре.

Не шевелилась все менее зеленая и все более серая листва. Не шевелились седеющие на глазах люди в очереди. А на переднем плане стояли две фигуры, зафиксированные в момент, когда они протянули друг другу руки. Но еще не успели дотянуться, коснуться. Оставалось совсем чуть-чуть.

В одной из фигур я узнал себя, и без того седого. В другой я, наконец-то, увидел, наконец-то, нашел ее, которую искал всю жизнь, всю короткую жизнь, уместившуюся в 6 октября 1990 года. И она седела на глазах. И ее прекрасные черные волосы покрывались серым налетом. И такое живое красивое лицо мертвело.

Я понял, в чем было дело. Сверху шли атмосферные осадки, сверху шел не дождь, не снег, а пепел. Легкий серый пепел.

Какие-то огромные непостижимые сейчас там курили. Они не замечали нас. Они послали самого молодого за пивом, а на нас им было наплевать. Курили и стряхивали пепел сюда.

Он летел часто и обильно. Кедры и пальмы покрывались густым одеянием. Только это совсем не было похоже на зиму и Новый Год. Это было похоже на то, что все очень страшно. Это все заглушало боль, но не лечило.

Я стоял, время от времени стряхивая пепел с головы и плеч, и ждал — что же еще будет?

А дальше вдруг неожиданно для всех грянула музыка. Нет, не музыка, а землетрясение.

Тот бесконечный, фундаментальный фортепьян, на котором держалась наша плоская горе-земля, со всеми ее мифическими слонами, людьми, правдами, руками, полными ласк, глазами, полными слез, устами, полными лжи; тот бесконечный фундаментальный молчаливый фортепьян не в силах был больше молчать и заиграл сам собой.

И это была божественная музыка, гораздо сильнее человека и всех его творений. Эта музыка доходила до неба и грозила ему. Музыка, которую ни описать, ни слышать человеческому уху было невозможно, сотрясала неустойчивую плоскую Землю. Она дрожала и вибрировала в предконечной судороге.

Пепел повсюду осыпался. А под пеплом уже не было никакой основы. Все истлело. Осыпались в жалкие кучки кедры и пальмы, столбы и решетки, ларек и очередь.

Все осыпалось. И только эти две фигуры — моя и ее — все стояли, все протягивали друг другу руки и никак не могли дотянуться.

1993

Андрей Измайлов

ВИЛЛС

1

А я как раз тогда купил тюльпаны. Вернее, не тюльпаны, а шел я в гости. Правда, в гости она меня конечно не звала. И моя, как я полагал, будущая теща убедительно говорила про библиотеку, про всего две недели до вступительных, про „как с утра, так не поднимая головы в библиотеке". А потом я слышал в трубке шепот: „Еще скажи — вечером я у портнихи". Тогда я бил челом в телефонную трубку — мол, в какой хоть библиотеке?! И давал отбой, когда они начинали шепотом совещаться между собой.

Вот тогда я и пошел к ней в гости. Нет… Еще до того я в этой самой будке пачку сигарет нашел. На приступочке телефонной чего только не оставляют! Самвел там однажды авторучку с золотым пером нашел. Да я сам однажды в такой будке свой портфель забыл. И не нашел потом. Кому он понадобился?

А тут — сигареты! Всего семь штук в пачке, но тоже могут пригодиться, если я сейчас к ней в гости.

Брюки дома надел белые и пошел. Думаю, появлюсь со скорбным лицом и сигаретой. Нервно так… Вот интересно — на ее реакцию посмотреть!

Донес свое скорбное лицо до скамейки, которая напротив подъезда, и сел. Нет, не пойду в гости! Там Гливанна. Зачем ее во вранье уличать? Подневольное же вранье. Она меня потом невзлюбит очень. А с тещами надо хорошие отношения поддерживать. Пусть даже с будущими.

И вот я сижу, смотрю на дверь ее подъезда. Снег тополиный летает и на мою причесанную голову оседает. Голуби грумкают. В лужу посмотрелся — пух на голове. Как в пионерском лагере. Когда подушками из-за Томки подрались.

Нас тогда двое с Самвелом было, а их из первого отряда — орава целая. Это давно очень было, еще в шестом классе, еще когда я из Баку не уехал. А потом меня вожатая на всю ночь выставила на веранду. И Самвела. Как будто мы начали!.. Ну, простояли, за животики похватались, друг на друга глядючи — в перьях подушечных.

Вот такая точно физиономия. И никакого горького мужского упрека в глазах нет. В общем, не то, что нужно. Не загрызет Вику совесть. Я тогда стряхиваю с головы весь пух. Опять в лужу смотрюсь — тщательного пробора как не бывало. Тогда так! Зубы стискиваю, глаза делаю „зарежу, зараза!" Мне Самвел показывал. Он так Томку очаровывал… И достаю еще сигареты. Те самые. Они индийские. Пачка желтая с красным. И написано — „WILLS". Сойдет. Внушительная пачка. Достаю штуку. Поджигаю. Кисло, противно. Тоже сойдет! Чем противней, тем больше к моему настроению подходит.

А Вики все нет. Намучился с этой „виллсиной", щелкнул в урну. И урна потихоньку дымить начинает. Я сижу со стиснутыми челюстями — они уже ноют. Надоело страдать. Думаю: когда урна перестанет дымить и полыхнет, то пойду. Загадал. А она не полыхает. Не мотоцикл же…

Это тоже давно. Тоже в Баку. Самвел устроил. Тоже пух тополиный был, но намного больше. Самвел спички чиркал — в этот пух бросал. Сразу „пых-х!“ — волной проходило. И нет пуха. Даже пепла нет. Там сосед наш, Иса-бала, мотоцикл поставил, и с мотоцикла натекла лужица, горючести разные. С тополей сыплется вокруг и везде. В эту лужицу тоже. Самвел совсем даже в другую сторону спичку бросил. А волна пошла — и сразу „пых-х!“ Он, мотоцикл этот, прямо как в кино горел. Самвел тогда три дня у меня ночевал. Потому что Иса-бала у Самвела дома три дня ночевал, поджидал.

Ну, ладно! В общем, урна — не мотоцикл. Густой дым уже валит, а огня нет. Тут еще судорога. Сигарета кислая, зубы стиснуты — вот судорога меня за челюсть и схватила. И… Вика выходит наконец-то из подъезда, авоськой размахивает.

Я встаю и иду к ней. Медленно. Внушительно. Подхожу, а у нее на лице: „Ну и что?!“ Вроде как не она мне два часа назад посредством Гливанны по телефону врала. Я стою, рта разомкнуть не могу, судорога не пускает. Только глазами… Короче, „зарежу, зараза!"

Она подождала немного и говорит:

— Ну и что?!

Я ей на авоську молча показываю. Мол, кто это с авоськой в библиотеку ходит?

— Не надо, — говорит, — мне помогать, пожалуйста. Она легкая! — издевается еще.

Самвел как учил?. Самвел учил, что тогда резко поворачиваешься и уходишь! Тогда она за тобой бежит и кричит: „Не буду больше!" Подействует? Не подействовал же взгляд. Это не Томка, не Баку.

Точно! Не подействовало. Вика не кричит: „Не буду больше!" Она мне Э спину говорит:

— Урну чтоб потушил! Пожара нам только не хватало! — И уходит, размахивая авоськой.

А я смотрю на свою скамейку — к ней листочек прилеплен.

Написано: „АСТАРОЖНА! АКРАШЕНА!"

Та-ак! Красиво я сзади смотрелся, когда по самвеловским наущениям резко поворачивался к Вике спиной!

Начинаю себе шею вывертывать, назад заглядывать — чисто, не полосатый совсем. Брюки такие же белые. Только уже мятые немного. Скамейку потрогал — если покрасили, то как я раньше не заметил?! Не в кинокомедии же!… Нет, сухая скамейка! Шуточки дурацкие! Да еще с ошибками… Ручку достаю, исправляю. „А" на „О". И там, и там, и там.

Из урны по-прежнему дым валит. Подбираю консервную банку, скребу ею по луже, иду тушить. Все-таки Вика попросила… Ну, будем считать, что попросила. Подхожу к урне и вдруг слышу — Самвел говорит:

— Папробуй толька!

Ничего не понимаю — кругом никого нет! Жара. Все попрятались. Самвел вообще в Баку. Но говорит откуда-то… Я тихо кричу:

— Самвел?!

— Ада, какой Самвел?! — говорит урна.

Тут из дыма появляется кто-то непонятный. Голова, плечи, руки. Остальное — вроде как в урне. И полупрозрачный. Не в смысле одежды, а в смысле насквозь. Такой… Хоттабыч. Только без бороды, просто небритый. И зубы через один — золотые. Кепка на нем — „аэродром".

Я прямо так и сел. На скамейку. Ладони сразу липкими стали. Вспомнил, что они от страха потеют. В книжках. Отлепил их от скамейки — а они еще и зеленые. Фантомас какой-то! Нет, от страха они не могли зелеными стать!

— И все правильно! — говорит небритая рожа. — Сам ашипк справлял! Когда ашипк справляешь, ивсе правильна получается! Только немножко грязно.

Вскакиваю! Точно! Вот теперь полосатый… Теперь на самом деле „осторожно! окрашено! “.

Ну… вот что! Я ничего не знаю, конечно! Дурак полный, конечно! Но фокусы разные — без них как-нибудь обойдусь. Тем более, если после фокусов брюки в ацетоне вымачивать. Фантастика — фантастикой! Я читал, конечно, всякое! Но с братом по разуму толком не поздороваться — рука насквозь пройдет. А если вдруг не пройдет, то заляпаю краской, пятно наложу, можно сказать. И вообще, век техники. Раньше простую веревочку к простому кошельку — и на видное место. Чтобы какой-нибудь совсем уж балбес наживку — хвать! А ее из кустов — дерг! Ха-ха-ха!… Теперь же небритыми хоттабычами балбесов подлавливают. И вот залью я его преспокойненько сейчас водичкой, а за брюки полосатые еще кто-то получит! Когда выясню — кто… И я непреклонно на урну надвигаюсь.

— Слушь, ты савсем дурак, да?! — говорит этот… из урны. — Я тибе сказал, да?! Объяснить буду — не хочешь, да?!

В общем, я еще повыступал. Вид независимый. „Ну-ну!“ всякие скептические. А он быстро-быстро стал говорить. И руками тоже быстро-быстро в разные стороны.

Такое дело. Астрономию я знаю? Космос-мосмос я знаю? Другие планеты я знаю? Значит, это совсем не такое дело! Понял, да?!

Я вроде понял. А химию я знаю? Синтез-минтез знаю? Высокий температур знаю?… Семечко долго лежал. Спячка, анабиоз я знаю?… Сигарет индийский. Табак Индия собирал, семечко попал, сигарет зажигал, температур повышал, анабиоз кончал. Понял, да?!

Я вроде опять понял.

Чудес нет, наука все точно объяснял, но он сам точно не понял пока… Понял, да?!

Он еще долго руками размахивал и говорил. Я еще долго не верил и какой-нибудь мелкой пакости ждал. Потом взял и поверил. За мной такое водится.

А что? Вот тебе говорят, что испытаем-ка мы тебя на телепатическую способность. И долго голову морочат. Мало кто не попадется на удочку… Игра такая есть. Там все умные, один насчастный „телепат" — кретин кретином… Или еще всякие там разыгрыши. Самвел, когда его разыгрывали, очень оскорблялся. А я нет. Я так думаю: меня разыграют ведь всего один раз. Зато я потом — ого-го! Этим самым разыгрышем сколько раз пользоваться смогу!

Поэтому я и поверил. Но в пределах разумного.

Этот… полупрозрачный чуть успокоился, кепку аэродромную снял (лысый!), обмахивается облегченно, как веером. Перенервничал. Да и жара… Говорит:

— Вапрос давай!

Я его сразу — про самвеловский голос. На засыпку. Думаю, если это все-таки Самвел, то должен он именно сейчас откуда ни возьмись свалиться и заржать. Ага, купился!

Нет, ничего такого. Не сваливается Самвел. А этот… из урны объясняет, что нарочно знакомым голосом заговорил, чтобы меня не испугать. Убедительно?

Тогда я его — про внешность. Если сигарета-семечко-анабиоз-Индия, то почему не чалма и борода или там сари, а совсем по-другому? И акцент тоже…

Он помолчал, вздохнул. Говорит:

— Мутант… И честно хочешь, да? Нарочно! Специально! Ты Баку скучал, я Самвел притворял, тибе приятный делал — ты мне доверял.

Я и правда по Баку скучал. За все три года, как отца сюда перевели, так и не привык. Хотя кое-что успел усвоить. Усвоил, что когда шашлычный дух разносится, то это просто мусор жгут. Усвоил, что если огурцами на улице запахло, то это и не огурцами вовсе, а корюшкой. И не корюшкой, а весной. А когда — арбузами, то морозом и зимой… И что брынза — это брынза, а никакой не сыр. Сыра нет, говорят. А это? Это же брынза, вы что не видите?!.. И в траве белесые пляжники по весне загорают не потому, что там тепло, а потому, что там суббота. Невзирая на холодрыгу каждый старается свой кусок загара урвать… Усвоил. Только от Баку так и не отвык.

Кстати, откуда он про Баку знает?

А он, оказывается, много чего знает. Он, оказывается, мудрый. Он, оказывается, пока в своем семечке анабиозил, все думал и наблюдал. Ему, оказывается, анабиоз — не впустую. Он, оказывается, наперед видит, предсказать может. Но не может… Табу! Зато желания исполнять — это он запросто! Не как Хоттабыч — чтобы верблюды и дворцы ниоткуда. А как камень у дороги: налево пойдешь, направо пойдешь.

Такой… регулировщик.*И не чудеса это, не как в сказке. Просто у него жизненный опыт. Говорю же, регулировщик. Стоит себе на перекрестке и показывает куда ехать, чтобы доехать по адресу и в обрыв не кувыркнуться и в лоб никому не врезать. Главное, подфарником ему мигнуть: куда, собственно, хочешь. А он тебе — зеленую улицу. Регулировщик насмотрелся на все эти перекрестки, трассы, „зебры“ — он наперед знает. Вот и Хоттабыч мои тоже насмотрелся за свою многолетнюю спячку и может… Только скажи, куда хочешь ехать — он тебе покажет, как добраться. А если добрался куда хотел, а потом еще Куда-то появилось желание, то… Достаешь из пачки сигарету. Из той самой пачки. Куришь и думаешь. Даже вслух he надо.

Короче, одну уже выкурил. И таким образом из нее этого небритого мутанта и выкурил.

Теперь думай…

А что думать, если ты со своим удрученным лицом и белыми брюками сидишь и полупрозрачного слушаешь, а она — в библиотеку, к портнихе, еще куда… Был бы этот йог на самом деле многосильным, он был сделал, чтобы… чтобы… Все-таки я же с Гливанной хорошие отношения поддерживаю на перспективу. Как с будущей тещей.

Он зубами своими сверкает:

— Малщик! Савсем малщик еще… Базар идешь, цветок пакупаешь красивый…

— Потом? — спрашиваю уже озлившись.

Тоже — мудрец! Мальчик я ему! А?! Тысячу лет в семечке проторчал и аж до букета додумался!

— Потом: смотришь — увидишь! Верблюд с неба хочешь? Верблюд нет. Чудеса нет. Опыт есть, да. Сигарет есть, да. „Wills". Надо — кури… Вообще-то вредно… Думай сначала, потом кури. Но вообще-то вредно.

Так я с консервной банкой и остался. И брюками осторожно-окрашенными. Дым из урны сам прекратился. Как отстригли. И нет никого. Пусто!

И я как раз тогда купил тюльпаны. Конечно, не потому, что этот… сказал. Я и сам собирался как-нибудь Вику оцветочить. Только повод искал. Вот и… Переоделся только.

Иду на рынок, сам себе хихикаю: давай, давай! Цветочки! Она тебе ничего не должна, а ты ей — здра-асьте! Тут вам цветочки!.. Под каким соусом, между прочим, их вручать? Подождать, что ли, пока она в свой иностранно-педагогический поступит? Тогда по поводу блестящей сдачи вступительных, благодаря неусыпной работе в библиотеке и… Ага! Она завалит сочинение — и тут я с букетом. Очень кстати!.. Нет, не завалит. У кого родичи в долголетних закордонно-командировочных нетях пребывают и только на пару месяцев отдохнуть возвращаются, у тех не бывает завалов в иностранно-педагогический. Язык Вика знает отлично. И свой и не свой.

Только за две недели, что до вступительных, цветочки мои завянут. Особенно по такой жаре.

Нет, надо же! Точно, от Баку отвык. Асфальт не плавится, плюс тридцати нет. А я — жара!

.. На рынке — уже сезон. Помидоры, черешни… Но до бакинского базара далеко — там все грудами, цвета и запахи в кучу, шумно и гамно. А тут все пирамидками аккуратными, маленькими. И не попробовать… Мы с Самвелом на большой перемене завтракать бегали на базар. Вдоль ряда пройдешь, у каждого по штучке-две выдернешь на пробу. И сыт… А если здесь одну выдернуть из пирамидки, все рухнет. Время есть. Пирамидки хрупкие, долго складываются. Потому что покупателей нет. Дорого все-таки.

Но мне не фрукты-овощи. Это я так вспомнил. Накатило. Есть с чем сравнить.

Ну, значит, тюльпаны. Выбрал. Этого добра летом на рынке навалом. Иду с букетом. Куда девать, не знаю. Ветерок — а у них стебли ломкие. А держать эти тюльпаны хочется небрежно и независимо. Как газету трубочкой. Чтобы тетеньки понимающе не улыбались, а дяденьки понимающе не подмигивали: знаем, куда молодой человек торопится! ах, какой букет прекрасный!

Еще бы не прекрасный! Всю пятерку ухлопал! Теперь опять у отца просить. Ему не жалко, конечно. Только пусть я слово дам, что не на сигареты. Потому что курить вредно.

Ему важно не то, чтобы я не курил — здоровье не подрывал. Ему важно, чтобы у меня внутренняя железная дисциплина была. Запах-то он не учует от моего,Wills“-a. У него с тех еще учений насморк хронический остался. Кстати, он больше переживает не от того, что запахов не чувствует, а от того, что нарушает свою же внутреннюю дисциплину — на совещаниях важных носом шмыгает, собой не владеет.

Вообще-то хорошо, что отца сюда перевели. Пусть его насморку конца-края не видать по причине местной сырости. Зато суставы не ломит, и давление не скачет — здесь же норда нет знаменитого бакинского. Отец сам так говорит. И меня приучает: в какое бы положение ты ни попал, всегда надо думать „это очень удачно получилось! “.

Когда из Баку уезжали, я тоже считал: „Это очень удачно получилось! “ Хотя я-то уезжал, а Самвел и Томка оставались в нашем итальянском дворике. Напоследок всем классом собрались у нас. Друг другу клялись, что будем помнить, писать письма, в гости приезжать…

Но письма и в гости за эти три года никак не получалось почему-то. Поэтому мы только помнили. И Самвел, и я. И Томка.

Как из-за нее подушками дрались.

Как у нее зуб болел, а я пришел и полтора часа анекдотами исходил. Она хохотала и про зуб свой совсем забыла. А потом позвонил Самвел — она к двери побежала. Я видел, как она побежала. У меня сразу дело срочное обнаружилось. И не стали они меня уговаривать, а сразу поверили в мое дело. И уже собравшись, спрашиваю у Томки: „Ну, как твой зуб?“ В отместку. Томка сразу за щеку схватилась. Пусть ей Самвел теперь зубы заговаривает.

Как была репетиция, и Томка в чем-то бальном из чего-то классического что-то произносила. Хорошо произносила! А я всю пленку отщелкал, все кадры на Томку ухлопал. Якобы на школьную афишу и для стенгазеты.

Как потом Самвел в школьную фотолабораторию ломился. А я ему кричал: „Не входи! Засветишь!" И получилась Томка на пленке просто отлично! А я Самвела так и не впустил. Потом сказал, что ничего не получилось, проявитель бракованный наверно. И Самвел сделал вид, что поверил…

Как в тот последний вечер я ему тайком от Томки целый пакет ее фотографий отдал. На подарение. А он сказал: „Оставь себе. На память.

Уезжаешь ведь. И мы с ним сразу сообразили, что он ляпнул, не подумав. И стали неловко ржать, хлопая друг друга по плечу…

Так что… это очень удачно получилось! И друзья у меня остались — Томка и Самвел. И вот… Вика у меня есть… У меня! Есть! Я ум-моляю!

Пока у меня есть ворох тюльпанов, которые еще надо вручить. И шесть сигарет… Надо этот многообещающий,Wills“ из брюк в пиджак переложить, чтобы не топорщилось. Чтобы отец не застукал. А потом уже дома запрятать. Ерунда: с этим йогом, с сигаретами, с букетными советами. Скорее всего ерунда! Поживем — увидим. Эх, ФЭДа моего с собою не было! Щелкнул бы этого полупрозрачного, и сразу на пленке видно было — галлюцинация или что…

Тюльпаны шуршат целлофаном, а я уже к своей троллейбусной остановке подошёл. Загадываю: вышла бы сейчас Вика из троллейбуса. Она же с авоськой, она же из магазина — я бы ей как раз помог дотащить. Как раз повод, чтобы в гости. А то в одном доме живем, только подъезды разные — а я как будто за тридевять земель! И вот бы она из троллейбуса — тут бы я ей и букет.

Троллейбус подходит, дверями вздыхает — вывалились из него, как рыба из трала в киножурнале.

Ну?!

Ничего себе!!! Нет, это не Вика, конечно. Мало ли что я загадал — сигаретку ведь не использовал. Да и не будет Вика восторг выражать, если меня вдруг увидит.

Но про Баку псевдохоттабыч не случайно душу бередил. И не случайно я только что всю бакинскую историю вспоминал. Короче, не Вика с сеткой из троллейбуса выдавливается, а… Томка! С двумя сетками! Даже ничуть не удивляется, что я стою на остановке и как будто ее дожидаюсь. Естественно — не удивляется. Пока я по рынку рыскал, Томка звонила к нам, оказывается. И мама сказала, что я должен вот-вот появиться и обязательно ее, Томку, встречу.

Томка меня в щеку „чмок“! Я думаю, что года три назад какое бы впечатление на меня этот „чмок“ произвел, а сейчас — ничего. То есть приятно, конечно, — друг-Томка приехала, и не виделись столько! Но вот три года назад… Впрочем, тогда Томка бы меня и не чмокнула — барьер был. А теперь нет никакого барьера. Теперь…

Теперь она прилетела поступать. Специально сюда. Самвел сказал, что она все равно провалится, так хоть со мной увидится, отвезет мне чего-нибудь нашего, а то я наверное соскучился. И Томка сама навертела четыре банки листьев для долмы — поступать приехала, да?! Ничего себе! С банками в самолет! Зато они с моей мамой сейчас такой обед закатят! А я ей все мосты покажу, все каналы, дворцы и парки. Но только сегодня и завтра. А то с послезавтрашнего дня она закапывается в учебники. Хоть у нее и рекомендация из ТЮЗа есть, но она слышала — срезают на экзаменах по-черному! Она за творческий конкурс не боится. Для нее самое страшное — сочинение и английский. Она как на всю эту грамматику глянет, так сразу испарина. Ну, как на пляже. В Баку — пекло, не позаниматься. С утра с Самвелом — на пляж. Он в воде торчит, а ей на песочке загорать с учебником. Какая тут учеба! То мячом по голове съездят, то ветер песком швыряется, то пионерлагерь в рупоры надрывается: „Первый отряд, строиться! За спасателя не заплывать!" В воде не протолкнуться, как у вас в троллейбусе. И с пляжа возвращение — будто мешки разгружали. Ну, ты знаешь. Приятная усталость, конечно. Но с ней за зубрежку не сесть. Всякие обособленные дополнения в голову не укладываются…

Я шучу ей про обособленное дополнение. Неловко шучу. Мол, ага, никак тебе меня не забыть!

Ты-то при чем, говорит. Мимо. Не прошла шутка. Ну вообще, воображение у тебя стало! Обособленное дополнение! Скажешь тоже! Ну, хватит тебе!

Ты хоть знаешь — у нас новые станции открыли. Теперь на метро — двадцать минут. Еще на автобусе — пятнадцать. И — пляж. А еще всю улицу Басина перерыли, все лавочки — бульдозером. И ту, помнишь, где вы с Самвелом дурака валяли — по-джигитски фотографировались! Где холстина и дырка. Ну, помнишь? Конь нарисованный, газыри, водопад на заднем фоне, ну?! Ты еще говорил, что и без холстины такие фотомонтажи сделать можешь! Вспомнил?!.. Кстати! Самвел просил, чтобы ты ему какие-то химикаты для фото достал. Не помню, я записала. Он говорит: здесь есть. Только особенно искать, бегать не надо — они, химикаты, Самвелу не очень-то и нужны. Он давно фотографию забросил. А про химикаты — нарочно. Мол, все равно срежешься, вернешься. Чтобы сознавала временность пребывания.

Он, Самвел, уже кольца купил, к родителям приходил. Через год, говорит, свадьба. Из Баку никуда не собирается. Мастера спорта получил. В училище поступил по какой-то электронике.

А вот интересно, как он свадьбу устраивать будет, если она, Томка, все-таки на театральный поступит?!

Пусть тогда сюда приезжает. Но он все равно говорит: „Никуда ты от меня не денешься!" И рожи корчит. Ну, помнишь? „Зарэжу, зараза!" Помнишь, нет?!

Я все помню, конечно, И море, которому никакое Черное в подметки не годится. И усталость после долгого прожаривания на песке. И улицу Басина помню… Жаль. Другой такой улочки не будет: с нарисованными джигитами, с лудильщиками и их каморками, с „ремонтом и абновостью раскулдушек". И самвеловское „зарэжу" помню. Еще бы! Если я всего два часа назад в нашем же дворе это самое изображать пытался.

Тут я себе наконец отдаю отчет, что мы уже от остановки до дома почти дошли, а Томка все еще с двумя сетками. А я, джигит, с пустыми руками, в которых одни тюльпаны. Торопливо меняю цветочки на Томкины сетки и говорю:

— Это тебе, Том! С приехалом!

Мы как раз из-под арки вышли во двор. И она меня снова — чмок! А я по привычке на окно Вики смотрю. А она, что самое интересное, из этого окна — на меня. И на то, что красивая, загорелая Томка меня чмокает. И букет. Который не сама же Томка себе покупала… С приехалом, короче!

Я еще пытаюсь Вике одним выражением лица добродушно-радостно сказать: „Вот гость из Баку приехал. СТАРЫЙ ДРУГ!!!" Пытаюсь показать, что я — обособленное дополнение. Очень обособленное! От Томки! И только дополнение!..

Но, кажется, что-то не то я лицом сумел изобразить. Не знаю. Я-то его, лица, не вижу. А Вика видит. Плечами дергает. Потом взатяжную зева-ает. Нехорошо зевает. Демонстративно. И штору задергивает. Концерт окончен. Потом…

Потом мама с Томкой готовят на кухне долму. А я должным образом оформляю Томке комнату. Сгребаю все фотопричиндалы в нишу. Порядок навожу, в общем. И слушаю, как они на кухне сразу всеми новостями по-азербайджански обмениваются. Мама по языку очень соскучилась, и новостей за три года накопилось. И они говорят много и вкусно. Я так по-настоящему и не выучился языку, но почти все понимаю. А что не улавливаю, то по интонациям соображаю.

Навел блеск и просто сел. И слушаю. Вот две женщины готовят еду, а я сижу в своей комнате и слушаю их. Одна — мама, другая — Томка. Как-то… приятно, что ли. В порядке хохмы, думаю, закурю сейчас и загадаю… Нет, только в порядке хохмы! Это все! Отрезанный ломоть. Обособленное от меня дополнение к воспоминаниям. Будущая жена друга Самвела.

А мне бы как Томкиному другу следовало иное загадать. Тем более, что она маме говорит про себя: „Инглис дилинда яхшы билмир". В смысле, плохо она по-английски сечет. Что там моему йоговатому Виллсу какой-то экзамен?!..

Но тут же себе говорю, что друг Самвел, наоборот, хочет, чтобы Томка провалилась и в Баку вернулась. Я ему своим,Wills“-OM только все испорчу. Так что пусть будет все как будет!

А как будет? С Викой, например, как будет теперь? Объяснить? А ей, между прочим, мои объяснения и не нужны. Ей только лучше: отстал наконец-то! А я не отстал!!! Я друга из Баку встречал!!! Тюльпанами забросал по совету мутанта небритого! Да-а… Теперь я этого бакинского друга еще на экзамены буду сопровождать, город показывать. И в Летний сад гулять водить. Наблюдать, как мосты разводят — ей очень хочется посмотреть. Так она маме говорит.

Вообще-то ей очень серьезно готовиться надо. Вот и готовилась бы! Мне, между прочим, тоже… Да! Вот именно. Тоже надо готовиться!.. Сочинения она боится! А я не боюсь?! Больше четверки никогда не зарабатывал. Это Вика у нас большой специалист по сочинениям. И не только на тему „я в библиотеке, я у портнихи", но и на любую вольную.

Вот! Это мысль! С немецким у меня — порядок. Еще когда отец там служил, мне всего-то четыре года было. Нахватался. Очень восприимчивый возраст. А мама уже дырку мне в голове сделала: „Решить не можешь, куда поступить! Уже две недели до вступительных!“ Про военное училище она потихоньку от отца и слышать не хочет. Ни за что! На всю жизнь, говорит, ей одного командира хватит. А вот иностранно-педагогический… Раз, два, три, четыре, пять! В школу мы идем опять! А что?! Главное, с Викой на одном курсе. Вместе учиться. Не надо будет ее к телефону добиваться и маяться, под каким соусом к ней в гости сходить. Сокурсники, одним словом.

И даже теперь уже можно — не на улицу бежать, по автомату конспиративно звонить, а прямо из дома. Повод? Помогла бы грамматику подтянуть, а то сочинение… Не по телефону же ей меня подтягивать? Только очно! Так что… чем не повод? Чтобы звякнуть. Заодно и прозондировать, как Вика отнеслась к недавней картинке во дворе.

Грамматику, правда, за две недели все равно не осилить, но „Wills" мой на что?! Толку от него пока никакого, кроме негативного, но… И надо бы его, кстати, запрятать. Отец вот-вот явится. Его ждем — долма уже готова. Уже слышу — Томка кричит: „Иди, попробуй! “

И я пробую. Звякнуть. Верчу в руках пачку желтую с красным, гудки слушаю. Потом слушаю Вику. Сама подошла: „Н-ну?“ Я по ее „н-ну?“ понимаю, что она как-то догадалась: это я. Междометие ее получается какое-то очень-очень равнодушное, постороннее. Не холодное, не прохладное, а так… комнатной температуры. Никакое.

И я вместо того, чтобы бодро и независимо спросить коллегу по абитуре, когда первый экзамен, и что там вообще требуется, и не могла бы помочь по сочинению… Вместо этого я начинаю что-то гундить, мямлить, уставившись в свою пачку. Потом героически справляюсь с собой и… ляпаю:

— М-м-м… Тут у меня вопрос возник… М-м-м… Ты в английском хорошо… Так вот… Что такое по-английски „Виллс?"

Вот дурак!

Она все тем же комнатнотемпературным голосом отвечает:

— Вилл — желание. Окончание „с“ — множественное число. Еще есть вопросы?

Я как-то гнусно хихикаю и говорю:

— Не-ет…

И трубка мне отвечает:

— Пип-пип-пип-пип…

Снова пачку шебаршу и бормочу:

— Желания, значит… Ну, правильно. И в немецком почти так же. Воллен. Хотеть… Значит, желания… Ну-ну, желания так желания. Ничего себе! Желания…

И Томка врывается в комнату, кричит:

— Ну, что?! Есть будешь?! Или тебя на аркане?!

Я успеваю запихнуть пачку под мышку и преувеличенно плотоядно ору:

— А где тут моя родная бакинская долма?! А вот я для нее сейчас емкость освобожу! Пардон! — И прыжками в туалет.

И пока Томка сконфуженно фыркает, а мама ей сокрушается, как я разболтался, встаю ногами на унитаз и выкуриваю в отдушину „виллсину“, то есть…

Поживем — увидим!

2

*********************************************************

3

Живем. Видим. Год, два… Десять, двенадцать… Да-да, двенадцать лет — и как не бывало! Особенно когда они уже позади, а не еще впереди. Позади, а все как вчера произошло. Что? А все. И сигарет в пачке,Wills“-a убавилось…

Так и не курю. Тем более, Минздрав предупреждает. Тем более, как отец говорит, собой надо владеть. Вот я почти двенадцать лет собой и владею.

Только когда уж совсем припечет, запираешься в комнате и от мебели к мебели мечешься, как шарик воздушный. Который надули, но ниткой не прихватили и выпустили.

Впору на стенку лезть. И я лезу. И там, на самой крыше престижной стенки „Людовик“ нащупываю пачку. Она вся в комьях пыли, как в тополином пуху — таком же, какой был тогда, летом, давно. Давно не лазал. Давно не припекало. И в пачке,Wills“-a насекомно шуршат, наружу просятся две последние штуки, прямо-таки требуют!

Наружу — так наружу… Чирк! Пх-х-пх… Тьфу, гадость!

— Слушь, ты чего хочешь?!

Ага! Проявился! Виллс многомудрый! Выстроился из дыма! Восстал из пепла! Чуткий ты мой! Заботливый! Двенадцать лет сам улавливал, а теперь не уловить?! Сам решил возникнуть и спросить, чего хочу?!

Ничего не хочу! Просто курю! Потому что собой не владею! Понял, нет?!

Он-то понял! И его „что хочешь?" совсем не похоже на „чего тебе надобно, старче?" Его „что хочешь?" больше похоже на шпанистую преамбулу мордобоя. Когда тебя уже окружили, дышат в затылок, по плечу успокоительно похлопывают: ну что ты, парень! все нормально будет! иных уж нет, а тех долечат! И самый главный шпан пытливо испрашивает: „Что ты хочешь?!" Вот такой тон у мутанта моего. Обнаглел!

— Ты что, гнида полупрозрачная, сделал?!! — ору.

Вскакиваю и пытаюсь надавать по его небритой роже. Мимо! Мимо! Еще бы не мимо…

— Ты! Что! Скотина! Сделал!

Мах-мах! И в одну из секций „Людовика" врезаю. Ы-ы-ы! Ы-ы-ых-ь-хь! Рука! И еще двинутая часть престижного „Людовика", перегораживающая комнату, качается с пьяными паузами. Прикидывает: падать? не падать?

Я заключаю „Людовика" в объятия. И мы, крепко прижавшись друг к другу, переминаемся танцплощадно. Как парочка, которой негде… „Людовик" смиряется и возвращается в положение статики. Но для острастки ссыпает мне на голову стопку словарей с самого верха — чтоб знал!

Я снова говорю: „Ы-ы-ых-хь!“ и вскидываю травмированную словарями голову. Вижу — Виллс мой золотозубый снова скучился в одно целое, на люстре повис от меня подальше.

— Слушь, — увещевает, — почему если ты сам во что-то наступил… то тебе ногу обязательно об меня надо вытереть?!

— Са-а-ам-м-м?!!

— Первый сигарет курил: меня вызывал. Так, нет?

— Никто тебя не вызывал!

— Если курил, то вызывал. Если потом не хотел, то не курил. А ты курил! Значит, хотел. Так, нет?

— Так…

— Меня вызывал первый раз — жена-Вика хотел. Так, нет?

ЧТОБЫ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО Я ЛЮБЛЮ, СТАЛ МОЕЙ ЖЕНОЙ.

Еще бы не хотеть! Так и вышло. И как раз тот самый букет в конечном счете перелом обозначил. Как отец учит, это очень удачно получилось. Потому, что…

Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при Луне. Поэт написал такое удрученный жизненным опытом. Он сначала это усвоил, потом написал. В назидание соплякам.

Но каждый сопляк чихать хотел на классику, тем более не вошедшую в школьную программу. Каждому сопляку все на себе надо испытать.

Сопляк нудно гуляет со своей пассией, нудно выдавливает из себя, fa вот еще какой интересный случай", нудно-печально руку ей на прощание целует. В кино видел. Там всегда так делают при встрече с дамой и прощаясь. Но при встрече сопляк еще не расхрабрился. Ему еще надо собраться с силами и с духом. Он и собирается всю прогулку. Он очень боится оскорбить свою даму действием. И оскорбляет. Бездействием.

„Вообще врал с самого начала. Ходит, вздыхает. И ведь притворяется! Ведь видно! Как будто роль плохо выучил, но продолжает ее тянуть! Измором. А сам…“

Так и ходит сопляк, преданно в глаза заглядывая. И оскорбляет бездействием. А ей самой хочется преданно в глаза заглядывать: Хоть кому! Тому, кто пусть маленький, но мужской поступок совершит. Поцелуй ты ее! И не в руку! Скажи…

Нет! Начитался галантно-авантюрных книжек, где в драку ввязаться с превосходящими силами — за милую душу! А оставшись наедине с дамой, такой герой бледнеет, краснеет, зеленеет. И единственное, что из себя может выжать: „Прощайте!"

Так что это очень удачно получилось. Тогда. Давно. Двенадцать лет тому… Когда с Томкой и тюльпанами. Это уже был настоящий мужской поступок.

…— Ты меня тогда очень обидел… — говорит потом Вика.

Пусть не самый уклюжий, но настоящий мужской! Еще сегодня в трубку канючил, а через час привел какую-то, и та уже на шею бросается, виснет… Цветочки! А он еще нагло в окно подмигивает: ничего, мол, кадр?! И нагло звонит и уже без всяких придыханий издевается: как будет „желание" по-английски? и нагло хихикает! И нагло не звонит потом целых три дня! С-сопляк!.. Нет, надо с ним поговорить! Надо позвонить, надо сказать: „Надо поговорить!" Ну и пусть поздно! Пусть глазки протрет, ножки разомнет!

Только к телефону подходит не он, а мать. И говорит: „А они ушли смотреть, как мосты разводят"…

Не мальчик, но муж! Да-а… Уже десять лет как муж. И Вика десять лет как жена. А общего языка мы с ней так и не нашли. Не только потому, что она „спикает", а я „шпрехаю". Во всех смыслах. У каждого свое. Молчим. Уже молчим.

Сначала был такой период легкой иронии. Которая с годами погрузнела, перешла в тяжелый вес.

…………

— Тебе намазать?

— А как же!

Мажу. Сверху устилаю колбасой. Смотрит на меня, как на идиота. Что?! — Это что?

— Масло. Ты же сама сказала…

— А если бы я сказала: прыгни в окно?

………

— Эти бумажки можно в макулатуру?

— А как же!

Сгребает тетрадки. Трамбует в общую макулатурную кучу в коридоре. Смотрю на нее, как на идиотку. Что?!

— Это еще непроверенные контрольные!

— Ты же сам сказал!

— А если бы я сказал: пойди утопись?

…………

— Кактусы не забудь тиафосом обрызгать. Как следует. Не жалей яда. На месяц вперед. Я не иронизирую, учти!

Учитываю.

Возвращаюсь с ней через месяц из Баку — смотрит как идиотка на свои кактусы, поруганные вредителем.

— Я же сказала!!! — смотрит на меня, как на кактусного вредителя.

Что?! Я же думал, что она иронизирует, когда сказала, что она не иронизирует.

…………..

Не получилось что-то у нас легкой иронии. Как в опере получилось. Каждый свою арию исполняет. Одновременно. На два голоса, слова разные, мелодия одна — ни черта не разобрать. Хотя дружно и вместе. Вроде обращаемся друг к другу, но разбежавшись в разные концы сцены и физиономией в зал. Звучно, унисонно. Каждый о своем. Как в опере.

Вика о том, что ее ранит моя неуместная ирония, что я ее очень обидел, что я ее всерьез не принимаю и все время издеваюсь. Откровенно издеваюсь!

Ага! Я — издеваюсь!.. Сижу с хитрым видом, изредка усмешки растягивая, на очередных Викиных домашних англоязычных посиделках. Сидят четыре гидши… или гидры. В общем, гиды женского рода. Кофием накачиваются, английским языком своим горло полощут: гл-гл-гл… в-вз… гл-гл… Чтоб я хоть что-то понимал! Поэтому молча кручу шарманочную ручку кофемолки сундучного типа. С зубовным скрежетом новую порцию проворачиваю. С хи-итрым видом. И получаю:

— Хватит издеватья! Нет, вы видали?! Сидит столбом и еще издевается!

Где она сидящие столбы видела?!

— Лучше бы сходил на кухню, еще воду поставил. Забери чашки, вымой. Тряпку не забудь — крошки. Тараканов еще тут разведешь. Не хватало нам их!

Встаю с хитрым видом, чашки с хитрым видом складываю, кофемолку на плечо взваливаю с хитрым видом — на кухню. Унес, вымыл, довел до кипения, разлил, принес. Все с тем же хитрым видом. И все четыре гидры, стоит мне вернуться с кухни, утыкаются в паузу. Потом соображают, что я все равно — ни бум-бум. И дальше практикуются.

Чувствую, мне тоже хоть что-то сказать надо. И говорю с хитрым видом:

— Там на кухне какая-то банка, в ней что-то плавает.

Вика сразу переключается на нормальный русский язык:

— Ой, девочки! Это Минька лягушку принес! Сказал: для школы надо!.. Ей же воду нужно сменить! Я же ему обещала!

И четыре гидры бегут на кухню. Окружают банку:

— А ей вода эта холодная, надо теплую налить!

— Нужно чтобы отстоялось! Там ведь хлорка. Ей вредно!

— Слушайте, ей нельзя так много воды! Надо на самом дне. И камушков туда насыпать. Чтобы ползала. Она же земноводная! Понятно? И земно, и водная! А так она устанет и утонет!

— Ее накормить надо! Она же голодная! Лягушки огурцы едят? Кто знает?! Едят они огурцы? Свежие!

— Лягушки мух едят! Надо несколько штук поймать!

И они начинают ловить мух.

Лягушка пытается наверх по скользкой стенке вползти, ногами судорожно дрыгает. Потом застывает на воде. Чуть покачивается, мух дожидается. На резиновую сразу похожа.

Смотрю на эту банку отрешенно от скачущих гидр — и тут мне прилетает по моему хитрому лицу: хлоп! От Вики! В охотничьем запале. Больно и обидно!

— За! Что! — утрирую голосом мухобойную пощечину. — За! Что! — С такой… легкой иронией.

— Хватит! Издеваться! — кричит Вика. И лицо у нее — у нее! — несчастное. Слезы накипают.

„…А сам из меня дурочку делает. Издевается на каждом шагу. Еще хихикает: что ты мне можешь сделать? какие у тебя претензии? Все отлично, и перспективы радужные.."

А ну вас всех! Сижу в комнате, слушаю возобновленный азартный визг с кухни. Чашки с кофейной гущей переворачиваю — все равно мне их мыть. С хитрым видом. Сам себе гадаю: если лягушка может в человека превратиться хотя бы в сказке, то вот как бы наоборот… мне — в лягушку. И все четыре гидры ловили бы тогда для меня мух, воду меняли, камушки рассыпали, огурцы свежие подкидывали. Эх! Ква…

Только не стала бы тогда Вика для меня мух ловить. Опыты бы стала на мне проводить — как лягушка на то и на се реагировать будет. Скальпелем полоснуть, электроды, доведение до кипения окружающей среды. У лягушки ведь рефлексы, на любой раздражитель честно реагирует, не скрывает эмоций. Не то что некоторые… столбы сидячие!

Если бы я эмоций не скрывал под толстым слоем своего хитрого вида, то…

То попрал бы неясно кем писанные законы деликатности и не делал бы отсутствующего лица при англоязычной полемике гидр о пользе щенков, например.

Они, щенки, мало что соображают, правда. И сказать ничего умного не могут. Но заводить у себя щенков надо иногда…

Я бы принял-таки участие в полемике. Я бы сказал, что только дурак в наши годы может не знать английского языка хотя бы в пределах общего понимания — о чем речь. Что только дурак в наши годы может не знать, о каких-таких щенках речь. Что меня эти разадидастые и обмонтаненные щенки уже пять лет как заставляют дураком себя чувствовать. Или шесть?.. Когда первый щенок появился? С такой… нервной французской челюстью.

… — Ты меня тогда очень обидел! — говорит потом Вика.

А что я сказал?!

Щенок при моем появлении только визгнул коротко и завилял своей челюстью. А я только и сделал, что радостно проорал: „Ага! Измена в замке!“

… — Ты и его очень обидел! — говорит потом Вика. — Он твои дурацкие шутки мог истолковать…

Причем подразумевается, что уж я-то истолкую верно — подумаешь, ничего особенного… Нет, не хочется почему-то воспроизводить ту развеселую ситуацию. Действительно, ничего особенного. А я неуместно: „Ага! Измена в замке! “

ОСОБЕННОГО-то ни-че-го! Это только в галантно-авантюрных книжках моих щенячьих лет кто-то там смело вешался от несварения семейной жизни. Теперь, правда, тоже вешаются. На шею. Неважно кому и которому по счету. Так мне Вика объяснила. Когда щенков что-то развелось, как на дискотеке. Прямо щенячий демографический взрыв у нас в квартире произошел. Как хочешь, так и толкуй! Вика и растолковала. Мне. На первый раз обошлось без Фрейда и супругов О’Нейл. На первый раз вранье попроще.

Мол, понимаешь… Суть… Видимость… Понимаешь, с щенками интересно. Они уже и там были, и сям были… Рю, авеню, стриты, пляцы. Закордонно-старинные обычаи, понимаешь… Кстати, того помнишь? С челюстью? Вот он как раз один из таких красивых обычаев вспомнил. И как раз хотел показать. А ты!..

Они все так увлекательно делятся впечатлениями! А ей никак себе приличного импортного турне не выбить. И вся экзотика только кактусно-домашняя. На подоконнике. Такая суть. А видимость… Она сама эту видимость и создает. Н-ну, как-то даже престижно сейчас, что ли… Поветрие. Хоть бы одним щенком обзавестись. Вот она по сути с ними беседы беседует. А видимость создает, будто… Дура, да?

Конечно, дура! И я дурак! Камень с-души сбулькнул!

— Какие мы с тобой дураки-и!.. Особенно ты-ы! — И пальцем тычем друг в друга.

— Я сейчас! — Хоть и денег — шиш. Но когда они вообще были?! Никогда?! — Кому „Камю“?!

А то с этой работой!.. Ежедневно втолковывать четырем классам: имперфект, перфект, плюсквамперфект… Ежедневно втолковывать четырем группам — Росси, Растрелли, Монферран… Ни посидеть толком, ни поговорить толком…

Нет, действительно! С этой работой ни на что не остается. Ни времени, ни нервов, ни мыслей. Ни времени даже, чтобы без нервов поразмыслить. Школа изматывает. А Вику экскурсии выматывают.

И мой полупрозрачный Виллс загибает второй палец:

— Другой сигарет курил: студент становить хотел? Сам такой работ хотел? 1

ЧТОБЫ ПОСТУПИТЬ В-ИНСТИТУТ ПО ЗОВУ ДУШИ, А ПОТОМ РАБОТАТЬ С ИНТЕРЕСОМ, НЕ СПУСКАЯ РУКАВА.

4

Хотел. Потому что Вика сдавала в иностранно-педагогический. И чтобы вместе. Вот вместе и…

По зову души, по зову души! Если бы Вика документы подала в какой-нибудь аппаратурно-арматурный, то я и туда бы увязался. А какая разница?!

„…Сначала так и казалось. Что радужные. Он на вступительных отвечал прямо блестяще! И потом тоже про него говорили. Особенно язык. Я в немецком плохо разбираюсь. Но даже на кафедре признавали. С его произношением — прямая дорога… А он со своим произношением — в школу, придурков натаскивать. Распределили так, говорит! Что он — не мог пойти на кафедру, кулаком стукнуть?! Ну, не стукнуть, а просто сказать.."

Раз, два, три, четыре, пять! В школу мы идем опять! И всем педсоставом вколачиваем в учеников программу. А выколачиваем из них стопроцентную успеваемость. Чему нас, в конце-концов, учили пять лет?!

Между прочим, черт знает — чему!

Специализация:

Как бы вы поступили, если бы отстающий ученик встал и сказал, что вы идиот?

Как бы вы поступили, если бы успевающий ученик встал и сказал, что он идиот?

Моделировали, моделировали. А все наоборот! Канонические образы некоторым образом преобразились. Активно хулиганствующие отличники. Печальные второгодники примерного поведения.

Не бывает плохих учеников!..

Значит, в скандале с вырванным глазом отличника Волобуева виноват учитель. То есть я. А кто же еще выписал „трояк “ физико-олимпиадному победителю Волобуеву?!

— Вы хоть подумали, что он — гордость школы?!

Подумал. Гордитесь на здоровье! Он же по физике гордость. А запас иностранных слов и произношение у него, как у киношного партизана: „хенде хох“, „хальт“, „гутен таг“. И пусть он на меня молится, что „трояк" получил, а не единицу.

Волобуев не молится. Ему мой „трояк" отсекает медаль и роняет средний балл.

Волобуев идет куда-то, достает где-то искусственный глаз. Потом — в кабинет директрисы. И просит туда же вызвать меня. И говорит:

— Я бы хотел, чтобы у меня не было троек.

И я отвечаю, что тоже этого хотел бы. Все только от него, от Волобуева, зависит.

Он говорит:

— Вот в присутствии свидетельницы… — отсылает директрисе высверк отчаянных глаз (количество: два). — Если вы не переправите, то… То я себе сейчас глаз вырву!

Я педагогично отсутствую эмоциями:

— Вырывай…

Тогда гордость школы Волобуев кричит:

— Ах, так?! — Подносит зажатый кулак к лицу, резко дергается, с ревом швыряет что-то на стол директрисе и выкатывается из кабинета.

И это самое что-то — глаз (количество: один). Покрутился, покрутился и замер, с укоризной уставился на директрису. Искусственный, естественно. Который в кулаке был зажат. Но поди сразу разберись с перепугу.

Истерика — раз. Неотложка — два. Медаль — три.

Медаль не мне. Медаль Волобуеву. Ибо:

— Видите, до чего вы мальчика довели?! А вдруг он в следующий раз на самом деле инвалидом себя сделает?! Неужели вам мало двухнедельного бюллетеня директора?! А у нее, между прочим сердце! А у вас что, совсем сердца нет? Мальчик — прирожденный физик, а ны…

Мальчик, конечно, прирожденный поганец… Но! Не бывает плохих учеников.

— И вот мы его еще раз спросим. Он еще подготовится, и мы по всему материалу его проверим… Нет, вам лучше не присутствовать, не нервировать… Вот видите! Мальчик просто отлично ответил! Видите?!

Вижу. Что мне еще остается.

А если вижу, то нечего было отличника Волобуева третировать вплоть до членовредительства! Мне бы стоило, между прочим, обратить внимание на отстающего Долбоносова, который из потенциального второгодника на глазах превращается в кинетического. И если я так дальше буду…

Хорошо! Обращаю внимание! Я уже пять лет обращаю внимание педсовета на Долбоносова! Ну, могу я его к водопою подвести, а он не пьет. Не пьет и все! Он еще в пятом классе две недели пропустил. И последующие пять лет выпрастывался из парты и грустно на меня смотрел: вы же знаете, что я еще в пятом классе две недели пропустил.

— Надеюсь, ты понимаешь, что можешь остаться на второй год? Отдаешь себе в этом отчет? — говорю я ему.

— Надеюсь, вы понимаете, что второгодников у нас не должно быть при нашей стопроцентной успеваемости? Отдаете себе в этом отчет? — говорит мне отбюллетенившая директриса при всем честно м педсовете.

Понимаю. Отдаю. Отчет. И клеточки в журнале справа-слева от очередной двойки оставляю свободными. Для бразильско й системы. 4-2-4.

— Вот видите! — говорит после дополнительно! — о допроса с пристрастием, учиненного теперь уже Долбоносову. — Видите, он знает кое-что! Видите, терпение нужно, оказывается. И подход! Ну почему — тройку? Может, на четверку стоит натянуть? Все-таки средняя цифре. Все-таки стопроцентная успеваемость. Все-таки он что-то ответил. Все-таки соображает…

Долбоносов-то? Он соображает! Он эту бразильскую систему усвоил еще с пятого на шестой класс. Он усвоил про стопроцентную успеваемость. Ему даже за искусственным глазом ходить не надо — ему и так устроят искусственный интеллект. Не о медали же речь. Он усвоил, что не бывает плохих учеников.

Значит, я плохой педагог. Несмотря на зов души.

Вот Вика — другое дело. Хотя, какое там другое?! Тоже мне — зов души! И позвал он ее в гидры.

Гливанна со своим Палгеничем из командировочных нетей раз в три года грядут, шапками забрасывают с бордюрными „Лахти“ и „Тойота", бюстгальтерами джинсовыми на платформе с капюшоном, мешками пестрыми для ручной клади, впечатлениями непередаваемыми.

Макароны все это! В том смысле, что вот Феллини сделал фильм о своей Италии. Полтора часа настоящей Италии. Смотришь и видишь — Италия. Так вот — за весь фильм никто ни разу у Феллини не ел макарон… Может быть, конечно, пробел какой у Гливанны с Палгеничем. Только Вику они этими „макаронами" закормили. И ушла Вика в гиды. В предвкушении импортных турне. И бредит легкими непринужденными раутами, коктейлями, нравами, декольте. И бередит себе душу, по зову которой ввязалась во все это. Никак у нее не получается махнуть в турне, поглядеть '— как там и что. Ее все время щенки опережают.

И она кушает очередные „макароны", насыпанные щенками. А днем ведет очередную группу на концерт ансамбля песни и пляски Сибири. И группа исхлопывается аплодисментами:

— Ит ыз бьютыфул!

И правда, бьютыфул. Только на лето все театры по гастролям разъехались, и песни-пляски Си бири — единственный гвоздь культурной программы для каждой группы. И Вика каждую группу на песни-пляски Сибири сопровождает и уже восьмой раз гвоздь программы наблюдает. Ит ыз бьюты-фул!

Утомительно? Утомительно. Зато хоть без непредвиденных осложнений. Как тогда…

Звонит. У меня на урюке проверяющий из РОНО сидит после истории с Волобуевым, после истории с Долбоносовым. Напряженка! А она звонит.

— Вас в учительскую, — голова в дверь встревает, — к телефону… Нет. Сказали: попозже никак.

— Ты знаешь, чем нее это кончилось?! Знаешь? — стращает Вика в трубку.

Какая, думаю, разница, чем все кончилось?! Кончилось — и слава богу!

А началось с того, что ей группа сложная попалась — прилетела к нам после среднеазиатского наследования достопримечательностей. И здесь у них конечный пункт. Отсюда они после экскурсии по дворцам и паркам домой, за кордон возвращаются. Вике группу передают из рук в руки. Из Душанбе. Сразу из самолета в экскурсионный автобус.

Перепад времени, перепад давления, перепад температур. Главное, перепад кухни! Так что автобус каждые десять минут отклонялся от маршрута. А потом и вовсе про дворцы и парки забыли. Только и делали, что отклонялись. Сердцу еще i можно приказать. Но не желудку… А что делать?! Суровая проза жизни. Вся группа, надо думать, очень обогатилась впечатлениями.

А кончилось все тем, что в аэропорту одного не досчитались. Уже посадка, уже грузиться пора! А типа в мохнатом пиджаке нет! Того, который с собачкой. Он ее специально привез. Показать ей, каково у нас. Она у него с самого начала в кармане пиджака торчала. Маленькая такая. Высовывалась, тяфкала, мордой вертела… И вот оба сгинули.

Вся группа лопочет. Вычисляет. Варианты предлагает. Где потеряли? Где метро и площадь! Нет, тогда еще тяфкала!.. Где кони, где река! Тоже тяфкала… А где другая река? Мойва, да? Тяфкало, тяфкало!

А шофер уже усвистел. С другой группой. Только что прибывшей. Поэтому Вика мне и звонит… Она понимает — РОНО! Она понимает — проверяющий! Но ей-то что теперь делать?!

Интересное дело! Я-то чем могу помочь?! Мне:-то что теперь делать?!

В сортир сходить! ОНА НЕ И-РО-НИ-ЗИ-РУ-ЕТ!!! Что же ей — мужиков за рукав ловить у входа и просить посмотреть кретина в мохнатом пиджаке с мордой сбоку?! Да смотрели уже в аэропорту! Из его группы люди смотрели! Нет его там! А группу уже в самолет надо сажать! Он, скорее всего, по дороге потерялся где-то!

— Так ты сможешь подъехать?! Или нет?!

— Вот вы тут стоите, а у вас, чтобы вы знали, проверяющий сидит. Вы тут звоните, а телефон, чтоб вы знали, один на нею учительскую. Вы тут болтаете, а нам, чтоб вы знали, должны звонить насчет сводной ведомости по успеваемости. Вы тут прохлаждаетесь, а до звонка., чтоб вы знали, осталось всего десять минут. А вы…

Эх, жизнь позвоночная! От звонка до звонка! Успеваемость! Нет, не хватает у меня успеваемости для беготни по деликатным заведениям и одновременного высиживания выпускников.

Молчим в трубку.

Помолчали.

Отбой.

„Какой-то не пробивной! Или прикидывается. Турне ему до лампочки, понимаешь! Помощи от него никакой. Тогда пусть хоть не мешает. Щенков приручать. Я же их все равно на дистанции держу. Можно подумать, нужны они мне очень! Как же!.. Но должен ведь из них хоть один проявиться! Чтоб настоящий! И чтобы турне сделал.."

… Доплетаюсь. Звоню. В дверь. Вроде, в свою.

Какой-то за дверью нестройный шум и тяфканье. Значит, нашла своего собачника.

Открывает. Молчит. Нехорошо молчит. Я в ответ тоже нехорошо молчу. Не до легкой иронии с хитрым видом.

А в комнате — десяток откормленных мордоворотов. Все ходят и только и делают, что любят выпить. И все по-английски говорят. С ума сошли!

Один только по-русски пытается что-то сказать. Вот он-то этот самый иностранец и есть, оказывается. А остальные — сочувствующие Викины коллеги набежали. Из щенков.

— Да брось ты! — утешают. — Да брось!

На меня никак не реагируют. А чего на меня реагировать?! Ради родной жены в сортир сходить не мог! А вот они ради родной сотрудницы — могут. И теперь имеют право ее по плечу гладить. „Да брось ты!“ — имеют право говорить. Языками зажигалок своих макаронных ее дрожащую сигарету лизать.

А она имеет право курить. Хоть и не курит. Но курит в данном случае. Вот как я ее обидел! А щенки не унимаются:

— Да брось ты! Подумаешь, накрылось твое турне! Годика через два забудется все — и поедешь!

— Да брось ты! Нашла из-за чего! Из-за всякого придурка так расстраиваться!

Интересно, кого щенки имеют в виду? Иностранец, во всяком случае, отрешенно исследует наши кактусы. Говорит: „Ит ыз бьютыфул!“ Своего щенка из кармана вытягивает. Гляди, мол: как дома! Его щенок как раз где-то там родился. Где кактусы. Он и стал сразу чувствовать себя как дома — обнюхивает, лапой задней пистолетики делает.

А я как не домой пришел.

Щенки Викины волком смотрят на меня. Душевную рану своей коллеги зализывают и еще больше растравляют:

— Мы тебе зато такое привезем из турне!

— Уйдите! — головой трясет. — Отстаньте! — плечами дергает. — Оставьте меня в покое! — сигарету комкает.

У нее большое горе. У нее теперь задробят турне из-за отставшего иностранца, а вы пристаете!..

Г-горе у нее! Щелкаю дверью в свою комнату, спиной валюсь на тахту. Шумно дышу, как после кросса. Г-горе у нее!

Раньше у нее горе было, что в дом приличные люди приходят, а у нас даже мебели приличной мет. И я забираюсь в непролазные долги — зато теперь ее щенки обитают на фоне престижного „Людовика". Г-горе!.. По башке ее не било еще никогда! Ранимая она! А я этого не замечаю, только и делаю, что очень ее обижаю!.. А что мне сделается?! Я ведь не ранимый! Такого поранишь, как же!. Только и знаю, что измываюсь над ней с хитрым видом… Вот разве когда пластом ляжешь и не встанешь, тогда она что-то заметит. Может быть. И может быть, поймет… А то — горе у нее, поездка за макаронами сорвалась!… Нет, не заметит она, даже если я — пластом. Скорее вспомнит, что какой-то твари лягушечной воду сменить надо!

Зло меня берет, и я беру с „Людовика" пачку. Пусто смотрю перед собой, пусто курю. Собой не владею. Слышу, как за стенкой щенки Викины восвояси разбредаются.

Разбрелись. Пусто. Один только иностранец по-русски Вике извиняется, что он не стеснит, что он коврике может со своим догом расположиться, что утром он сразу „самольет флай эвей". Голос у него сочувственный. Тоже Вику жалеет.

Эх, меня бы кто пожалел!

Полупрозрачный Виллс третий палец загибает:

— Сигарет курил? Сам хотел?

ЧТОБЫ СОПЕРЕЖИВАЛИ, ЕСЛИ МНЕ ПЛОХО. ЧТОБЫ ЛЕЧИЛИ, ЕСЛИ Я БОЛЕН, ЧТОБЫ СОСТРАДАЛИ.

5

А вот это уже не так!! Не совсем так. Совсем не так!

Или так?

Ведь бессильно бесился. Какие-то неоформившиеся, зыбкие, непрофессиональные сигаретные кольца испускал в потолок. В голове такие же мысли плавали. Даже не мысли, а…

Щенки — чтоб их!.. Г-горести „макаронные"!.. „Л-людовик“ престижный… уже давно не: престижный. „Людовик I". Щ-щенок на хвосте зарубежную новость притащил — там, у них „Людовик II" в каждом доме. Значит, мне скоро предстоит объявление вешать. С руками оторвут. А „Людовика II" Вике устроит вся ее свора. Сколько их, Людовиков, всего было? Семнадцать? Восемнадцать? Охо-хо! И волочь все опять на себе… Вот лягу пластом. Камбалой на песочке… Что она тогда будет делать? Когда, наконец, не ее, а меня надо будет откачивать… И чтобы ни руки не поднять, ни голоса подать.

Короче…

— И грохот вдруг среди ночи! Вскакиваю на постели, руками по одеялу хлопаю. Как из глубины вынырнула. Ничего не соображаю. Потом соображаю — моего-то нет! Куда-то делся! А тут — грохот. Может, забрался кто? Дергаю торшер — никто не забрался. Зато мой-то лежит рядом с тахтой, ты не представляешь! И рука висит! Неподвижно! Глаза закатил, рот разинул — как лев в граните!.. Нет-., это я сейчас так рассказываю, а тогда — ты не представляешь! Я его пальцем тыкаю — а он холодный!!! Как лев в граните! Что со мной бы-ыло!!!

…После вчерашней волны щенков накатила вторая волна. Гидр. Вику утешать. Уже не по поводу иностранца с собачкой, а по моему поводу. По-русски утешают. Чтобы и я всю подноготную понимал. Чтобы я знал — все эти штучки, которые я выкидываю, гидрам давно известны…

— Ты не представляешь! Я его всю ночь в чувство приводила. Ты не предтавляешь! И это потом еще раза три повторялось. А на четвертый я его поймала. Ты не представляешь!.. Он ночью встанет, не спится ему что-то. На балкон выйдет, сигаретку выкурит. Возвращается, потоптался, прицелился, чтобы башкой об угол не приложиться. И — бу-бу-ух-х!!! Замер!.. Ах, ты! — думаю. Театр одного актера! Весь вечер на манеже! Сердечник долбанный! То-то он мне мужественно зубами выскрипывал, что „скорую" — ни в коем случае! Мол: сам! Симулянт! Ты не представляешь! На балконе ведь свежо — вот и холодный!.. Принципиально не проснулась! А он полежал и встал. Снова — бу-бу-ух-х!!! А я себе сплю без задних ног! Ты не представляешь… С той ночи выздоровел как миленький!

И гидры всем квинтетом втолковывают, что мужики вообще сплошь симулянт на симулянте, что попробовал бы кто из мужиков родить, тогда бы узнал. Что мужики любую царапину за сабельный удар наотмашь воспринимают. Что мужики…

А я лежу. Пятна. В глазах — разноцветные. И по всему телу тоже. Это не сразу. Это к утру.

Сначала всю ночь — самолет на посадку. Вверх-вниз. Пустоты внутри, в диафрагме… Шлеп-шлеп. Ванная. Сосредоточенное нависание над раковиной — лбом в зеркало, вцепив руки в фаянс. Ничего себе, собачка! С-собачка!!!

Она меня сразу, гадюка, укусила. Как только я открыл. Я сразу открыл. Как только Вика, звукопроницая стену, сказала этому собачнику:

— Какой может быть коврик? Когда есть отдельная комната! Сейчас только муж! Закончит в ней прибирать!

Понятно. Позвучал мебелью для правдоподобия — прибираю. И открываю. Собачка носом: шмыг! Тяф! Цап!

Ай, ой, уй! Иностранец забулькал, „насорил" кучей извинений, засуетился.

Ну, йод… Не унимается!

Иностранец тоже не унимается. Объясняет, что его дог не выносит табачного дыма именно от индийских сигарет. И если бы он знал, то прицепил поводок. Дог не унимается: тяф-тяф!

П-поводок! Приподнять бы эту собачку за поводок на вытянутой руке, раскрутить на манер спортивного снаряда молота и — за горизонт! И чтобы затихало вдали: тяф!! тяф!! тяф! тяф… тя… Тишина.

Только все наоборот. И уже не меня увещевают (я ведь пострадавший, я!), а собачника зарубежного:

— Да не стоит принимать так близко к сердцу! Да ерунда все это! Ну, что вы!

Что — он?! Он — ничего! Он со своей септической гадюкой уже наверное в своих кактусах гуляет. А я… выслушиваю гидр. Для меня ведь все говорится. Подразумевая: хватит куражиться! встал бы лучше, кофе намолол!..

Я того парня хорошо понимаю. Который, охладившись, ронял себя на пол. Ничего такого ему от жены не требовалось. Самую малость. А то…

Повсеместно насаженная семейная взаимоироничность, ипподромные похлопывания друг друга по затылку. — Однажды я умерла, как ты стирал! — Какая же ты дура!

— Что-о?!

— То есть… м-м-м… Какая же ты… не дура!

Ну и вот… Самую малость!

„…А тогда он меня вообще под корень подкосил! Когда свалился как подкошенный! Всегда здоровый был, как наглядное пособие! И на тебе!..“

Да! Хочется! А что?.. Упал, ранен, болен, перебой! И чтобы душераздирающий крик, чтобы ладонь под затылком, чтобы бульон ложками: глыть-глыть, чтобы: все хорошо, мой хороший, все хорошо, чтобы: о чем вы вообще! у меня муж упал, ранен, болен, перебой! Чтобы…

Ну и вот. Самую малость!

Виллс мой небритый знает. Флюиды втягивает, как кит планктон. Отсеивая все лишнее. Вот и получи.

Холодно-горячо. Холодно-горячо. Никак. Снова пятна. Снова холодногорячо. Снова никак. Никак, нет?

Нет гидр. Уже нет. Уже дошло до них, что я не Смоктуновский — так сыграть. Что я не вживаюсь в образ, а сживаюсь со свету. Что-то в этом роде происходит.

Это очень удачно получилось! — заклинаюсь. Это оч-чень удачно! Ка-ран-тин! Щенки своих мокрых носов к нам не сунут — им турне всяческие предстоят, а тут загадочно-инфекционный. Болеть мне и болеть. Времени — до первого сентября. Пока Минька от моих из Баку не вернется к школе. А пока пусть у бабушки с дедушкой объедается витаминами. А то здесь какие фрукты-овощи?! Картошка в пакетах и черноплодная рябин? в банках. Нет, это очень удачно получилось! Почти два месяца. С Викой.

Без щенков. О чем вы: вообще! У нее муж упал, ранен, болен, перебой! Глядишь, стабилизируется все. Будем надеяться. Поживем — увидим. Если выживем. Ай, с-собачка!..

— Это очень неудачно получилось! — говорит Вика. — Как же тебя угораздило! Вот черт!.. Ты меня слушаешь? Я насчет врача. Как ты себя чувствуешь?

(Хорошо! Отлично! То есть плохо… Снова — холодно-горячо. Но главное, что ты, Вика, чувствуешь! Что вибрация в голосе! Что „насчет врача“! Без разбавленного опытом гидр: „а я себе сплю!“).

— Так вот… Понимаешь, мне Влазнев сказал… А он точно сделает, у него есть „волосатая рука“ где надо… Ну, Влазнев! Ты знаешь! Он еще к нам приходил. Года два назад. Не помнишь? Солидный такой, в пиджаке…

(Какой-такой Влазнев? Солидный… В пиджаке… Что же ему — в трусах приходить, чтобы несолидным?.. Холодно-горячо. Никак. Пятна разноцветные…).

— Турне!.. Сказал, что даже без вариантов. Сказал, что даже не думай!.. А если врача, то карантин… Ты меня слышишь? И снова я не попаду… И группа, Влазнев сказал, очень легкая. И таблеток привезу. Там есть. Как раз противособачьи… У нас их все равно нет, потому что таких собачек нет. Врач только запрет на карантин, а толку никакого. А?.. Тем более, у тебя ведь последний экзамен был? Ведь последний? Вот видишь! И бюллетень не нужен! И Минька пока с твоими в Баку! А?.. Турне всего на две недели. А?.. Ты не думай, со мной ничего не случится. Тем более, Влазнев едет старшим группы… Ага?! А я тебе пельменями морозилку набью. Ага?!

(Морозилка… Кипяток… Холодно-горячо… Турне. Влазнев. Какой-та-кой? „Волосатая рука“. Павиан. На двух лапах. А когда надо первым успеть и урвать, третьей лапой для скорости помогает. А там и на четвереньки. И опять все сначала… Влазнев? В пиджаке? Это который с „телепатией", что ли? Два года назад?..).

— Он как раз там все знает. Он не первый раз. Кстати, и аптеку, где таблетки противособачьи есть, сыворотка специальная. Не можешь ты его не помнить. Еще который с „телепатией", ну?! Ага! Вспомнил? Ты, кстати, тогда его очень обидел. Очень! Видишь, а он тебе сыворотку. Несмотря на то, что ты всех нас обидел тогда!

(Сыворотка. Навыворотка. А катись ты!).

„… Я ему в сиделки не нанималась, между прочим! Да! Лежит и всем своим видом права качает! Влазнев уже с машиной ждет, опаздываем!.. Он, главное, еще и вид делает, что никак не вспомнить, про кого это я! Сам все время провоцировал. Оставляет одну с щенками и подмигивает на прощанье!.. “

Укатилась. На две недели.

Все две недели без продыху телефон мужским голосом разговаривал. Щенячьим.

— Ее нет!

<—Извините.

— Ее нет!

— Простите.

— Нет ее!

— Да-а?

— Ее нет!

— А-а-а…

Как Минька говорит: сколько народу в телефоне накопилось, которым мама нужна.

А вернется — и сразу: мне никто не звонил? а когда? а кто?

Не знаю. Не телепат. Хотя солидный и в пиджаке Влазнев пытался два года назад доказывать мне обратное. Ма-аленький психологический практикум! Повальное увлечение за кордоном! А давайте, проверим!

— Викуша! Значит, твой муж выходит за дверь, а мы все вместе задумываем предмет. Он возвращается, и мы все думаем этот предмет. Пусть попробует угадать.

Я тогда безропотно выхожу за дверь — пусть солидный Влазнев со стаей щенков развлекутся. И пробую, вернувшись, угадать. С первой попытки угадываю непочатый „Мартель". Потом — салями. Потом — камамбер. Потом — шпроты. И прочие деликатесные разности, которые Влазнев от щедрот вывалил. Со своими харчами в гости пришел. Наверно, там, за кордоном, так принято. И с деликатесами там, за кордоном, — не проблема. Он и привык. А я их всех угадываю.

— Не может быть! — надрывается большой щенячий сбор.

— Не бывает! — надрывается Вика.

— Викуша! Твой муж феномен! — надрывается Влазнев.

А феномен все угадывает и угадывает. И уносит на кухню все, что угадал. Чтобы не мешало думать над следующим предметом, чтобы в сознании феноменальном не укладывались.

Только когда вся развеселая орава осознает, что сидит за пустым столом с полной пепельницей, тогда перестает корчиться и любопытствует, что там на кухне делает феномен. И видит: сидит феномен, стоит сильно початый „Мартель", лежит поросячья веревочка от салями, изъеденный камамбер, весьма поредевшие шпроты… Присаживайтесь!

Очень я их всех тогда обидел. Особенно Влазнева. Он, добрая душа, хотел повальным закордонным увлечением поделиться, идиота из меня хотел сделать. А я, надо же, еще в Баку с Самвелом этого „телепата" проворачивал.

— Как ты мог?! Нет, как ты мог?!

Конечно, Вику больше устраивала перспектива наблюдения все более невменяемого мужа, не знающего правил. Верящего в свое НЕЧТО. Тут же подводящего базу под это НЕЧТО. Заявляющего после пятой удачной попытки, что бросает работу и уходит работать в цирк или в разведку.

Да, обычно где-то с пятой попытки такое говорят в „телепате". Те, кто попался. Те, кто не знает: какой бы предмет ни был назван, стая взревет: „Правильна-а!!!“ И никакие не телепаты сразу верят в себя, во все разыгранное. Размагничиваются, вещают, степенные жесты делают. Очень смешно наблюдать. Ма-аленький психологический практикум.

А большой что тогда? А большой психологический практикум — сплошь и рядом. Пусть через два года, но идиота из меня все же делают. И я верю во вес разыгранное. Викой. Щенками. Гидрами. Влазневым.

Лежу. Считаю пятна. Считаю дни. Холодно-горячо. Жду сыворотки. Жру пельмени. Жгу свои эмоции. „Все хорошо, мой хороший, все хорошо"…

Ишь чего захотел!

Ее нет. Ее нет. Нет ее. Е-ен-н-нет-т!

Такие две недели.

Потом такой звонок:

— Ты меня слышишь?! Ал-ло! Ленинград! Ответьте! Абонент! Не дышите в трубку!.. Ты меня слышишь?!

— Вика-а! Ты где?! Алло! Где ты?! Вика!

— Ты слышишь меня?!. Абонент! Говорите!.. Алло! Абонент! Не дышите!

— Я слышу тебя!! Вика!! Где ты?!

— Я не слышу тебя!! Да что же такое!! Говорите, абонент!!

— Я говорю!! Говорю я!! Только меня не слышно!! Вика!! Ты откуда?!

— Я говорю, тебя неслышно!!! Не слышно тебя!!! Вы будете говорить?!! Не дышите!!! Дышите!!! Не дышите!!!

— Мы застряли!!! Слышишь, нет?!! Я переслала тебе таблетки!!! Здесь тепло!!!

— Где тепло?!! Ты где?!!

— Принимать строго по… Пип-пип-пип… Абонент, повесьте трубку! Бряк! Снова звонок.

— Алло! Вика!!!

— Абонент, почему не снимаете трубку?!

— Я…

— Разговор три минуты. Тариф срочный. Международный. Кредит. Ждите квитанцию.

— Я…

— Квитанцию оплатить в недельный срок после получения. Хранить вечно.

— Я…

— Пип-пип-пип…

Поговорили.

Так что в долгу не остались. Оформили большой психологический практикум над невменяемым мужем. М-да… Дуэт „Вика-Влазнев“ в сопровождении квинтета гидр.

Первая гидра нагрянула всего через сорок минут после звонка. Я как раз уже одетый стою, в туфли погрузился. Ключ, железяка чертова, подевался! Мне бежать надо, узнавать надо — а он сгинул! Или Вика прихватила его в свое турне? Действительно, зачем постельнорежимному пластуну ключ? Инфекцию сеять? Только кто же знал, что надо будет бежать, узнавать!

Стоп! Куда бежать? Не вижу, но слышу. Как он, ключ, снаружи скворчит в скважине. Кто?

… Первая гидра все и объяснила. Вика ей ключ оставила — мало ли что. Видите, как пригодился. Вы почему встали? Немедленно обратно! Противо-собачьи таблетки нужно только лежа принимать. И усваивать тоже лежа. Они очень плохо усваиваются, но очень хорошо помогают. Видите, Вика целую упаковку переслала через одного коллегу… Да не кричите на меня! Все в порядке! Все у них хорошо! Что это с вами? Пятна какие-то. А что у вас с телефоном? Вика звонит, звонит… Хорошо хоть — до нее, до гидры, прорвалась. В общем, так. Все у них там хорошо. Только неожиданный наплыв туристов обнаружился, и каждый гид теперь — за троих. Они еще месяц там пробудут. А потом наплыв схлынет и… А Вика, видите, таблетки пересылает… А Вика, видите, не только ей, но и остальным гидрам тоже дозвонилась, очень переживает… Вика, видите, просила дежурство организовать, следить — чтобы таблетки по инструкции принимал, из постели не вылезал — как раз весь курс лечения на месяц рассчитан… Вика, видите, просила каких-нибудь витаминов вам обеспечить. Не все же на одних пельменях сидеть. (Все хорошо, мой хороший, все хорошо). Вот видите, витамины. Которые драже — это С. Которые в ампулах — это В. А пельмени надо в морозилку утрамбовать. Вот еще две пачки. Др завтра хватит. (Все хорошо, мой хороший, все хорошо).

Завтра другая гидра придет. Смена караула. Послезавтра — третья. Не беспокойтесь, не вставайте, не двигайтесь. ВСЕ У НИХ ХОРОШО…

И если бы не Самвел…

Полупрозрачный Виллс загибает четвертый палец:

— Сигарет курил? сам хотел, чтобы друг был, когда трудно?

Хотел.

ЧТОБЫ В ТРУДНУЮ МИНУТУ ДРУГ БЫЛ РЯДОМ.

6

И если бы не Самвел, то я, наверное, и не узнал бы ничего. Но кто знает — что лучше?

Давным-давно, когда еще в школе, когда еще в Баку, когда еще всем классом первый раз у меня собрались. Кто же тогда первый „телепатию" затеял?.. Неважно. А вот попался на этот маленький психологический практикум как раз Самвел. Очень смешно!.. Двенадцать попыток, и все — в точку! Воспарил!

Но раз от разу становилось все несмешней. Жутковато становилось. За Самвела. И за нас самих тоже. Он уже тогда на кандидата в дзю-до шел. И что станет, когда ему откроют глаза на истинное положение угаданных вещей? Тем более после переключения с объектов на субъекты. Когда он взглядом „исцелил" головную боль одному подопытному и зателепал другого на китайском заговорить.

Когда вдруг застыл. Вдруг заторопился, закопошился в карманах, выскреб трешку, сказал: „Мало!", собрал по кругу четвертак, сказал: „Наверно, хватит теперь “. Когда весь класс по инерции еще загонял внутрь выпрыгивающее хихиканье. Когда Самвел пояснил: „Для гаишников! “ Когда перегнулся через подоконник и воззвал через спящий двор к спящему соседу:

— Иса-бала! Иса-бала!!! У тебя мотоцикл на ходу?!

Когда пробудил мотоциклетного погорельца, и тот разбудил весь остальной двор сложными русско-азербайджанскими отглагольными.

Когда Самвела оттащили от окна: „Ты что, с ума поехал?!“ А он, употребив все свое кандидатство в дзю-до, отщелкивал усмирителей и прорывался к двери:

— Дураки! Сволочи! Дед-Петросов! Не понимаете, да?! Я же теперь могу!.. Пустите! Вдруг все кончится!

Вдруг все кончилось. И хихиканье запряталось вглубь. У всех. У каждого.

Самвел верил!.. Он рвался к деду-Петросову. Пока вдруг все не кончилось. Пока телепатические способности не пропали.

Дед-Петросов. Дед Самвела. Мастер на буровой. Возил Самвела с собой на Нефтяные Камни. Здорово! Насосы на вышках „башкой" кивают, нефть склевывают. Здорово! По лесенке с эстакады — сразу в воду. И под тобой не взбаламученное бежевое пляжное варево, а зеленоватая видимость десятками метров. Здорово!

… Когда дед-Петросов заметил вспухающий бугорок, то без всяких лесенок прыгнул с мешком с эстакады и буквально вынул пацана-Самвела из эпицентра извержения в последний момент. Подводный выброс. Вулкан. Их на Каспии — часто… В последний момент деда-Петросова нагнало и шлепнуло об железо… И он перестал ходить на буровую. Осел в Карадаге. В домике. Тихий. Молчаливый. Безоблачный…

И усмирители расступились. А Самвел, хватаясь двумя пальцами за свой кадык в типично бакинском жесте „мянулюм-сянулюм", говорил мне:

— Спроси Иса-балу! У него бензина хватит до Карадага?! Пойди ты, спроси, да! Объясни, да! На меня он ругать будет! А ты спроси… — И бормотал, грызя ногти: — Если хотя бы полбака, то если через Волчьи Ворота, то хватит…

„Дураки! Сволочи! “ Так он наорал на нас, когда мы не поняли. Правильно! Так подумали все, когда поняли.

Наше счастье — мы еще совсем пацанвой тогда были. И до сволочей никто в нашем полуночном сборище не дорос еще. Одни только дураки были. И у этих дураков хватило ума осознать результат очень смешной игры в „телепатию".

Дураки путанно-научно заубеждали Самвела: расположение звезд, психополе, притяжение Луны, еще всякую ересь. Эрудированные ведь дураки, нахватанные. Не сможешь ты, Самвел, помочь деду-Петросову. И не смог бы…

И ни один дурак за двенадцать лет с тех пор не посвятил Самвела в правила увлекательной игры „телепат". Разбегались в разные стороны, сталкивались, снова разбегались. И никто…

И в малом, и в большом психологическом практикуме лучше не знать. НЕ. Хотя, кто знает? Когда как.

Когда из-за Миньки очередное „макаронное" турне у Вики погорело, например.

Когда они с Самвелом на пляже потерялись.

Когда она выборочно загорела особенно слева. В Баку.

Когда вместо его турне…

Сказал бы тогда Самвел, и что? Лучше было бы? Хуже? И что лучше? Что хуже? А может, лучше бы ее турне тогда, чем Баку? Это очень удачно получилось…

— Вы что?! — говорят. — Какое турне?! На третьем месяце!

— А в Баку, не сказали? В Баку можно?

— Нужен мне твой Баку!

„… Делал вид, что инициативу мне оставляет. А сам только и делал, что все пути перекрывал. Каких только „ежей" не наставлял! Только мне что-нибудь засветит, а он тут как тут! И гасит. Чем угодно. Даже Минькой!.."

Очень я ее тогда обидел. Турне из-за Миньки сорвалось, а я какой-то Баку ей предлагаю!

Да что же тебе надо в конце-концов?! „Макароны"?! Что тебе надо, если все киношные Тегераны, Стамбулы, Багдады в Баку снимаются!.. Хочешь в Тегеран? В Стамбул? В Багдад? Вот и поехали! В Баку!

Там Ихтиандр в щелку кафе „Наргиз" подглядывает: „Эй, моряк! Ты слишком долго…“

Там Бриллиантовую Руку в лабиринтах Старой крепости от сомнительных связей отмазывают: „Ай-лю-лю потом!"

Там целый Аллен Делон по Дворцу Ширваншахов прыгает, отстреливается.

— Н-ну, если Аллен Делон…

И все равно я ее очень обидел.

Баку!!!

На улицах пальмы. И в клумбах, и так. Растрепанные. Перьями хлопают. Ветер. Моряна.

На базаре фрукт причудливый. С интригующим названием „фейхоа". Вкус — тонна ананасов за одну только штуковину! А всего остального — каждый прилавочник норовит лишний килограмм подбросить. Только забери, чтоб не пропадало!

На опушке вечернего сквера — всезнающее коловращение кепок. Разговариваем, да!

— „Нефтчи" вылетит, это я говорю!

— Маршал Жуков — это был да-а!

— Петросян почему проиграл? Он Спасского бы выиграл. Он специально проиграл. У него ход есть! Для сына бережет!..

На лотках через каждые сто метров развеваются штанинами нахальные джинсы „Рэнгл", переплевывая прочностью и покроем оригинал. Ошейные висюльки покачиваются, на солнце блеском изнывают. Переплевывая оригинал „бритву на цепочке" количеством — мы им дадим жизни! Этакое монисто из бритв! Чесалки пластмассовые с резьбой на рукоятке тянут лапки, маникюром багровеют…

На перекрестках пешеходы с „Жигулями" соревнуются — кто кого задавит. Никто никого. А, интересно! Прямо — фиеста! Только „Жигули" никого на рога не поднимают, никого под копыта не подминают. Милиционер сверху из будки взглядом снисходит — ну, разрезвились!

На этажах в аквариумных колодцах внутренних двориков бельевые ролики попискивают. Хозяйки перетягиванием шпагата занимаются — белье на просушку только вывесишь и уже снимай. Сухое. Внетелефонный обмен новостями окно в окно — через пространство, иссеченное веревками. Сверху тутовины переспелые об асфальт: голом! плюм! Снизу: треск нард.

— На-а-азим!!! Поднимайся кушить! Я кому говорю, э?! Кушить иди, э!

— Иду, э!

— Что за „э“! Не экай, э-э-э!

А по утрам муэдзинно-заунывное:

— Суха-а-ая хыле-е-б! Суха-а-ая хыле-е-б! — Для своей скотины пропитание в мешки собирают.

Баку!!!

И Вика с головой окунается в экзотику. А я — в знакомые улицы. Лица. И то и дело откуда-то изнутри выскакивает беспричинно-ликующее тихое междометие „Гы-ы-ык-к!“

…Отец.

— Куришь?

— Нет.

— Молодец! Пьешь?

— Нет.

— Врешь!

— Нет.

— Молодец! Давай, пока мать возится… Ты такой цвет видел когда-нибудь? А запах? А? скажи?.. Да-а… Это очень удачно получилось… что меня снова в Баку направили. А? Скажи? Ты что, не видишь?! Насморк! Не-ту!.. Теперь разницы нет, правда. Когда в отставку ушел — что насморк, что не насморк. А все равно — это очень удачно получилось!.. Долго она еще будет возиться?! Ты еще долго будешь возиться?!

Мать.

— Не кричи, э! Уже последние кидаю. Раскричался!.. Во-от! Еще кушай, да! Ты совсем ничего не кушал! Еще один жалко, что ли, скушать?!. Слушай, почему ты их называешь „чебурек"? Всю жизнь кутабы назывались, теперь какие-то чебуреки!.. Не знаю! Я всегда кутаб говорила. И делала тоже кутаб. Чебурек можешь там у себя кушать, а здесь кутаб кушай. Я кутаб делаю, а не чебурек. Ну, еще один?..

Томка.

— И ничего не растолстела! Зачем говоришь! Смотри, талию — видишь?.. Что ты опять смеешься?! Знаю я твое „умиление"! Подумаешь! „Толстые" роли, знаешь, как у нас в ТЮЗе нужны?! Сейчас набрали совсем младенцев. Сплошные Красные Шапочки — Бабушку некому сыграть… Вот как дам сейчас по шее за „бабушку"! На меня одну грима уходит килограмм, чтобы состарить! И Самвелу даже больше нравится, когда я поправилась… Ой, а можно еще одну?.. „Невский факел", да? У нас шоколад в коробках — на каждом углу, но таких нет. Самвел, можно, да?

Самвел.

— Ты все-таки плохо сделал, что на свадьбу не приехал… Ада, какие экзамены?! Потом сдал бы! Заболеть не мог, что ли?! Заболел бы и прилетел! Я бы тебе справку здесь сделал! На неделю… Такая свадьба была! Семь подносов с подарками было! Семь! Когда Адиль женился — у него и то на свадьбе пять подносов всего было! Ну, Адиль, ну! Еще дрались, не помнишь?.. Оркестр такой был — весь двор не спал. Иса-бала с кеманчей пришел. Хочешь, говорит, свой мотоцикл подарю на свадьбу? Шутит, да!.. Ребята пришли из техникума еще. Помнят. И вся команда, все „Трудовые резервы". Ракеты пускали! Танцевали прямо во дворе знаешь как?! Утром хоть новый асфальт клади!.. А я сижу с Томкой — жених, сидеть надо, танцевать нельзя. Единственное, что пожалел на своей свадьбе — это что я жених!.. Что ты смеешься?! Ада, я не в этом смысле!..

Самвел.

— Конечно!.. Иди, спи, Том!.. Какие секреты?! Разговариваем, да! Иди, спи. Завтра пораньше на пляж. Чтобы до жары успеть. Мы еще посидим…

Смотри, небо — да?! Белые ночи у вас есть, зато такие звезды у вас есть?!. А помнишь?.. А еще когда нас с физики выгнали. За дегенератор!.. Не-ет, это ты первый тогда сказал! Точно, ты!.. А еще помнишь… Спички? Ада, ты же не куришь!.. Ада, все говорят: под настроение. Потом отвязаться не могут… „Wills"? Пачка красивая… Нет, что ты! Тренер меня убьет, если запах увидит. И вообще зачем?.. Да-а… Знаешь, дед-Петросов умер. Зимой еще…

Самвел.

— Подожди! Не дергайся! Кефир намажу — не будет жечь. Ада, это не спина — это пожарная машина! Ты зачем на песок вылез?! Что, не знал — это тебе Бузовны, это тебе не ваше солнце! Отвык он, ада! Отвык — сиди в беседке! Окунулся — ив беседку… Не шипи — ты мужчина или кто?! Как маленький! Меня не было — к беседке тебя привязать, чтобы не высовывался… Вы куда на пляже с Томкой сбежали?.. Мы сбежали?! Ада, это вы сбежали!.. Стой, еще спину намажу!.. Томка? Ты зачем встала?.. Нет, ада! Мы не ругаемся. Это он обгорел и кричит. А я кричу, чтобы он не кричал… Иди, спи, я сказал!.. Видишь — слушается… Правильно слушается. Женщина должна слушаться. Взгляд должна понимать. Пальцем не тронуть — просто посмотреть. И она должна сразу понимать и слушаться… Ты вообще свою жену ударял? Нет?.. А надо было…

— Что?!

— Ничего. Смотри — твой отец смотрит. Иди, а то обидится. Скажут: к кому приехал — к нам или к Самвелу?!

— Что ты сказал?!

— Сказал: иди, а то обидятся.

— Нет! До того. Что ты сказал?!

— Ничего!..

Ничего больше Самвел не сказал тогда. Ничего — про Вику. Которая остаток дней в Баку провалялась со своим новым большим горем на почве перегрева в пляжных дюнах Бузовнов. Где мы потерялись. С Томкой. И Самвел с Викой…

Спины. Спины. Спины. Спины…

— Вы вообще где были?!

А вы вообще где были?!

„…Тогда я вообще плюнула на все! У меня ведь тоже самолюбие есть, как-никак!.. “

Так ни черта я и не понял тогда. Сделал вид, что не понял. Сам себе сделал вид.

Отвлек, называется, Вику! От „щенков", от „макаронов“, от „гидр“! Окунул в экзотику!..

Самвел — полутяж дзю-до, мышца на мышце. Вот это настоящий мужчина! Ах, экзотика! Одна его свадьба чего стоит! Как он про нее рассказывал! Вика ведь слышала! Это ведь прелесть, а не свадьба!

А что — я? Ну, что — я?! Ничего толком. Даже свадьбу…

Она хотела „Чайку“ — приехала раздолбанная „Волга" с шофером в обломанной фуражке, который всю дорогу анекдоты травил: приезжает муж из командировки.

Она хотела Чайковского — Мендельсона она недоваривает. И монумент с ленточной перевязью объявляет про новую ячейку, одновременно на кнопку под столом давит:

— Ув-в-важ-ж-жаем-м-мые м-м-молодож-ж-жены! — Жим! Жим!

Наконец, зазвучало. Нехотя раскручиваясь. Сначала жутким басом — скорость аппаратура набирала!

— М-м-му-у-ул-л-ля-ля-ляля-ляляля-ля!..

Мендельсон!!!

А на машину — куклу хотела французскую. В шляпе и пеньюаре, красивую такую. Не достали куклу. В последний момент. И привязали мишку без лапы и одного глаза. Какого-то гадкого цвета, серо-буро-малинового.

И шарики, которые гроздьями должны были по воздуху трепыхаться за „Чайкой11, полопались. И на скорости хлестали линяющие бока „Волги11 неприличной резиновой рванью.

В общем, очень я тогда ее обидел… Единственное, о чем на собственной свадьбе пожалела — это что она невеста. Нет, как раз в том смысле. В прямом.

„Ты вообще свою жену ударял?.. А надо было…“

Когда мы с Томкой вернулись с пляжа, Самвел с Викой уже дома сидели, нас дожидались.

— Вы где были?!

— А вы где были?!

Вика тоже обгорела вся. Особенно лицо. Особенно слева. Прямо-таки полыхает… Особенно слева. На боку, что ли, загорала? Подставив лицо солнцу? В профиль?

Тьмы низких истин нам дороже обходятся. Большой психологический практикум продолжается. Все хорошо. Все хорошо…

И даже взбесившись от многонедельной лежки и противособачьих таблеток, даже изнывшись ночами в пустоте и темноте… Закрываешь глаза. На многое. Все хорошо. Все хорошо. Никто никогда ничего не стирает — лучше подправить, приписать, дописать. Такая память. Врезается — не стереть. Остается дописывать. Так лучше. И ничего другого не остается.

И практикой подтверждено. Самой что ни на есть. Вот в школу очередной раз сваливается инспекция РОНО. А в парты глубоко врезаны слова, отнюдь не входящие в школьную программу. И закрасить буковки — они только рельефней будут. Тогда весь штат уборщиц, вооружившись колющими и режущими предметами, призвав на помощь воображение и мужскую часть педсостава, корябает парты, дописывает. Преобразует в приличные…

Все хорошо. Остальное допишем. В воображении. А если нет, если заклинания не помогают, если от этого „хорошо" становится совсем плохо, то…

Самвел с Томкой сначала вопят мне сквозь дверь:

— Какие гидры?! Какой ключ?! Открой!

А потом, когда соседи тянут шеи с нижней площадки и свешиваются с перил верхней, Самвел вопит:

— Та-а-ак!!! Понятые на местах!!! А-а-астарожна!!! — и бельмондово двигает плечом, впадая внутрь вместе с дверью.

„Сигарет курил? Сам хотел, чтобы друг был, когда трудно?"

Хотел. Курил. Как раз тогда в Баку. Сидючи с Самвелом на балконе. Тогда, правда, не было трудно, а было наоборот. И очень захотелось, чтобы так всегда было. Ведь было потому, что Самвел был рядом.

А теперь он вопит, что соревнования, что дзю-до, что он тут всем покажет! А у Томки сезон кончился в ТЮЗе!.. А замок он новый вставит! А почему я такой пятнистый?! И сейчас он, Самвел, будет злостно нарушать спортивный режим! Совсем чуть-чуть, за встречу! Чувствуешь запах?!

Еще как чувствую! И сетку набрякшую тоже вижу. Которая рухнула вместе с дверью и Самвелом…

Ничего! Он сейчас! Он еще лучше достанет! Хотя лучше не бывает! Но не хуже! Магазин хороший есть рядом?! А где?! Ада, отстань, он лучше знает — что надо, что не надо! Он сейчас! Вы пока разговаривайте!

Мы пока разговариваем. Мы с Томкой последовательно минуем неестественную естественность — неизбежное следствие долгого перерыва в общении. Потом — естественную неестественность. И находим, наконец, середину…

Потом вдруг понимаем, что Самвел запропал. Что его нет уже больше двух часов.

— Вдруг с ним что-то случилось?!

— Что с ним может случиться, Том! Просто в очереди застрял. У нас тут очереди…

— Он никогда в очереди не стоит! Ты что его не знаешь?! Ввяжется в какую-нибудь драку. Порядок наводить!

— У нас здесь драк не бывает.

— Ничего! Он устроит! Ты что, его не знаешь?!

— Да вот он! Пришел!..

Это не он.

Вика взрывается с порога. Вика!

Буйство звуков!

Томка и я, оба мы ловим воздух ртом. В воздухе носится грязюка слов. И мы ее глотаем.

,…. Ты вообще свою жену ударял?.. А надо было!..“

— Кобель вшивый! И эту… вызвал! Я еще тогда поняла!.. Больным прикинулся! В постельку спрятался!.. Квартиру черт знает чем провоняли! Дверь выломали! Не терпелось, да?! Стоило мне уехать, как…

,….Ты вообще свою жену ударял?.. А надо было!.."

Самвел вырастает в проеме двери.

Вика, почуяв спиной, оборачивается. И сразу иссякает.

Самвел громко дышит носом. Он не делает лицо „зарэжу, зараза!“ Просто лицо у него делается „зарэжу, зараза!" И он говорит Вике:

— Я тебя предупреждал?! Я тебе говорил?! Еще в Баку?!. Говорил?! Чтобы ты его уважала! Мало было, да?! Плохо объяснил?! Не поняла, да?!

„… Ты вообще свою жену ударял?.. А надо было!.."

… И если бы не Самвел, так бы и не узнал ничего. Снова бы стал дописывать-приписывать. Вместо того, чтобы стереть. Но! Сам хотел, чтобы друг был рядом, когда трудно.

— Я, понимаешь, сразу в гостиницу пошел — там буфет на этаже работает всегда. Я же в очереди не буду стоять, ты же знаешь. В буфете тоже очередь, но маленькая. Я чуть там не подрался с одним, ты же меня знаешь! Выхожу из гостиницы, смотрю, понимаешь, твоя жена. Мимо идет! Говорю: „Вика!" Говорит: „Вы ошиблись". Говорю: „Как — ошибся?!" Голос, понимаешь, ее!.. Я, понимаешь, не сумасшедший! Иду. Она, понимаешь, говорит: „Не идите за мной! Я милицию позову!" Потом в такси — прыг! Я тоже — прыг! Там частник как раз стоял. И я сразу за этим такси поехал. Кино, ада!.. Она приезжает. Дом какой-то. В подъезд идет. Я тоже иду — слушаю, где дверь хлопнет. Поднимаюсь, звоню… Понимаешь, надо же выяснить! Я не сумасшедший — твою жену перепутать! Открывает мужчина. Солидный такой!

— В пиджаке?

— Зачем? В трусах… Но все равно солидный. Понимаешь, "говорю, ошибся, кажется. И туфли ее вижу — лежат. Мы с тобой еще в Баку ей выбирали!

„…Ты вообще свою жену ударял?.. А надо было!.."

Так что в долгу ни Вика, ни Влазнев не остались. И гидры чисто сработали: все в порядке, болен, сыт, заперт. И международную связь чисто сыграли.

И вот Вика врывается, не без успеха пользуясь лучшим способом защиты…

„…А он шпионить стал! Представляешь?! Каждый сам по себе судит! Я его тогда же и накрыла с этой… Ну, теперь, думаю, никто из нас ничего друг-другу не должен!."

И если бы не Самвел, то ходил бы я идиотом идиот. И лапшу на ушах поглаживал. Так что все это очень удачно получилось. Все узлы одним махом развязались…

Сижу, завязываю узел. В узле — рубашка, простыня, туфли, пара книжек. Что еще?

Звонок. Телефон.

— Что еще?!

:— Это я, — говорит Влазнев.

— Здравствуйте.

Молчит. Полчаса.

— Знаете, — говорю, — наши темпераменты не совпадают!

Иду бриться, долго и тщательно вожу помазком, меняю лезвие.

Возвращаюсь бритый, беру трубку.

— Как дела? — спрашивает Влазнев.

— Хорошо! — отвечаю.

Спускаюсь вниз, вытряхиваю из почтового ящика газету.

Поднимаюсь, по дороге просматриваю. Опять к телефону возвращаюсь.

— А здоровье? — спрашивает Влазнев.

— Отличное! — ору я. — Вся ап-па-ратура работает нормально! Вы не с Марса на связь вышли?! Звук от вас очень медленно доходит!!! -

Он не с Марса. Он даже не из турне. Ему надо поговорить. Нам с ним надо поговорить. Нет, не по поводу Вики — и так все ясно…

По поводу Миньки надо поговорить.

— Что-о-о?! — вкладываю огромный букет эмоций в риторический вопрос. — Что-о-о?!

Полупрозрачный Виллс загибает пятый палец:

— Сигарет курил? Ребенок хотел, чтобы жена держать?!

Хотел.

И сначала действительно только чтобы Вику удержать. Толком не признаваясь себе в этом. Главное, чтобы был ребенок.

ЧТОБЫ У НАС БЫЛ РЕБЕНОК. И ЛУЧШЕ СЫН.

7

Хотел. Не сразу созрел, но созрел.

Уже после первой ее версии про видимость щенков и про суть чисто „макаронной" заинтересованности.

Уже после второй версии про „мы же интеллигентные люди!" Когда в ход пошли и Фрейд и супруги О’Нэйл. Когда полузастуканный с Викой щенок взялся за кофемолку, чтобы и на мою долю намолоть, если уж я пришел. И молол, и молил:

— Мы же интеллигентные люди! Сам подумай, зачем мне твоя жена? Мне и своя-то не нужна!.. А вот Фрейд утверждает… А вот открытый брак супругов О’Нэйл… Как — не знаешь?! Как можно этого не читать в наше время?! Мы же интеллигентные люди!.. Я тебе достану. По-английски читаешь?! Нет?.. Ладно, я тебе сделаю подстрочник…

Уже после третьей версии про мое гнусное нутро с хитрым видом. После периода демонстративного доверия с моей стороны. Ну, сидит с щенками. Ну, облизывают они ее. Ну, мосты развели… Я с хитрым видом подмигиваю — мы-то с тобой знаем, что все это несерьезно.

— Ты меня тогда очень обидел! — говорит Вика. — Ты как будто нарочно меня подкладывал. Со своим хитрым видом. Я еще подумала: вот иезуит! Ах, так?! — подумала. — Ну, ладно! — подумала. — Смотри-и!..

Уже после четвертой версии про порочность безнаказательной методы дрессировщика Дурова:

— Ты что, не мог размахнуться как следует и заехать мне?! Я же сама не своя была! Корда вообще женщина отвечала за свои поступки?!.

Ну, замахнулся бы. Ну, врезал бы. Тоже не очень бы помогло, так я думаю. Ведь тогда в Баку Самвел ее, — ,предупредил"? Пока мы с Томкой по пляжу рыскали. Предупредил… Когда ее, Вику, на экзотику потянуло. Предупредил… Судя по локальному загару особенно слева.

А появление дитяти, говорят, весьма преображает женщину. Только Вика никак не желала преображаться. Ни до, ни после.

До:

— О чем ты говоришь?! Каждый день на контроле надо держать! Ведь турне могут перехватить! А если… то это ведь на два года минимум из колеи. Отстань! Не приставай! Я говорю, не приставай! Не понимаешь, что ли?!

После:

— Это очень неудачно получилось! Как раз турне подвернулось! И вывернулось из-за… Из-за тебя, между прочим! А теперь когда еще случай выпадет! Вот я говорила?! Нет, я говорила?! — И комнату диагоналит: ноги длинные, пижама зеленая, лапки на животик свешиваются. Такой… динозаврик. Очень похоже фигурой. — Нет, я говорила?!

Она говорила:

Что будильник на шесть — мне в молочную кухню бежать. А то она не успеет. Что пеленки в баке прокипятить как следует — мне. А то она не успеет: Что доктору сказать „какие-то хрипы и ночью просыпался, плакал". Побюллетенишь, ничего страшного! Ученики только „ура!“ скажут, если дома посидишь. Никуда твоя школа не убежит! А она, Вика, побежала. А то не успеет. Что колготки теплые дают. Детские, дешевые. Она мимо пробегала, только там очередь в три хвоста. А у меня когда „окно"? Значит, я смогу выскочить, постоять?.. А то она не успевает. В садик надо на собрание и к логопеду Миньку записать. Возьму я это на себя?.. А то она не успевает.

А я только и успеваю.

И мы с Минькой собираем „колдунные" камни в летних лужах. Охотимся за гречневой кашей, вынюхивая след на четвереньках по всей квартире. Победно голосим, „подстрелив" кашу на кухне и слопав добычу без былого дрыганья руками-ногами.

Переползаем от буквы к букве: „Ма-ма мы-ла pa-му. Ми-ла е-ла мы-ло“.

Валяем снежного Винни-Пуха, когда затихает „пурган".

Решаем вечную проблему: кто победит — кит или лев? А потом: может ли кит проглотить дом?

Потом „скорая":

— Уа-а-ау-у! Уа-а-ау-у-у!!!

И Вика:

— Это все ты!!! Это из-за тебя!!!

И Минька мычит за хирургической дверью, и коротко брякают об стекло какие-то жуткие блестящие железяки, и приглушенные увещевания:

— Ну, потерпи… Ну, еще чуть-чуть…

Кит не может проглотить дом. У него большой рот, а глотка ма-аленькая. Как у пятилетнего ребенка. Поэтому и усы, чтобы не подавился. Они у него, как сито. У него в глотку еле-еле детский кулак пролезет. Не веришь?

„Это все ты!!! Это из-за тебя!!!“

Минька верит. И решает проверить — а у него какая глотка? Как у кита? Или больше? Или меньше?

… Тетрадки. Тетрадки… На тройку вытянет?.. Тетрадки… А этому и четверку можно… Тетрадки…

Минька притих в своей комнате. Подозрительно притих.

Только успеваю насторожиться — и Минька мычит! Он проверил. У него глотка — как у кита. Он, пыхтя, пропихивал свой кулак в рот: И вдруг челюсть — щелк! Получилось!.. А обратно — не получилось.,

„Уа-а-ау-у! Уа-а-ау-у-у!!!“

…— Доктор, что ему теперь можно есть?

— Все! Кроме собственный кулаков. Забирайте своего героя. Робин-Бобин-Балабек! Скушал сорок человек! Ну-у! Сейчас-то чего расквасился? Все уже!

— Твое счастье! — сказала Вика. — Если. бы что-нибудь… то я не знаю, что бы я сделала!

А что бы она сделала?!

Нет, Минька хоть и не вовремя появился („Это очень неудачно получилось! “), и турне из-за него пролетело… но сын есть, сын, и мать есть мать. Только привязанность какая-то,, на уровне щенков. Не в смысле Викиных щенков, а в лохматом, повизгивающем, сопящем смысле. Когда у папы-мамы выканючивается разрешение на лохматого, повизгивающего, сопящего: „У-у, какой пупсик! У-у, какой веселый! У-у, какой умненький!" Но истисканный пупсик все норовит из рук вывернуться. Его ведь не только тетешкать надо. За ним лужи подтирать надо, гулять с ним надо, туфли от него прятать надо, ночные скулежные концерты выслушивать, купать, кормить.

„Если бы что-нибудь… то я не знаю, что бы я сделала!" Ну, а раз все обошлось, то:

— Там в холодильнике найдешь, разогреешь, нарежешь, намажешь. И про посуду не забудь.

А то она не успеет. На два года из колеи выбилась. Не по своей, между прочим, милости! И вот теперь догонять надо — все турне наперед расхватали.

Как же, догонишь теперь! Нет, „волосатая рука“ нужна! Иначе никак. Проверено.

И всплывает Влазнев.

Ему надо поговорить.

Нам с ним надо поговорить.

С квартирой они меня не торопят, все понимают — куда я со своим узлом пойду. Непрописанный!

Они меня не торопят, все понимают — надо подыскать, снять, обосноваться. ‘

Они понимают…

А вот с Минькой вопрос — его надо бы решить.

И чем скорее, тем лучше.

Не сегодня — завтра сентябрь, и…

— Что-о-о?

Иск. Встречный иск.

— Истец, у вас есть отводы к составу?..

— Я уже говорила, но повторюсь. В пословице сказано: ребенок без отца — половина ребенка, ребенок без матери — не ребенок. Эта пословица…

— Вы что, на уровне поговорок решения принимаете?!

— Истец, суд объявляет вам замечание!

— У нас по закону равные права!

— А кто спорит?

— Ага! Значит, я имею право?

— Имеете, имеете.

— Ага! Значит, я могу…

— Нет, нет! Не можете…

— Еще был случай, когда ребенок из-за него чуть не задохнулся. Три года назад!

— Вы же педагог! Держите себя в руках!

— Истец! Суд объявляет вам замечание!

— В пословице сказано…

— Истец! Сядьте, истец! Как вам в школе детей доверяют с такой психикой?

— В народе говорится…

— Успокойтесь, истец! Вы весь пятнами пошли! Что это у вас? Да вы в зеркало посмотрите!

— Я говорила — он заразный! Ему нельзя доверять ребенка! Он… он алкоголик!

— Я-а-а?! Ах, ты!.. '

— А ты-ы-ы!..

— Истец! Вы сядете или нет?! Ответчица, успокойтесь…

— Взрыд-взрыд…

— Как вам не стыдно, истец!

— Мне-е-е?!

— Ответчица, вы можете отвечать?

— Взрыд-взрыд…

— Народная мудрость гласит!..

— Засуньте вашу мудрость знаете куда?!

— Истец-д-ц!!!

8

„…Вообще врал с самого начала. Ходит, вздыхает. И ведь притворяется! Ведь видно! Как будто роль плохо выучил, но продолжает ее тянуть. Измором. А сам из меня дурочку делает. Издевается на каждом шагу. Еще хихикает: что ты мне можешь сделать? какие у тебя претензии? Все отлично и перспективы радужные… Сначала так и казалось, что радужные. Он на вступительных отвечал прямо блестяще! И потом тоже про него говорили. Особенно язык. Я в немецком плохо разбираюсь. Но даже на кафедре признавали. С его произношением — прямая дорога… А он со своим произношением — в школу, придурков натаскивать. Распределили так, говорит! Что он — не мог пойти на кафедру, кулаком стукнуть?! Ну, не стукнуть, а просто сказать. Какой-то непробивной! Или прикидывается. Турне ему до лампочки, понимаешь! Помощи от него никакой! Тогда пусть хоть не мешает. Щенков приручать. Я же все равно их на дистанции держу. Можно подумать, нужны они мне очень! Как же!.. Но должен ведь из них хоть один проявиться! Чтобы настоящий! И чтобы турне сделал… А тогда он меня вообще под корень подкосил! Когда свалился, как подкошенный! Всегда здоровый был, как наглядное пособие! И на тебе!.. Я ему в сиделки не нанималась, между прочим! Да! Лежит и всем своим видом права качает! Влазнев уже с машиной ждет, опаздываем!.. Он, главное, еще и вид делает, что никак не вспомнит: про кого это я! Сам все время провоцировал. Оставляет одну с щенками и подмигивает на прощанье!.. Делал вид, что инициативу мне оставляет. А сам только и делал, что все пути перекрывал. Каких только „ежей" ни наставлял! Только мне что-нибудь засветит, а он тут как тут. И гасит! Чем угодно. Даже Минькой!.. Тогда я вообще плюнула на все! У меня ведь тоже самолюбие есть, как-никак!.. А он шпионить стал! Представляешь?! Каждый сам по себе судит! Я его тогда же и накрыла с этой… Ну теперь, думаю, никто из нас друг другу не должен!..".

Так получается, что я сам и есть гад-паразит

Если бы Вика все это непосредственно мне плела, то я этому знал бы цену. А то ведь лучшей гидре исповедуется. И верит.

И гидра верит, и Вика тоже. В то, что говорит.

Я себе отлеживаюсь в своей комнате после раздрая Самвело-Томко-Викиного. И по идее сплю. По Викиной идее, а я не сплю… Так получается…

Я думаю. В чем таком я виноват?! Чего такого я хотел особенного?! Не владычицей же морской! Я ведь хотел всего-то:

ЧТОБЫ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО Я ЛЮБЛЮ, СТАЛ МОЕЙ ЖЕНОЙ.

ЧТОБЫ ПОСТУПИТЬ В ИНСТИТУТ ПО ЗОВУ ДУШИ, А ПОТОМ РАБОТАТЬ С ИНТЕРЕСОМ, НЕ СПУСТЯ РУКАВА.

ЧТОБЫ СОПЕРЕЖИВАЛИ, ЕСЛИ МНЕ ПЛОХО. ЧТОБЫ ЛЕЧИЛИ, ЕСЛИ Я БОЛЕН, ЧТОБЫ СОСТРАДАЛИ.

ЧТОБЫ В ТРУДНУЮ МИНУТУ ДРУГ БЫЛ РЯДОМ.

ЧТОБЫ У НАС БЫЛ РЕБЕНОК. И ЛУЧШЕ — СЫН.

Сбылось?

Сбылось.

Зря, что ли, полупрозрачный Виллс в семечке тысячелетие опыт накапливал? И действительно: чудес нет, верблюда с неба нет. Так только, чуть — регулировщик подрегулировал.

А дальше?!

А дальше последствия. Кушай большой ложкой. Сам хотел.

WILL(-s) — 1. желания;

2. блуждающие огоньки;

3. сбившиеся с пути (запутавшиеся)…

Так-то! Многозначный ты мой Виллс!

Книжки надо читать. Мне. Словари, например. Когда, например, к тебе пристает полупрозрачный псевдохоттабыч наутро после всего, что произошло:

— Сам хотел? Сам хотел?

Когда не отстает, окутывает, опутывает:

— Что хочешь? Что хочешь?

А ты хватаешься за шестую из семи сигарет как раз потому, что ничего не хочешь. Потому что ДОСТАЛО! Потому что нервы!

Отцепись, регулировщик многомудрый!

Не отцепляется:

— Сам хотел? Сам хотел?

Ладно! Бубни! И чихать мне на тебя! Чихать на то, что „пока все семь сигарет не куришь, отцепляться не могу“. Не можешь — не надо. А мне и пяти штук за двенадцать лет хватило!

Правильно Минздрав предупреждает! И если я шестую закурил, то желание одно — пропади все пропадом! А не можешь — плавай себе на здоровье под потолком и бубни! А я занят!

Я буду на тебя чихать. И читать. Выдерну из насыпи обвалившихся книг первую попавшуюся. И буду читать…

Завлекательнейшая книга! Словарь английского! За уши не оттянешь!

Ты что, не видишь, не слышишь, что я тебя не вижу, не слышу?

Ну, и бубни! А я весь поглощен! Я весь — внимание! К словарю!

Глаза прыгают по страницам. Буквы врассыпную, как тараканы. Сосредоточишься тут!.. Мелькают, шелестят… Ю… Дабл-ю… Wills… Ну-ка, ну-ка!

И вот. Прочел.

— Сигарет курил? Сам хотел? Пока все семь сигарет не куришь, отцепляться не могу! Что хочешь?

Подплыла к нему рыбка, спросила…

Цветик-семицветик чертов!

Палка волшебная!

Wills — желания, блуждающие огоньки, сбившиеся с пути (запутавшиеся)…

Сам хотел? Сам. Хотел.

А тот, кто семизарядный „WILLS" на приступочке телефонной оставил, — тоже сам хотел?

И где он сейчас?

И кто?

Ему тринадцати штук хватило, судя по всему. А мне — шести! И отцепись! Я сам!

Ключ ворочается и ворчит. Замок новый — не привык. И хозяин новый — не привык. Солидный такой хозяин. В пиджаке.

— A-а… Вы здесь… Нет-нет. Я не к тому… Викуша поручила ее косметику забрать. И вот записочку оставить. Вам.

Записка!

А вдруг!

Что — а вдруг?! Нужен мне этот „вдруг"!

„Не забудь, пока живешь, поливать кактусы".

Спасибо…

А чего я ждал от записки? От бывшей жены, ставшей женой на почве оскорбленного самолюбия и карьерных успехов, ожидаемых от мужа?!

„А я как раз тогда купил тюльпаны…"

Чего я ждал от нее уже после пятой и последней версии:

— Як тебе всегда хорошо относилась, но и только… А твое поведение в суде, ты меня извини!

Чего я ждал после задушевного монолога лучшей гидре?! Разве очередного „ты меня очень обидел"?

Но теперь-то уж и голову не нужно мне морочить. Кончился большой психологический практикум.

А потому:

„Не забудь, пока живешь…"

Так понимаю — пока живу в этой квартире. Тесть-тещинской.

Не забуду.

Пока живу…

Про кактусы.

Влазнев насобирал полную сумку запахов и красок. Стоит, мнется, позвякивает:

— М-м… Вообще должен сказать… Не могу не сказать… Единственное, чего бы я хотел…

Не на-до! Не хочу знать, чего бы ты хотел!

Стоим.

Молчим.

Скользим и падаем в глубо-окую паузу.

Надо хоть за что-то зацепиться. За сигарету хотя бы.

И Влазнев себя пингвином по карманам хлопает:

— Тьфу! В машине оставил!.. И все-таки должен сказать, не могу не сказать… Единственное, чего бы я хотел…

Ах, единственное?! Ах, хотел?!

На!

— О-о! У вас же последняя. Зачем же… A-а, бросили? Ну, тоща конечно… Интересная пачка, никогда не видел.

Красиво курит. Мужественно. Задумчиво. Солидно. Это вам не я. Это вам Влазнев! За ним, Вика мне сказала, как за каменной стеной. Это ее вроде устраивает. Каменная стена с четырех сторон — и ни гу-гу! Вот тогда другое дело! Тогда — никаких взбрыков! И никакого демонстративного доверия ей не надо. И размахиваться-заезжать особенно слева не Надо. Уют, Покой. Как за каменной стеной.

— И все-таки должен сказать, не могу не сказать… Единственное, чего бы я хотел…

— ….

— Ну, как хотите! — У него теперь есть основание дрогнуть плечами и удалиться.

Вместе с выхлопом двери унося прянувший к нему смог последней „виллсины", псевдохоттабыча моего унося.

Уже не моего!

Единственное, чего бы он, Влазнев, хотел! Хоти на здоровье! Желай!'

А я — сам. По себе. И Минька.

Это очень удачно получилось, что ему уже восемь. Это очень удачно получилось, что он уже сам соображает…

А осенью на каникулы я его у них заберу. И мы с ним сходим…

Куда только мы с ним ни сходим!..

…А подниматься я к ним не буду. Достаточно звонка. И Минька сейчас выскочит из подъезда, разбрызгивая октябрьские стылые лужи. Вот сейчас!

А я пока посижу на скамеечке.

Покурю.

Хоть и вредно.

Хоть и предупреждает Минздрав…

Но не „WILLS" же…

„Астарожна! Акрашено!"

Нет, прямо уникальный какой-то дворник здесь во дворе! Все дворники как дворники — кандидаты наук, доценты, филологи. Грамотные люди! А этот — все с ошибками.

Что там мой полупрозрачный йог говорил?

„Когда ашипк справляешь, ивсе правильна получается! Только немножко грязно…"

Правильно говорил!

С другой стороны — охота мне пачкаться?!

А с другой стороны…

Эх, шарик бумагу рвет! Ручки стали делать — никуда!..

Ничего, зато правильно теперь. Без ошибок.

Поживем — увидим.

Еще поживем!

Бух — дверь!

— Па-а-апка!!!

Татьяна Янушевич

ГАРМОНИКИ ВРЕМЕНИ[147]

1. Домик в лесу

Сколько помню себя, всегда помню папины рисунки, что он рисовал мне в детстве. Вернее, это был один и тот же рисунок: Домик в лесу.

Охотничья избушка на берегу озера. А позади — горы, заросшие лесом. По горам шагает папа с ружьем. Дым от его папиросы тоненько струится в небо. Здесь, возле избушки мама хлопочет у костра, варит чай со смородиной, печет лепешки в золе. Мы с Ленкой, моей сестрой, собираем ягоды-грибы, и цветы распускаются нам в рост. Иногда мы сидим с удочками на берегу озера… Папа рисует уток, как они выплывают из-за острого гребешка осоки, вон сверкнуло зеркальце на крыле селезня, а на плоских волнах качаются кувшинки и тень ястреба, что парит в зените неба. Там, подальше в тростниках замерла белая цапля, голову закинула на спину, клюв уложила на змеиную шею, — сейчас клюнет рябину! А вот поднимаются над водой огромные круглые листья, словно солнечные зонтики, между ними нежнофарфоровые розовеют чашечки лотоса.

Папа раскрашивает рисунок рассказом. Такое озеро есть на Дальнем Востоке, озеро Ханка, около города Спасска, где папа провел свое детство.

„Ребятишками мы любили крутиться у отца в мастерской, напильник подать, угадать, когда понадобится метчик, а старшие братья- уже помогали сверлить ружья. Батька славился в Спасске, как лучший ружейный мастер. Охотники приходили к нему со всего края. Приносили гостинцы. Рассказывали. Кто медведя взял на берлоге, кто рысь выслеживал да счастливо отделался. Даже рябчика добыть, и то ведь не просто. Батька не прерывал работы, сам кое-что добавлял, он тоже был страстным охотником. Весной по воскресеньям мы ходили с ним за цветами, позднее за ягодами, за орехами, и конечно, с ружьем, — авось дичь подвернется.

Особенно я любил рассказы об озере Ханка, о рыбаках и охотниках, что жили на островах среди зыбучих болот, об отчаянных контрабандистах, о Мартыне, который сам себе руку отрубил из принципа. У него был домишко на гриве, куда угоняли на лето скот-молодняк.

Когда мне исполнилось двенадцать, батька отпустил меня с соседями. Мешки и Никочаловы погнали своих телок. У нас-то никогда скота не было, кроме охотничьей собаки.

Через болото шли с большим трудом, выбирая тропы, отмеченные вехами — пучок тростника завязан. К вечеру только добрались. Грива узкой полосой тянется по краю озера километров на тридцать. Там порядочный дубовый лес, луга отменные. И одинокая стоит избушка Мартына. Когда он здесь поселился, откуда взялся? На Востоке не принято расспрашивать.

Встретил нас пожилой мужик, красивый, ладный, кудрявая борода подстрижена, правой руки нет, культяпка чистой тряпкой обернута. Встретил радушно. И хатка у него ладная, дворик подметен, грядка с луком, сарайчик, поленница.

Ночью подошли еще двое из чужого села. Набрали дров с поленницы, сварили себе, тут же у костра выбросили объедки.

Утром, когда все ушли с телятами на выпас, я остался в хатке, дремлю, слышу, — Мартын ходит по двору, хозяйствует, сам с собой разговаривает:

— Вот, Мешки, Никочаловы — хорошие люди, понимают, дров принесли, за собой прибрали… А эти не видят что ли… Мне не жалко… Но ведь одна рука — все равно не две… Эх, дурак-дурак, сам себе руку отрубил…“

„А дело было так. Привезли в очередной раз хану. Это рисовая водка, и возили ее из Манчьжурии в деревянных ящиках. Обычно на баркасе братьев Крыловых. А верховодил знаменитый контрабандист Лапа. Спрятали подле хаты Мартына в тростниках. Один из братьев пошел по деревням оповещать. Пока ходил три дня, этим делать нечего, пьют, байки травят. Мартын — заядлый рассказчик, свои несусветные истории начинал всегда исподволь:

— Долго ли коротко, мужики, а былого не выбросишь. Завелся в наших местах Дядюшка-Полосатый. Раз приметил я совсем свежий след вдоль канавы. Дай, думаю, на лодке обгоню его и подкараулю. Мне хорошо слыхать, где он есть, — птицы взгомонились все, цапли поднялись, орут, а молодые так прямо тявкают, как собачонки. Ну, устроился в засаду, жду. Вижу из камышей ломится голов семь кабанов, — вот, значит, за кем Дядька охотится. Дал я им пробежать, а тут и Сам выскакивает, уже не таится, настигает, видать все рассчитал, — там впереди топь. Я изготовился, целюсь, — бить-то верняком надо. Ан, что такое? Секач возьми да поверни назад и прямиком на меня несется, да матерый, да зубастый. А я и перед тигром уже весь открыт. Ну, думать некогда, едва в сторону успел сигануть. Усатый в аккурат на то место прыгнул, где я только что был. И в ту же минуту вепрь на него наскочил, пропорол брюхо. Только и сам не ушел, остались оба в смертных объятьях. Пришлось мне на лодке не одну ходку сделать, пока перевез. Богатая добыча. Ну и заряд сберег…

Эту историю я потом сам от Мартына услышал. А те не поверили, засмеяли.

Мартын никогда не божился, но была у него своя приговорка:

— Не верите? Сейчас отрубаю себе правую руку, та-ще обухом помну, коли не верите.

Смеются. Мартын принес со двора топор. Гогочут. А Лапа еще подначивает, допились-то на третий день до чертиков. Мартын взял топор в левую руку, другую положил на чурбак и отхватил по локоть да еще обухом хотел… тут и свалился.

Мне позднее приходилось бывать у Мартына. И всегда он встречал гостей душевно. Приятнейший был человек и достойный. Шутник, балагур, всю ночь мог плести свои небылицы:

— Мужики, так ли этак, а от былого не отбояришься… — брал он разгон. И знал ведь до тонкостей повадки птиц и зверей. А если кто высказывал сомнение, вскидывался:

— Не верите? Сейчас отрубаю себе руку… — но уже с горькой иронией.

Жил Мартын на гриве спокойно, присматривал за скотом. Платили ему рубль с головы, либо пуд муки. Рыбачил, ставил силки, мог бы и жить безбедно…

Как-то зимой убили Мартына. Будто бы хунхузы, разбойники. Но поговаривали, что это Поспелов. Был такой в Спасске крутой мужик. Батька его не любил, звал говновозом. На том и нажился. Что-то хотел затеять на гриве, предлагал Мартыну пять тысяч рублей. Тот отказался:

— Что мне твои тысячи? За зиму я их пропью, а куда потом безрукий?..

В студенчестве уже, через год после гибели Мартына, я снова попал на Ханку. Захотелось сходить на гриву. Избушки Мартына там не оказалось, вместо нее — большой пятистенный дом. Вошел. На стене висит лист бумаги и красным карандашом написано:

„Объявление.

Граждане и товарищи! В доме имеется стол, лавка, на полке две миски, пять ложек, вилка, соль. Прошу пользоваться, но ничего не ломать.

Проситель Иван Поспелов"

В доме я не остался. Отошел подальше и переночевал у костра."

Папа рассказывал многие истории. Когда-нибудь я попробую их повторить. Еще он любил пересказывать приключения, которые сам читал в детстве. Увлекательные это были книжки — приложение к „Ниве". Особенно Луи Буссенар. Его герои даже в пылу охоты за носорогом, например, не забывают сунуть в карман отстреленную гильзу, чтобы потом последовало поучительное объяснение, как ее заново зарядить, а также описание носорога, места его обитания и другие биографические подробности. И что уж совсем замечательно для подростка, — герои составляют сокровенную пару: один — Андрэ, взрослый, богатый, независимый, отменный стрелок и охотник, все умеет и все знает; другой — парнишка, парижский воробушек Фрикэ, ловок, отважен, весел, балагур и фантазер.

Папа передал мне сказку своего детства.»

Рисунком, рассказом, любовью к природе, умением в ней бытовать. Рядом с ним я научилась разводить костер, заряжать медные гильзы, научилась никогда не стрелять без нужды, ходить по лесам, болотам, по горам…

И так незаметно следом за ним я вышла за рамку рисунка в настоящий мир, где живут люди, похожие на Мартына или на Поспелова, и совсем иные, разные.

В школьные годы я ездила с папой в экспедиции, а на первую студенческую практику мне удалось попасть на Дальний Восток, на Сахалин.

Добрались до места работы, до стоянки, и вот что я вижу:

Избушка на берегу речки, лес, сопки… в розовых лучах восхода. Из леса выходит высокий бородач с ружьем, с трубкой в зубах, идет чуть враскачку, как папа, идет через речку, наклонился и выхватил рыбину из воды прямо руками, рыба блеснула в розовых лучах…

А хозяйка на крыльце стоит, ожидает, заслонилась ладонью от солнца…

Он еще зайца достал из сумки и тогда только вынул трубку, засмеялся вдруг радостно, радужно, всеми зубами:

— Вот и гостью будет чем встретить! А поможет на кухне, станет товарищем.

Зайца я разделала по всем правилам. Это ведь тоже вписывалось в мой детский рисунок.

Бородач — Миша, радист. Мы с ним сразу подружились и стали вместе ходить на охоту.

Идем, пересвистываемся, — рябчика ведь тоже не просто добыть. Вдруг вижу, из кустов выламывается бурая башка! Стоп! — себе думаю, — не палить, перезарядить ружье картечью, только руки немножко дрожат, остальное все правильно, только и Бурый ждать не стал, скрылся в зарослях…

Зато вечером у костра каждый красочно вспоминал, сколько раз ходил на медведя.

— Так ли этак, мужики, а вот что было на самом деле… — и я рассказала, как папа убил медведя в Саянах. То была медведица, и очень опасная, как говорили местные, — у нее охотники забрали медвежат из берлоги. Она уже задрала одного парня. Папа встретил ее вдруг и сначала только ранил. В левом стволе у него всегда картечь на случай, а в другом мелкая дробь, — они ведь обычно стреляют птичек для исследований. Папа проскочил в развилку двух берез, дескать, медведица бросится за ним и застрянет, а он успеет перезарядить. Однако та побежала вокруг, да быстро. Это только в побасенках медведи встают на задние лапы и неуклюже танцующей походкой подставляются охотнику. В общем, выстрелить папа успел почти в упор и едва отскочил в сторону, когда она упала и рвала еще корни когтями.

— Ну, а ты что бы делала с одностволкой, если бы ранила? — спросили меня всерьез, забыв, как только что хвастались.

— Ножом бы добила, — не сморгнула я.

Мой простой нож стали уважительно передавать из рук в руки, а шофер наш Ванюша предложил:

— Меняемся на японский штык? В свинью идет, как в теплое масло.

И за мной потянулось:

— Танька, полезли во-он на ту скалу!

— Танька, в заливе акула у берега близко, давай скорее!

И я плыву за акулой с японским штыком в зубах, лезу в болото за уткой-подранком; поднимаюсь на сопки, чтобы увидеть кабаргу; продираюсь сквозь бамбук, сижу на зорьке в камышах или просто иду по лесу, слушаю птиц и смотрю, как сквозь листву пробиваются дымные солнечные столбы…

Здесь, на Сахалине и потом в других экспедициях, особенно на охоте, я старалась подражать папе. Как бы сверяясь с ним, я попадала внутрь своих событий, и постепенно из них составлялся мой собственный рассказ, рисунок моей жизни, где по горизонту, по вершинам гор шел папа, и дым от его папиросы тоненько струился в небо.

Постепенно же складывался и мой дом.

Это был дом моего детства — мамин дом, куда приходили, приезжали и жили там мои друзья; папин дом во Фрунзе, куда я буду приезжать с друзьями; дома друзей по разным городам, ставшие моими; не временные вовсе палатки на стоянках в полевых походах; зимовья, где охотники оставляют сухари и спички для случайных путников; вокзалы моих бродяжеств;… — такой широкий круговой дом стал моей жизнью. В середине этого подвижного кольца навсегда остался домик моей мечты, как на давнем папином рисунке — обозначение места, точка обитания внутри пространства гор и лесов, в мире природы, знак Земли обетованной, обещанной…

Но ведь папа и рисовал мне, то есть обещал всю Землю… и учил, как на ней жить.

А папа всегда выполнял свои обещания.

Бывает ли большее волшебство, чем исполненное обещание? Осуществление желания, мечты — это блаженное, праздничное событие, это чудо.

Папины события — всегда воплощение, свершение.

Он так располагался в мире вещей, что казалось, он сам творит свое время. Каждое действие, движение, каждое слово его и жест наполнены смыслом, красотой и обаянием игры. Даже когда он просто сидел в кресле с книжкой или лежал на траве у костра, шевелил прутиком угли… Все это было событием, с которым он совпадал своей живой энергией, и в котором выявлялась Светлая предназначенность личности.

И вещный мир вокруг него сохранялся цельным в первозданной нетронутости так, что каждый миг казался вечностью неизбывной и всегдашней.

Мы с папой — в одной из точек Земли, в горах Тянь-Шаня. Он ведет меня в то место, которое когда-то назвал „Раем". Мы поднимаемся по красным обнаженным скалам. Теснятся, громоздятся гладкие плоскости, отблескивают сталью. Мы проходим узкими щелями, по текучим осыпям, поднимаемся, выше, выше, уже последний тупик. Проход перекрыт водопадом, из него вылетает синяя птица, через стекло воды видно ее гнездо…

— Это ворота в мой Рай, — смеется папа и проходит сквозь водяной пласт.

Нам открывается небольшая долина в разомкнутом амфитеатре мраморных скал. С той стороны — пропасть. Резкий приподнятый край порос мятой и кружевной сухой горной полынью. Их смешанный запах густо стоит над пропастью, как над котлом с кипящим зельем. Там, в глубине, в горячих струях миража неразличимы спирали нашего пути.

Долина покрыта мелкой рассыпчатой травой. Бежит ручей и успокаивается в неглубоком бассейне из красного известняка. Дикие яблони, алыча, кустарник в чайных розах шиповника.

Рай! Настоящий Рай!

— Ну, отдыхай. Надо что-то добыть на ужин. Здесь водятся вяхери, — папа уходит.

А я опускаюсь возле бассейна на мелкие камешки, я обволакиваю их собой мягко и согласно, прижимаюсь лицом к траве, чувствую ее шевеление, нежное покалывание…

я слышу, Он зовет меня, силюсь проснуться,

… зовет меня, Он называет меня именем моей мамы Руфины…

и я хочу отозваться

я вижу свои руки, это руки моей мамы, как я их помню на моем детском теле, и потом утрами на моей щеке, на моих губах, когда я прощалась с ней…

это ее тело, Руфины, каким я помню его на молодых фотографиях, с красивыми ногами, и маленькие ступни с высоким взъемом, словно она приподнялась на цыпочки и хочет лететь…

я слышу, Он зовет меня…

и Она отделилась от меня и пошла к нему, легкая, словно летела, и тени их слились в одну за яблонями…

я еще помню, еще помню, Она успела прошептать:

— За год до твоего рождения твой Отец привел меня сюда…

2. Может быть…

В сумерках еще слышны были лесные шорохи, вскрики птиц, прошелестела полевка в сухой траве, метнулась тень совы. Стемнело. Настал час тишины. Деревья плотно сдвинули стволы, сомкнули ветки. Здесь, под стогом — два силуэта в отсветах костра: Он и Она.

Я, кажется, могу увидеть их теперь…

На речке Кисловке, недалеко от Томска…

А раньше будто сбивало другое, удалое, шумное:

— На речке Кисловке, ты помнишь…

— А помнишь, я-то, ка-ак пальну!.. — Костя Юрлов, Глотов дядяТигр, и папа с ними, на каждом застолье вспоминают, хвастаются, галдят, сами уже старики…

— А Толька-то, Толька, помнишь?

И Толя, бабушкин сын, тогда был с ними.

Студенты, неразлучные друзья, „папины ребята". Папа уже постарше, преподавал им в Томском университете зоологию.

Сокровенное это счастье дружбы потом, при воспоминаниях… чтобы не быть прямо названным, оно требует иного обозначения, как бы пометки, именем речки, например. Заветная Кисловка место их довоенной юности. Они бегали туда на охоту после занятий, всего-то восемь километров. Иногда им сигналил-светил костер, — папа мог уйти пораньше, ждал, грел чай в котелке, а то и жарил на углях рябчика…

— Ты помнишь, как я? Ты помнишь!.. — и глаза разгораются мальчишеской удалью.

Мое детское почтение к папиным друзьям не позволяет представить их „ребятами".

А мама слушает, как они хорохорятся, не мешает, только улыбается, — у ней свое…

Теперь, когда стихли их голоса, я тоже могу различить иное…

Ночь сомкнула небо и землю, в темноте желтый огонек кажется спрятанным в ладонях. Там, у костра, под куполом стога два силуэта: Он и Она…

Я смотрю на них отсюда, из своего возраста.

Они сидят у, костра на расстеленном плаще. Это тот самый плащ, в котором папа приехал из Спасска. Их двоих с Колькой Красовским, первых комсомольцев, направили учиться в Томск. Провожали всем городом, собрались на митинг у вокзала. В университете их сначала даже не разделяли, — оба длинные, в брезентовых плащах, всегда вместе — „друзья из Спасска", — это ведь у каждого на языке: „штурмовые ночи Спасска! словно позывные.

Папа поправляет прутиком угли, разливает по кружкам чай… Он рассказывает, наверное, о Дальнем Востоке, об озере Ханка…

Мама сидит, обняв колени… Она умеет так удивительно слушать. На ней круглая ушаночка, сшитая из старого воротника. Мама потом не раз говорила, что человек умеет все сделать сам, когда нужно. И почему-то всегда вспоминала эту шапчонку, — студентами они сильно бедствовали, одежду не на что было покупать, она взяла и сшила себе шапку, все девчонки завидовали..

Я будто вижу, как аккуратно она шьет, стежок к стежку, откусила нитку, сверкнули зубки, нитка на миг прилипла к пухлым ее губам в детских трещинках, шапку примерила, — ах, как хороша! — лоб высокий, брови вразлет, посадка головы шляхетская…

Они сидят рядышком на плаще, смотрят в огонь. Там, разбросив фантастические свои корни, полыхает старый пень, в трухлявой сердцевине выгорела пещера, по раскаленным сияющим сводам вспыхивают-вьются черным узором древние письмена. Вдруг коряга дрогнула, как большая зверина, и рухнула, стряхнув огненные брызги. Они отпрянули, расхохотались.

Мама достала кисет, ловко свернула самокрутку и подождала, пока папа поправит костер, поднесет ей головешку. Прикурила. Она уступает папе ухаживать за очагом вовсе не потому, что не умеет, но так человек сильный и благородный не мешает другому сильному и красивому, не нарушает таинство жеста. Ведь мама тоже с детства любила костер.

Мама, наверное, рассказывает о своем детстве, о Семипалатинске, о замечательном своем отце. Это- удивительно, как он оказался в Казахских степях, Готфрид Христофорович, дед мой, родом из Австро-Венгерской империи. Почему-то его я как раз могу легко представить себе, словно любимого литературного героя из маминой повести, хотя детских фотографий у него вообще не было.

…Вот они стоят с братом, накрепко держась за руки, братья-близнецы. Какие-то люди решают их судьбу, ведь они остались сиротами. Брата забирает польская семья, а деда устраивают в немецкое семейство.

Мальчики намертво сцепили пальцы, так что косточки побелели. Они понимают только, что их хотят разлучить… Потом дед в незнакомом доме, в темном закутке, как слепой зверок, тычется мокрой щекой в ладошку, будто в ней еще теплится невнятная память о Доме родном, о брате, о четырех общих годах жизни… А что осталось еще? — горький вкус чужих рук на зубах, когда их — близнецов — отрывали друг от друга. Может, их даже перепутали, но один стал на польский манер — Ружевский, а другой — Розентретер по-немецки.

Отсюда мы исчисляем мамин род.

Еще я хорошо представляю деда беспризорником, бродягой. Он немного подрос, может быть, лет до десяти-двенадцати, и убежал из приемной семьи. Конечно, он никогда не жаловался и не рассказывал, как с ним обходились. А злобы или обиды в его характере вообще не было. Зато потом он несколько лет вольно путешествовал по всей Европе.

Похожие приключения мы в его же возрасте с упоением вычитывали у Диккенса, еще эти замечательные детские книжки: „Без семьи", „Рыжик", „Маленький оборвыш".

Однако, чтобы переживания сделались живыми, нужно бывает чувственное совпадение, которое всегда рядом. Ведь не можем мы вслед за путником увидеть Париж, Венецию или Краков, воображение рисует лишь смутные образы. Но стоит вспомнить, например, жесткий стукоток по брусчатой мостовой, и словно бы сам входишь в старинный город… Тогда уж на месте памятники и дворцы.

Или по проселочной дороге топаешь, все равно ведь в которой стране, одинаково чавкает грязь в рваном башмаке… или рыхлая теплая пыль щекочет босые пальцы…

А когда ранним утром вылезешь из чужого стожка, на щеке долго еще сохраняется травяной узор — как бы знак Земли…

И, конечно, костер, этот непременный дорожный очаг… Может быть, дед с другими парнишками греется там в лесу темной ночью, — мы ведь одинаково смотрим в огонь, дед мой и я: старый пень полыхает, раскинув скрюченные корни, между ними выгорела сияющая, сверкающая пещера…

Или может быть, это уже позднее, у костра сидят вместе дед и моя молодая бабушка, которую я тоже не знала, мамина мама Надежда… под Семипалатинском в сосновом ленточном бору…

К тому времени дед уже отбродяжил. В Россию он „заскочил по пути" в Америку, куда обычно направлялись за удачей свободные люди. Ему захотелось напоследок посмотреть Санкт-Петербург. Город столь заворожил его, что он решил остаться. Там он успешно закончил фельдшерские курсы, и одна английская компания пригласила его поехать в Казахстан на рудники.

Дальше я могу видеть деда уже на фотографиях. Правда теперь, вынырнув из мира фантазий, не совсем уместно называть его дедом. Этот красивый человек с благородной осанкой — Готфрид Христофорович, мамин папа.

Вот групповой портрет: служащие компании на фоне рисованного леса, подтянутые, в строгих костюмах, а штиблеты зарылись в настоящий снег. Лица как бы с иностранным акцентом, элегантные бородки и кончики усов вздернуты кверху, — быва-алые молодые люди…

Еще один старинный портрет, только необычно они смотрят не в объектив, а друг на друга. У него внимательные ласковые глаза чуть затенены пенсне, у нее нежный профиль, крупные веки приспущены, губы с детской припухлостью, на руках — девочка в рубашонке. Вот она смотрит прямо на нас, взгляд ласковый, внимательный…

А эта фотография любительская: здесь травянистые заросли — будто тургеневский фон, охотник в картузе и жилетке, присел, сквозь пенсне что-то разглядывает, может быть гнездо…

Или вот еще: бивуак в степи. Это наверное, вечер, — так вечереющее небо вырисовывает силуэты лошадей и статную фигуру в тулупе, у ног устроились, разлеглись собаки… У нас всегда было много собак, охотничьих и простых, разных, мой папа подбирал больных и брошенных, однажды даже волчонка вылечил, — мама удивительно умела сказать: „мой папа", — мир сразу становился высок.

А вот этот эпизод мама уже помнила сама, — ее папа тогда увлекался фотографией. Сохранился такой снимок: на крыльце девочка играет с большим щенком. Это мамин любимый пойнтер Мок с коричневыми ушами.

Начало весны, с крыши каплет, сосульки искрятся на солнце. Получилась совсем бы идиллическая картинка, только в кадр попала смутная тень у калитки. Ее не стали отрезать. В тот самый момент во двор забежала бешеная собака. '

— Я не испугалась сначала, но Мок вдруг прижался ко мне и мелко так задрожал. Собака, разбрасывая слюну, мчалась прямо на нас. С каждым прыжком она делалась все больше, больше, как во сне… Папа побежал наперерез, сдернул пальто и накинул ей на голову, потом спеленал и унес со двора…

Собака успела укусить деда. Он прижег рану железным прутом, и нужно было срочно ехать в город сделать укол. Город на другом берегу Иртыша, а на реке уже тронулся лед. И дед пошел по льдинам… Ну, в общем, он добрался…

Мама рассказывает о своем папе, и видно, как в глазах ее отражается переживание каждого мгновения. Впрочем, и любое другое событие она умеет пересказать так выразительно, будто все вокруг происходит с ней самой. Наши биографии ведь на поверку недлинны, и сюжеты довольно сжаты, жизнь заполнена продолжительностью переживаний и силой чувств. Да и сердце наше устроено так, что мы можем болеть за горести ближнего. Мама душой своей и мыслями и поступками отдавалась всему, за что бралась, и делу, и беседам, и участию в судьбах других людей, в общем, — жизни. Ее ясный взгляд на вещи, искренняя, точная реакция на событие, каким бы ничтожным оно ни было, делали это событие значительным, будто в нем заключена история всего мира со всей бесконечной цепью причин и следствий. „У каждого подлинного события, рождающего наши переживания, есть свое волшебство"[148]. Уже ли не волшебство, если даже пустяк оказывается расцвечен игрой всевозможных проявлений мира! Мамины события всегда подлинны, они наполнены переживанием. И впечатления ее столь выразительны, что кажется, она умеет передать их сообщением через окружающие предметы в любой случайный момент.

Как-то я оказалась посреди города где-то между недостроенных многоэтажек, что подменяли прежние палисадники, местами еще кучкуются неопрятные черемухи, кустики выродившейся малины заросли бурьяном и крапивой, лопухи цепляют репейниками за одежду, когда спрямляешь путь по тропинке, между длинными строениями неопределенно гуляют сквозняки, и кажется, что можно заплутаться… — эти отдельные детали, не составляющие совокупности, вдруг растревожили меня каким-то странным напоминанием, еще сеялся мелкий дождь, связывая, сплетая запахи в единое узнавание.

Конечно!.. Я вспомнила, как мама однажды заблудилась. Мы отдыхали летом в деревне. Она пошла за малиной. Казалось, рядом совсем, но закрутилась между кустов, густо забитых крапивой, а тут еще пошел дождь, и в пелене лес сделался неразличимой стеной. Сначала' ей было даже смешно, только сильно вымокла. Мама сорвала несколько лопухов и соорудила себе капор, закрепив пояском от платья, стало теплее. Она потом с удивлением рассказывала, что даже мокрые листья могут согреть. Мама кружила между однообразных берез и черемух, тропинки спутались, да и устала. Выбралась на какую-то незнакомую поляну, увидела стожок сена, решила забраться в него и переждать. В сухом сене пригрелась, наверное, вздремнула.

Во сне мама встретилась с собой, какую раньше не знала. Она будто все еще блуждает по лесу, вот вышла на поляну, солнце расплавленное стоит высоко в зените, от земли подымается сквозной, такой гипюровый пар, как бывает после летнего короткого дождя. Ах, как хорошо! Она бежит по траве, подхватывая мгновенные прозрачные лоскутки… И вдруг летит…

Она парит над сверкающей поляной, словно погруженная в чудесный мир. Это не растворение, но словно смысл мира зарождается у нее внутри и теплыми волнами расходится вокруг, дальше, дальше, бесконечными кругами. Они охватывают обычные вещи, лишают их привычных очертаний, затем заново наполняют нежной ясностью. Она ощутила, как своими видениями влилась в один общий сон, каким дремлет вселенская душа и грезит о. твоей, моей, о своей юности, надежде, счастии…

Мама открыла глаза, когда дождь перестал. Она лежала на круглой поляне под куполом стога. Солнце стояло высоко в зените. Земля успокоилась.

Она дышала зрело, спокойно, большой женщиной, улыбалась небу лениво, полным ртом земляники, пряно, мятой и полынью…

3. Пробуждение

Я просыпаюсь утром. Раньше назначенного часа, раньше пробуждения. Сейчас должно бы последовать действие… Но это только сигнал пробуждения. Только знак прорыва сквозь сон, из сплошности мира, где сама я еще нечетко скапливаюсь в срединной точке. Как грозовой разряд. Это всего лишь искра сознания, безличная, как сверкнет вдруг смыслом одиночное число в неразрывном ряду времени своего воплощения. Действия еще нет, да и какое может быть действие в размягченной, разнеженной дреме?.. Но будоражится уже озноб возбуждения, готовность к безусловности действия:

сейчас, вот сейчас… оно должно последовать…

О! Я знаю этот прохладно гранулированный утренний мир: вскочить, встать под холодный душ, чистить зубы соленой пастой, еще это ощущение в пальцах холодного белого тюбика, и паста укладывается плотной змейкой на щетке…

и запах кофе, крепкий утренний запах, пахучий, как могут оказаться неожиданно пахучими твердые предметы, какой-нибудь вдруг коричневый корешок утром в лесу, — его рассмотришь пристально между прелых листьев…

Да, кофе утром не должен быть торопливым. Нужно сначала вдыхать его, восстанавливать память запаха, — чего нельзя сделать, но растревожить себя пряным ароматом… и первый глоток, еще не глоток — он горяч, но тонкий фарфоровый краешек чашки между губами…

Я помню, как первый раз распробовала кофе.

Он был разлит в изящные чашечки, и на поверхности его была золотая пенка, — все, как положено.

А напротив меня старушка. У нее трясутся бумажные складочки щек, и ложечка звенькает о японский краешек:

— Тогда княгиня берет за руку сына, садится в карету, а карета та для особенных выездов, и едет к дому княжны Черновой. Невеста сама — княжна Чернова, маменька, тетки, бегут все княгиню встречать. Ведь столько согласия ждали. А гордая мать и пожаловала. Княгиня спустилась на одну ступеньку, глаз не подняла, только губы сломала: „Свадьбы не будет", и уехала…

Старушку зовут Аглая Андреевна.

Я увидела ее на кладбище Донского монастыря, около вычурного мраморного надгробья. Уцепилась она, и как-то вся повисла, не достигая коленями земли, за край камня. Меня тогда ужасно смутили эти беспомощные безупорные коленки ее, еще в скрученных чулках, и на ногах скрученные же туфли с каблуками, колющими криво землю.

Я вела ее домой, возможно, она вела меня к себе домой и все обещала историю, хныкала и бесполезно протирала в щеках борозды.

Потом в затхлой московской квартире она поила меня кофе и рассказывала:

— Николай, князь молодой, пить стал, да только не прекратилась рана в сердце его, через месяц застрелился. Тогда гордая княгиня поняла все, и не было утешения ей, затворилась, не выезжала, не принимала никого, два месяца только и прожила. И оставила все монастырю, где похоронили бы ее вместе с сыном, в одну могилу…

Аглая Андреевна достала фотографию из комода с тонным женским лицом старомодной русской красоты.

— А княжна Чернова в монастырь ушла, и судьба положила ей горько жить да ходить на общую могилу любви, на могилу смерти ее…

Не знаю, действительно ли эта старушка была княжной Черновой, или только придумала себе затею, — было что-то бутафорское во всем ее виде, в распевном повествовании сохранных подробностей, но театральность иногда усугубляет память, ритуально длит ее.

В кофейном запахе много памяти.

Но вкус — без памяти. Это страсть.

Пробуждение.

Пробуждение же не состоялось.

Я просыпаюсь утром. Это острое включение сознания, свежее, без мысли, сквозное осознание жизни, начало действия, — сейчас движения могут стать открытиями! — но это только секунда. Во вторую — я уже знаю, как все последует…

И я хочу наслаждения. О! Сладострастники знают.

Я хочу пробуждение тянуть. Мое тело со мною в полном содружестве для продолжения сна. Никогда, как утром перед пробуждением, оно подчинено мне с добровольностию, оно так пластично, что не вызывает ни малейшего раздражения, оно не сделало еще ни одной судороги действия, чтобы стать некрасивым.

В это время оно может сделаться темой возвращенного сна,

натянутой, потому как сон уже управляем, и в управлении есть корысть встречного сопонимания тела, терпеливого вслушивания в его томление…

покорное, я помещаю его на грани наслаждения и сознания, в этот резкий экстракт вкуса,

хочу уловить миг пророждения,

увеличить каждую деталь его, рассмотреть в микроскопе сна:

…из хмельного теплого. сна медленный в озеро вход…

Праздник тела…

Пальцы ног соскальзывают с окатых камней, видны в воде их загорелые цепкие движения, ожег схватывает икры, колени, щекотно выше, дальше выдержать нельзя.

во всю длину, вперед руки, струнная линия, натяжение мышц, над затылком, я знаю, смыкается очень гладкая поверхность…

Сверху: я плыву в янтаре, движения затяжные-длинные, радужными нитями образуют горизонтальность, плоскую, вровень с поверхностью, — не пускает, заполирована.

Под моими глазами: мозаика дна, оскольчатая, сконструированная, — глаза ящерицы… окатанная в общую поверхность,

мое движение открывает в них огромный узорчатый взгляд, притягивает, не пускает.

Слом от вздоха, вдох — ах — глубокий, мокрый, не вдох — глоток, воздух на губах — сладкая солнечная вода…

Солнце вливается в меня,

в полный сосуд, глиняный,

загорелый камешек, омытый, окатанный, на берегу озера лежу…

Пробуждение. Утренние лучи легли веером мне на щеки. Веки дрогнут сейчас в предвкушении вскинуть над лицом полукружье ресниц. Издревле дарована нам эта благодать совпадения: пробуждаться с восходом Солнца.

В глубине сна, в первой точке сознания зарождается союз света и тьмы, одномоментно же прорезается между ними бегущая текучесть времени, вот оно! — Пробуждение.

Схвати возможность!

В неоткрытом же зрении

делает полный свой период: день — ночь, сон — явь, — стоячая волна, закрепленная повседневностью.

Стимулятор и паралич действия.'

Я удерживаю сон с принуждением. Образы слишком быстры и определенностию снимают фантастичность длительности, я уже стремлюсь фиксировать его в реальности, в слове,

и видение фальшивит, — оно хочет утвердиться.

… а казалось, — вот сейчас, здесь,

была Она! — истина. Растаяла. Не уловилась.

Действительность концентрирует меня.

Оконный свет прорезает глаза.

Будильник глядит в упор, прищурив одну свою последнюю минуту перед окриком:

Get up! Stand up! Ready!

Одежда вытянулась во фрунт, щелкнув каблуком,

Сейчас я попаду в неуклонно следующие за пробуждением утренние действия.

Механистичные и режимные, они мне так и будут всю мою жизнь строжиться со школьного листа, который мы обязаны были в первых классах расписать и на жизнь себе вывесить — „Режим дня“.

Эта буква, Р“ с заглавной высокой прической, она олицетворяла для меня Руководительницу класса, что и дома следила меня:

„подъем, зарядка, туалет, завтрак" — скороговорка, заучка, без задоринки, без сучка

прописным почерком выписанные движения…

скучная на вкус умывальная вода, как она гладкой струей стоит из крана, если его удачно открыть,

и грех на душе: зарядку опять не сделала.

Намек на действие, — не сделала зарядку,

да ведь действие ж, — помнить всю жизнь, что не сделала, преступила, протест, ’

я помню, мы верили, что на фронте за такое расстреливают.

Можно очень долго не просыпаться,

весь день, не просыпаться вовсе,

но тогда можно бы и закончить рассказ.

Да, пробуждение может быть целым делом. Если бы кто-нибудь спросил меня за поздним кофе:

— Что вы делали сегодня утром?

Я бы так и ответила:

— Я делала пробуждение.

4. Жесткое утро

Утро выхватывает нас из небытия.

Иногда мы смягчаем его теплой медлительностью, часто встречаем с нетерпением ожидания.

Чаще наше утро буднично, — всего лишь интервал между звонком будильника и звонком на работу…

Есть особенное, счастливое „утро в лесу“, в степи, в горах, на берегу, в общем, „в шалаше“…

Вставая с лучом солнца; в утреннюю ли свежесть; с правой ноги или с левой; с улыбкой или мучительно разлепляя веки; под шорох дождя, под смятение ветра; навстречу успеху или предчувствуя беду…

мы почти на замечаем страха новизны.

Просыпаясь утром детьми, мы тут же стареем до своего возраста.

Но выпадает однажды жесткое утро, когда вдруг оказываешься один перед чужим миром, словно потерявшийся щенок на улице…

Это может быть в поезде, где ты едешь в свои десять лет под присмотром проводников и пассажиров-доброхотов, тебя кормят и развлекают и балуют, и должны сдать с рук на руки встречающему отцу…

„Большая Охота" была обещана, когда мне будет десять лет. Мне десять. Но папа теперь живет далеко, во Фрунзе. Звоню. Он не сумел отказать. Мама шьет мне вещевой мешок и телогреечку из старого пальто. И отпускает меня.

И вот я в вагоне, еду, еду, стремлюсь, мчусь. Больше всего жду увидеть горы, — я не могу представить себе, как встану у их подножия, и каменные стены будут вздыматься прямо в небо, — они не умещаются в мое зрение, как не умещались в лист бумаги, когда пыталась рисовать их,

и там, среди Великих Вершин — мой Отец.

Какой он?

Я окажусь сейчас в моем жестком утре, подъезжая к станции Луговая, где меня должны встречать…

Проводник будит меня так рано, что я даже не узнаю его. Все еще спят. Я никому не нужна больше в этом казенном вагоне, в сизом сквозняке тамбура;

как холодно, знобко; суетливо бегут столбы, словно чужие ноги, путают меня, тащат, приводят на голый степной перрон, на который теперь надо ступить; я выхожу, озираюсь; я не вижу никого, только обширный пустынный страх, хочу броситься обратно, прижаться к горячим щиколоткам колес…

Но вот же Он!

Мой подбородок упирается в плащ высокого человека, и высоко за его плечами пустое небо, а лицо его не попадает в зрение, и щиплет глаза от знакомого запаха табака, брезента, дыма. И вокруг нас плоская степь, только далеко по краю синий заборчик…

— А где же горы?

Он привел меня в свой Дом.

Стол, стул, диван, — все какое-то отдельное. В кухне на полу плитка, на подоконнике — кастрюля, кружка, дырявый котелок.

Он повертел котелок в руках, залепил его мылом и поставил кипятить воду для чая. Сам пошел за продуктами.

Я как будто знала, что так не делают, но пузыри не сразу полезли, — то был жест волшебника.

Потом Он сварил себе чай в кружке, а я ела черешню, впервые в жизни, да так много! — целую кастрюлю, и косточки летели прямо в мусорное ведро, одна за другой, через всю кухню.

Он уходил на работу. А я ходила покупать хлеб, колбасу-сыр, понемножку, чтобы не портилось, и нарезала на газетке к его приходу, и сколько угодно черешни, и вишня уже у них поспела.

Мы ждали, когда поедем в экспедицию.

А пока я слонялась по квартире.

Я все не могла понять, какой Он?

Здесь были некоторые вещи, которые я знала по нашему дому: Его книги стояли на чужих полках; в углу — сундучок с охотприпасами, такой сиротливый, обшарпанный; Его пепельница — бронзовая чаша и бронзовый дракон — подставка для трубок словно утратили свои привычные контуры, — они будто чуть двоились.

Может быть, я рассчитывала попасть в повторение нашего дома?..

Я трогала стол… это был просто стол… садилась в угол дивана, примеривая Его портретную позу… диван был новый, какой-то кирзовый, непроминаемый, он норовил сбросить… голые известковые стены не впитывали теней…

Мы жили в Его доме, не смыкаясь с вещами.

И имен друг для друга мы в нем не находили.

— Ну вот, дождалась своей Большой Охоты. Завтра отправляемся в экспедицию.

Я смотрю, как Он укладывает рюкзак, и мой маленький тоже. Охотприпасы — особенно тщательно во вьючный ящик. Ружья, удочки проверены, уже в чехлах. Мне в карман „выдается" кусок веревочки, спички, блокнот с карандашом.

— У меня во всех карманах есть, — смеется, — и пробку обязательно, вдруг бутылку не допьем, а потом можно на поплавок пустить…

и главное, перочинный нож, почти охотничий, на шнурке, я надеваю его на шею, чтобы не потерять (ясное дело, чтобы как у Маугли).

В крытом грузовике мы едем, ах, как замечательно мы едем, далеко в горы. Сидим на спальных мешках, так удобно устроенных, впереди поднят брезент, и все видно, и эти чужие люди — Его сотрудники хорошо улыбаются мне…

Сейчас все начнется!

Вот эту-то самую первую дорогу я и не помню, — „восторг застил глаза", потом укачало, и я спала за чьими-то спинами, и квелую меня выгружали из машины еще многие дни долгих переездов, и ставили палатку без меня, и не меня назначили на специальную для новичков должность „зав-колья", а утрами будили только к завтраку, когда все уже возвращались из походов.

Я прошу разбудить меня рано и взять с собой.

— На охоту поднимаются сами…

И я опять просыпаю, и еще по утреннему заморозку Он укрывает меня потеплее.

Выбегаю только встречать Его, когда солнце высоко. Как хочется прыгнуть Ему лапами в грудь, лизнуть подбородок, щеки. Хвост метет сапоги, и нос заливает запах росы, травы, и щекочет утиный пух, так что слезы и визг мешаются в горле.

Он ссыпает мне в ладошку горсть дикой смородины.

Я слежу каждый Его шаг, жест:

Разжигает костер. Только Он так умеет сложить ветки, что они расцветают плотным мгновенным цветком. Он стоит над ним с поварешкой, вовсе без хлопотливости, а как бы слегка помешивая утиное жарево в казане, а в другой руке неизменная палка-кочережка, — пододвинуть огонь, приоткрыть крышку, поднести уголек к папиросе.

Ловлю каждое слово Его, — бежать исполнять:

— Пора и чай ставить… — кидаюсь искать ведро, но кто-то уже несет воду из ручейка…

— Картошку-морковку резать кубиками… — У меня и ножик свой есть! Но его женщины-сотрудницы словно оттесняют меня, — „дочка профессора"…

Он учит студентов препарировать грызунов, птичек. Они там в палатке на походном столике измеряют, взвешивают, снимают шкурки, пишут этикетки (хоть бы этикетки писать…)

Стою у входа, вижу только в пальцах Его инструменты, тонкие, блестящие, гигиенические, и „предмет исследования", меня перестает мутить от запаха крови и формалина.

Но чаще я слоняюсь просто так…

Читать книжку, когда все заняты делом, здесь не принято. Он даже и не берет с собой книг. В дождливые дни или вечерами Он рассказывает свои истории. А кто свободен от дел, готовит дрова, чинит сети или еще что-нибудь.

Я бросаюсь собирать сухие ветки. Сначала их еле найдешь, но вот попадаются замечательные, толстые, целые бревна, тащу их, жадничаю, надрываюсь, — вот где можно отличиться!

— Не старайся казаться лучше всех…

и скажет-то Он всегда чуть на ушко, чуть наклонившись, словно прикрыв меня на секунду от позора, и чуть поморщится. А в другой раз, как увижу, — поморщился, уж и сама знаю, что-то не так…

Дальше мог бы последовать какой-нибудь душераздирающий эпизод. Например, я могла бы заблудиться… Но с самых ранних пор, стоило нам с ним отойти от дома, всегда был вопрос: „в какой стороне наш дом?“ Да я бы со стыда сгорела, если бы заблудилась!

Нет, лучше мне затонуть в болоте: я барахтаюсь в ржавой жиже, болотина набивает рот ужасом, кажется ору, нет, это мною давится, чавкает болото: жерртва, жерртва, одну ногу заглотило уже выше колена, тащу ее, рву обеими руками, выдираю из резинового сапога, белую, водяную, мерзкую, такой потом нашли бы меня.

Он находит меня по крику или по следу, заворачивает в плащ, разводит костер, Его лицо как-то сразу осунулось, глаза смятенно добры:

— Согрелась, ду… шечка?

Я бросаюсь ему на шею, реву, плачу, — наконец-то настал момент разрешения!

— Можно, я буду тебя называть…

Нет, ничего этого не было, или было не так и не в этот раз.

Да и быть не могло.

Я должна была просто сама всему научиться.

Так все и получилось.

Я просыпаюсь чуть свет и вижу, как Он закуривает, ресницы ежатся от спички зажженной.

— Проснулась, ду… шечка? Спала бы лучше.

Конечно, лучше. Хочется забраться еще глубже в спальный мешок, и притаиться там за закрытыми веками хочется…

Но вот мы уже идем, и темнота топорщится заиндевелой травой, лезет за шиворот холодными пальцами веток.

Я стараюсь делать такие же большие ша-аги, как Он, — главное, не отставать. Но и не забегать вперед, не кидаться в стороны, в общем, держаться „у ноги“, — Старший Охотник всегда идет на полшага впереди — первая выучка. У меня еще нет ружья, я несу охотничью сетку для дичи, — Он надел ее мне через плечо, как очень важную вещь, на Тропе не бывает вещей не важных.

Иногда Он посылает меня пройти через кусты или чуть выше по склону, тихонько свистнет и покажет рукой, куда дальше… „Слушаю и повинуюсь!" — радостно бьет в моих жилах древняя кровь, — я будто вышла из книжки „Доисторический мальчик", или вошла в нее?

Он учит меня ходить бесшумно, ступать точно, чтобы ни один камень не упал, не ломиться сквозь чащу, — в горах всегда есть звериные тропинки, самые удобные и ведущие как раз куда надо.

Сам Он идет, словно не оставляя следа, — Его чуткая фигура вступает в такт желтых тростников, скользит, таится в высокой альпийской траве, растворяется в густом кустарнике, и тот смыкается потом без шороха, словно нетронутый прикосновением…

Он останавливается и слушает птиц, чуть сторожа ухо, подолгу разглядывает ящериц, жуков, — они даже не прячутся…

Рядом с Ним я узнаю их названия, дивлюсь повадкам.

— Чече-вица, — малиновая птичка старательно выговаривает свое имя, но нам слышится:

— Витю видел?

— Не видел, не видел, — дразним ее;

— Клест, клест, — щелкает скрещенным клювом клест; а завирушка своей песенки не поет, у других перехватывает, да еще подвирает; трясогузку же всякий знает, — прыгает, хвостиком трясет…

Рядом с Ним я начинаю понимать древние „законы джунглей":

В лесу не нужно ничего бояться — „Страх имеет запах“, а также,

— „у Страха одна нога короче", — побежишь по кругу и обязательно заблудишься;

У зверей принято предупреждать о нападении, — ты выследил, обхитрил, но дай возможность принять бой или убежать;

Нельзя добывать больше, чем нужно для пропитания, и ничего нельзя губить зря…

Он садится отдохнуть на камень.

И вдруг я вижу, как горы отступают, застывают, пустынное небо встает в необъятную глубину высот, — в ней смыкаются все давние и дальние времена.

Или Он лежит у костра на козлистом тулупе, обнаженный до бедер, с коричневым впалым животом, и ноги его в коричневых штанах на шкуре похожи на ноги Старого Пана. Вокруг располагаемся мы: девчонки-студентки и женщины-сотрудницы. Он рассказывает свои истории или пересказывает книжки, и все они кажутся старинными легендами. И часто Он говорит „мой Батька" или чей-нибудь „Батька", Он особенно это говорит, и каждый раз сердце мое вздрагивает от странного узнавания…

А иногда Он и вовсе похож на Бабу-Ягу из детского фильма, когда заметно, что актер — мужчина: рубит дрова, сам словно сламываясь пополам; шевелит угли длинным суком; варит уток в казане по своим шорским или еще уссурийским рецептам; ворчит на девчонок; из-под лохматых бровей вдруг — Раз! — пустит яркий синий пучок смеха…

Кто же он — мой Отец?

Он берет меня в горы в двухдневный поход. Мы долго поднимаемся к снежной вершине и остаемся ночевать у кромки льда на каменистой площадке. Он зажаривает на палочке кеклика — горную куропатку, а я, тоже на палочке, жарю хлеб. Чай Он заваривает с мятой и чабрецом. И сладко пахнут свежие ветки арчевника, на которых Он укладывает меня спать, прикрыв еще своей телогрейкой. Сам остается дежурить у костра.

Я просыпаюсь до света, от сквозного жесткого холода. Костер прогорел. Темные скалы остро тычут в смутное небо. Тишина вздрагивает, как шкура спящего зверя. Мне почему-то совсем не страшно, а даже весело и легко. И хочется рассмеяться, — Он уснул — наш часовой. Я тихонько поднимаюсь, укрываю его и развожу жаркий костер.

Я же все умею.

А потом сижу у огня, подкладываю ветки, грею чай и смотрю на его свернувшуюся калачиком фигуру, похожую на долговязого мосластого мальчишку, так доверчиво спящего под моей охраной.

Солнце всходит, когда мы стоим во весь рост на скале. Его округлый край торжественно выплывает за дальними сизыми вершинами. Оно еще тяжелое сонное солнце, медленно выкатывается оно, теряя свой тягучий цвет, наполняясь легким светом. Вот оно уже прыгает на острие горы воздушным пламенным шаром, хочется подставить под него палец и не ронять, а потом пустить вверх ловким лихим щелчком.

„Я сделал Солнце, И-ло!

Я нашел в своем сердце Огонь!

Я тьму победил, И-ло!

В Мире станет теперь светло![149]

Мы стоим вдвоем среди Великих Вершин,

мы вместе видим, как Солнце встает,

мы не одиноки в это утро.

„Можно я буду называть тебя…" — готовлюсь спросить Его и вдруг слышу свой звенящий голос:

— Батя! Батя, ведь я уже заработала себе имя?

— Конечно, ду… шечка, твое имя — Будущая.

5. Стадион

Ориентиром для нашего дома по улице Мичурина может быть стадион „Спартак" напротив.

Из наших окон видны высокая прямоугольная арка главного входа и дальше в глубине деревьев длинный дом с белыми колоннами. Его картинный фасад уходит назад трибуной к футбольному полю

— ловушка памяти?

Там в моем давнем детстве Праздник Футбольного Матча был доступен не всем. По параду главного дворцового входа разъезжали великолепные гусарские экземпляры конной милиции, не допуская толпу…

Толпа нарядная: женщины в цветных платьях, все больше в горошек, на высоких прямых плечах, в соломенных шляпках поверх причесок а la Целиковская; мужчины в чесучевых пиджаках и парусиновых туфлях…

Подкатывали голубые фанерные тележки с мороженым…

— стершиеся трогательные карандашные наброски на полях страниц нашего детства, мало интересные следующим поколениям.

Мы, малышня, бегаем под стеной нашего дома по деревянному тротуару или лежим в траве, густо насыщенной белым клевером-кашкой, жуем, глазеем,—.

отрезанные трамвайной линией от другой стороны улицы. Запрету пересекать рельсы мы даже подчиняемся, — тогда было принято говорить, что трамваем зарезало (а не задавило). Колеса с визгом тормозят по блестящим стальным линейкам, из-под дуги слетают бенгальские искры, — все это сродни опасному взаимодействию ножа и точильного камня, — мы всегда завороженно следим. „Зарезало" звучит правдоподобно.

Мы не безвинно наблюдаем околофутбольный праздник. Сейчас подвезут очередную голубую тележку. Нужно уловить удачный момент перескочить линию незаметно для знакомых („Алехина опять видела, как ты бежала через дорогу…"), да еще попасть в первые ряды к тележке, а то не хватит… Мороженое толкает нас на многие преступления. Деньги мы выуживаем из копилок. Мою „кошку" мне подарила вчера бабушкина приятельница. Мама неодобрительно спустила в нее несколько монеток. А папа просто дал мне рубль, который я бестолково затолкала в копилку, многократно свернув. Он-то и помешал вытряхнуть копейки. Пришлось разбить кошку. (Денег мне больше не стали давать, а опыт накопительства кончился навсегда).

Производство песочного мороженого у нас налажено на высоком уровне подражания: на дно формочки вместо вафельной просвирки укладывается листик подорожника, плотно набивается сырой песок, лихо срезается излишек вровень с краями, сверху еще листок, и вот вам, пожалуйста, покупайте на те же лиственные деньги.

Но этот фокус — момент извлечения мороженого из настоящей формочки!..

(Позже, когда начнут продавать пломбир на вес в готовых стаканчиках, будет цениться иной эффект, — не срезание избытка, но лучше больше сверх краев!)

Зимой поле заливали стеклянным льдом. Вечерами там разыгрывалась зимняя романтика „Городского катка": музыка, фонари, снежинки. Моя старшая сестра с подружками отправлялись из нашего дома, стуча коньками по полу, по лестнице, заранее возбужденные.

Потом на батареях сушились их вязанные шапочки, рукавички. Заледенелые катышки превращались в крупные сверкающие капли, еще долго дрожали на кончиках ворса…

Они приносили с собой массу тайн, шептались, хихикали. Хорошим тоном у них считалось попасть на каток через забор без билетов, — это-то и составляло изначальную тайну.

Мы потом переняли традицию „Старшеклассницы на катке"…

Днем же (мы ходили гулять с бабушкой на стадион) по полю скользили редкие конькобежцы, поочередно сменяя и длинно оттягивая одну, затем другую ногу — мерная пластика черных рейтуз. А в центре крутились, приседая пистолетиком, фигуристки в меховых юбочках.

„Гулять с бабушкой", — для тех, у кого была бабуiка, словосочетание означает обыденность;

„Пойти на прогулку с мамой" — праздничность;

„Быть взятой отцом" — исключительность; (такова наиболее узнаваемая семейная формула).

„Гулять с бабушкой" — это завершенная фигура памяти, вбирающая весь комплекс ощущений: капризные сборы; тяжесть неповоротливой одежды; бабушкино сердитое, потом помолодевшее на морозе смеющееся лицо; скрипящий сугроб, если в него упасть на спину, раскинув руки; веселый жгучий снег, проникающий в рукава и за шиворот; белое текучее небо заливает счастьем глаза… что еще?

Господи, да все! Весь мир!

Раньше на месте стадиона (рассказывала бабушка) было кладбище. Еще долго стоял старый березовый лес, а между деревьев сохранялись травянистые холмики. Попадались каменные плиты с Замшелыми надписями. На этих плитах мы потом позже приходили посидеть с книжкой, — как же! — фигура „девушка с томиком стихов", или ходили поверять секреты. Белые фигуры пловчих и дискометов не вызывали изумления. (Но они тоже только временные рисунки). Весной в траве вырастали медунки и бледные фиалки. К концу лета обильно лезли высокие узкие колокола чернильных грибов.

В дальнем углу стадиона „клуб авиалюбителей" вывеской выходит к рынку, а с парашютной вышки цветные зонтики слетали на лужайку. Под восточной трибуной позади стадиона располагался тир, или стрельбище, — у нас говорили.

В отроческий период самоутверждения мы рвались в „ряды смелых", мы грезили подвигом:

„Первый прыжок! — взрывная волна фантазии ширила могучие круги ассоциаций, — „Сто первый затяжной прыжок!"; „Прыжок в бездну океана!.."

а также „Десять пуль в десятку!" (конечно, рядом трепетал дополняющий образ, — стрела настигает и расщепляет другую стрелу, уже поразившую центр мишени…); „Ворошиловский стрелок!" (такой значок я давно извлекла из коробки с пуговицами и свято берегла);

„Девичий десант на полюсе!"…

Фигуры мечты искали оформления в лозунгах и газетных заголовках, ибо в отличие от фигур прошлого, которые ждут обобщения (и соощущения), фигуры мечты ждут признания.

„…девушка — снайпер в легком шлеме с винтовкой в руках выходит на крыло самоле та…“

— в грезах отроковицы видят себя непременно девушками, — в самом слове „девушка" — залог неотразимой красоты;

образы же мечты обычно грешат неточностями („на крыло“ не выходят), но именно неточности и некоторый перебор в ущерб вкусу умножают волшебную реальность.

(Тогда еще не доставало клуба фехтования и бассейна, ими с южной и северной сторон оброс стадион много позже).

Нас не принимают в секции по возрасту, ждать же восемнадцати некогда. В жеребячьих ногах наших жажда потравы. Мы носимся по снежному „манежу" стадиона без всяких лыж и коньков (и без всякой узды), но в телогрейках, ушанках, штанах, выпущенных на валенки („не надевай, пожалуйста, телогрейку, Алехина опять сказала…“), играем в приключения и войны, громадный сугроб трибуны превращаем в „снежную крепость", роимся возле стрельбища…

Иногда нам насмешливо позволяют расчистить у них снег, тогда дают пострелять три-пять пулек.

Фигура вожделенного действа: лежа на старом ватнике, теплое дерево приклада плотно к щеке, угар пороха в ноздри, зрачок в точном фокусе оптического креста, палец руки и мизинец спускового крючка скрещены знаком перемирия… — Замри!

Стадион наш, разлегшийся на четыре стороны света, изменчивый во временах года, облысевший, стоптанный, уступивший городское первенство другим — монада нашего детского бытия, центрирующая круг наших представлений и стремлений.

Еще недавно, сокращая путь через стадион на рынок, я смотрела, — в отступивших поредевших деревьях у забора вознесся белый костяк березы с толстыми пальцами, навсегда сбросивший мелкую лиственную мишуру…

Из окон нашего дома в глубине летней ночи длинный дом с колоннами и высокими незрячими окнами. В аквамариновом свете ламп дневного освещения — эффект мусатовских картин. Там у него женские фигуры, прозрачно узорчатые, напоминают опавшие крылья бабочки…

Я лежу не засыпая в комнате, тишину прорезает трамвай… В ночи его издали слышно, — сначала это словно давний звон колоколов или стоны буя в море, потом вступают, строятся струны проводов, и вот резкий с подвизгом дробот колес… а по стене бежит высветленный сквозной след, почему-то он всегда несказанно тревожит, и так хочется, хочется, чтобы он, наконец, сделал полный периметр, но всегда же след срывается со второй стены, летит косо по потолку, соскальзывает в ночь, и замирает в другой уже дали последним отбоем колокола…

6. Суд

Из окна кухни, через двор по диагонали, взглядом поверх „хитрых избушек", прямо в закате солнца — Штаб. Во лбу его высокой шапки под праздники горит звезда. Закат отражается в мокром асфальте.

В первый ли раз зажглась эта звезда девятого мая сорок пятого года?

Я стою у кухонного окна, одна, наказанная.

Все ушли на площадь смотреть салют.

В этот день, то ли от брожения праздника? — я успела столько нахулиганить: подралась с мальчишкой, вдвое большим и противным; нагрубила его матери, она, конечно, нажаловалась; лазила на крышу и была

замечена; порвала новое платье сверху донизу — халатик; разбила стекло на чердаке…

то ли подсознательное, — „победителей не судят"?..

Я стою у окна и слежу заворожено, как звезда пульсирует, меняет цвет, посылает свой беглый огонь…

Мои грехи еще не остыли, они кажутся скорее подвигами, дают встречные сполохи: красный — Честь! фиолетовый — Доблесть! желтый — Геройство! — этот „джентльменский набор" легко увязывается со словом „Штаб" (— в нем самом есть Главенство, особенно для нас — военных детей),

но это жестяное „сть-сть“ имеет привкус Совести, и чем дальше, тем заметнее чувства мои стынут Стыдом…

Есть ли наказание страшнее? — остаться одному. Раньше в праздники обычно прощали…

В детстве мы с легкостью делаем себе символы, — что выпирает, то и символ.

Тут уж кому как суждено: кто под башней растет, кто под горой, кто под деревом.

Мы росли у добрых колен Филиала Академии Наук.

Но Штаб заглядывал к нам во двор через головы домов, беспощадный, как „Божий глаз", он проницал всюду.

Да и вообще, он как бы завершал орбиту моего дневного языческого бытия:

утром, невинную, Солнце будило меня, весело выпутываясь из листвы стадиона;

днем оно стояло раструбом вдоль коридора;

потом какое-то время каталось в зените купола Филиала;

вечером же я любила провожать его туда, за крутое плечо Штаба, нагружая своими грехами.

Ведь за раскаяние дети еще не платят ничем…

Круги нашего времени не столь уж далеко уносят нас от опорных точек, где бы ни водила меня судьба, я всегда нахожусь в заданном фокусе моих символов — архитектурный иероглиф слова „СУД":

указательный угол буквы „У" одним концом исходит из стройного колонного шествия, собранного сводом Филиала — Сознание, Суждение, Помысел; вторым — упирается в подножие Штаба — Дело, Действо, Действительность.

Стрелки сужаются, совпадают, распадаются:

Суд — Суть — Судьба.

В этой подвижной развилке понятия „Суд" скрыт извечный конфликт: судить за поступки или за помыслы?

„Судите меня по моим законам", — Кузьма.

Фундамент моей совести заложили некоторые поучительные истории:

Больная мать просит детей подать ей воды, они отмахиваются, занятые игрой, тогда она обернулась кукушкой и полетела из дома… На картинке дети бегут за птицей, кто с ковшом, кто с чашкой…

Была такая северная сказка, бесхитростная и лаконичная, и не было никакой, еще хоть одной страницы, где мы бы с теми детьми плакали, плакали горючими слезами, и кукушка вернулась бы к нам, простила, наказала, но стала бы снова нашей любимой матерью…

Эта сказка сокрушила всю надежность и благостность стереотипного построения: провинился — раскаялся — прощен. Но необратимость, столь невозможная для детской души, однажды настигает нас…

Наша дальняя знакомая в день рождения ждала в гости своих взрослых детей.

Я представляю себе, как она готовилась: накануне тщательно прибралась, вытерла пыль, постелила чистые салфетки, наверное, напевала вполголоса; пока переставляла фотографии на комоде, вглядывалась в лица детей,

вспоминала какие-нибудь смешные случаи с ними; задержала взгляд в зеркале, провела пальцами по морщинам у глаз…

спала беспокойно, — это особенный интимный момент души— канун дня рождения; но мысли суетливо перебивались, прыгали: так… завтра встать, сразу проверить холодец, застыл ли… поставить варить овощи… подмесить тесто… так… купить осталось только хлеб… пожалуй, сметаны еще, на крем может не хватить…

к вечеру сидела принаряженная, стол накрыт, ах, вилку надо заменить, — дочка любит свою, с костяной ручкой…; ну все готово… Что же они не вдут?

Они так и не пришли, забыли видно, т. е. конечно, дела были неотложные.

Утром женщина повесилась.

Мы всей семьей за обедом, уже пьем чай, я таскаю из вазочки конфеты одну за другой, бабушка прикрывает вазочку ладонью, — хватит.

— У, жадина! — бурчу я.

— Что? — добродушно переспрашивает бабушка. Она уже плохо слышит, да пожалуй, и не ждет от меня услышать гадости.

И вдруг от этой ее улыбчивой незащищенности меня опалил такой стыд! (Ах, лучше бы меня наказали). Стыд, казалось бы, несоразмерно больший самого проступка,

внешне смазанного для старших: подумаешь, девочка — грубиянка,

— в их неуправляемом возрасте известна, даже обычна реакция грубости, которая не оставляет зазора для какой-либо мысли, пройдет со временем…

Известно же и то, что бабушки в своем определенном возрасте начинают прикапливать деньги на похороны, становятся вдруг скуповатыми, над ними еще подтрунивают… можно вместе со взрослыми посмеяться…

В общем, пустяковый эпизод, к тому же бабушка вовсе ничего не заметила, да и для меня не первый. Последний? — трудно теперь восстановить.

„Пустячок" однако расчетливо укреплен изнутри, — грубость не просто выскочила, я успела на лету схватить и вложить в злость умышленное оскорбление. Пробный камень хамства не попал в цель, но и осуждения не вызвал, утонул в моих „невинных** малых г одах…

Наверное, позже он стал точить мою совесть, когда я осознала смысл Преднамеренности зла. Будет слишком сказать, что я не могла простить себе это всю жизнь, но осталась-таки незаживающая царапина.

„Необходимо, чтобы человек понял про себя, что он такое, и вследствие этого признал бы, что он всегда, при каких бы то ни было условиях должен, и чего никогда, ни при каких условиях не должен делать,“— писал Лев Николаевич Толстой,

(и повторил Павел Юрьевич Гольдштейн нам, другим поколениям, другого строя мысли и воображения, чтобы мы повторяли дальше, чтобы как можно больше людей говорило эти слова, как свои…)

Я думаю, во мне тогда прородилась все же чуткость, та взрослая, осмысленная, а не только детская, что бывает дана нам от природы, чудесная, интуитивная, но легко уживаемая со звериной же детской жестокостью.

Конечно, я никогда не могла более обидеть беззащитного, конечно, я всегда бежала со стаканом воды к страждущему, а дни рождения помнила даже тех людей, что давно отошли и забыли меня, и мы иной раз с Женькой поздравляем друг друга с днями рожденья бывших наших подружек или приятелей, — ну тут уж не обошлось без „Письма Незнакомки"

Одна из Батиных историй.

Была такая книжка, как бы от лица слона: „У слонов принято так, — нельзя считать добрым делом то, о котором рассказывают всем и каждому"..

Еще эта въевшаяся в существо мое фраза из „Собаки Баскервилей" выделенная когда-то старшей сестрой и принявшая для меня переиначенное звучание:

„Поистине, не может быть на свете такого негодяя, которого не оплакала бы хоть одна женщина…“

Много лет потом стояла я на углах чужой жизни такой „запасной" женщиной, готовой, если других не найдется, оплакать, да… эти приготовленные слезы цвета побежалости… могли ли они предупредить беду? Скорее сбивали людей с толку, ставили в тупик. Странная миссия. Но, может быть, один из них не сделался мерзавцем? Ведь не снят еще вопрос, чрезвычайно волнующий нашу юность: где предел дозволенного? Казалось бы ясно, — там, где грозит возникнуть насилие, там, где на пути твоем становится жизнь другого.

А вот поди ж ты!..

Как тогда мама моя не обернулась кукушкой?..

Я „убегаю" из дома, из университета посреди четвертого курса, с Колькой и Бовиным.

О, этот трубный зов бродяжничества!

Перерослая романтика дальних дорог.

Видимо, так должно было произойти.

Остановить меня могла только мама. Именно ей-то я и сказала и самый последний момент.

Я теперь сама знаю, как ложишься на пороге, чтобы не пустить, собой задержать от опасности, от беды, от глупости, какое там задержать? — перешагивают и идут, наступят и уходят…

Я ведь сама рисовала „Отчаяние", — громадное отверстие на запрокинутой голове, обсаженное обнаженными зубами, и на них стынет обеззвученный крик…

я как-будто прямо туда наступила и пошла… поехала…

„Брось все и следуй за мной!", — гон молодости бьет в барабанные перепонки, сквозь него едва различим материнский плач…

Впрочем, как сценическое оформление он даже предусмотрен…

Это теперь он не отпускает мой внутренний слух…

Что же тогда было правильным? Что подсудным? Поступок? Помысел? Поступок? — по которому обычно судят, — что ж, девица не выдержала, бросила учебу, связалась с поэтами, с тунеядцами, в общем, сбилась с пути, покатилась по наклонной плоскости (в Среднюю Азию и дальше к Каспию, через Кавказ, Карпаты, по Прибалтике, конечный пункт — Москва, МГУ, факультет физики моря, море — давняя мечта… Но всего этого не случилось).

Помысел? — так убедительно и складно оправдывающий поступок: как же, — вылинял праздник первых лет новорожденного университета, ослепив нас фетишем гениальности, выпустил на дорогу инерции, кажущуюся сверхнадежной и вундер-торной, и поскакала она для многих из нас — первенцев — карьерным галопом несоответствия успеха и внутренних затрат, оставляя непочатой подлинную жизнь;

и захотелось, неудержимо захотелось сорваться с рельс, соскочить на безымянном разъезде и броситься в степь, в ее непаханные травы или нетоптанные снега, в эту волю вольную,

что влечет каждого человека, хотя бы раз в жизни, искушая возможностью его воображение, когда он едет в поезде, смотрит задумавшись в окно, легко облетая взглядом поля и леса и дали дальние, совпадая скоростью со своей мечтой; и в этом волшебном, словно бы уже полном овладении пространством, земная суть его жаждет прикоснуться к Земле в какой-нибудь любой, наобум выбранной точке, в той ли, вон в той дальше…

но его проносит мимо, и не выскакивает он на случайной остановке, и крылатая его суть теряется где-то за трезвыми и полезными делами, оставляя рубцы своего неосуществления…

Не вкралась ли в мои изощренные помыслы еле уловимая хитрость? — может быть, когда шли мы с Колькой мимо громыхающего поезда, захотелось всего-то блеснуть словечком, что-нибудь вроде „искуса озонирующей свободы"? ну а дальше оставалось закрыть глаза и побежать…

А может быть, в поступке моем кто-нибудь да разгадал акт завершения детских игр, — ведь только кажется, что происходит оно пожизненно-плавно, на самом деле всегда есть серия барьеров, которые мы берем с тем или иным успехом; и обязательно, и не раз, возникает необходимость незамедлительно испытать себя, сейчас и сразу кинуться в жизнь, отождествляя себя с Миром, с Пространством, достичь апофеоза Преображения!

Ну и что ж, если оно окажется лишь бледным повторением Дон Кихота — этого героя Тождественного, — в нашей душе непреложно дремлет знак Подобия и Повторения.

И может быть, не столь уж глупо, если один из каждой сотни мечтателей делает попытку соединить воображение и действительность, выходит на Путь, обнажив свои чувства для всякой новой Встречи.

И конечно, Поступок имеет последствия, часто они замечательно неожиданны, порой — замечательно ожидаемы.

Иногда же в поступке прямо заложен шаблонный исход: лег спать, рассчитываешь проснуться; сказал „А“, требуется сказать „Б“; вышел из дома, должен вернуться; „убежал“ из дома… Боже мой! Разомкнул заданность! '

И пошел гулять Случай, куролесить, цеплять за удачу-незадачу, за причуду-чудеса…

— но где бы не водила его судьба…

по всем законам земным человек должен рано или поздно вернуться в ту же, исходную точку, в какую бы сторону он ни отправился…

а если он заплутался в параллелях, то не найдет он покоя, а лишь разочарование и тоску, и не следовало тогда ему пускаться в путь.

Возвращение же, если ты хоть немного склонен к творчеству, должно совершиться по самому высокому образцу, конечно, „Возвращение блудного сына“.

Я не была нищей и разбитой, но довольно пообносилась, и ноги мои были стерты.

И вот мама моя открывает мне дверь

!

Может ли человек выдержать большую радость?!

Вот она, именно та, главная Встреча!

которой, быть может, жаждало мое сердце с самого момента выхода из дома.

Вот оно — полное счастливое Прощение! — в нем одном сливаются и теряют свой смысл: суждено, суждение, осуждение.

7. Когда утратили великое Дао..[150]

„Когда утратили великое Дао, появились „человеколюбие" и „справедливость".

А по другому прочтению:

„Добродетель появляется только после утраты Дао, гуманность — после утраты добродетели, справедливость — после утраты гуманности, почтительность — после утраты справедливости"

Лао Цзы

По всей жизни много ситуаций, когда мы — дети разных возрастов, все больше тринадцати, четырнадцати — семнадцати и дальше лет; редко — семи или десяти;

после тридцати — уж совсем редко…

мы — дети из одного „детсада имени Павлика Морозова"

оказываемся вдруг стоящими против своих отцов

(исключительный, катастрофический случай, когда — против матери) стоим против своих отцов в роли обвинителя и судьи…

Боже, убереги нас и детей наших от такого!

Я стою перед моим отцом и высказываю ему свою обиду. Я узнала, почему он уехал от нас.

— Ты-еще пожалеешь… — стальная броня глаз его не пустила меня ни для каких объяснений.

Я объявляю о незамедлительном отъезде из Фрунзе (я жила у него, когда-то могла бы приехать и мама…)

Следующим своим шагом, — я уже в Н-ске, вхожу в наш двор…

Прямо на меня, от колонн Филиала идет „та женщина". Конечно же, это ее дорога домой, я всегда ее здесь встречала. У нее лицо лермонтовской Тамары, такие рисуют трефовым дамам, я и звала ее про себя „Трефонная Дама“, и она как-то „нечаянно" улыбалась…

Вот и теперь…

Мне бы мимо пройти, вскинув голову, или выкрикнуть ругательство.

Мне бы ее ненавидеть! Броситься на нее! Может быть, укусить ее за горло.

А я стою и смотрю, и медленно вижу: она поняла, что я знаю; поняла, что хочу ненавидеть ее; и не могу, беззащитную передо мной; хоть, слава Богу, — никакой предательской виноватости я не вижу в ее глазах; только мирную тихость несчастной женщины. Откуда мне знать это? в тринадцать лет…

Теперь я сама стала „такой женщиной", что отняла отца у чужого мальчика; я сама — „та женщина", что из гордыни своего сына может лишить отца.

Но тогда я не была снисходительной.

Стороной я узнала: у Трефонной Дамы готова диссертация, но для защиты нужно, чтобы кто-нибудь поручился за нее (— ее отец репрессирован), — таких не нашлось.

Только мама моя поручилась.

Стороной же дошли пересуды: они — три сотрудницы в командировке в гостинице. Дама-Треф и другая не спали еще. Мама засыпала быстро и во сне иногда разговаривала, бывало, что плакала. Во сне только и приоткрылся клапан:

— Эта женщина — гадость, гадость…

Мы с мамой жили вдвоем тогда в Н-ске. Появилась, конечно (из взрослого житейского штампа) черная тетка с бородавкой и картами в доме, женщины, шепоты, двери стали закрываться… Еще с папиных времен у нас в буфете всегда бутылка водки на случай. Я решила пить водку. Похожу — похожу из угла в угол, хлебну, похожу — похожу… Заметила ли мама? Или ей нужно было себе объяснить?..

Это обычная история, когда мужчину в пятьдесят лет любят молодые женщины…

Большего не потребовалось.

Не сразу, но немножко подумав, я написала ему письмо:

„… я вспомнила твою сказку про китайца.

— Что ты плачешь? — Мать побила. — Так она же старая, слабая. Как она тебя раньше колотила, ты и то не плакал. Теперь же совсем не больно.

То и плачу, что не больно.

Прости меня. Я не смела."

Что же с „той"? Так мы с ней слова друг другу и не сказали. Но через много лет она придет ко мне в больницу, где я буду „на волоске", и мы с ней расплачемся…

Да, некоторым из нас удается перейти из „детсада" в „начальную школу имени Натальи Львовны".

Вот „фото-материал“ о ней, несколько передержанный в проявителе.

Она была гимназисткой, ее отец — генералом. Она оказалась среди революционеров, он — в армии Колчака. Когда перевес был на его стороне, он стрелял в нее. Она могла бы стрелять тоже, но не стала. Когда власть получили ее товарищи, она сумела укрыть его, увезла в захолустье. Много лет проработала она в северной деревне учительницей начальной школы.

Потом в Томске я познакомилась с ней.

… Брожу по городу, вхожу в тихие деревянные улицы, — где-то здесь дом, в котором я родилась…

— Куда направился, товарищ командир? — окликнула меня с лавочки бабка с клюкой.

А я и верно, дую победительским шагом, физиономия пылает вдохновением, — так иногда ходят чужаки, им чужие дома — по колено. Присаживаюсь. Прошу разрешения покурить. Она тоже достает кисет с махоркой. Закуриваем. Заводим разговор. Тут она мне и рассказала. Старики уже не таят своих историй.

Узнала, что я проездом, что жили здесь и учились мои родители, пригласила на чашку чая.

В свете дома бабка оказалась пожилой женщиной, учительницей — от седенькой ватрушки на затылке — до простых чулок в резинку. На одну ногу сильно прихрамывала.

— Познакомимся… Наталья Львовна…

Чай у них — из самовара. Напротив меня благообразный старичок. Прихлебывает с блюдечка, колотый сахар мочит и откусывает, поглядывает, прикидывает.

Пытливый старичок. Расспрашивает меня про то да про се, да как я отношусь к разным явлениям нашей жизни. Сам же на все случаи приводит Маяковского.

Вопрошает он не без едкости, а цитирует наставительно, но не по-стариковски, а как это делают послушные дети, когда их научат. И все будто уговаривается не оказаться „свином". Наталья Львовна умиленно покачивает головой. Потом она нам сыграла на „фортепьяно", на трухлявеньком пианино, и пропела романсы, и трудно было ошибиться, — перед нами сидела гимназистка. На прощанье мы еще покурили на лавочке.

— Не поминай лихом, товарищ командир, — засмеялась она и вдруг шало сплюнула. Мы проследили, куда попадет, — угодило точно в пивную пробку.

— Так-то, молодость, — повернулась к своей калитке, сильно припав на ногу.

Я снова шагаю по Томску. В незнакомом городе легко играть в похожие куски, похожие углы других городов, настроения, легко пускаться по случайным ассоциациям, вступать в нежданные разговоры… Вот только же я шла победителем…

Но сейчас занимает иное.

Если нарушен естественный ход вещей, мир расщепляется на добро и зло; зло требует реакции, — здесь мы еще можем сохранить милосердие, но можем и осудить; судят справедливо и предвзято; несправедливость же отдает предпочтение одним и давит других…

Есть еще исполнители со штыком и лопатой…

Вот какие елки насадили люди на Земле, кособокие, растущие из вершины против всех законов природы, подминающие собой опавшие иголки судеб наших.

Слетев с верхушки, мы часто не успеваем заметить, как соскальзываем с ветки на ветку, и не всегда на правую, и бывает, сами даем новую злокачественную почку, — о! эти махровые „цветы зла"! — правые же ветви легко вырождаются в добренькость, жалобность, равнодушие…

Я сажусь на высоком берегу Томи. Там внизу от воды под самый обрыв плотно устроился старый район.

Взгляд мой пустует по крышам… косая штриховка крыла, теснится резной ритм наличников, ставень… деревянная гравюра… ворота, пристройки, поленницы усложняют рисунок, заполняют фон тротуары, заборы… по берегу — глухие, обшарпанные, словно старая кора…

Взгляд обводит полукруг: улицы бегут дугами, трещинами по радиусам, — срез пня. Плаха. Лобное место.

Обрыв мой врубился топором в самую сердцевину.

В себе нужно нести лобное место, чтобы решиться судить другого.

Но можно ли вновь обрести Дао?

В каждом частном случае — можно.

…если достанет честности, чтобы быть справедливым; сочувствия и понимания, чтобы простить; любви, чтобы погасить зло; и духовности, чтобы увидеть вещи таковыми, как они есть.

Как же в случаях глобальных?

Примером для меня — мой Отец.

Он не давал себя задавить.

Когда его обвинили в вейсманизме-морганизме на партийном собрании Филиала, он не стал выслушивать кляузы, заявил:

— Не вы мне дали билет, и вам я его не отдам.

Он был „бойцовым петухом", умел защитить:

Когда в Биологическом институте во Фрунзе хотели выгнать Доктора П., Он выступил на Ученом Совете:

— Нас собрали здесь, чтобы решать судьбу человека, а в президиуме на столе лежит готовое постановление. Попросим председателя уничтожить решение, которое еще не вынесено собранием…

(Реакция в зале).

— Доктору П. было предъявлено много обвинений. Комиссия Партийного контроля тоже проверила материалы обвинения. Больше половины из них ложны или анонимны (перечень). Анонимщикам подставлять шею вовсе не к чему. Есть и действительные нарушения законности (перечень).

— Вполне естественно, когда разбирают плохой поступок человека, вспоминают его старые грехи. Здесь собраны ошибки Док. П. за двадцать лет работы. Если за столько лет взять грешки каждого из нас, получится внушительная куча.

(„Персональное дело", — крик из зала).

— Похоже, что документы так и подбирались, чтобы показать нам, какой Док. П. плохой. Всю эту кучу свалили на одну чашку весов. Как, помните, у Короленко „Сон Макара"? Неужели нам нечего положить на другую чашу?

— Во-первых, Док. П. — признанный ученый. Он создал Отдел Леса и руководит им (дальше перечень).

— Вместе с тем, нельзя забывать, что какой бы пост ни занимал человек, он должен нести ответственность. Я против постановления парткома исключить Док. П. из партии и лишить руководящей должности. Считаю достаточным вынесение выговора. Для коммуниста это серьезная мера наказания и для него вполне понятная. Оставаясь на своем месте, Док. П. сможет быстрее и лучше исправить свои ошибки. (Реакция одобрения в зале.)

(из стенограммы выступления. 1979 г.)

……………………………..

На борьбу со злом мой Отец положил жизнь.

………………………………

О Дао он, наверное, не знал.

Когда наши с ним споры заходили высоко, он говорил:

— Не забывай, все делают люди. („Ничтожный человек да не действует", — говорили в Древнем Китае.)

8. Победа — обеда — беда —… — а

Мы воспитаны по формуле: „добро побеждает зло“, или должно победить. В этом оптимистический пафос нашей жизни.

В сказках победивший щедр, — он обычно задает пир на весь мир. Но на том и сказка кончается.

Когда-то я прочитала про обычай древних греков не считать победителем того, кто обратился к врагу с просьбой выдать тела погибших для погребения. Меня тогда поразили полководцы, что могли отказаться от такой чести-звания.

Сама я не скоро достигла статуса „непобедителя“. Мне потом скажет об этом Юра Злотников: „Хорошо, что ты непобедитель“. А я еще буду долго соображать, — чего же в этом хорошего, и оглядываться на других.

А из других кто?.. — вот мама моя…

Она никогда не торжествовала, выиграв бой, даже в карты. Она и не поддавалась нарочно, но словно бы помогала победной[151] стороне.

Она умела отказаться от власти, — своего помощника сделала заведующим лабораторией вместо себя, но сама же везла за двоих, как говорится.

Она не задавала пиров, но любила гостей и друзей, своих и моих, и просто знакомых. Они все к нам приходили, с тем ли, за этим, рассказать беды свои, поделиться или совета спросить.

Побеждают… завоевывают…

покоряют ведь по-разному: кто силой, а кто щедростью.

Наш дом был для всех. Она в нем не царствовала и не кухарничала. Она в нем была.

Как бы и места мало занимала: ее кровать стояла в правом углу у окна, рядом тумбочка; письменный стол они долго делили с папой пополам, — в ящике стола лежали ее документы, фотографии в старых коробках из-под конфет, а заниматься она садилась за обеденный стол, засиживалась допоздна, и шила там же.

С нее почти нет фиксированных картин, только узоры движений заполняют дом, словно воздух.

Сколько помню себя, к нам всегда приходили люди.

Официальных гостей встречают, проводят в комнату и начинают там с ними „церемониться". Потом они становятся „своими".

Своим же от двери говорят: „Раздевайся сам и проходи, у меня там…

вода бежит, суп кипит, лепешки жарятся…“ — и он сам шлепает в кухню.

Кухня — самое сокровенное место в доме.

Он садится в любимый хозяйский угол, который называют гостевым и всегда уступают.

А был ли мамин?

Она что-нибудь стряпает, чистит, моет, приготавливает, и разговор сам собой завязывается, сплетается с движением рук, словно узлы распутывают, слово за слово, вот и развязалась ситуация:

посуда перемыта — вытерта, обед готов, стол чистый, уже накрыт, мы сидим вокруг, чай попиваем, кто курит — покуривает, хохочем, на поверку ведь все — проще простого, только надо выговориться человеку дать, только акценты переставить, пылу-жару поубавить, да гордыню обуздать.

Если же беда серьезная, мама оставляла дела и шла…

(о ней неправильно было бы сказать — „бросала все", так же, как она не „спасала" людей, но „выручала из беды").

Вот как она однажды спасала.

Мы летом в деревне на берегу реки.

Река в этом месте капризная, ниже нас по течению — водоворот, которого мы панически боимся. Я еще не умею плавать. Мама плавает плохо. Девочка лет десяти заигралась в воде, забылась, ее стало тащить в водоворот. Она барахтается против течения, орет. Дачники все забегали по берегу. Мама отложила вязание, обстоятельно как-то огляделась, зашла выше и этак не торопясь, по-женски поплыла „на боку“. Ее вмиг поднесло точно к девочке. И вот мы смотрим, — Что же она делает?! она вовсе не вытаскивает девчонку, а толкает ее от водоворота к середине реки, „на глубину", куда вообще уж никто не суется.

— Куда? Поворачивай! Совсем рехнулась! — все кричат.

Там, на глубине, они обе стали булькаться, скрываться под водой, тонуть, судорожно обнявшись. Но вот их крутануло и выбросило течением на отмель далеко за водоворотом.

Тогда только все разгадали мамин расчет.

Ее всегда считали мужественной, даже суровой. Но впечатление оседает по результату. Я видела мамино лицо, — оно совсем не было мужественным, у ней дрожали губы, как собираются заплакать. Движения ее были медленнее обычного, хотя она вообще лишена суетливости, просто я знаю, — так она замедляется, когда обдумывает, как поступить, и когда ей трудно решиться.

Но глаза у нее всегда умные, знают, — будет так, как решила. И глазомер у нее точный.

Я же и говорю, — она не „бросалась спасать", она из беды выручала.

Но таких очевидных случаев „опубликовать" себя выпадает не столь уж много. Известно также, что в острых ситуациях нам удается превзойти себя, вздуться воздушным шаром душевного порыва над заданным уровнем своих возможностей, после чего душа наша съеживается и опадает.

Иной раз мы, кто не вовсе обделен тщеславием, горазды возвеличить пустяковые свои деяния.

Мамины поступки ложились плотно и ровно, даже значительные она ставила в ряд обычного. Ее характерный портрет — портрет спокойного достоинства. При этом она была хохотушкой — пожалуй, самая неожиданная и ласковая черта в ней. Глубина переживания ее совпадала с внутренним слухом, которым она слышала людей.

Я вижу ее… чаще на кухне, конечно, — штопает? вяжет? Юрка Петрусев рассказывает ей о своих конструкторских затеях. Сделал бумажный самолетик:

— Видите как летит? — потом подогнул крылья, что-то подрезал, подмял:

— А теперь смотрите! — мама заинтересовано следит поверх очков, как самолетик спланировал на метр дальше.

— А в формулах хотите? — и он выписывает на обеденных салфетках расчеты; рисует силуэты самолетов, — пузатый „АН" похож на утку в полете, — мама радостно смеется;

схемы, формулы, — они по ходу разговора густо обрастают рисунками, фигурами, узорами, витиеватой вязью орнамента беседы…

Или это Юрка Ромащенко? Заводит в надцатый раз пластинку Баха, — у него „такой период", и тащит маму в надцатый же раз послушать особенную там „триольку".

Она отряхивает мокрые руки, — стирает?

Она не стыдится признаться, что не понимает в музыке, но покорно становится и слушает „триольку"…

Или то Вовка… (о, их много перечислять),

Надька, Ирка, Леха…

Они часто приходят не ко мне, а прямо к маме. Или лучше, — мы часто приходим к моей маме без меня. Как? А вот так. Как ее друзья.

Вовсе не значит, что она разбирается во всех наших вопросах и выкладках. Она просто любит нас.

Всех подряд? Тоже нет.

Это я влюблена во всех без оглядки и выбора. Теперь только я могу ее глазами увидеть себя, мчащуюся с идиотической щенячьей улыбкой, заломив уши до глухоты, за каждым, кто поманит, или от кого пахнет вкусненьким. Я цепляю за полы и заглядываю в глаза, опережая готовным пониманием, а пинок зализываю счастливым языком, — это я не оказалась достаточно хороша, чтобы меня полюбили. Я тащу в дом встречных и поперек-идущих, — как же? — раз наш дом широк, ты же сама меня научила, принимай, может быть им нужно…

Во мне теперь болит ее сердце, а точного глазомера я так и не обрела.

Мы ссорились. Иногда она была права, иногда я. О моей „всеядности" долгий разговор. Но об этом в следующий раз.

Мама умела принять, но умела и отпустить. Терпимость ее была выше обычных мерок.

Мы любим до оскомины метафору — Мать-Земля: накормит — укроет — погребет.

Но редко говорим о Силе Притяжения.

Конечно, падают на ту же землю, и припадают, и кривые мы на ней, и убогие,

но Земля гордится стройным ростом своих детей, — будь ты дерево или трава.

Дар же притяжения распространяется далеко за границы самого тела.

А если вернуться к нашему дому, то можно было бы сказать так: иногда люди живут в доме, иные мнят его крепостью, но есть случаи, когда дом разрастается вокруг человека, выходя за пределы стен и за пределы его жизни.

До сих пор в наш дом приходят письма от старинных маминых друзей, многих из них я никогда не видела. На письма отвечаю.

9. Вокруг пня

Дом, в котором родилась, я так и не нашла тогда в Томске. Позже мне показала его сестра. Я привела ее на высокий берег, чтобы вместе увидеть „срез пня“. Но район тот изменился, новые дома сбили иллюзию. Дался мне этот пень. Как же, — годовые кольца дерева бытия… Вот бы сделать такой срез, скажем, по дням рождения… — есть ведь такой особый, сквозной через всю жизнь день…

Я сейчас раскину скатерть на своем пне и устрою застолье. Приглашаю.

Там, давно, в нечеткой сердцевине…

я уже знаю, что должен настать такой „удивительный день". Мне несколько лет. Конечно, и раньше его отмечали, но в памяти не осело, и название не носит акцентов. Накал же растет.

Мама отметила день в календаре. Перед сном я бегу оторвать листок, и оставшиеся — уже входят в наглядное соответствие с пальцами: четыре, три, два, один, Это будет Завтра!

Я таращу глаза в темноту.

Потом сразу вспыхивает утренний свет. На стуле передо мной Девочка! Кукла! — пупсики их тогда звали, о них только мечтали.

Я узнаю на ней платье из маминой кофточки. Руки у ней подвижные, тянутся ко мне, — Руфа! Руфочка! Руфина!

Я угадываю в ней мамино имя.

Потом весь день — в каком-то цветном дурмане, словно смотришь на солнце через обсосанный леденец. Язык и скулы сводит, и полон рот слюнявых осколков чрезмерного крика, смеха, обжорства, невыговариваемого сладковатого слова „целлулоидовая", когда грызешь кукольную пятку.

Еще этот смутно-торжественный момент, когда я пучу щеки, чтобы дуть на елочные свечки в праздничном морковном пироге. А Женька взяла и дунула. И они разом погасли все. Нас разнимают и, конечно, зажигают снова. И снова я пучусь, а Женька не выдерживает и дует.

Я спускаю весь запас значительности своей в рев. Мама укладывает меня спать, наспех подвязывая кукле руки, но они мотаются на вытянутой резинке в бессильном отчаянии всего этого странного дня, который выставился среди других моей одинокой нескладной особенностью.

Дальше дни рождения пойдут равномерным праздником, все больше у нас дома, раза три-четыре во Фрунзе. У нас с Батей общий день рожденья…

…там еще как-то газ отключили, и мы бегали во двор дожаривать индюшку на костре… Несколько раз праздновали в нашем студенческом общежитии, в Городке.

Конец апреля тогда был теплый. Общежитие распахнуто, даже не дверьми — окнами, просто распахнутое. Коридоры — разлетись! Орем из комнаты в комнату, с этажа на этаж, из дома на улицу, — стены не делят. Воздух! Мы вьемся в солнечной пыли, как мошкара. Снуем, носимся, прыгаем в классики, играем в ножички, в пристенок, валяем дурака.

Праздновать начинаем днем. В комнате выстраиваем стол, вот он уже вытянулся в коридор, нам тесно, сколько нас? — моих гостей… — шестьдесят? семьдесят? мы — все. Это праздник восторга и молодости, он выносит нас на улицу, на поляну перед общежитием, словно избыток выплеснулся через край.

Под звездами уже, у костра Идка поет во всю глотку, — и глотка хороша, и песня до Новосибирска. Горб выходит из леса с охапкой дров, сейчас он ссыплет мне с зубов „цыганочку", и я пойду метаться, выплясывая, точно заяц в свете фар. Фица в рыжем отблеске огня встала как сосна, заломив сучья над кудлатой головой,

стелет басом по округе утренний туман…

А мы лежим на земле, ворожа глазами тлеющие угли, сами яркие и безымянные…

Со временем мы начинаем считать свой день священным. Конечно, иронически, конечно, в нешироком кругу. Смеясь, мы все же акцентируем на „тридцати трех" (причем, Илью Муромца, хоть и он во столько же… мы опускаем за малостью), на „тридцати семи", на „тридцати девяти"…

Мы привыкаем к выспренным тостам, даже в наши едкие заздравные стихи вкрадывается „значение". Но вот мы узнаем, что в свой день рожденья мы особенно уязвимы.

Мы с мамой стоим над кухонным столом, — у нее еще руки в тесте, я соображаю, как обойтись без яиц, без сметаны, да и мяса будет мало, и овощей, и деньги все у него… Мы растерянно смотрим друг на друга. Как там в „узбекской" шутке? — „мяса нету — казан есть, риса нету —…" ‘

Мой муж пошел за продуктами и не вернулся, вчера, сегодня, еще неделю он будет пить с моими друзьями…

В этот день я впервые отказала гостям. Мы с мамой взяли и убежали из дома.

Я лечу во Фрунзе. У Бати инфаркт. Сегодня утром он выписался из больницы и пришел домой. Он сказал себе быть дома в день рожденья. Он пришел домой, и его тут же опять увезли в больницу.

Я лечу. Я чувствую пустоту всем серебристым своим рыбьим животом

я молюсь

интервал этот времени в три часа несжимаем как жидкость

я молюсь

меня хватают встречают везут в больницу: „Он жив, жив"

я молюсь

Его лицо… в стеклянном сплетении капельниц словно стеклянный паук навис над ним…

— Ну вот тоже… приперлась —

я сижу в его доме забившись в диван

день рухнул наш день рожденья я забыла я молюсь

А этот день рожденья мы любим рассматривать в фотографиях. Батин юбилей.

За главным столом сидят „старики". Их только что разместили через равные Интервалы, выверенные расположением приборов. Чопорные костюмы, запечатанные лица, — они ждут первого слова. На столе, как рисованные, нетронутые блюда, непочатые бутылки, строгие бутоны тюльпанов. Торжественная несминаемая белизна скатерти делает картину плоской.

Батя говорит первый тост. Он элегантно сух. Голова в легком поклоне, угол рта иронически сдвинут, — „бросает леща". У него какой-то политический вид, — мы зовем его здесь Президентом.

Длинные столы направо, налево, — мы там сидим пока еще смирные молодые волки, — целая стая моих друзей.

Говорят „генералы", один за другим, тосты остроумны, все смеются.

Вот я стою рядом с Батей, — пьют за нас: „За Рыцаря Природы и его верного Санчо Таньку".

Столы уже потеряли строй; бутылки гуляют; тюльпаны распустили лепестки, — иные задрались, как собачьи уши в бегу; наши мальчишки: Леха, Эдька, Бовин (с виду они уже взрослые мужики) пляшут с учеными дамами. Тамара Алексеевна нарасхват, — „Ах, эта женщина в голубом!"

Групповые портреты: Батя в девичьей компании, вино аж выпрыгнуло из рюмки; другая стайка молодых женщин, Батя явно завирает, они по-женски смеются, полуверя, Ленка делает жест рукой, — знаем, мол…; лица следуют за ним, как подсолнушки…

Дальше одна фотография выдрана, — там он целуется с пышной профессоршей, она нам сразу не понравилась.

Вот Батя приобнял нас с Ленкой, поет, я всей собой повторяю его мимику, Ленка прильнула к нему, но один глаз настороже…

А вот Батя и Игорь Александрович Долгушин сидят в одном кресле и поют друг другу на ушко. Видны их интонации. И лица у них очень похожи. Долгушин еще университетский Батин друг.

А вдалеке мама тихонько подпевает, — она стесняется, когда ее слышно.

………………

Молодые волки входят в раж. Вот Игорь Галкин пьет из ленкиной туфли, потом он будет целовать ей руку, сейчас крепко держит наготове, даже промял… впрочем, его же не было тогда, это уже с другого юбилея; стареющим галопом проносятся фотографии поздних лет: вот пляшем мы с Лехой; мужики читают стихи; Щеглу не дают читать, сбивают; Бовин — то с бородой, то без бороды; опять мы с Лехой (мы с ним всегда пляшем на бис:);… пыль столбом и дым коромыслом.

Медленно оседает он на странный одноликий хоровод, торжественно плывущий вокруг старого пня, в руках они держат свечи… сорок четыре, сорок пять… возможно, будет шестьдесят, семьдесят… — кто из них наберется духу задуть все до последней?..

10. Школа

Начинать плясать от пня ничуть не хуже, чем от печки. Туго накрутились будничными кольцами на наши отроческие стволы свитки школьных листов. Если их развернуть теперь, в глазах зарябит от частей речи, от десятичных дробей наших познаний. Но с них и начинается поступательное движение.

Канун первого сентября. Новенькая форма топорщится всем напоказ проглаженными складками; около зеркала наготове вожделенная ленточка, — завтра мне заплетут первую косичку; в зеркале опробованы гримасы „ума-не-по-годам“, воспитания (— „ты уж, пожалуйста, не дерись для первого дня“) и еще некоторые „ужимки гимназисток", какими они мне представляются по книжкам; портфель, правда, поношенный, ленкин, но его удачно подкрасили тушью на вытертых местах; я предвкушаю…

На завтра мы приведены в школу, десятки первоклассниц.

Я — худая, нескладная, в гусиной коже от волнения, теряю вмиг накрахмаленную несравненность свою, и ленточка моя розовая блекнет среди бантов.

Униформа гасит нашу исключительность, выстраивая в общий парад белых передников:

— Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

Нас разводят по классам.

На первой же перемене происходит смотр социальной принадлежности. Когда платья одинаковы, особенно видно, у кого они шерстяные, у кого — из сатина. Девочки в шелковых фартуках уверенно заняли первые парты; холщевые платья, которым мы по грудь, укрепились у задней стены; мы рассовались посередине. Холщевые платья преподали много полезного, — мы распались по категориям: „очкастые", „косые", „жиро-мясо-комбинат", „жидовки"; одна с забинтованным коленом попала в „костыль — ногу"; „второгодницы" — высший разряд, но попасть в него пока не было возможности; примазаться, — пожалуйста, вступительный взнос: ручка, перочистка, цветной карандаш, потом пойдут завтраки, списывание, другие мелкие услуги; еще можно было подраться, — оголтелых нашлось немного, — мы составили отряд „задрыг".

— Что случилось? — вбежала учительница.

Когда мы с Женькой шли в этот первый школьный день домой, мы вдруг странно заблудились, — все переулки были давно известны до мелочей, но сбились привычные ориентиры;

— „с полки Азбука свалилась".

Наши начальные классы, мало примечательные, сохранили все же пометки несытого еще провинциального времени. Портфели волокли за собой целую систему мешочков: с галошами, с чернилкой-непроливашкой, всегда истекающей; с завтраком — хлеб, иногда с маслом, и ненавистная бутылка молока, заткнутая бумажной пробкой.

Конечно, кое-кто грыз на переменах яблоко, а то и грушу, — мы стоим кругом, напружинив четвереньки, но не бросаемся растерзать, — еда освящена табу, а только скулим:

— Да-ай откусить…

— Мне мама не разрешает, вот Нине дам… — (четверогоднице). В школе не хватало места, и классы на время переводили в другие школы, деревянные, с круглыми голландскими печками, — мы помогали уборщицам их топить, у иных был большой опыт. К печке ставили наказанных, называлось, — „отправить в Нидерланды", там шла замечательно насыщенная запечная жизнь. По коридорам „домашняя" директорша шаркала шлепанцами, за ней шлейфом тащился запах керосина, жареного лука, кислых щей.

На уроках физкультуры из нас монтировали „пирамиды". Мы, как неправильные дроби с перегруженным числителем, опрокидывались на счет „три!", взметнув кверху синюшные ноги, широченные шаровары стекали нам на голову, из-под них мы надсадно выкликали слова благодарности и клятвы.

…………….

Основу же слоя составляли обычные школярские ощущения, сквозь которые едва ли пробивались картофельные ростки мыслей.

У доски: холодноватое одиночество в пристальном фокусе очужевшего вдруг множества глаз; сохнущие неуправляемые губы произвольно ползают

вокруг рта, отвечающего неожиданно звонко; руки коробит от жирной меловой пыли и непромываемой тряпки.

На месте: теснит спрямляющий корсет парты, сколоченной не по росту; соседствующий локоть в настороженной судороге удерживания территории, — крышка парты поколениями поделена пополам, граница врезана ножом, если соседка забудется, напоминание следует тут же: перо дипломатически опускается в чернильницу и борозда густо пропитывается фиолетовой кровью,

при этом под партой идет игра в общие бумажные куклы, в крестики-нолики.

В тетради: неукоснительно соблюдается бережливость, — на одной странице не вошел квадрат, часть его переносишь на следующую; тетрадь кончается посреди предложения, дописываешь его в новой.

Мышление наше — сплющенная карта полушарий — легко приспосабливается к линейности, параграфности, учрежденному обрезанию кругозора, — лучше не знать, чего не додали.

Нашу угловатость смягчают особенные ватные имена начальных учительниц: Анна Ивановна, Мария Ивановна… или атласное Юлия Устиновна, — на нее обрушивается наша обалдевшая было влюбленность…

(это в средних классах окрысятся на нас „Мария Хрысамповна“, „Нина Борисовна"…)

Ощущения не проходят даром. Из них вырастает чувство узды, преодоление страха, оловянная стойкость…

„Школа" — это фигура вечности, как далеко ни смотри назад, хоть до Шумера.

А впереди маячит нескончаемость четвертей, полугодий, средних классов…

— в них мы обомнемся, оботремся, обломаемся, войдем во вкус, в вольность, собой прочувствуем рамки и научимся из них выходить, обходить сложно-подчиненные отношения и выставлять навстречу всякой опасности, как щит, свои глаза, подернутые нагловатой пленкой невинности.

Школы смешают. Это окажется нам вполне ко времени. Брожение нашего „отрочества — на-исходе“ не станут более сдерживать крепостные стены школ, — „любовный напиток" будет пениться в классах, коридорах, на лестницах.

Нас охватит страсть к движению, деятельности с мальчишеским пряным привкусом: не гимнастика — волейбол, но баскетбол, стрельба, конный спорт; не шитье — вышивание, но строгание, выпиливание, вырезывание, — дурманящий запах древесных опилок, хрупкое витие стружки, — огрубленно-нежная возможность совместного-бытия.

На такую почву в наше поколение упадет пятьдесят шестой год. Хрущевское „закрытое письмо".

Разумеется, до нас доходят только слухи, обрывки. Обескураженность висит в воздухе.

Мы кидаемся искать материалы, читать Ленина, требовать ответа (почему-то не у родителей, — видимо, мы уже объяты общественной жизнью) сначала у любимых учителей, мирно.

Но нет еще установки объяснять нам.

Да и сколько нас? — мы с Женькой и еще пятеро „сорви-голов“,“телогреечный" отряд мальчишествующих по стрельбищам девчонок.

Потом мы дотошно пытаем всех подряд учителей, завуча, директора, еще какие-то отставные полковники появились в опекунах. Мы загоняем их в угол, уличаем в фальши, входим в раж; мы предлагаем заодно новые школьные программы, включающие музыку и труд, рвемся немедленно перестраивать брошенный сарай во дворе школы под мастерские; все мешаем в кучу: прожекты, просветы, отголоски чужих судеб; мы упиваемся говорением, хотя мало что знаем о зажатых ртах.

Мы являем собой момент сорвавшейся пробки.

Продукт забродил, того и гляди бутыль разорвет, пробка летит в потолок, хлопнуло на славу, освобождение, смех, кто-то со стула свалился, скатерть зацепил, осколки, пена, горькие брызги порченного вина…

По совпадению это произошло, или по тонкому слуху?..

В чем-то школа еще не поспевала, но с нами поторопилась.

Дальше все свершается в мгновение одного дня.

На большой перемене мы вызваны в комитет комсомола, — вяло, недоуменно наши товарищи лишают нас комсомольских чинов.

После уроков (уже меньшим числом — три) мы отправлены в Горком комсомола, там с нами просто:

— Сегодня вы оскорбили учителей, завтра пойдете воровать, послезавтра — убивать! — Он, конечно, соскочил на визг. Мы положили билеты. А что тут ответишь?..

Вечером на педсовете я стою… теперь уже меня зашали в угол, уже не спрашивают, но летят в меня каменья слов. Втекает сбоку:

— Вы посмотрите, — волчонок, истинно, волчонок.

Меня исключают из школы „без права поступления". Погорячились.

Но мне уже все равно, — перед тем я выкурила пачку „Беломора“, успеваю только до дома добраться.

Со мной отхаживаются и „не ругают“

Года через два я сообразила, что дома была как бы неадекватная реакция. Спросила маму.

— Мы же понимали, в чем дело, пытались уберечь вас, но вы слышать не хотели…

К тому времени директора школы сняли, школу переформировали, оказывается, это было событие в городе. Я навестила одного из любимых учителей, он был тяжело болен.

— Мне стыдно, что я тогда не захотел понять вас, отмахнулся. Потом уж я думал, что многое вы уловили скорее и острее нас, взрослых…

Меня, конечно, тогда же приняли в другую школу на задворках города, „без права" опустили, не в колонию же в самом деле…

Там я сидела „пай-девочкой-отличницей“. Делать-то было нечего: на переменах читала, ни с кем не водилась, вовсе не потому, что была пришиблена, но „презирала", — им, моим новым соклассникам, велели меня перевоспитывать, на переменах они становились вокруг моей парты и „кромешно" пели хором, — может быть, так было принято у них?..

Тут очень кстати открылась экспериментальная школа одиннадцатилетка. Я пришла прямо к директору, — такая, мол, сякая, но возьмите. Он взял.

И надо же! — все оказалось так, как мы измышляли в своих „переворотах". Перед нами легли два рельса на обкатку: день — учеба, день — работа, — катись — не хочу!

Еще как хочу! Токарем в паровозное депо.

Стою не шесть положенных, а восемь, даже девять часов (есть стесняюсь в перерыве); иду во вторую и в третью смены; пропадаю там все каникулы (ухитряюсь еще попасть в станок).

Никогда, как в школе, на изросшем детстве — неистово желание испить из взрослой чаши.

В этой благословенной школе номер десять знали, что надо дать отхлебнуть, знали, в какую пору, в какую меру, из каких рук, и выбор, хоть небольшой, да был.

(Это потом, когда все школы посадят — одну оптом строчить на машинке, другую строгать табуретки, опыт быстро изведет себя).

К выпуску же дробные предметы, россыпи отметок, элементы пестрых дней наших составят вполне вальсовую фигуру: „Школьные годы чудес-с-ные…“

А казалось, костей не соберешь…

Позже станет ясным, что в частях своих человек способен сохранить целое.

11. Депо

Паровозное депо за вокзалом, еще дальше по железнодорожным путям. Ходить по ним „строго воспрещается". Но кто же удержит себя от добровольной „пытки шпалами"? — наступать на каждую — суетливо короче шага, через одну — утомительно длинно. Сменным галопом скачу по шпалам на работу в депо. И про стрелки мы знаем страшные пионерские истории. Если вдруг что, я рассеку себе руку и кровяным платком остановлю поезд.

Bee-то мы знаем. Даже про то, как можно испытать себя для охоты на носорога. Нужно только стать перед мчащимся поездом и отскочить в сторону за десять шагов. Я вымеряю интервалы, надо же успеть встать перед ним шагов за двадцать, когда он не сможет затормозить. Носорог скор и опасен, но в сторону он не свернет, так и пронесется мимо, ругая меня последними словами. А я ему в ответ игриво: „Нет ухода без возвращенья!.."

Когда ходишь изо дня в день одной дорогой, то как бы не даешь себе отчета, просто попадаешь в состояние ходьбы, сейчас ты идешь, вчера или завтра… где-то здесь должна быть непросыхающая лужа… а там железяка валялась… ага, вон она… осталась позади… так о чем я?..

Мысли витают… в эмпиреях, или в воздухе, или в весне…

по тому юному времени — в „есенинском" бреду. К Есенину имеет малое отношение. Скорее к весенне-осеннему звучанию его имени, к этакой осененности…

к собственной „просини" и „березовости" розовой рани…

что требует ритмически гундосить, голосить стихию свою, а вовсе не стихи, кстати, не обязательно Есенина, но Лермонтова, „выхожу один я на дорогу…", Тютчева, Фета…

Да мало ли песен перебираю я за ночную смену, и станок токарный — прялка моя певучая.

Из взрослых лет моих теперь видно, что могла ведь я упустить невзначай свой сентиментальный период, — не каждому обстоятельства выпадают складно. Но слава Богу, что тогда меня выгнали из шкоты. Это усугубило „изгнание души моей", как бы узаконило ее томление. Где бы еще искать случай „восстать против света" в новой современности?

„Неразделенная любовь" тоже занимала не последнее место, — „Ах, няня, няня, мне так душно…" Но тогда мне это было не по мерке, да и „объект" имел неопределенную форму всемирности. А если так, то с чего бы вдруг начать „на печальные поляны лить печальный свет"? Из окна ночного цеха.

Я одна здесь во вторую смену. Этот наш станок, старенький изношенный ДИП-300 без перерыва продуцирует болты и гайки. Никто не мешает мне завывать и декламировать, распаляя свою чувственность пронзительным запахом металла, горячего масла, точильного камня, — теперь я сама умею править резцы, они раскаляются, начинают синеть, нужно во-время макнуть их в воду.

В налаженном производстве все рассчитано точно: руки твои система рычагов, сами цепляют рукоятки, измерители, схватывают готовую деталь. Ты включаешься в колдовской ритм механизма, тело подчиняется регламентированному пульсу времени: девяносто секунд — болт, семьдесят — гайка; клацают суставы, вычленяя скелет составных действий

из равномерной музыки токарного станка:

„Стружка вьется, стружка тянется — ползет,

Удлиняясь, как разлука, как печаль,

А станок гудит — смеется и поет,

Обнажая горячащуюся сталь…",

чьи-то смешные пролетарские стишки.

„Стружка вьется, стружка…“

Ай!

Хорошо, что они пришли… двое рабочих пришли в эту неурочную смену… услыхали, увидали, спасли… самой мне уже было не дотянуться до выключателя…

Они и вытащили меня из станка.

И многократно потом пересказывали,

как, надо же! именно в тот вечер понадобилось им выточить втулку, ну… в общем, для одной штучки; как услыхали грохот трапа, что вылетел у меня из-под ног; заглянули в цех, а там будто и нет никого, однако станок тарахтит…; потом увидали,

— надо же!:

— Девка стоит на коленях полуголая, башка торчит из станины, и на патрон одежка наматывается, ладно, что старенькая, рвется, а если бы за косу захватило!..»

Они ужасно испугались. Но не растерялись.

Свезли в больницу.

— Нет, ну надо же!..

И многократно потом…

уже после моей больницы будут переживать, все еще пересказывать и примериваться к станку, как может ухватить за рукав.

И сами же торжественно подведут меня к нему, словно к норовистому коню, и будут смотреть, совладаю ли я с ним снова, или забоюсь… и из других цехов прибегут…

В больнице меня зашили, лишнее обрезали и положили в коридоре пугать людей латами из бинтов. Но утром я увидела… — я попала внутрь кадра „фронтовой госпиталь":

Мимо в операционную везут на каталках, несут на носилках груды вместо тел; по коридору туда-сюда стучат костыли; из конца в конец ходят бесполые халаты, баюкая гипсовые мумии рук своих…

— Девчонка, лови конфетку! — бэмс, — прилетела карамелька в потном фантике.

Ногами ко мне лежит дядька с действующей еще одной рукой, с действующей улыбкой на узком осколке лица, на марлевой голове его подтаивает красное пятно.

Меня вызывают на лестницу. Там пришли мои два спасителя с банкой компота и свертками. В их глазах еще не улегся сполох переживания, которое необходимо заново разложить по деталям: как они услыхали грохот трапа… испугались… не растерялись… и снова собрать в композицию счастливого исхода; потом опять повторить, то есть продлить событие, в котором нас захлестнула родственность, редко выпадающая в разрозненные людские будни. Нам не хотелось расставаться.

Потом ко мне пришел весь класс. Их по горячке отпустили с уроков. Мне неловко стоять перед ними с голыми мерзнущими ногами, в недоодетом халате, с нелепо торчащей рукой на подвязке.

И говорить нам особенно не о чем.

Я смотрю вместе с ними на себя. Меня тоже охватывает жутковато-веселый ажиотаж незапланированного мероприятия, коллективное любопытство к странному внешкольному существу, стоящему перед нами, вытряхнутому из привычной формы, с порванной кожей на щеке, под которой горячо до сочувствия угадывается живая плоть, из царапины сочатся капельки сукровицы, набухают, пульсируя: чуть-было, чуть-было не…

Многие приходят в первый день. Среди других — вдруг Трефонная Дама. Я вижу ее глянцеватое лицо. Не хочу, но необоримо хочу соприкосновения. Обнимаю ее, — пусть расплачется, ей ведь дальше жить одинокой, а без расплаты как? Да и мне пора, наконец, пореветь…

— Дядька, лови мандаринку! — у меня теперь тоже есть, чем угостить.

Ночью дядьке становится плохо.

— Девчонка, девчонка, — зовет он.

Как я проснулась? я бегу к нему, я бегу за сестрой, за врачами, я бегу к нему, я не знаю, где я, где они все?..

Он уткнулся лицом в мою руку:

— Девчонка, девчонка, не хочу умирать,—

я кричу, но всегда ли крик слышим?

Непостижимый момент перехода.

Нас разняли. Он так и умер в мою ладонь.

………………………

После больницы. Я иду… Для круглого словца можно бы — в депо, но неважно.

Я иду. Сейчас. Асфальт тычет в подошвы и дает пружинный толчок, — я чувствую ход всего тела, его молодую ладность, стройный живой механизм.

Здоровые, юные, мы не знаем тела своего, до поры оно живет произвольно, отдается игре движений, может заиграться, не ведая опасности…

И душа наша беспризорная томится, словно жаркое испарение земли…

Вот какой мы являем собой странный симбиоз разных существ. Когда-нибудь в зрелости, или может быть в сильном ощущении они сольются в единое. Страшно, если для этого придется пройти через угрозу жизни.

Нет ухода без возвращения?..

Но боль встряхивает, заставляет опомниться, открывает путь состраданию. И со-страдая взрослеет душа. И тогда сами собой отступают пустые бредни.

„Малое уходит, великое приходит", — говорили древние.

Я иду. Весенний воздух будоражит ноздри, чуть льнет к щекам, глянцуя кожу, на миг обдаст неожиданным теплом, выхватит тело из сыпучего песка толпы, сообщая ему отдельность, оформленность, торжество обособленности.

12. По шпалам…

Как только прочувствуешь свою оформленность, тут же возникает потребность растворения.

В детстве ты, словно сахар в насыщенном растворе вещей, легко являешь собой любой предмет.

В юности — подвижная чувственность ищет чувственных же проявлений природы.

Мы вглядываемся, вслушиваемся в окружающий мир, трогаем его руками, пробуем на вкус, особенно чутко ловим нюансы запахов, совпадая своим дыханием с дыханием земли. Мы повторяем собой упругий рост стеблей, сплетаемся с ветвями, предпочитая, конечно, черемуху да сирень, а кто покрепче, вытарчивает топольком на околице; вьемся вязью огня в костре, есть, понятно, есть и романтический язычок свечи; распускаем свой жар-птичий хвост по закатным облакам; и токуем, токуем, приподняв на утренней заре алую бровь.

Мы ищем подобий в звериной пластике, — какая ж девица откажет себе в первой пробе сузить глаза, выгнуть спину, пройтись на ласковых лапах Багиры? Не беда, если чаще она скачет козой или тупится телкой.

Не менее охотно мы впитываем повадки киноактеров и старших сестер, тем самым всасываясь в сходные ситуации, не посягая на смысл.

Биография моей сестры опережала мою на десять лет. Ее „оформление" было для меня эталоном, с него я копировала внешний рисунок. Эпизоды ее служили мне хрестоматией.

Я подсмотрела, — она вела дневник, потом сожгла почему-то. Идея дневника поразила меня, — это было как бы официальное разрешение на тайну. Я завела себе общую тетрадь, украсила титульный лист виньетками, надписью: „при утере вернуть по адресу…“

Он был, конечно, сразу обречен на сожжение. Думаю, для того он и был заведен. Писала я там пышно-трагическим слогом от первого листа до — последнего. В нем все было рассчитано на века, и пожалуй, ничего, что хотелось бы сохранить.

Разве что, как упражнение на откровенность.

А свои записные книжки Ленка бросила, уехав учиться. Их я, конечно, подобрала, списала стихи и „мудрые мысли", и по ее следу в свои книжки вклеила фотографии подружек, снабдив теми же подписями:

„Живи такой, как в памяти моей"… — Женьке, с которой мы разлучались только на ночь.

„Забыть ли старую любовь…" — Сашке, в которого еще только-только влюбилась. Он был младшим братом, а в старшего была влюблена Ленка. И сердце ее уже было разбито.

Об этом она мне расскажет в минуты благосклонности.

Она возвращалась в Томск после каникул. У ней два попутных задания: отвезти Батину диссертацию и сопровождать больную однокурсницу, почему ее и отправили в мягком вагоне. С ними же ехал „старший принц". Ночью девушке стало плохо, начался приступ, а воды не оказалось. Ленка выскочила на станции, пришлось бежать далеко, вода выплескивалась из банки, может быть, Ленка споткнулась, пролила, побежала снова…

В общем, поезд уже тронулся.

Она подает банку, пытается запрыгнуть на ходу, ей тянут руки, бежит, уцепившись, подпрыгнет, но сил на хватает, ноги затягивает под вагон… Поезд набирает скорость…

Так она и осталась.

Ночь. Деваться некуда. И отстать нельзя, — там же Нинка, там диссертация…

А он Принц-Имярек стоял в тамбуре, стоял же, смотрел… Не спрыгнул, не помог, не рванул стоп-кран, не протянул руки…

Да если б протянул, я бы допрыгнула, то есть, она запрыгнула бы из последних сил…

И пошла за поездом. А куда? Да еще ночью.

По шпалам. Наступать на каждую — коротко, зато ноги быстро-быстро перебирают; через одну — длинно, но как-будто немножко взлетаешь…

Споткнулась. Расшибла колено. Села на рельс. Больно, горько так, солоно слизывать кровь с коленок…

Как же он не спрыгнул? Может, не видел? Но стоял же, все кричали, руки протягивали… Может, ему помешали? И он спрыгнул позже, на полном ходу, в темноту, скатился по откосу, я не заметила, теперь он ищет там на станции, а я уже отмахала километра три-четыре…

Потом мы встретимся, он возьмет меня, то есть, ее за руки:

— Лучше поздно, чем никогда…

— Лучше никогда, чем поздно! — как уже отвечала ему в одной записке… Нет, пожалуй, теперь не стоит, пусть поздно.

Конечно, лучше было бы идти сейчас вместе…

Вон уже огни следующей станции.

И надо же, — поезд стоит. Он опаздывает. Она поднялась в вагон. Все спят. Все на месте. Вот и всего-то…

— А что дальше было? — Дальше ничего. — Ты плакала тогда? — Нет. — Почему? — Потому что себя было жалко.

— А что сейчас ревешь?

— Как тебе сказать?.. За него стыдно. За то, что можно предавать. Ты зря придумала, будто он не видел, или ему помешали. Когда я царапалась в вагон, мы встретились взглядами… Я тогда ничего не помнила, только Нинку, я молила о помощи… Он отвернулся. Да что там, — он ведь мог и за водой сбегать… До этого мы стояли у окна, и он читал мне Луговского: „На третьей полке, поджав колени, ехать, ехать, синею весною…“

Все было вранье, и ехали мы в мягком вагоне…

………………….

Мне приснился сон:

… мы с Ленкой купаемся, она тонет, я кидаюсь спасать, но тону тоже, выбраться смогу, если ее отпущу, брошу…

Сон повторялся, мучил, преследовал наяву.

Как же быть?

Гибнуть вовсе не хотелось. Даже не то, — погибнуть я будто не боялась, говорить, так совсем не боялась, но вот там, в беде, вдруг не выдержу, отпущу, брошу?..

Я стала бояться смотреть людям в глаза, — мои — были глазами предателя.

Но тут мне возьми и представься случай для проверки. Только купались мы на этот раз с Женькой. Я учила ее плавать. Она шагнула в яму и скрылась. Я шагнула за ней. Кто кого из нас поймал? — она вскочила мне на шею верхом и зажала коленками. Может, я бы и „отпустила" ее, да не смогла. И вынырнуть не могу. Я мигом вспомнила не что-нибудь, а книжку она мне пересказала, про бабку, которая не умела плавать, а ей зачем-то нужно было попадать на другую сторону реки, партизанам что ли помогала, так она реку переходила по дну, — подпрыгнет, воздуха наберет и бежит под водой. Я и побежала. Подпрыгну, Женька воздуха хлебнет, а мне не удается, но я бегу по дну, подпрыгну…

— Танька-то где? — кричат с берега.

— Все в порядке, здесь, — Женька успевает ответить, но это уж потом нам рассказали, конечно, — им „кукольный театр на воде“, а я, по-моему, бегу… Женька же меня и довытащила. Хорошо, что берег близко.

Сон мой пропал, как иллюзия загаданного большеглазого страха. Все стало на место: борись, бейся, верь до последнего.

Хорошо, конечно, исходить из хороших исходов. Ну а почему бы из них не исходить?

И Женька-умница, задавила меня коленями.

В роду у нас спасать утопающих?

Теперь я думаю, что слишком выгралась в ленкину ситуацию с поездом. Конечно, Ленкой я была, следуя за ее переживаниями. Но ведь надо себе сознаться, я была и тем другим одновременно. Я тоже боялась спрыгнуть с поезда; не хотела хлопот со стоп-краном, впрочем, об этом я не думала, пожалуй; вообще не поспешила на помощь; и взвешивала, — будет ли предательством?., соскользнула, взгляд отвела…

Вот я и говорю, что мы чувствуем потребность раствориться, стремимся вкусить сладости повторения, совпадения, соощущения, а смысла можем не коснуться вовсе. Не ищем. Растворение ли это? Скорее эластичность юного существа, всего лишь „творческий инстинкт молодости".

Тогда я еще только начинаю выпутываться из цветистых иллюзий… а старшая сестра уже обгоняет меня, вступая в зрелое восприятие. Когда идея растворения утрачивает романтический сахарок…

вещи и явления останавливают нашу прыть словом „субстанция", ведь стихии не только заманивают, но могут вдруг приоткрыть бездну, заглянуть в которую каждый ли готов?

Каждый ли способен оказаться в срединной точке сути, где из одного корня растут преданность и предательство?

Или свести себя на нет в самом истоке превращения: когда сильное становится слабым, в твердом берет начало мягкое, тяжелое теряет свой вес, в темном вспыхивает импульс света, а рождение и смерть неуловимо сменяют друг друга?..

(Продолжение следует)

Василий Аксенов

НА ПОКОСЕ

В воздухе густой настой взрослых цветов и скошенной вчера и только что травы. В небе ни облака. И коршун над землей парит. И очень жарко. Под взмокшими платьями и кофтами соленые бабьи тела. Те, что постаре и похворе, косят в березовых, тенистых закоулках дуброву. Помоложе и поздоровее — на самом солнцепеке — тяжелую для рук, зачерствевшую без дождей полину. Нет легкой косьбы, это когда глазами смотришь на других — косил бы да косил. Далеко раскинулся покос: до согры зыбкой, размытой маревом на горизонте. Многих косцов не видно. Только то там, то здесь слышится простенькая древняя песнь оселка.

Бурмакину Коське годков шестнадцать. Коська ни править, ни точить косу не умеет. Или не хочет. Подступает то к одной бабе и говорит ей: срежь или отбей, мол, то к другой — и просит: дескать, налопать. Бабы Коське лопатят с удовольствием: один мужик на всем покосе, да и — пока правишь, будто отдохнешь, и передышка вроде бы оправдана. Зычно зовет от табора старая Матрёна: ба-а-абы! на переку-у-ур! Прячут бабы литовки под валки: сталь, дескать, от зноя портится. Собирают ладонями пот с загоревших треугольников груди. И с шеи. Стряхивают пот с пальцев. Быстро обсыхают ногти. Коська первым бросает косу, первым подбегает к костру. На девчонку походит Коська, только белые усики с золотистою игрой на солнце отличают его от девчонки. Забросан травою для дыма от комаров огонь. Отрывается дым от кострища и прячется в кроне пожившей, развесистой березы. Замирает. Будет дремать там, пока сонного его не съест день. Падают с листьев на земь шлёпко гусеницы угоревшие. Ложится Коська в траву, вынимает из матерчатой сумы кружку, чаю ожидает.

Подходят бабы. Опускаются, поджимая под себя ноги и охая. Долой с лица сетки. Сетками отмахиваются. На тагане курится ведро с крепко заваренной душницей. Прокричал коршун: пи-и-и-ить, — и понес себя к реке, что петляет за согрой. Над рекой пары влажные. Не держат они птицу, и сжимается в падении у птицы сердце сладостно. Чай готов, бабы, — говорит Матрена, плотно смыкая губы тонкого кривого рта. Зубы ее цынга съела на высылке. Нечего было больше есть цынге, наверное. Наливайте, потчуйтесь, — говорит старуха бабам. — Пей, Коськантин, — предлагает она Коське, — воды не жалко; вода и воздух у нас пока что бесплатные.

Черпают бабы прямо из ведра, отжимая донцами кружек стебли испитой душницы. Вкусный чай. Далеко несет безветрие его запах. Сбивает пчел с толку. Подлетают к пьющим, гудят рассерженно. Выкладывают на разноцветные, разнозаплатные подолы из своих скудных торб бабы молодой лук, чеснок, черемшу, яйца и малые ломти хлеба. Кто-то и солью в коробке богатый. Зубы в зелени и в яичном желтке. Есть лучше, чем косить, думает Коська. А еще лучше пить ароматный чай. Чай не пил, говорят бабы, какая сила, чай попил — совсем ослаб. Зажал Коська двумя пучками шубницы горячую кружку, пар сдувая, отпивает маленькими глотками чай и поглядывает на Ольгу. Ох и хороша Ольга, и сейчас, конечно, и тогда, когда в ситцевом платье в огороде, напротив Коськиного амбара, поливает огурцы. У Ольги из травы виден лишь розовый, с облупинами нос. Да где-то там, из-под белого платка вырвалась черная прядь. Замешалась в клевере белом. Спуталась. Здорово Коське, прищурившись, смотреть исподтишка на розовый нос. И еще: наматывать мысленно черную прядь на палец.

Напились бабы чаю. Развалились. Пожилые прикрыли глаза — дремлют. Молодые в небо глядят: каждая свое в нем, в небе, видит. Матрена в дымокур травы подкидывает, трава сгорает быстро, знай подкидывай. Не любят комары дыму. Отлетели. Звенят среди стеблей и листьев поблизости, но сунуться к костру не смеют. Ко-о-остенька, — трогая свою грудь, говорит нараспев Паночка Рашпиль, — хошь бы похвастался, ли чё ли. Похвастайся, Коська, — уже другой голос. Да отвяжитесь вы от меня, — отвечает Коська, опускаясь ниже — прячась от розового носа. — Вчера весь день привязывались, как прибзднутые, сёдня опять за своё. Смеются бабы. Тает смех в знойной духоте. Тогда мы сами посмотрим. Да, а пуп не надорвете? Не надорвем; покажи-и-ы. А шиш с маслом не желаете! Масла — само собой, и на твое добро уж жуть как хочется полюбоваться. Ну и любуйтесь на свое, я-то вам чё, кино какое чё ли! На свое мы до тошнотиков налюбовались, а твоего вот даже и не видели. Бригадир приедет, у него и спрашивайте, он вам такого покажет, что глаза ваши поганые на лоб повылазиют и лопнут. А чё нам бригадир, у бригадира есть кому смотреть, а на тебя и обидеться некому. Да катитесь вы! A-а, вон ты как! И смех густым облаком долго продержался, долго смех не растворялся в воздухе.

Навалились бабы на нечаявшего Коську. Втиснули руки его коленками в моховник влажный. На ноги насели. Свинцовые у баб тела. Плюется Коська, ругается матерно. Окусить какую — не дотянешься. Взбухли на лбу и на шеи у Коськи жилы. Лицо фиолетовым сделалось. Не справиться ему с бабами. Ремешок расстегнули, к ширинке подбираются. Матрена головой качает, стыдит баб, кипятком их остудить грозится. Ольга вдаль, на березовый околок глядит отстраненно. Отпустите, стервозы! Сам покажу. Раскатились бабы, давясь хохотом. Вскочил Коська, забежал за оглаженнную за ночь, но не осевшую еще копну. Спустил до колен штаны. Выбежал. Белые бедра и рыжий лобок. А грех не виден, грех солнце прикрыло. Смотрите, старые суки!.. Да какие же мы старые, это ты шибко молодой — еще серьезный. Ринулся Коська в соседний березнячок. Упал там. Зашелся горько солеными.

Ругает Матрена баб бесстыжими девками. Сжимает тесно беззубый рот. Просит прощения для всех у Богородицы, кивая при этом на небо, но взглянуть на него не смеет: высоко больно. А у девок уже скулы болят. Смех на исходе, но боек еще. Давно так не смеялись. Мы ведь так в шутку, — оправдываются, — в шутку, тетка Матрена. Кто ж так шутит над ребенком, разве нелюди, — говорит им та. И гулко топот. Совсем рядом. Выехал из тальника всадник, подскакал к табору. В стремени, спешиваясь, завис — повело коня: грузный наездник. Крупный мужик бригадир Иван Виссарионович Нестеров, бывший кулак, казак ли бывший, угодивший с Длани на строительство Игарки, рук рабочих, видно не хватало там, с Игарки — на фронт, после ранения — в Ялань, замкнув один из кругов. Уздечку закинул коню на спину. Не боится, что убежит конь. Ученый Карька: от хозяина не бегает. Здорово, бабоньки, — говорит бригадир. Говорит бригадир редко, после каждой куцей фразы желваками подолгу работает: следующую формует — так, наверное.

Зачерпнул из ведра. Отпил. Чего веселье-то такое? — спрашивает. — Работы мало? — улыбается глазами. — Я подкину. Или усталость не берет вас никакая? Посмеялись бабы вопросу: чё усталость, дескать, нам, коли двужильные. Но причину смеха пояснять не стали. Только Матрена — та губами недовольно шамкает. Венички впрок из душницы увязывает: не на каждом покосе найдешь ее, душницу,

А где охранник ваш? — спрашивает бригадир. — Кликните-ка, если где здесь он, не удрал на речку если. Позвали бабы громко Коську, позвали раз да и другой, только крикнули когда, что бригадир приехал, видеть его хочет, после того лишь и явился. Ступай-ка, Константин, домой, — говорит бригадир, в кружку глядя. — Мать твоя там захворала, — так торопится добавить. Ну вот, — забранились дружно бабы, — одного мужика — и того от нас забираешь. Ничего, ничего, не умрете, говорит бригадир, — пришлю другого; может, кого постарше в мэтээсе еще выклянчу… Карьку-то я тебе не дам, — говорит бригадир Коське. — Ноги у тебя молодые, непорченные, — говорит бригадир, — добежишь как, не заметишь. Спрятал Коська, хлюпая носом, в свою суму кружку, забросил на плечо суму — и показал бабам спину. Уходил, уходил — и скрылся за рано пожелтевшей ольхой. Чё ж ты, и в самом-то деле, Сильоныч, последнего мужика у нас отнял? — говорят бабы. — Чё уж там такого страшного-то с Зинаидою стряслось? Ничего, — говорит бригадир, — очухается, — и смотрит в костер. И добавляет: похоронки две пришли… на Степана и на Кольку… А Зинаиду Бараулиха, едва успела, из петли вынула. Перекрестилась Матрена. Перекрестились верующие. И неверующие — те крестом себя как будто осенили, неловко так, но — вдруг да поможет, обережет там сила крестная своих.

Допил бригадир чай. Положил аккуратно на окось кружку вверх дном. Встал. К коню подался. Подступил. Уздечку ухватил, в стремено ногу вставил. Гляжу, мальчишку затравили, — говорит. — Покос докосите, переходите ко второй бригаде. Большую полину в Култыке добить завтра надо, проверяющий будет. Закинулся в седло. Коня шатнуло. Выправился. Зашумели бабы: сколько же робить-то, мол, можно, не железные, и спины вон не просыхают. Нам и тут еще вон, дескать, до морковкиного заговенья не управиться, а для себя еще и ни копешки… Ничего, — говорит бригадир, — завтра, греби если не насохнет, ночевать домой пойдете. Стегнул Карьку. Приоземлил Карька круп. Выкинул вперед ноги. Понес седока с уважением.

Поднялись бабы, вздыхая, обули скинутые на перекур чирки, накинули сетки и побрели к своим прокосам. Запели хором оселки. Повалилась трава, валками на ровном упруге высится. Поглядывают бабы на солнце: скоро ли оно скатится к вечеру, скоро ли наползет прохлада, скоро ли удастся на часок-другой сомкнуть глаза? И нет, похоже, ничего радостней для коршуна, чем смотреть сверху на разноцветных баб. Прилетел, затянул свое: пи-и-ить, пи-и-ить! Хоть бы уж дождь пошел и стервятника бы напоил, напоил бы стервятника и бабам бы передохнуть позволил, да греби бы при этом не испортил. Но, вот беда-то, не бывает так, чтобы и то и другое разом ладно выходило.

Солнце, зардевшись, покинуло косцов. Сузив круги, снижаясь и удаляясь в сторону хребта, синеющего на горизонте, оставляет их и стервятник, чтобы уснуть раньше, чуть свет подняться и прилететь сюда. И бабам тоже хочется иметь крылья: где-то там, куда каждый вечер скрывается солнце, их мужчины, могилы ли мужчин, лишенные горькой заботы. Цветы, запахи, звуки, трава, птицы и деревья — всё, чему нет никакого дела до войны, живет извечной, натоптанной жизнью. Радуется тихому, непоследнему закату перепелка: фить-и-рю, фить-и-рю. Фить — это она, а Рю, вероятно, — ее дружок. Кузнечики куют деньги, что ж еще, чеканя на них свои профили, а может: профиль бабочки. Одинокий печальник перелетает с места на место и уныло твердит: кто не со мной, тот против, мол, меня, плещется в реке рыба: за мошкой охотится. Широко, долго расходятся по воде круги. Зябко отдавшим все силы бабьим телам. Оболоклись бабы в мужские пиджаки и куртки, повесили на плечи косы — на заимку направляются. Со склона не видать избушки: съел ее туман, распадок затопивший. Только дым от костра прорвал тесто рыхлое тумана, потянулся в свободное, темнеющее небо. С шумом пронеслась утка: гонится за нею ночь. Поужинали чем Бог послал. О картошке да о хлебушке мечтая, повалились спать. Душно. Потный запах. Не спится Паночке: на белый платок в сумерках избушки недобро смотрит — ненавидит Паночка тут же уснувшую Ольгу, ненавидит в ней она непроснув-шуюся женщину. Выходит Паночка в ночь, чтобы успокоиться ее прохладой. Не спит старая Матрена. На коленях стоит за избушкой. До земли ее поклоны своему собеседнику. Говорит Господу: за Митрея Сильоныча Нестерова прошу Тебя, Осподи, не откажи в просьбе, Батюшка, жене его и рабе Твоей Матрене, ослободи память его от года того горького. За Лександру Марковича, отца своего, прошу тебя, Батюшка, ослободи его память от года того страшного. За детей своих, Батюшка, за Митеньку, Коленьку, Васеньку, Сергоньку, Степу, за Галину, Марью, Валентину, Надёжу, Лилию, Батюшка, прошу-упрашиваю, лиши их памяти от году того скверного. За себя прошу, Батюшка, накажи меня грешную за то, что двойняшек своих, Ваню и Глашу, некрещенными заморозила, дак и то — родить пришлось в обозе. Накажи меня, Осподи, памятью неослабной. Кротостью, трудом, старанием, слезами и молитвами воздам. А как предстану, Осподи, обратиться к тебе дозволь: дай Ты нам всем собраться. За тех, за всех тех и за этих, Осподи, молю-умоляю, а то ну сколько так-то… Ненавидит Матрену Паночка, но помешать беседе ее не решается.

А солнце уж готово вынырнуть из-за хребта. И на заре уже сверкают косы. И уже блудит в небе коршун, ищет зоркими глазами разноцветных косцов.

1978

Василий Аксенов

КОСТЯ, ЭТО — МЫ?

Первый сентябрьский закат был омрачен, для многих неожиданно, появлением на западе — сторона, которую яланцы именуют гнилым краем — зловещих туч. Ночью плохо — к перемене погоды — спавшие яланцы ждали грозы. Грозы, однако, не случилось, но под утро закрапал тихо дождик, мелкий и нудный, всем своим видом сразу и пообещавший, что скоро перестать не собирается он. Ну и действительно — почти на месяц зарядит. Выпадали, правда дни, когда сплошная серая пелена разрывалась и обнажала клочьями синий купол, заметив который, радостно думалось, что наконец-то, мол, и бабье лето с его известными всеми прелестями. Не тут-то было. Пелена смыкалась, и ненастье продолжалось.

Ялань тонула в грязи. Подавленные, опечаленные дождем и слякотью яланцы, вместо того чтобы ходить за клюквой и брусникой или сжигать в огородах ботву, большую часть времени просиживали сложа руки дома. Пятачок пустовал. Оставленные на Пятачке чурки и лавочки насквозь промокли и никогда уже, казалось, не просохнут. Мужики собирались редко, а если собирались, то не на Пятачке, а на конюховке, на черных, небеленых стенах которой во время таких посиделок от табачного дыма выступала смола.

На улицах Ялани случайно проезжающий путник в эти дни мог увидеть табун скучных, мокрогривых лошадей, вызывающих лишь сочувствие своей неприкаянностью; собак, у которых в разгаре был свадебный сезон, отчего на прихоти погоды ими особо не взиралось; да бригадира, съёжившись, утянув голову в плечи и прикрыв глаза козырьком кепки, а ориентируясь при помощи носа, который яланцы называют виноискателем, уныло шагающего ранним утром на конюховку, а в разное время вечера в сопровождении искавшего, искавшего и отыскавшего его пса Гитлера или бича Аркашки,

если, конечно, в состоянии тот еще был держать в руках ослабленных фонарь, а в редких случаях и самостоятельно — с конюховки. Вот только этим бы, пожалуй, и могли порадовать случайного проезжего в такие дни яланские улицы. А чем другим, так это вряд ли.

Люди сетовали. Прильнув к окнам, они тосковали по солнцу.

Не являл собою исключения и Меньшиков Семен. Покуривая и выпуская дым в сторону, чтобы не лез тот в глаза, смотрел Семен сквозь запотевшее стекло, как по электрическим проводам возле его дома бежали, срывались и падали в грязь капли.

Его жена Марфа — та с большей пользой коротала время: расположившись на табуретке посреди комнаты и широко расставив ноги, она теребила над подолом курицу, складывая пух в цинковое ведро, а перья — в эмалированный таз.

За окном кто-то мелькнул, и Семен протер поспешно ладонью стекло.

— Паршивчик, язви его!

— Ты это на кого? — не отрывая от заделья глаз, спросила Марфа.

— Да на кого… На шмакодявку.

— А чё такого он тебе?

— Да ничего, — сказал Семен, помедлил, а после добавил: — Изодранный весь. Был бы кобель, зараза, как кобель, а то, туда-сюда-в-полено, шавка не шавка, крыса не крыса… Нет, ты подумай-ка, и он на свадьбу.

— Ой, Боже мой, да пусть потешится.

— Да мне-то… Бестолку ведь только. Хоть бы таскал с собою табуретку. Сучки-то все в Ялани, как на грех, его раз в пять рослее, а то и в десять. Пока прицеливаться да подпрыгивать, холера, будет, какой-нибудь кобелина разорвет, как рукавицу. Такому вон, как бригадирский Гитлер… как Жорка Костин ли… чё разве стоит. В пасть ухватит, жамкнет, выплюнет, выплевывать чё если там еще останется, и откобенилась собачка.

— Ну разорвут, дак разорвут. Хоть хлеба меньше брать понадобится.

— Кошка Наташкина вон — с ней бы договаривался, если уж шибко так зудит. Она его и от кота-то вряд ли сразу отличит, — сказал Семен, а после паузы продолжил: — Да, а до хлебца-то великий он старатель. Куда в ём лезет, хрен бы знал… поболе жрет, чем взрослая свинья.

Семен — человек совершенно чуждый промыслам, как рыбной ловле, так и охоте, но всю свою жизнь страстно мечтающий на удивление и зависть мужикам-односельчанам завести такую собаку, которая сама бы, без подсказки, таскала ему из тайги птиц и зверьков, а он, Семен, только и знал бы что обдирать и выделывать шкурки да аппетитный суп варить из дичи. Из разных мест и от самых знаменитых сук привозил Семен хваленых-расхваленных щенков, но те, подрастая и матерея, почему-то всегда выказывали большую склонность к хлебу, чем к охоте, словом, превращались, по выражению хозяина, в „обычных, мать честная, выродков”. Последнего — Шмакодявку, как окрестил его Чекунов Костя, — подарил Семену за пятьдесят рублей в Елисейске какой-то мужик, добытчик с виду, поплакав и рассказав, как Жгутик, так кобелька он этого представил, передавил вокруг города на сто километров всех норок и соболей поголовно. „Дак а пашто же продаешь-то?“ — спросил резонно мужика Семен. На что ему ответил тот не менее резонно: „Да сесть боюсь — пушнина нонче, сам ведь понимаешь… а у меня уж чердак ломится”. В Ялани Жгутика как подменили: ни соболя, ни норки он искать не захотел, зато скоро перевел всех котов, не трогая хозяйского и милуя почему-то кошек, за что и получил в зад заряд дроби от неизвестного.

— Семен, — позвала Марфа.

— Слушаю вас, — откликнулся Семен.

— Завтра спроси у бригадира коня и поезжай.

— Куда?!

— За кумом, как куда.

— Ты чё, баба, белены объелась! На мне же нитки не будет сухой. Чё, в гроб загнать решила, что ли?

— Дождевик возьмешь.

— Ага, пустая голова! Да это ж не в уборную спалкать, а — шутка ли в деле — двенадцать километров… Дождевик-то твой — спасет тот разве?!

— Ну, Семен, не спасет, зато кума привезешь… двенадцать километров — ведь не сто же… Без кума, сам же всё тростил, ни то ни сё. Лучше не спорь со мной.

— Ага, найди такого, чтоб с тобой поспорил. Перетолчешь — мельче, чем в ступе. Пропади пропадом это и Чалбышево! Стояло бы на тракту — и горя бы не знал: сел на автобус бы — и там!

— Кто ж виноват?

— А я виню кого, ли чё ли?

— Поедешь?

— Нет.

— Поедешь.

Послезавтра Марфе исполняется пятьдесят пять лет, и ей очень бы хотелось, чтобы на вечеринке, ею затеваемой, присутствовал их кум, Мешалкин Павел Денисович, житель деревни Чалбышевой, переехавший туда, женившись, из Ялани, большой мастер на шутки, хороший запевала и любимец баб.

— Всё! Не поеду, зря не балабонь.

— Я не балабоню, а говорю русским языком: поедешь.

— Твоим русским доски бы строгать. Или золу из печки выгребать вон… Не поеду.

— Поедешь.

— Ой, ну ладно; отстань, отвяжись… Завтра будет, завтра и поговорим. Ты сколько куриц зарубила? — поспешил сменить тему Семен.

— Двух петушков молоденьких да ту, старую, плешивую. Всё равно уж не неслась. А чё, не хватит, что ли, думаешь?

— Да я откуда знаю. Хватит, наверно, не до Рожества же гулять-то собираешься. Так можно и скотину всю сожрать. Сколько тут будет-то?

— Ну сколько… Немного. Человек двадцать, а если кума… Поедешь?

— Не поеду.

— Если кума с кумой привезешь, то — двадцать два. Только едва ли она по такой непогоди-то захочет. Засухо-то силой никакой ее из Чалбышевой никуда не вытянешь. Но ты уж постарайся там, поуговаривай.

— Тьфу!

— Восемь мужиков и четырнадцать… нет, двенадцать баб… да мы с тобой. Наташку не позвать, дак потом сплетен злых не оберешься.

— Нас-то чё считать. Может, кто не придет?

— Кто это?!

— Мало ли… я просто говорю.

— Да брось ты. Кому чё дома-то час делать? Я всё боюсь, не заявились лишние бы.

— Как это лишние? Без приглашения-то?

— А совести-то у людей… найдут заделье — и припрутся. Гнать же не станешь.

— Ну и пусть приходят, хоть вся Ялань… Спать я пойду. Постелено там?

— Ты чё?! Время-то — пятый час…

— Ну дак и чё?

— Дак ведь заспишься.

— А ты не бойся, не засплюсь. Постелено?

— Да кто тебе там постелил… сейчас, закончу вот…

— Стели. А я пойду пока из бочки воду вычерпаю. Наверно, полная уж набежала… Лило весь день.

Марфа, взбив подушки и перину, постелила постель, после чего собрала с полу разлетевшийся пух, взяла таз и ведро и понесла' все это в амбар.

В дом муж и жена вернулись вместе.

Снимая у порога калоши и стряхивая с головы и плеч капли дождя, Марфа ворчит:

— Это чё ж такое, батюшки. Небо, видно, прогнило. Льет и льет, льет и льет. И до каких же пор?.. Видать, до снега.

— Да, — говорит Семен. — В такую погоду путний хозяин и собаку со двора не выгонит.

— Ты это о чем?

— Да не о чем, а о собаке. Ты куриц счас будешь палить?

— Ну а когда?

— Пали, пали. Я спать пошел

— Иди спи, — Марфа взяла с табуретки ощипанную курицу и подалась с нею на кухню. — Тронулся уж… в четыре часа спать ложиться.

Семен, стоя в другой комнате перед кроватью, замер со стянутой на голову рубахой, дослушал то, что говорила Марфа, и, бросая рубаху на заваленный бельем стол, ответил, но себе, скорее, чем Марфе:

— А чё еще… в такую хлюзь? Не бабочек же ловить.

Падая в постель и скрипя пружинами кровати, Семен не расслышал, что прокричала ему с кухни Марфа. Устроившись удобнее, переспросил он:

— Чё ты там?

— Я говорю, кино по телевизору сегодня будет.

— Какое?!

— Какое-то военное, говорят.

— Ну и хрен с ём, с кином. Всё равно света Мишка вам не включит: деньги в колхозе давали.

Семен уже дремал, когда Марфа, справившись с делами по хозяйству, разделась в темноте и перелезла через него на свое место — у стенки.

Начало светать. Уже можно было различить на подоконниках горшки с геранью и пятуньями. Марфа проснулась первой и чуть раньше обычного. Сон ее перебило какое-то особенное беспокойство. За окнами было тихо, если не считать за шум напирающий на стекла легкий ветерок и звонко падающие с карниза редкие капли. Марфа лежала на боку, лицом к стене. Приподняв голову с подушки, она прислушалась: не кажется ли? Не поворачиваясь, она ткнула пяткой мужа.

— Э-э…

— У-у…

— Слышишь?

— Слышу.

— Чё ты слышишь?

— Тебя.

— Да ты послушай, дождя-то будто нет.

— Ну и чё?

— И капли — редко вон…

— Ну дак и чё?

— Да ты проснись!.. Дождя-то будто нет… И небо ясное.

— Надолго ли?

— А может, и наладится?

— Хрен с ней, пусть ладится. Не скидывай одеяло!

— Ты чё, не выспался? Давай вставай. Хватит валяться. Сутки дрыхнуть будешь?

— Ну и чё?

— Ну и вставай!

— Вставай, если тебе надо.

— Через тебя мне, что ли, перелазить?

— Перелезешь.

Марфа перевалила через Семена ноги, села на него, как на бревно, и скатилась на пол.

— У-ух, кор-р-рова барова, — простонал Семен.

— И ты подымайся. Дров помельче наколешь — мне воду надо будет греть: в кухне добелить и пол вымыть в избах. Мишка-Керогаз вон уже прошел, свет скоро загорит. Вставай давай, а то спихну. Потом некогда будет — на Пятачок, да к бригадиру за конем побежишь… время просить, пока с похмелья он, опохмелится — не допросишься.

Сказала Марфа так и вышла из избы. Семен нехотя поднялся и стал одеваться.

В полдень осеннее солнце, пробегая промытые к зиме стекла окон, теплыми, благодушными пятнами ложилось на натертый с песком до желта, еще влажный пол передней. Стены и потолок выбеленной только что кухни сияли. Марфа, выжимая в ведро тряпку, думала, какие коврики ей бросить на кухне, какой — у порога и какою скатертью накрыть праздничный стол. Как завтра разместить гостей? — вот Марфа думала еще о чем.

К дому, разрезая колесами жирную грязь, подкатила телега, запряженная гнедым, приземистым конем с коротко стриженой гривой. На дуге беспечно золотился и радостно позванивал колоколец. На. телеге по одну сторону сидел правивший Семен, по другую — его приятель лучший, Чеку-нов Константин.

— Тпрр-рр, милай!

Конь ткнулся мордой в ворота, морду отдернул и, чуть спятившись, остановился. Испуская пар, просыхающие на солнце ворота блаженствовали от тепла, только поэтому, наверное, к нахальной выходке коня и отнеслись спокойно — не заворчали.

— Товариш-ш лейтенант!! — позвал Семен. На фронте Семен не был, в армии не служил и в воинских званиях не разбирался, а „лейтенант“ — возможно, потому, что слово это для него звучало значительно и более подходяще относительно жены, чем любое другое из военной табели.

Марфа бросила в ведро тряпку, распустила подоткнутую юбку и, вытирая руки об нее, направилась к окну.

— Марфа! Я поехал, — доложил Семен. — Вынеси-ка дождевик, на всякий случай… и… Стой-ка, стой!

Марфа кивнула вопросительно. Семен продолжил:

— й бражки литрочку там.

— А две не хочешь?!

— Да не мне-е-э, — заёрзал Семен на телеге. — Ты посмотри-ка вон… Марья Костю за поросятами в Чалбышеву отправила, а куда он такой… без опохмелки-то… вон как карёжит, разве ж можно!

— Дак Марья пусть и опохмелит! — крикнула Марфа, разглядывая через слегка искажающее стекло Костю.

— Марфа! В похмелье-мать! — взмолился тот, сложив руки, словно перед святым ликом. — Дома ни капли, как в пустыне! Ублажи. Век помнить буду, ей-богу.

— Больно надо, — и Марфу в окне не стало видно. А через несколько минут она появилась в воротах с дождевиком и банкой бражки, заигравшей на свету оранжево.

Семен подмигнул исподтишка Косте, взял у Марфы дождевик, бросил его на телегу, затем с крайне безразличным видом принял из Марфиных рук банку и передал ее приятелю.

— Не уходи пока, — сказал Семен жене. — Сейчас он… банку заберешь.

— Ну! Если загуляешь… — сказала Марфа мужу, но глядя при этом на Костю.

— Да я с чего?

— А с чего всегда. Чуть в рот попало — и понеслось до поросячьего визгу. Вечно ты его, забулдыга, подначиваешь! — уже на Костю обрушилась Марфа. — Нажрётесь и тебе влетит, как Сидоровой козе. Ты меня знаешь.

— Знаю, знаю, ой как знаю, — порадовался Костя.

— Ага, ну вот, и хорошо… честное слово, возьму палку покрепче — и палкой того и друг ого… по чему попало… до тех пор буду тузить…

— Палкой?! — это Косте интересно.

— Или бичом, — говорит Марфа.

— По чему попало?! — это интересно Семену.

— Ое-ёй, — качает Костя головой.

— А ты не подтрунивай. Пей лучше, пока не отняла. Руки-то, как у воришки, трясутся. Смотреть тошно.

— А ты в глаза смотри мне, а не на руки, в руках правды нет, — еще более развеселился Костя. — Эх, мать, честная, за твое бесценное здоровье, Меныпечиха!

— Не погань, — ответила Марфа. — За свое пей, малахольный. За мое и без тебя выльется.

— Нет уж, Марфа, без меня не обойдется… Ох ты!., слов нет… хороша штукенция! Теперь я, Семен, не только за поросятами, теперь хоть в Африку, а чё?.. Вынеси еще, Марфа, я тебе крокодила привезу.

— Разбежалась, Коськантин Северьянович.

— Не запнись, Марфа Ивановна. Марья помрет, переженюсь. Марфа, ага? Семена к Сушихе отправим.

— Жду не дождусь. Мне одного хватило на всю жизнь.

Семен выпил свою долю под Марфино: „Ух ты, алкаш! У тебя что, тоже голова болит?!“ — отдал ей банку, сел на телегу и, развернув и стегнув коня, протянул:

— Н-но-о-о, Гнедко.

— Не дай Бог, если с пьяной рожей домой заявишься, — пригрозила мужу Марфа. — На кума не погляжу… Эй, Костя, а у кого поросят-то брать собрался там?!

— У Гринчучи-и-хи!

Марфа еще раз погрозила отъезжающим — теперь им банкой помахав, и вернулась в дом.

Плато, на котором густо построилась Ялань, глубоким логом отделено от косогора, где расположилась дюжина крепких изб, в том числе и пятистенник Меньшиковых. По логу вихляет речушка Куртюмка. От дождей Куртюмка разлилась, так что не везде ее теперь и преедешь. Сразу от дома Семен свернул с обычной дороги и направил Гнедка к одному из бродов. На спуске ноги Гнедка юзят по мокрой траве, а потому переступает он медленно и осторожно. Колоколец отмечает каждый его шаг.

Костя успокоившимися пальцами скручивает цигарку. Семен поправляет под собой дождевик. Поправил. И говорит:

— Я слышал, родня твоя в городе дом купила.

— Купили, мать бы их, — отвечает Костя. — Переберутся скоро, куркули.

— За чё ты не взлюбил-то его так? — не в первый уже раз спрашивает Семен, зная, что друг на это скажет.

Друг говорит:

— А за что же, интересно, мне его любить?.. Родня, называется. Ты вот мне чужой будто, а я пришел к тебе еле живой и подлечился, так? А этот… начальство медовухой потчует до усмерти, а мне на красенькую даже — не было, чтоб одолжил. Не чё уж там, а — одолжил! А чтоб на белую, уж я молчу. Где-нибудь будешь лежать, подыхая, не подойдет и капли не нальет… Другой бы, я как полагаю, приехал с пасеки бы, всё же ведь свои, коня бы не успел распрячь, и первым делом бы к тебе: на, Константин, битончик, мол, опохмеляйся на здоровье, а хошь, мол, дак давай и вместе — ну дак как же!., уж не битончик бы, хошь литрочку… пусть бы понюхать бы хошь — и то приятно. Захлебнуться бы ему ею, утонуть бы в ней или начальство отравить, чтоб посадили, чтобы в тюрьме от горя помер. Ей-богу бы, Семен, не пожалел. Пришел бы на его могилку и напакостил бы, напакостил бы да еще и растоптал бы, — и Костя свисающими с телеги ногами продемонстрировал, как это сделал бы. — И Агафену — ту испортил — глотка не выклянчишь, морду сквасит, будто у нее не стаканчик просишь, а хрен знает чё… А я ведь с ней нянчился, света белого в детстве не видел.

— Хэ… вон чё… вон как… хэ… ишь чё!

— Ага, сходил бы и напакостил.

— У-у… А как она? — спросил Семен. — Есть в ней градус какой? Или так себе, пустая?

— В ком? — не понял Костя.

— Да в бражке Марфиной.

— A-а, е-е-есть.

— Но?!

— Еще какой.

— А я вечор, тайком от Марфы… она спит, а я… отведал — чё-то ничё.

— Ну-у, что ты, парень, е-есть.

— Да-а?!

— Толковая брага. Шею стал чувствовать. А утром… думал, совсем уже конец — хошь, чтоб не ждать, дак удавись. И, как на грех, нигде ни капли… и без греха-то — никогда… Со всех бутылок слил, а кого там — напёрсток, да и то выдохлось… Одна голова: шагнул туда — мозги на ту вроде сторону, шагнул сюда — они на эту… как шевяк в проруби, ага. А тут еще и Манька — ночью задницу грелкой оттаивала, все и мёрзнет пашто-то, а грелку на пол возле кровати, как согрелась, бросила. Попить поднялся — и остолбенел: ну, думаю, в похмелье-мать, откуда жаба в моем доме? Снова, ли чё ли — мысль такая — в болоте где заночевал? Аж замутило… но, а тут — ни капли! Можешь представить или нет?

— Хэ.

— Брага толковая.

Приятно было, по всему видно, слышать эту похвалу Марфиной бражке для Семена, к тому ж еще от знатока такого.

— Славная, — продолжал знаток. — Умеет варггь, ничё не скажешь. Дак а пашто не медовуха? Ты же ее готовил вроде к Марфиному дню.

— Хо-о, вспомнил поп Пасху! С тобой же ведь всё пробовали помаленьку. Марфа хватилась, а там одна почти гуща. Ну, было ж реву, мать честная. Сама взялась варить, а рам-то путних нет— еще тогда пустил все в дело. Давай за бражку приниматься… та, что ты пил… А жбан в амбар. Ключ от замка — куда, хрен знал бы… Дак нет ведь, баба глупая. Я ж один черт… плаху откинул в потолке — и там. А ключ дала по-честному бы, может, не полез бы.

— Да, — подытожил Костя разговор, — тут уж закон, что против нашего у них умишко жидковат.

Спустившись с горы, побежал живее Гнедко. Колоколец заливался, что-то рассказывая Гнедку, а тот ушами лишь отмахивался: не верит болтовне колокольца. Из-под колес телеги и копыт коня вылетали комья грязи.

— Тише ты, холера! — очурывал его Семен. — А то всю морду залепило.

Перед Куртюмкой, косясь на возницу, Гнедко остановился.

— Давай, давай! — начали подгонять его оба седока.

Конь нехотя побрел. Семен и Костя приподняли ноги, остерегаясь воды, скрывшей ступицы.

— Куртюмка-то, смотри-ка на нее! И чё откуда! Так и напиться места не найдешь, а тут — тепло бы, дак купайся.

— Да, не Куртюмка, а Ислень.

— А где дорога, там чё, а!

— Там и в сухое-то лето… А ничего она… долбанула. Молодец Марфа. Не Марфа, а… прямо… Манька моя варит, варит, варит, варит, а всё как-то… не бражка, а… дуешь ее, дуешь — брюхо вон, как у Гнедка, а в голове, как… прямо… но, зато наутро во рту — как медведь ночевал. Тебе чё, так и ничего?

— Чу-увствую… Да я кого выпил-то — стакан разве.

В гору они соскочили с телеги и быстрым шагом, поспешая за Гнедком, пошли следом. На горе снова сели.

В Ялани шумно бродили стосковавшиеся по солнцу и ясному небу люди, толпились без дела у магазина. Мальчишки, прощаясь с теплом, катали по лужам самокаты, гудели, подражая тракторам и машинам. Десятка три мужиков собралось на Пятачке обсудить внешнюю и внутреннюю политику. Проезжая Пятачок, Семен и Костя поприветствовали „заседателей", с которыми расстались час назад.

— Вы это куда?! — поинтересовались с Пятачка.

— На Кудыкину гору! — ответил им Костя.

— Костю Марья из дому выгнала, а Семен его на Козий Пуп к Катьке-дурочке повез сватать! Ха-ха-ха!!

— Мне и с Манькой сил нет поиграть, а с Катькой — с той и вовсе — лом согнешь, а не подымишь.

— Ха-ха-ха!! — радуются на Пятачке. — Чё, фельдфебель не фурычит?!

— Отфурычил! — сообщает Костя. — Манька говорит: чё здря мертвого таскаешь, отрублю давай да свиньям брошу, всё польза какая!

— Ха-ха-ха!! — еще больше радуются на Пятачке. — Ох-хо-хо!!

Миновали Пятачок, проехали почту.

— Семен, у магазина тормозни, — просит заранее Костя.

— Курево взять? — спрашивает Семен.

— Курева хватит… Белую возьмем?

— Костя! — вскидывается Семен. — ни копейки, честно слово. Марфа утром все карманы вывернула.

— Да есть. Не надо.

— Но?! А поросята?

— Поросята — поросятами, а беленькая — та сама собой. За дурака-то не считай: я прокурору своему сказал, что поросята нынче по тридцатнику.

— Дак так и есть. Чё разве меньше?

— За двадцать пять у Гринчучихи… правда, малюсенькие, как бобы.

— Чё, преждевременно?

— Да хрен бы знал… А мне-то — черт с ним.

— Ух ты! — пришел в восторг Семен от Костиной изобретательности. — И поверила?

— А с кем ты едешь и куда?.. Ты подожди, а я моментом.

Костя не по-литературному, а по-своему поздоровался с толпившимися на крыльце и возле крыльца женщинами и под их тычки протиснулся в магазин. А Семен подъехал к телеграфному столбу, слез с телеги и стал проверять упряжь, хлопая Гнедка по бокам и выдирая из гривы и хвоста репей.

— Конь. Смешное, брат, дело — ко-онь. Один — человек, но тут все ясно, другой — собака, третий — бык, а ты вот, парень, — конь. Смешно, смешно-о.

Гнедко заржал. Семен продолжил:

— Вот тебе и и-гы-гы. Посмотрел бы я на тебя, если бы голова у тебя была человеческая, ноги собачьи, рога бычьи, а хвост — тот бы… свинячий. A-а. Ну чё ли? Ишь какой гладенький, ишь, какой справненький. Эвон чё ты делаешь? Воду — ту разве что с Аркашкой бригадиру привезете. Смотри-ка, Тяжесть там какая. Не пашут же на тебе, не боронят… Ох и сы-ытай, ох и гла-адкай. Ну-ну. Рот бы тебе…

— Поехали, — объявил вдруг подошедший тихо Костя, — Сапоги только сейчас от грязи сполосну, а то…

— Взял?! — спросил Семен, вожделенно поглядывая на белую головку поллитровки, высовывающуюся из кармана брюк склонившегося над лужей Кости.

— Взял.

— Да ну?!

— А долго ли… Бабы, правда, чуть не разорвали: там трусы лохматые и тазики — китайские, ли чё ли… Давай-ка к Гришке Носкову. Пить в телеге же не будем — не бичи какие, не туристы. А у него сейчас и бабы дома нет, и — на краю Ялани. Пока до Маньки с Марфой дойдет… где мы будем! У Гришки ельчики и огурцы — хорошо солят. Я как-то заночевал, дак славно… И медовуха — та всегда уж.

— Э-э! Гнедко, трогай! — понукнул Семен.

Гнедко, словно учтя Семеновы укоры в своей сытости и лености и устыдившись, припустил с места. Колоколец, рассыпаясь лучами в окнах выстроившихся вдоль дороги и исходящих паром после месячной сырости домов, запел походную.

Закатное солнце обагрило сочно яланские поляны и ельник. Суета дневная постепенно улеглась и сменилась предвечерним спокойствием; обозначилась резче безмятежность природного величия. Вот и еще день перекочевал в прошлое, перекочевал, но оставил, наверное, у всех — у людей, у животных и у птиц, разлетающихся на ночевку, — в памяти до самой смерти ощущение чего-то яркого и светлого, оттолкнувшего в беспамятство безвременный сгусток чего-то мокрого, грязного, мрачного, бездеятельного и безрадостного.

Носков Григорий, хозяин дома, сидя лицом к окну, пьяно жмурился от солнечного света и пытался спрятаться от него в тень оконного переплета, разговаривая при этом с Семеном. Костя, положив голову на ладошки, а ладошки — на стол, широко открывал глаза, что нелегко ему, похоже, удавалось, и делал вид, будто участвует в беседе.

— Ты, может, полежишь немного, отдохнешь, — предложил Косте радушный хозяин. — А то, гляжу, тебя вроде сморило.

— Нет! — сказал, как отрезал, Костя. Чуть погодя добавил — Чекунов за поросятами поедет.

— Да ты уж брось-ка, парень, а! Какие сёдня поросята! Ночь скоро, солнце вот-вот сядет, — сказал Григорий, заглядывая в окно на скрывающийся за узкой, плотной полосой туч, возникших вдруг за ельником, красный диск. — Уже вон почти село.

— Уже и едем… и поехали уже… ик-ка! — залепетал Костя и, подняв от стола голову, отыскал глазами Семена. — Ага, а, Сеня?.. Ты скажи.

— Едем, едем, — засуетился Семен, вспомнив о Марфе, вероятно. — Всё, Григорий, всё — едем. И так уж загостились дивно. Стаканы… это вот допьем — и едем. Всё, правда, всё — нам надо ехать.

— Куда вы на ночь-то глядя? Переночевать, слава Богу, есть где. Оставайтесь. Посидим. А утречком, и отправитесь. Кто в ночь-то…

— Нам чё утра-то ждать? Сейчас поедем. Всё, всё, Гриша, Сидеть — оно хорошо…

— Ну смотрите, дело хозяйское, приневоливать не стану, хотя кто ж в ночь-то… только волки.

Допили медовуху. Придерживаясь за стол, приподнялись и… И из избы пошли.

— Литров шесть, а?

— Чё — шесть?

— Литров шесть выдули, ага?

— Да ну, ты чё, Семен, откуда шесть-то! Ме-е-еныпе. Литров пять… Не упади-ка, Костя, тут.

— Ох и пять. Это скольки литровый жбанчик?

— Какой? В каком таскал-то?

— Ну.

— Пяти.

— Пяти?! А вроде махонький… Ну дак и вот… пяти… какие ж пять! Ты ж раза два ходил, а то и три… Пусть будет два, по пять — уж десять…

— Десять если, маленькие, значит. Да и дели на трех… К тому же слабенькая.

— Про слабенькую, Гриша, мне не надо.

— Это от водки повело чуть, а моя-то так, чтобы водка не убежала… Костя, ворота — на себя.

— В-вижу… Сеня, а Сень.

— Ай, милай?

— Я… на телегу вон.

— Ну давай, давай. Я подойду. Какая штука! Голова ясная, а ноги не идут. Ноги-то, а! Не свои ноги. Смотри-ка, Гриша… Ноги-то… я их сюда, они — туда… как червяки. Смотри-ка, Гриша!

— Угу… Тут подворотня.

— Знаю, знаю… Вот так, вот так через нее мы… как будто так — на эроплане… Гриша, ты знаешь чё… ты будь-ка добрым… я сейчас сяду на телегу, а ты, отвяжешь вожжи, дак подай-ка мне их… Смотри-ка ты, как червяки…

— Садись, садись. Ночевали бы лучше, а то и мне тут одному-то…

— Нет, нет, и рады бы… Мы потихонечку-полегонечку, часика через два-три там будем. Нельзя без кума мне никак… Ты же знаешь моего лейтенанта… Сразу на сухой паёк переведет и гауптвахту посадит. Ну, Гриша, знаешь чё, спаси-и-ибо.

— Да брось-ка ты. Было б за что. Это вам спасибо, что зашли, а то сижу тут, как…

— Ну, скажешь тоже… Это тебе спасибо… Паш-шел, Гнедко… Это тебе спасибо, Гриша, что принял!

— Да ладно, чё там… Костю на бок поверни, то так лежит — и захлебнется

— Не захлебнется — он привышен.

— Ну, счастливо!

— Ага! Тебе того же!

— А то бы остались!

— Да нет уж, нет, и так вон посидели!

Темнело по-осеннему быстро. К тому же небо тучами затягивало сплошь и густо. Стояла тишина: дневное, шумное, угомонилось, ночное беззвучно готовилось к охоте. Было прохладно. Лист облетел: лес онемел. Чуть подстывшая грязь вязко чавкала. Вовсю трендел колоколец.

„Балаболка", — подумал про него Семен, а вслух сказал:

— Говорил, нет ли… Открываю вчерась районку, а там — фотография — кого б ты думал?.. Бригадира нашего… По пояс. Стоит, значит, в кукурузе, кукуруза выше, чем он. Ты здесь видал когда-нибудь такую? Ну дак и чё…. Он на коленях, гад, снимался. А мне об этом агроном… пил как-то с ним… дак я решил, что подвирает… Костя, ты чё? Ты плачешь, что ли? — Семен склонился над другом. — Ко-о-остя, да ты чё?

Костя охватил Семена за руку.

— Сеня…

— Ты чё?

— Сеня… вспомню… сердце в щепы, волосы дыбом.

«— Кого вспомнишь?

— Скопцов.

— Каво-о?

— Емнухов.

— Каво, каво?

— Скопцов… ик-ка!.. и емнухов.

— А кто такие?

— Сеня.

— Ну?

— Сеня.

— Дак кто?

— Кастрированные мужики.

— Да?

— Можешь представить?

— Ну.

— Нет, ты представь.

— Ну, ну?

— Ай, Сеня, Сеня, — простонал Костя и выпустил из своей руку друга.

— Да чёрт бы их… гори они огнем!., мужики эти. Чё ж теперь, реветь из-за них, что ли? Живут же и без этого. Нашел, по ком плакать. Своего горя, что ли, мало? Как выпил, так и давай оплакивать всех без разбору. Прошлый раз целый месяц всё по каким-то… хрен и вспомнишь… панихиду справлял. Людям делать нечего, а он насмотрится телевизора — и плачет. Я думал, что он — Марью обманул — дак… Вот кого, парень, да ребятишек бы лучше не забывал… О чем тебе я?.. A-а, в полено-мать… Ты за вчерашнее число читал газету?

— Н-нетт-т!

— А с кукурузой-то… про бригадира-то слыхал?

От Кости ни звука.

— Ты спишь уже?

— Н-нетт-т!

— А чё молчишь? Надулся, что ли? Ты чё?

— Н-ничч-чё!

— Сказал не так чё разве, а?

— Иди-ка, знаешь ты, куда…

И замолчали. Едут. Долго молча едут. Только колоколец невидимый в темноте дзинькает, да прядет ушами изредка слившийся с ночью Гнедко.

— Дошлый же у нас бригадир… шельма, — заговаривает опять-Семен. — Хе-хе. Ну и додумался… Мало кому такое бы в голову пришло. Возьми меня, дак ни за что бы… точно, никак бы не допетрил. — Огонек цигарки то вспыхивает, озаряя нос Семена, то гаснет. — А кум, наверняка, уже и ворота запер, — продолжает говорить Семен. — Спит. У них сейчас ток работает, в деревне свету нет — станция не тянет. Без свету-то уж вовсе как без глаз. Как раньше жили. А вроде и ничё было, девок-то и в потемках можно пошшупать. Правда, Костя, как ты, а?

Костя не ответил. Семен близко-близко наклонился к другу, огоньком самокрутки выявил из мрака его лицо, глаза закрытые его увидел.

— Эх-ма, — вздохнул, стегнул Гнедка, и телега покатилась на встречу с Чалбышево.

Сделалось так темно, что граница между лесом и небом перестала различаться. Семен вдруг представил себя ночью одного далеко в тайге — судорожно передернулся. Прикрикнул на коня, затем надел вожжи на руку, а руки спрятал в карман. Холодило шею — Семен выплюнул искуренную цигару, утянул голову в воротник телогрейки; почувствовал, как затекают ноги — поднял их на телегу и поудобнее устроился на дождевике. Зевалось. Смыкались веки. В сознании толпились образы: кум, Марфа и кто-то еще. Все они почему-то махали руками, что-то говорили и бранили не то его, не то погоду. Буркнув мнимым собеседникам что-то в ответ, Семен задремал.

Тут же и сон ему привиделся. Будто ползет он в отсыревшем дождевике, с планшеткой и с биноклем на Кудыкину гору. Заползает на самую маковку и видит: стоит кудрявая рябина, а на рябине вместо ягод огурцы растут, под рябиной валун лежит огромный, а на валуне сидит мужик в галифе и на гармошке „Подгорную" играет, Увидел мужик Семена и прекратил играть, гармошку отложил обок и говорит Семену:

— Доброго здоровьица, Семен. Давно уж жду. Так чё, заполз, хочешь Сказать?

— А не видишь будто? — отвечает ему Семен дерзко, ответив, достает из планшетки карту, сверяется с ней в чем-то и засовывает ее обратно.

— Теперь сползать будешь?

— Не ночевать же здесь, — отвечает Семен.

— А хочешь, я тебе перед дорогой нагадаю? — спрашивает человек в галифе.

— Ну нагадай, — соглашается Семен, — если не лень и если делать нечего.

— Ну вот, значит, — начинает человек в галифе, — кесарю кесарево, а Семену чтоб всегда семеново. Хлопоты тебе, Семен, через дом твой предстоят, и сердечный разговор с пиковой дамой выпадает.

— Ну, — говорит Семен, — я думал, чё путнее, а это-то я и без тебя знаю, — сказал Семен так человеку в галифе, валун обполз, в бинокль огляделся и стал спускаться с Кудыкиной горы.

Вот тут-то крепкий сон и поборол сновидение, вот тут-то уже не дремал Семен, а спал, заглушая бубенец и путая Гнедка своим храпом.

Костя проснулся, но проснулся не потому что выспался, а потому что замерз. Его трясло — как от озноба, так и с похмелья. Паскудно было на душе, так паскудно, что пожелал вдруг Костя выругаться, выругаться и шлепнуть Марью по заднице за то, что стянула та с него на себя всё одеяло и опять закрыта в доме все ставни. И выругался. И шлепнул. Но тут же и похулил себя за поспешность, решив, что нынче снова, вероятно, где застало, там и заночевал, а не дома. „А вода-то почему? “ — подумал Костя, приподнявшись и выжимая намокший рукав фуфайки. Привычный ко всевозможным вывертам судьбы и не считавший жизнь вечным праздником, Костя с осторожностью бывалого человека принялся ощупывать всё вокруг. „Ну, в похмелье-распохмелье!! — никаких стен рядом, внизу — вода какая-то? — Никогда еще так не ночевал". От охватившей горечи захотелось сплюнуть, но Костя сдержался. „Нары — не нары?.. А это? Да это ж колокольчик. А это?.. Да это же гремят поводья". Руки его тут же признали телегу. Значит, как сел он на нее у Гришкиного дома, так до сих пор и не слазил. „Да это чё ж такое! Они чё, гады, меня на улице ночевать оставили?!. Или еще не приехали? Ну а пашто тогда стоим? Вода?.. Семен. А где Семен?" Костя нащупал сапоги Семена и подергал за голенище.

— Семен… Семен… Семе-е-о-он, — позвал он, но на всякий случай шепотом.

— А?

— Чё ты орешь?

— А?

— Мы чё, приехали?

— Приехали? — судя по шороху, Семен чуть приподнялся.

— Я у тебя спрашиваю!

— Костя, это ты, Что ли?

Костя задумался, но ненадолго, и ответил:

— Я, наверное.

— А кум где?

— Пока не видел… Может, и здесь где-то. Ты мне скажи-ка, где я сам.

— Не знаю.

— А кто знать должен? Не я же правил.

— А не у кумовых ворот? — предположил Семен.

— Ладно, я у кумовых ворот, а ты где?

— Бредишь, что ли?.. Где я. Вроде там же, где и ты.

— А я где? — не унимался Костя.

— Вот ты… если это ты? Голос чё-то у тебя…

— Голос как голос. А вода почему?

— Какая вода?

— А ты потрогай-ка… да не меня, глаза-то выткнешь.

— А кого?. '.

— Вокруг себя потрогай, да ноги не опускай.

Вода была под самое дно телеги. Не промок Семен только благодоря дождевику.

— Идрит-твою-мать!

— Тише ты… Дак чё, на самом деле не знаешь, куда завез? Не помнишь ни хрена, или дуру строишь?

— А чё мне помнить-то?

— Мы от Гришки поехали?

— Поехали.

— Поехали. А куда поехали?

— Я — за кумом, ты — за поросятами.

— В Чалбышеву, значит.

— Слушай, а мы не в Кеми?! — предположил опять Семен.

— Тише — это раз, тут и так слышно, — сказал ему Костя, — а два — ты чё, совсем, что ли рехнулся? Кемь-то, слава Богу, в трех километрах от дороги течет, само мало, ближе нигде и не подходит.

— А вода?.. У кумовых ворот такой лывы… после дождей-то разве что…

— Так вот… От Гришки-то поехали?

— Поехали.

— Ну, это я помню… помню, что на телегу залазил. Дак а потом?

— А потом… да слушай, чё ты привязался… Ехали… Разговаривали.

— По дороге?

— По небу, падла! — Семен рассердился.

— А ты не кипятись… Может, в лес съехали?.. Ну ладно, а дальше?

— Что — дальше?

— Ехали, разговаривали, а дальше?

— А дальше… Мужик с гармошкой.

— Чё за мужик, откуда? — удивился Костя. — Я никакого мужика чё-то не помню.

— A-а, нет, — вспохватился Семен, — мужика не было… у меня был, а у тебя не было.

— Как это, у тебя был, а у меня не было?

— Ну, так вот… Костя, может, мы того?..

— Кого — того?

— Ну, это дело… Может, померли? Как Серафим Дураков. Я слышал…

— А конь — тот тоже с нами, чё ли, помер…Ну-ка, потише.

— А?

— Собаки?

— Это?.. Собаки,

— Охотники?

— Да ночью-то…

— А у избушки?..

— Собак сильно много. Не видывал по стольку у охотников. Деревня, наверное?

— Семен.

— А?

— Во-он.

— Чего — во-он?

— Огонек.

— Да? Где?

— Да вон же.

— Да где? Я вижу, что ли, куда ты тычешь.

— Вот… на мою руку, вот… палец мой… Чувствуешь, куда показывает?

— Ну у тебя и палец.

— А чего?

— Да ничего… как огурец. Ну?

— Видишь?

— Ни хрена… темно всё только.

— A-а, тебе, наверно, зад Гнедков мешает?.. Сюда попробуй-ка… давай чуть сдвинься-ка… во… Палец как палец, пальцев не видал.

— Видеть-то видел, но не щупал так, в потемках.

Семен наклонился к Косте, поискал глазами и заметил вдалеке мерцающий огонек.

— Высоко… как на небе будто.

— Ну не на небе же! А может, на горе?

— Такое может быть… ведь не на небе же. Чё это за деревня? Или заимка чья?

— А если это Кемь, то мы в…

— Чё эта Кемь тебе далась! Не могли же мы сорок километров проехать. Не двое же суток ехали.

— Не могли?

— Ну сам-то пораскинь.

— Да. Если это Шелудянка, то… ну да, в полено-мать! Ну как же это сразу-то я не допетрил. Чалбышево! И точно что. А огонек, парень, на яру, — Семен почувствовал на руке вожжи и зло хлестнул ими всхрапывающего Гнедка. — Куда ты нас завез, придурок бешеный?! Ишь ты, холера! Так и утопить мог. Нарочно, наверное, падла. — Конь, испугавшись, рванулся, но сдвинуть с места телегу не смог. — Тпр-р-рр! Не утопил, дак утопишь… как котят. Куда тут плыть!

Говорили они уже громко.

— Семен, давай-ка спичку, — что ли, чиркнем, посмотрим хошь. Мои-то промокли, конечно… так и есть! У тебя сухие?

— Вроде бы сухие.

Огонек осветит их лица. Приятели взглянули друг на друга, а затем, прикрыв ладонями от огонька глаза, стали осматриваться.

— Вроде трава блестит, ли чё ли?

— Трава вроде.

— Трава. Она же почти у гнедковой морды!

Семен обжег палец и поспешно бросит спичку. Слышно было, как, угасая, та зашипела на воде. Стало будто бы еще темней.

— А сзади? — спросил Костя.

— Сейчас, — отозвался Семен, возясь с коробком. — Руки, как крюки, мать бы их.

Вспыхнула спичка.

— Ого-го! Ни шиша тут не разглядишь. Одна вода. Поехали вперед, на берег.

— А это не остров?

— Ну и хрен с ём, что остров. Не в воде же сидеть. Остров, дак хошь костерок разведем… Да и огонек-то все равно там.

Семен стегнул коня.

— Эх, мать твою, кобылу… Н-но-о-о… нн-ну-у-у… Эй, чтоб тебя спучило.

Колоколец верещал, будто издеваясь: тому лишь бы звенеть, а где, неважно. Гнедко перебирал в воде ногами, храпел от натуги, но вырвать колеса из засосавшего их дна ему так и не удалось.

— Вот, пропастина!

— Давай сойдем, — предложил Костя.

— Утонуть захотел! Здесь по пояс, а чуть в сторону — может, и яма. Не утонешь, дак простудишься — не июль-месяц. Да и пловец из меня…

— А мы по оглобле, а там прыгнем. Морда-то Гнедка, видел, почти над берегом…

— Верно, а, — оживился Семен. — Чё за деревня, хошь узнаем, а то как-то неспокойно, паршиво на душе, когда есть-то ты вроде есть, а где есть… подумать страшно… Чалбышево, дак к куму прямо. У него найдется, наверное, чем согреться,

— А конь?

— Да хрен с ём! Сам заехал, пусть стоит. А рассветает, вытащим… Навряд ли глубже засосет?

Придерживаясь сначала за спину Гнедка, затем за хомут и дугу, они прошли по оглобле.

— Посветь-ка, — сказал Костя, собравшись прыгать.

Семен зажег спичку, поднял ее над собой. Костя примерился и прыгнул.

— Ну и как, нормально? — поинтересовался Семен.

— Нормально.

— Не зыбко?

— Твердо.

— Ты отошел? Посторонись-ка, а то сшибу…

— Давай. За хомут только не зацепись.

— Ox-ха, склизко-то как! Фу ты, а ноги-то как затекли.

Костя на слух отыскал Семена и помог ему подняться.

— Обожди, Костя, я руки сполосну.

Заржал Гнедко, Эхо понеслось во мрак, впотьмах ударяясь обо всё встречное. Собаки, услышав его, залаяли дружнее.

— Завез, паршивец, теперь сиди здесь до утра, пошевели своей мозгой-то… ум бы тебе — ну, хошь бы бабий… Костя, ты где?

— Вот он я. Куда пойдем? На собак или на огонек?

— Собаки-то со всех сторон… Лучше уж на огонек. Огонек — тот всё на месте, а собаки — те бегают.

Прислушиваясь к шагам друг друга, они стали подниматься по склону, не теряя из виду желто-красный маяк, который для них будто и засветил не ложившийся до сей поры хозяин.

— Гора.

— Гора-а.

Преодолев подъем, они приблизились к маяку — свету, покойно цедившему из окна.

— Сейчас мы, парень, все узнам. Не спят же добрые люди. Ты тут постой-ка.

Наткнувшись на изгородь палисада, Семен перелез через нее и, пробравшись сквозь какие-то кусты, судя по запаху — смородины, прильнул к стеклу окна. Во дворе заскулила собака: она, мол, дома, она не спит, она стережет дом, в палисад, дескать, можно, а в ограду только суньтесь.

Свет горел в другой комнате, вероятно на кухне, на стене которой моталась тень от суетившегося там человека, похоже, женщины. Разобрать было трудно, так там лампа, скорее всего, стояла на шестке, скрытом от Семена казенкой.

— Блины собирается варганить, — сообщил Семен,

— Баба? — поинтересовался Костя.

— Ну не мужик же. Баба, да еще какая.

— А может, и оладьи, — тесто в чашке месит.

— Вовремя мы в гости.

— Как угадали прямо. Вдова бы и…

— Погреться бы, не до вдовы уж.

Семен постучал в стекло и позвал:

— Хозяйка!

В проходе, ведущем из кухни, выросла фигура, загородив собою свет и, не переставая месить что-то в чашке, направилась к окну.

— Идет, — сказал Семен. — Грудь, как… прямо… но… колышется.

— Угу, — ответил Костя.

— Кто там?! — спросила женщина.

— Свои, деушка. Путешественники.

— Чего надо?

— Скажи-ка нам, что за деревня это, милая… мы с другом малось заблудились….

Окно, с треском порвав наклеенную к зиме бумагу, резко вдруг распахнулось.

— Кто, кто!

— Путе… — Семен почувствовал, как лицо его залепило чем-то сырым и теплым.

— Пут-тёшественн-ннички! Свинья ты нескребанная! Заблудились малось! Я вот сейчас выведу вас! Я покажу вам сейчас, что это за деревня! Вы ее разом у меня узнаете, кобели приблудные! Пропойцы несчастные! Ухватом вот сейчас того и другого!

Семен выскочил из палисада довольно быстро, быстрее, чем в него забрался.

— Костя! Костя! Ты где?! Это…

Костин топот слышался далеко внизу.

С горы понеслось:

— Штобыч бы вас параличом распластало! Ноги бы вам повывертывать в темноте-то! Пьют, пьют — и всё никак захлебнуться не могут, проклятые! Я ему, вшивцу, к лету сёдня кепку новую купила! Фигушка вот тебе, а не кепка! Бичам вон лучше отдам!! — и многое другое неслось с горы.

Семен на бегу вытирал с лица, нюхал и стряхивал с пальцев тесто, слушал, как Костя шумел впереди водой, и отрывисто, словно отбивал телеграмму, соображал:

— Кесто кислое — Кум любит оладьи — Кепка — Кепку жалко — Кур-тюмка — Вшивец — Костя уже переплыл — Конец света…

В Ялани запели петухи.

1976

Василий Аксенов

ПОКА ТЕМНО, СПИШЬ

Ничё еще, пока темно, спишь, а как светать стало, дак сетку прямо хошь бери, натягивай и в сетке спи. Другого выходу нет, ага.

Захар Иванович уж и тюлевой скатеркой лицо покрывал.

Да чё там тюлевая скатерка, смех один, ковда они, вертихвостки, и сквозь штаны дегтярные прокусят. Откуда их, лихорадок? С вечера вроде всех извел. И в той, и в этой половине, и на кухне с фонариком выходил тщательно — не оставалось вроде ни одной… А Матрене вон — той хошь бы хны… Вы только гляньте на нее… ты посмотри-ка, посмотри: спит, мать ее, и в ус не дует. Не поведет даже бровью. Они, заразы, ей по губам лазят, в норки забраться норовят, а она… хм, ну и порода. Ни клопы ей, ни мухи. Рой ос бы на нее, на колоду мшалую, или шершней. А ей хошь шершней, хошь весь зоопарк на нее выпусти, шило хоть возьми и шилом ее, дак один хрен, до времени глаз не растворит. Кожа, наверное, свиной толще. Да ни в како, поди, сравненье. Не кожа, а рогожа. Эвон чё. Это куда ж годится-то…

Пальцами ног ущипнул Захар Иванович сударыню свою за икру, а сударыня только глубже, словно помянула кого, вздохнула, но не проснулась.

Из такой кожи обутку сделай, дак износу ей не будет. Хм. Заорать, ли чё ли, что Зорька отелилась? Что сено с огорода увезли, что… Глупость. Тут хошь саму вместе с койкой на площадь вон на трех бульдозерах вывози да… Пусть дрыхнет, может, во сне чё умное увидит. Зверство, конечно, получается какое-то: мужика мухи зажрали, мучается по чем зря мужик, а эта туша… он как ноги-то расшеперила, как деушка. Не баба, а…

Ничего не пришло на ум, с чем можно было бы сравнить жену свою, и Захар Иванович с головой забрался под одеяло. Но скоро обнажил лицо.

Фу! Тьпу-у-у! Не баба, а печка.

Стянув с себя пропотевшую рубаху и разогнав ею назойливых насекомых, он укутал рубахой голову, а руки спрятал под подушкой.

Так-то оно лучше. От них же, пакостей-то этих, ну никак, хошь в подполье залазь. Собаки… да не собаки, чё собаки там, а штрафники какие-то, кровососы голодные. Никогда раньше такого, чтобы эти язвы кусались, не бывало. И от стариков не слыхивал. И отец, не помню, чтобы жаловался. Понанесло же кровопиек. А может, меняется все потихонечку: кто раньше не кусался, теперь кусаться будет; кто раньше так, тот теперь эдак? Глядишь, и с Матреной чё-нибудь переменится. Да это вряд ли, разве что в ширину еще раздастся. Китайцы, наверно, мать бы их в душу желтопятую, плодят там да распускают. Неровен час, что и болезнь каку растаскивают. Летают, жужат, верещат… а на лапах… гранаты…

Задремал Захар Иванович. Но пригрезилось ему что-то беспокойное: не то били его, не то задушить пытались — ездил он по подушке укутанной в рубаху головой и сучил ногами так, что порвались штрипки на исподних. Одеяло сползло на пол, оголив его спину. И мухи тут как тут: насели, забегали, защекотали, то и дело впиваясь в тело мужика.

Ох ма-а-ать честная!

Захар Иванович сорвал с лица рубаху, взглянул на часы, но стрелок не разобрал.

Да это чё ж тако-то, а! Матрена-корова-недоена, амбар увозят! Сено горит! Зорька слоном отелилась! Трусы твои с веревки воробьи утащили! Сдохнуть легче, чем спать с тобой на одной койке! С покойником — с тем и то, мать бы его, наверное… да тьфу ты!

Захар Иванович сорвался с кровати, включил на всю катушку „Альпиниста “, подаренного ему на шестидесятилетие соседом Аракиным, и принялся собирать разбросанную с вечера одежду.

„…Для жителей Дальнего Востока и Восточной Сибири… рывки руками и встряхивание кистями…“

Захар Иванович вспомнил вдруг своего старинного приятеля Кеху Бродникова. Приняв лишнего, Кеха безо всякой на то причины и без повода начинал размахивать, трясти, словно в судорогах, своими руками, вывертывать их и кричать при этом: „Я — Кеха Яланский! На меня где сядешь, там и слезешь! Чужого не возьму, но и своего не отдам! Кто в лес, а Кеха — в ельник! Лес рубят, а Кеха ползай, щепы собирай! Лежит — чужое, подобрал — моё!“ — и так без умолку, кого хочешь из себя выведет, и выводил.

„…Ноги на ширину плеч, руки в стороны…“

Где-то я такого видел? Точно такой же придурок… A-а, в Елисейске, на автовокзале, туалет — дак на двери. В Бородавчанске тоже вроде есть. Только те в шляпах. Может, и этот в шляпе? Не узнаешь.

Натянув Штаны, согнувшись и пальцами забравшись в штанину, расправлял Захар Иванович завернувшиеся до колен кальсоны.

Громше, громше ори, всех там собери, давайте уж скопом… Где она, гача эта проклятая… Матрена готова: и ноги вон на ширине, и руки в стороны, а чё дальше делать, и не расслышит, бедная. Да на гармошку, или чё там у тебя, дави пошибче. Силы нет, что ли? Или не покормили тебя перед этим?

Захар Иванович развернул наконец-то исподние и связал обрывки подвязок.

Куда ты гонишь, полудурок! Штаны застегну, тогда и присяду. Матрена, руки, человек тебе говорит, в локтях согни. Вишь чё, парень, ты ей одно, а она другое, ты ей —…руки, а она тебе — ноги. Такую и на туалете не нарисуешь. Вообще-то оба хороши вы. Сам, небось — рад, что не видно, — на табуретке расселся, а людей спозоранку кости ломать заставляешь. Хе-хе: согнуться, достать пальцами… с табуретки-то можно, а тут согнешься и не разогнешься.

Захар Иванович поднял с пола и бросил на кровать одеяло. Кинул взгляд на жену.

Пава, ядрена вошь.

Не выключив приемник, он вышел из спальни, затем, громко брякая рукомойником, помылся, высморкался в таз с ополосками и покинул дом.

С крыльца шумно разбежались курицы. И только петух, косясь на хозяина и переминаясь с ноги на ногу, то ли растерявшись, то ли — на риск свой и страх — вообразив себя храбрецом, остался на месте. Перышки у гребня медленно приподнялись, а один глаз его наглухо вдруг затянуло веком. С ходу хозяин ловко поддел птицу носком сапога и отправил ее вверх.

— Ты мне еще тут.

Получив помощь, петух залетел на забор и, словно только этого и ждал, сипло закукарекал.

— Проснулся, вспохватился, дурак голенастый. Поори, поори, харя пустоголовая. Давно уж топор по шее твоей плешивой плачет. Заткнись, тебе сказано, — Захар Иванович взял Матренину калошу и замахнулся.

Бог знает куда смотрел в это время петух, глаз ли его так и не раскрылся, но опасности он не заметил и продолжал притворно горланить, пока точно запущенная обутка не прилетела в бок ему и вместе с ним не упала за ограду.

— Научу, идрит-твою-в-корень.

Захар Иванович присел на ступеньку крыльца и закурил. Дымок потянулся к навесу, обогнул его и канул в утреннем воздухе. „Эх, винтовка-пистонка“. Небо сплошь затянуло легкой, невесомой пеленой и лишь по востоку, там, где над забором виднеются макушки едва озаренных сопок, светится желто-оранжевой полосой. Из ельника взметнулась стая ворон и, галдя о чем-то во все горло, полетела в деревню завтракать. „Эх, сушество-вешество". Где-то напротив, проскрипев протяжно и тоскливо, напомнили о себе ворота. И тут же послышался женский голос: „Ну-ка, пошли отсюдова! Нашли место! И чё вас привязало-то тут только! Всю уж подворотню залепили, холеры. Негде им больше. Шли бы вон к речке, там бы и околачивались. На всю деревню одного пастуха найти не могут". Звякнули ведра, а ворота сказали: и правда что, мол, бум. Захар Иванович заводил головой, пытаясь через щель в заборе обнаружить кричавшую женщину.

Увидел, оглядел ее снизу доверху, ухмыльнулся.

— О-о-о, Араниху тоже, никак, мухи с кровати согнали, то-то такая злющая: коровы ей помешали… всё ничё, а тут, смотри-ка…

„Нам бы с Араниным бабами… или хошь кожей бы на этот период поменяться. А то везет же дуракам", — подумал Захар Иванович.

Прохладный, сытный воздух, утренняя благодать, несколько затяжек крепкой папироски натощак, поднявшаяся с постели, если не раньше, то одновременно с ним, зазноба его молодости, Араниха, и попавшийся под ногу петух развеяли совсем уж дурное расположение духа Захара Ивановича, так что, когда спустившийся с крыши кот, большой и белый, взбежал по крыльцу и, выгнув жирную спину да мурлыча простуженно, принялся, потираясь, расхаживать возле него, Захар Иванович, как было бы обычно, не щелкнул кота промеж глаз, а ласково даже потрепал его за обмороженное когда-то, раздвоившееся ухо й молвил:

— Ну, что-о, Бельмотро-о-он, наво-о-ошкался… вдо-осталь. Нате-е-ешился. Отвел душу свою кошкадронскую. Вот сукин кот, мне бы твою жизню. Ладно, ладно, хватит шоркаться-то, пинжак весь шерстью своей увозишь. Паш-шел! каму сказано, а то… — и пристроил для щелбана Захар Иванович костистый палец.

Выученный, вышколенный хозяином Бельмотрон не заставил себя уговаривать — разом прервал свою монотонную, подхалимскую песенку, поник зарепеенным хвостом, выпрямил спину, лишь ненадолго задумался как бы. вспомнив будто дела поважнее, засеменил к приоткрытой двери — и был таков в сенцах.

„Гаденыш. Но. Ни мышь тебе словить, а те уж обнаглели; с ним вместе из одной миски лачут. Сволочуга. Ни детей тебе кормить, а всю Шелудянку уж Бельмотрончиками своими заселил, куда ни глянь, всюду котята белые. Нахалюга. Ага. Ни картошку ему копать. Ни мухи его, падлу такую, не кусают. Всю жизень, матушку его промеж бы ног, на кошках прокатался. Удавлю паршивца к зиме. Прямо в ограде вон, на бельевой веревке, пусть Матрена повоет, — пустил Захар Иванович дымное колечко и поставил встреч ему кукиш. — Вот реву-то не оберешься. Как султана хоронить, наверно, будет, со всеми почестями басурманскими, в караул меня еще поставит. Не о ком печалиться бабе. Кот есть в доме, а мужика будто и духом не пахло. Этому и сливочки и брюшко почешет… эх! И: „Бе-еля, Бе-еля“. Гамнеля. Пусть бы Беля твой тогда и сено косит, раз сливочки пьет. Пораньше встану, поймаю и удавлю, ага. Или еще с вечера. — Захар Иванович накурился, напустил в патрон папиросы слюны, а после бросил папиросу под ноги и затоптал. — Кидаешь где ни попадя окурки свои паршивые. И кидаю. У тебя еще буду спрашивать: где, мол, Матрена Митрофановна, окурочек прикажете приткнуть мне? Здеся? Тама? Ага. Нет, барышня, как где кидал, так и кидать буду. Не столб телеграфный — согнешься и не сломаешься, если и подберешь где раз-другой. Не цаца какая. На то ты и баба… — Захар Иванович поднялся, отряхнул сзади штаны и спустился с крыльца;— Вот ведь, ити-ва-шу-мать! Ей хошь говори, хошь нет. Тыщу раз уж долдоню: не оставляй где попало колун — черенок-то не оловянный — преет. Нет, мать бы твою крапивой. Ну что, скажите, за мамзель. Не баба, а… обух от колуна. — Захар Иванович поднял с земли дровокол и отнес его под навес. — Ишь ты, весь оборжавел. Возьми, кто рази против, поколи, дак положи потом куда следует. Хошь объясняй, хошь заразобъясняй, а хошь расшибись, тут, с места не сходя вот. Век живут, и век нянька за ними следом бегай — собирай где чё. А скажешь слово, дак что-о-о ты, дак Боже упаси, лучше и не связывайся, смотри, кабы глаза не выцарапали… Прямо вредительство какое-то".

Солнце горбушкой выглянуло из-за сопки. Его лучи обагрили беленые деревенские трубы и скворечники. Вспыхнули окна, к нему обращенные, и порозовели стены домов. Заиграла, веселясь, роса — словно обрела утраченные краски, потому и веселится. Там и тут запели горластые петухи. А на соседней улице пожаловался колодец-журавль: что ж, батюшки, неужто утро? И поползли, поползли, проникая в каждую щель, крепкие запахи разного варева и стряпнины, вызывая в воображении образы горшков, кастрюль и скровородок.

„Корова не доится, дак, думает, и дрыхнуть, что ли, до обеда можно. Соскочила бы, пирогов бы хошь сварганила, блинов, ити-вашу-развашу. Послабь ей; гадом буду, век бы на койке и провековала. Еще кто бы ей туда харч, паёк бы сухой приносил на подносе, ага… да в баню бы раз в… полгода бы таскал, вот уж бы рада-то была. До войны вроде с ней такого не было, шевелилась малёхо, а после, будто кто мешком ее по башке саданул — контузил".

Остановился Захар Иванович посреди ограды и, прикрывшись ладонью, уставился на пухлое, рдяное солне, уже отлетевшее от крон старых, корявых сосен. Примчавшийся из-за сопок теплый ветерок напустился, погнал расторопно на запад морок, расчищая солнцу дорогу. И заметался по низинам отяжелевший за ночь, привыкший было к земле туман, не зная толком: пасть ли ему, распластаться, росою притворившись, податься ли ему вверх и замешаться в убегающем мороке.

„Встало, родимое, поехало. Кажен день, без всякого омману. Это тебе не человек — она вон до сих пор в кровати, нежится — и не часы, конечно, — опустилась гиря, кончился завод ли — и остановились. Пора — взошло, времечко — закатилось. Но. Хошь и не видно который денечек-другой, за тучами трудится, потом исходит. Да-а. А ведь опять нынче разбыгает, разгуляется. Слушай знахарей этих, ага. Сколькой день уж у них по нашему району дожжы заливают, по-ихнему, дак море уж у нас должно быть. Хошь бы на смех где одна упала с неба капелёшка. Хошь бы одна, ага. По двадцать лет учатся, штаны отцовские об парты казенные протирают, потом усядутся там и: безо-о-облашно, так их растак, а тут носу на улицу не высунь; пройдут обильные… как они там… осадки, а здесь выходи вон, кричи Аранина и с ём в лото зудись хошь на полянке… Чё же мне это такое-то, а? Вот так-то это?

Где же это, где? И воздух как-то… И солнце будто… И туман — тот вроде бы… У-у… Нет, убей — не припомню. Наверно, пеленочное что-то".

Не выудив из памяти того случая, который некогда вызывал в сознании его точно такое же ощущение, Захар Иванович окинул взглядом свой двор и направился к калитке, выводящей на бывший пригон, после перестройки двора превращенный в маленький огородчик.

„Огурцы уж совсем пожухли. Пустыня будто, не Сибирь. На следующий год парники надо будет сделать в другом месте. Тут, правда, навоз ближей таскать, зато солнца меньше… вот когда еще оно здесь появится, после обеда только. А без солнца они всё у нас как-то: крючком, как уродец, вылупился — и окочурился, стыдно и людям на стол когда выставить. И не пустыня — тундра, так-растак“. И забыл Захар Иванович напрочь, забыл, что сам три года назад в споре с женой и сыновьями настоял на том, чтобы из большого огорода парники перевести в маленький, где, дескать, место выше, и теплее, ну а всего важней, что и мальчишки хорьковать там реже станут: „Её ж, толстопя-ту, не переубедишь, не перетолкуешь, здесь вот — и хошь тресни. Упрутся на своем, как эти… Барана, и того уговорить легче, нет, дак по рогам мазданул. А этим и слова поперек сказать не смей“.

По увядающим огуречникам прошел Захар Иванович к куче свежевыб-рошенной глины и, взойдя на. нее, заглянул в глубокую довольно яму.

„Нормальный погреб. Куда уж глубже-то? Не Аранина же хоронить. Не промерзнет — и ладно. Не знаю, чё еще надо? Глубже, дак лезь сама докапывай. Витька бы хошь, что ли, сдогадался — приехал на выходной, сруб бы помог собрать, да и хрен с ём, соберу сам, помог бы спустить. Один яму вырыл, один и докончу, не надо мне ихей помощи. Обойдусь. Век обходился… Уж скорей бы Вовка отслужил, ли чё ли… Этот весь в нашу родову, и карактером и обличием. В голове-то побольше толку, чем у этих, Митрофа-новских, пустоголовых. Глаза выпучат: му-у-у, — так их растак“.

Весь огородчик под тенью дома: в огороднике еще не начался день. В четырех разноцветных ульях гудят пчелы, но на леток не выползла ни одна: выжидают, когда испарится роса. Давно поприветствовали день лишь три скворечника: две дуплянки, серые, как пепел, и один, самый высокий, к тому ж еще и побеленный, смастерен из досок. Известь на нем кое-где смыта дождями, ветрами осыпана. У всех трех по давности лет на кедровых ветках нет ни иголки, лишь метлы голые.

„Как на остяцкой могиле, — подумал Захар Иванович. — Это когда же мы их ставили? Лет не пятнадцать ли назад? Да точно. Да нет, однако, а двенадцать. Вовка в первый класс ходил, ли чё ли?.. Вот идь, в крестовину-перекладину, — вспомнил вдруг Захар Иванович, — в ихих до сих пор скворцы да воробьи селятся, а к моему, самому ладному и видному, за всё время, однако, даже ворона хамская на ружейный выстрел не подлетела, только собаки на него, как на чумного, лают. И чё им, пичужкам, в ём не нравится? Просторно. Вроде и щели все утыканы. Да я, кажись, туда и вату клал. Лицом вон к солнцу. Взаправду, наверно, дурак этот, Аранин, толкует, что в ём бабай с бабаихой разместились. Да и хрен с ними, с бабаями, живи они там. Есть-пить не просят. И им где-то обитаться надо, а тут и за квартиру с них не требуют. Вовка придет с армии, мы его переставим, в ограду вон перенесем… В голове у него, у Аранина, бабай живет, ага. И бабаиха с бабаятами — мозги-то с голоду все съели".

Захар Иванович прогулялся между ульями, смел от летков мертвых пчел, думая при этом, что медовуху надо бы сварить, пока всех пчел варротоз не сгубил, затем осмотрелся по сторонам и вышел в ограду.

„Пойду-к схожу-ка я на бревна, — подумал Захар Иванович. — Может, из мужиков кто там уж и сидит? Кого, может, мухи, а кого, может, и похмелье выгнало из дому?“

Отодвинув затворину и открыв ворота, шагнул Захар Иванович на улицу. Подняв с земли калошу, запущенную им в петуха, и через забор бросив ее на крыльцо, он направился вдоль палисадника, заглядывая в запотевшие стекла окон дома своего.

„Семь часов Исленьского времени", — сказал „Альпинист" и умолк. А Захар Иванович разглядел за стеклом суетившуюся в комнате жену и подумал: „Подняла-а-ася, бедная, коечку свою родиму заправляет. Ох, не сломайся, туды-твою-растуды. Не перетрудись. Это сколь же сил надо потратить — койку-то застелить, поберегла бы уж себя, мать бы с ей, с постелей, так бы полежала, один хрен вечером снова расстилать**. И захотелось очень вдруг Захару Ивановичу что-нибудь сказать своей жене.

— Эй!

Матрена подошла к окну, протерла запотень, кивнула: дескать, слушаю.

— Ты пашто колун-то опять посередь ограды бросила?!

— А я ли это! Очурайся-ка.

— Мне и очурываться нечего. Не Бельмотрон же твой с ним гулевывал, а он, дак я ему башку-то живо отверну!

— Опомнись-ка! Кто, я, что ли, вечор на нем проволку перерубала, а? — Матрена взбила подушку и бросила ее на кровать. От незаслуженного обвинения глаза Матрены округлились — и так всегда, когда обидится.

Захар Иванович вспомнил, что вчера вечером на самом деле перерубал на обухе колуна проволоку на остожье, но услышал, как ругаются у Араниных, подскочил к щели в заборе, где и проторчал до скорых сумерек, а про колун так и забыл, увидев много интересного.

— Глаза-то не пучь свои лягушачьи. Уж ни в жись не признается. Морда бесстыжая. Это уж после меня, долго ли я порубил там. Запамятовала, дак так и скажи, нечего на других напраслину возводить, Привыкла всё на кого-то сваливать, — сказал так Захар Иванович и, уходя уже, добавил — Носом в другой раз натыкаю. Сидит там, как раздрона.

Суха пыль на тропинках. Седа от росы трава. Темными следами избороздил поляны скот. Пожелтело солнце, задержись на нем взор — переливается игриво из желтого в зеленое, из зеленого — в фиолетовое. Гонит ветерок облачную занавесу, наполовину освободил от нее уже небо, не заметишь, как очистит всё.

„Вспомнил, так-вашу-растак! И точно, что пеленочное".

Вспомнил Захар Иванович то, что не мог вспомнить в ограде, то, что вкатилось в его память маленьким шариком, шариком маленьким и выкатилось, а теперь вот вернулось орешком и раскололось, тайну обнажив. Трех, четырех ли лет лет странствовал он нагишом по задам отцовского двора среди огромных лопухов, лебеды и крапивы, и залетела ему под веко шипица репейная, да так глубоко, что ни отец, ни мать, ни даже бабушка вызволить ее оттуда не смогли. Проплакал Захарка всю ночь, а чуть свет, запеленала мать Захарку, чтобы не тер тот глаз ручонками, и понесла его к старухе Федотихе. Та языком и вытащила. А вот когда вела мать исцеленного Захарку домой, и был такой же точно туман, такой же воздух, такое же солнце и что-то такое же еще, может быть, пелена на небе.

„И вспомнится идь такое. Мелочь эдакая. Не нарошно же вспоминал. Чё бы доброе не забыть, а тут… Ну, вот идь… где там и хранится?"

Быстро намокли носки сапог. Умышленно Захар Иванович шагал не по сухой тропинке, а по траве — для того, чтобы смыть налипшую на подошвы в сгородчике глину. Оглянулся: след в две ленты.

„Скоро обыгает".

На тропинку сходить не стал: мокрые, уже чистые сапоги враз покроются пылью.

„Давеча дегтем смазал — не потекут, а ежлив и отсыреют малость онучи, дак, один хрен, дома снимать, минута — и обсохли. Эх, винтовка-пистонка. Не побежишь уж босиком-то, Захар. Не нагишом уж — босиком. Не побежишь. Даже и за спор не отважишься, ну, разве что за пятьдесят рублей или за сто. И идь не потому, что есть в чем, а потому, что смешно

будет: Захар, скажут, спятил — босиком, как петух, по росе разгуливает. Аранин от хохота надсадится и из окна выпадет. Или околеет на табуретке. И пусть бы околел. Убыток невелик: Чё-то еще не видно. Дрыхнет, небось? Задубел так, что и шпицей-то проколешь не везде. Э-эх, существо-вещество. Чей это кобелишка-то такой? Первый раз вижу. Наверно, кто-то из города привез, тут бросил? Куриц с голоду давить станет и овец гонять. Хошь бы пристрелил кто, сдогадался. А может, чейный, кто, может, с пасеки привел?"

— Паш-шел вон! Ишь, хозяина мне нашел! Много вас таких, — прикрикнул Захар Иванович, видя, как рыжий, малого росточка и неопределенной породы кобелек холуйски завилял хвостом и вьюном стал было к нему приближаться.

— Дак как жа! Но! Иди, иди отсюдова! Ш-шить, холера! Я вот тебе!

Кобелек развернулся и, оглядываясь изредка, побежал впереди, то и дело отмечаясь на столбах.

„Хитрая тварюга. Вроде как-будто и ничего, вроде так оно и должно: будто и бежит со мной от самого дома и выскочил со мной как-будто из моей ограды. И покормил его я только что как-будто. Примазался. И люди есь такие же, да и почище: его гонишь, а он сидит как ни в чем не бывало да еще и денег в долг просит. Аранин тот же, далеко ходить не надо. Пока, наверное, в рожу наглую не харкнешь, не дойдет до него. Ай, и дойдет, дак виду не покажет".

— Давай, давай, пакось, шуруй. Шакал. Нахалюга. Так ты меня и омманул. Пооглядывайся мне еще! Палку-то живо подберу да отделаю как следует.

„А эта еще куда с веревкой в рань такую? Уж не давиться ли? Опять,4 наверно, корову свою потеряла? Век друг дружку и разыскивают: то ее корова, то она корову. Обе по боталу бы прицепили — и маяты никакой", — подумал так Захар Иванович и ухмыльнулся — понравилась ему его идея.

Навстречу, держа в одной руке веревку, в другой — ломоть хлеба, шустро перебирая кривыми, будто нарочно выгнутыми ногами, обутыми в большие, не по размеру, обрезанные под калоши, резиновые сапоги, катилась Пазухина Клавдея Пахомовна. Не то за то, что ноги колесом, не то за тот манер, каким она передвигается по земле, кто-то когда-то обозвал ее „Мотоциклом", затем прозвище уточнили, и с тех пор: Клавдея — в глаза, а за глаза — „ИЖ-49".

Света белого не видит Клавдея Пахомовна, запыхалась. Потому и говорит будто реже, чем в спокойные минуты, а в спокойные минуты „ни рожна, ни язвы у Ижа не понимат" Захар Иванович. Часто уж слишком, без пауз, экономя на целых слогах, говорит в спокойные минуты Клавдея Пахомовна.

— Ранёхо, здорово, нынче, Захарваныч.

— Здорово. Да и ты, гляжу, не больно запозднилась.

— Да с моей лихорадкой-то, осподи, запозднишься рази, — не стоит — пританцовывает Клавдея Пахомовна, — У вас в околотке ниде не видел? Вот холера-то проклятуща, а! Стельна же, дура бестолкова, ни сёдня-завтре отелится… ох! Вечор как путню на прогон выгнала, сена как доброй дала, подсолила, ешь, говорю, матушка, отдыхай, готовься, милая, к отёлу, а она, морда нахальна… Утре встала, дай-ка, думаю, проверю, как сердце прямо чув… Ну дак как жа! Не коровенка, а сучка кака-то… простиосподи. Не бывало у меня еще такой. Заворины рогами разметала — и дёру, дай бог ноги. Ищи таперича… Трется, наверно, где-то об быка, блядёшка.

— Сама явится. Чё ты за ей бегать будешь.

— Как жа, дождешься! Явилась — не запылилась. Кабы нормальна-то была. У всех коровки как коровки, а тут всё не как у людей. Ох найду, ох исхвощу, срамовку, — и покатилась Клавдея Пахомовна дальше, вглядываясь в улочки, заулочки и в окрестные косогоры.

„Ну, Иж-Сорок-Девять, ну, мать бы ее. Пашто коровы-то у нее всё такие бегучие? Вроде уж и родову меняла, один хрен, рога в небо, глаза вытаращат — и в лес. Стельна-нестельна… И медведь их не дерёт… задерешь такую… Правду говорят, какой хозяин, такова и скотина. Дак идь, видно, передается как-то? То ли чё через руки как, то ли через глаза… а может, от рожденья так: смотрит, смотрит на хозяина — и подстраивается? Бык вон у Аранина, дак вылитый… А это кто еще такой там?“

Захар Иванович подходил к бревнам.

С незапамятных времен в деревне Шелудянка, Исленьского края, Бородавчанского района, Козьепуповского сельсовета, на берегу речки Шелудянки лежат ошкуренные бревна. Содранная с них кора успела превратиться в груду трухи, удобрившую землю и не один раз на день перетряхиваемую шелудян-ковскими рыбаками, разыскивающими в ней червей. И надо сказать, что напрасно они там не копаются: любит червяк сырые, прелые места. Вряд ли какой житель Шелудянки и помнит, кто, когда и зачем приволок сюда эти бревна. А приволок их сюда на тракторе Шелудянкин Петро лет пятнадцать назад для строительства моста. И если бы пятью годами позже, на Пасху, Петро вместе с трактором не утонул в Яланском озере, спутав его со своим покосом, а тальниковый остров приняв за зарод, он бы забыть не дал. Как раз напротив бревен восемь лет назад в дно Шелудянки была торжественно вбита первая свая, а года через три после этого — другая. Более позднюю во время последнего ледохода вымыло и унесло, а ранняя, хоть и сильно накренившись, так и стоит, кого успокаивая своей сопротивляемостью годам и стихиям, а кого и пугая — пугая тем же самым. Какой-то повеса нацепил на нее июньской, вероятно, белой ночью, когда отогревается земля, а дыхание перехватывает черемуховым удушьем, женские трусы, увенчав таким образом немую сваю, как триумфальную колонну, трофеем в память о победе подвернувшейся. И теперь, сидя на бревнах, мужики нет-нет да и поспорят о том, какого размеру этот трофей. В первое лето их появления, когда трусы еще не выцвели, мальчишки, преодолевая буйный стержень, подплывали к свае и после этого утверждали, будто видели на них этикетку с китайскими буквами.

Некоторые мужики этому верили охотно, другие, сомневаясь, отвечали так: поди-ка, мол, попробуй различи с воды, какие там буквы — китайские, японские или немецкие, — хотя, черт его знат, глаза-то у сорванцов вострые, может, и вправду разглядели. Словом картина на берегу Шелудянки и без моста далеко не унылая. Летом народ обходится бродом, что чуть ниже, по которому даже курицы переходят на другой берег поклевать коноплю, к зиме Шелудянка покрывается прочным льдом, а во время половодья от переплавщиков отбоя нет. Так что нужды особой в мосту нет. Зато мужикам есть теперь где коротать половину летнего времени. Тут вот, на бревнах, шелудяковскими и захожими мужиками споро решаются самые острые вопросы внутренней, внешней и семейной политики.

Поднявшись в субботу в пять часов утра, Правощекин Tapaс Анкудинович пообещал жене „спалкать обудёнкой“ и пешим ходом отправился в Бородавчанск за известью. В городе, возле бочки с пивом, Тарас Анкудинович повстречал нечаянно-нежданно своего однополчанина, которого не видел — шутка ли — три месяца, и, в гости зазванный им, просидел у него дома остаток субботы и всё воскресенье. А случилось так, что за одним с ним столом всё это время провел и сосед однополчанина Заклёпа Василь Павлович, безумолку толковавший про кабанов, свиноматок да про поросят и о том, как „по идее следовало бы любезных" их выращивать. Тарас Анкудинович слушал его и диву давался. „Слушай, слушай, что человек вещает", — только и твердил однополчанин. А Тарас Анкудинович только и спрашивал: „Как это ты, Василь Палыч, позволь мне допытаться, умудряешься?" — „Шо как, шо как. Да очень просто. Я ехо, выродка, будь чуток и следи сюда, сажаю в хлеув, кормлю ехо, как дорохохо хостя, а посля, следи сюда, шоб вынуть ехо оттуда, шо делаю я, шо б ты подумал? A-а, то-то! Хлеув разбираю. Шо как. Вот тебе, хлопчик, и шо как". — „Да как же так-то, — спрашивает еще более удивленный Тарас Анкудинович, — я своего — хоть закормись, а, один хрен, его хребтом дрова можно пилить". А у Тараса Анкудиновича, оказывается, следил бы он туда, порода свиная не та, какую путевому хозяину уже давным-давно завести трэба. При чем путёвый-то тут, было бы откэль, дак давно бы и завел уж, дескать. А ему, Тарасу Анкудиновичу, слушать, слушать надо, нос-то воротить ему негоже, мол. А шо откэль, оказывается, шо откэль-то? — покупай, дескать, — и всех делов-то! Да где, мол, у кого, в магазине же таких не продают! Да у кого, у Василь Палыча, и покупай, мол. Дак, дескать, дорого же, небось? Хэ-э, а шо, мол, нынче дешево! Воздух разве, да и то — пока. Зато зараз, следи сюда, мол, и окупится. Дак продавай, за чем же, дескать, стало! Да и продал бы, мол, хорошему человеку, как говорится, и дерьма не жалко, только вот маленького-то нэма, всех расхватали, с руками-ногами, с копытами, можно сказать, вырвали — матка послед еще съесть не успела. Есть, правда, двухмесячный кабанчик, а за эти, следи сюда, мол, два бессонных месяца в ехо столь было впихано корму и комбикорму и просто денех, столь туда здоровья и трудов было положено, шо… Да не жмись, Василь Палыч, не жмись, дескать, продавая двухмесячного, черт бы побрал его, за такого и деньгами не поскупишься, да что уж тут скупиться, ты его, однополчанина, послушай, видывал он, оказывается, таких, ты уж, Тарас, поверь ему, видывал он такую породу и не только у него, у соседа. По два метра в длину, как крокодилы, бывают. Он как-то с бабой и ребятишками на Украину к теще в отпуск ездил, дак там, парень, растакие хряки гуляют, что своими глазами его видишь, а ушам своим не поверишь. Калитку ему откроешь, так он уж входит-входит, входит-входит, ну, думаешь, язва, когда же он закончится. Ты уж поверь, Тарас, однополчанину. Теща однополчанина гуторила, что если взять его, хряка, да связать в лежачем положении и кормить так, то до трех метров некоторые подлецы дотягивают. Да ну, уж он, однополчанин, и наскажет, — обмирает Тарас Анкудинович. А уж поверил бы, поверил.

Но Тарас Анкудинович уже не слышал своего однополчанина. Перед его глазами предстала родная ограда. Жена открывает ворота и зычно зовет: „Боря! Боря!" А Тарас Анкудинович смотрит в окно и ждет. И в воротах показывается огромная харя с огромными, ушами, бороздящими землю. Вот харя скрывается в хлеву, специально выстроенном, а задних ног и хвоста и не видно. Тогда Тарас Анкудинович забивает трубку, прикуривает и переходит к другому окну, переходит и обнаруживает, что вся улица забита народом. Мужики стоят, насупившись, пальцы в злобе кусают, а бабы руками всплескивают, ахают, глядят с презрением на своих мужей и, еле сдерживая стон зависти, говорят: „Ну и Тарас, ну и специалист. А вот вам, бабоньки, и Тарас, всегда он чё-нибудь да учинит". А вот вам, бабоньки, и Тарас… „Тарас, Тарас, а, Тарас, ты бы хоть закусил немного…"

В воскресенье, около полуночи, двухмесячный боровок уже плакал надсадно в темном мешке над своей судьбой. В два часа ночи Тарас Анкудинович, спрятав в карманах магарыч — подаренные Василь Палычем две бутылки подкрашенного под-коньяк самогону, взвалил на плечо мешок и прямой дорогой, зимником, через Шелудянку, подался на Козий Пуп. В пять часов утра он, миновав в брод речку, уже отдыхал на бревнах и разглядывал висевшие на свае трусы, силясь представить с похмелья носившую их когда-то хозяйку. Рядом с ним, возле бревна, лежал и нет-нет да и оживал изредка холщевый мешок, дергался судорожно и оглушал утреннюю Шелудянку противным, горьким визгом, на который даже самая последняя брехучая собака в деревне отвечать гнушалась.

В десять часов утра в прибрежном тальнике километрах в двух, вниз по течению, от бревен, удобно устроившись на песке, сидели Захар Иванович Шелудянкин и Тарас Анкудинович Правощекин. Расположившись неподалеку, под разлапистой талиной, азартно почесываясь и сердито поскуливая, давил, клацая зубами, блох рыжий кобелишка. Искоса при этом посматривал рыжий кобелишка на своего нового хозяина, на его приятеля и на мешок, который тот положил подле себя. На высокую, лысоватую от старости ель, что стоит, накренившись, на противоположном берегу Шелудянки, прилетела ворона. Ветка, на которую опустилась любопытная птица, закачалась. От ветки отскочила взъерошенная, отсеменившая шишка, упала, легонько коснувшись воды, и, подхваченная слабым током плёса, медленно поплыла. Захар Иванович проводил ее взглядом и решил нарушить молчание, затянувшееся было после второго стакана, а по правде сказать, не стакана, а тщательно сполоснутой банки из-под червей, оставленной каким-то рыбаком.

— Тарас, вот как ты думаешь: ежлив связать много-много — уйму — шишек в такой вроде как ковёр-плот, можно будет на ём сплавить двухпудовую гирю? Или нет?

— Нет, — не думая, ответил Тарас.

— А почему? — рассеянно глядя на плёс, спросил Захар.

— Да потому что, и дураку ясно, прогнется и вместе с гирей уйдет ко дну.

— А ежлив под него жердей подстелить?

— Тогда уж лучше просто на одних жердях. Зачем тебе еще и плот вязать из шишек? Один хрен, что из иголок или булавок бульдозер мастерить.

— А я вот чё-то думаю, ежлив уплести их рядов этак в двадцать-тридцать, то и самому можно спокойненько куда угодно сплавиться.

Тарас Анкудинович не любил воды большой, боялся ее, и потому, возможно, нервно передернулся.

— Вы, шелудянцы, стой же на яланцев, чудные какие-то — всё вас пашто-то думать тянет, так и свихнуться недолго — та же ведь надсада. У нас вот один мужик, приезжий, правда, свихнулся, парень… моментом, да, за будь здоров.

— Как это его так угораздило? — поинтересовался, оживившись вдруг, Захар Иванович.

— Тут, Захар, с самого начала надо распетрошить, а с конца — это..-.как к бутылке вроде с донышка вон подбираться. Ну, да одна язва, коли язык уж развязало… Есть у нас баба, Танька Правощекина. У Таньки девка есть, в молодости нагуленная. И приехал к нам один вербованный, в возрасте уже, крови, похоже, что не нашей — оттуда откуда-то, из песков. Значит, снюхивается он с Танькой и сходится чуть погодя. Танька рада-радешенька, что мужик у нее теперь, хоть и не наш, не козьепуповский, но бабам-то… мужик — и ладно, чё вроде есть, хоть маленькое, но при ём — и хорошо, и что по закону всё, как у людей — уж это главное. А девка в семой класс ходила. Ну вот, в первую ночь не спит вербованный, не спит Танька, и девка не спит, подглядывает из своей комнатенки и подслушивает — вместо стенки-то у них две занавески, пальцем отодвинул чуть и… А дня этак через три-четыре уходит Танька на ферму, значит, вербованный возле бани дрова колет, а девка в бане щукой плещется. Плескалась-плескалась да и стучит в окно, дескать, иди-ка, тятя, спину мне потри. А мужик-то этот тихой уж шибко — и повиновался. Ну и как, а так, как надо — через девять месяцев, день в день, рожают бабы по сыну. И всё вроде ладно — и бабы смирились, и народ поутих, а мужик этот и давай думать, кто из них кому кем приходится. Он будто этим мальцам отцом, мальцы вроде ему сыновьями. А вот Танька дочкиному сыну — теткой или бабушкой, и девка эта материному сыну — сестрой или теткой, и ребята эти меж собой — то ли братья, то ли дядя с племянником? Да и для самого она, девка — не то падчерица, не то жена? Как дойдет до этого в своих разборках, и ну головой об стену, лупится, лупится, а один хрен, распутать не может. Вот и — баста! — сковырнулся.

— Нашел о чем думать, тоже мне. Сами бы разобрались… Хе, а действительно, Тарас, он-то одному вроде как отец, а другому — и отец и дедушка, да? Так ведь?

— Э, нет, нет, Захар, давай-ка о другом, — передернув пленами, перебил Тарас.

— Ну давай, — согласился Захар, на мгновение задумался, а затем сказал — А всёж-таки хорошо мы сделали, что сюда пришли, а то, сам понимаешь, народец у нас в Шелудянке такой — оторви да выбрось, кто-нибудь бы обязательно пристроился. Тот же Аранин, а от Аранина отвязаться что от мухи — пока промеж глаз не треснешь как следует, не отстанет, ага… — кивнул Захар Иванович, а через какое-то время продолжил — И чудной же всёж-таки мужик он. Как-то, в июле еще, приезжает из города веселый-развеселый, словно пенсию ему дали вдвое против обычного или орден за пьянку вручили. На бревнах народ: в чем, Саня, дело, мол? Пижак, говорит, задарма купил, за тринадцать рублей, почти что не надёванный. Точно что, пиджачишко на ём, в каких бабы за ягодой ходят. Радовался, ликовал, в доме-то будто свадьба месяц гужевала, денег на обмывку дарового товара по всей деревне назаймывал. Обмыл. И знаешь, во сколько ему обнова эта выскочила?

— Ну?

— Да не ну, а в двести рубликов. Телку на мясокомбинат свел, чтобы с долгами расчитаться. А мне, падла, до сей поры пятерку не отдает, на глаза-то всё никак не попадется, будто сдох, так бы и подумал, ежлив бы „концерт" его вчерась своими ушами не услышал.

— Да-а, — скорее вздохнул, чем сказал Тарас Анкудинович, про известь вспомнив и про поросенка. — Каких только земля наша не носит.

— И всёж-таки смешно, — сказал Захар Иванович.

— Чё смешно? — спросил Тарас Анкудинович.

— Да то — откэль ты знаешь, что девка Танькина спала за занавесками-то, за двумя?

— Да брось ты.

Солнце бежало к своему зениту. Рыжий кобелек мышковал, с визгом то исчезая в норе по грудь, то выбираясь на свет и виновато озираясь грязной мордой: мол, пока нет, но, один хрен, я ее, мышку, добуду. Совсем уж редко похрюкивал и дергался мешок. Ворона, всё разузнав и пронюхав, покинула ель и полетела, вероятно, по подружкам. Место ее занял дятел. И уж тут в Шелудянку посыпалась кора, труха и шишечная шелуха. А мужики пили самогонку, дивились каждый про себя прочности дятловой головы и никуда не спешили.

— У этого, наверно, и похмелья не быват, — сказал Захар Иванович.

— У дятла, что ли?

— Но.

— A-а. Да, этот не свихнется — мозги на „сотки", видно, приколочены.

— Тарас, ты скажи-ка мне, где населенье больше, в Левощекино или в Правощекино?

— А всё как-то поровну держалось. Да вот, девка моя, Любка, на сносях, если за эти дни не родила, — обгоним, может… Правда, говорят, в Левощекино тоже баба в положении ходит и вроде как на изготовке. Всё как-то поровну: там две тысячи и у нас столько же. Ну, когда в одной деревне кто-нибудь помрет, другая на время перегонит, пока в ней то же самое не случится.

— Ну, дак это ладно еще, А у нас вон они скрыпуны остались. Скоро всех позади оставим. Ялань уж како село было, волостное, дак и там, поглядел, бичи одни бродят, а коренных-то — раз, два, три — да и обчелся. А Евсевий-то ваш жив, нет ли?

— Наш или Левощекинский?

— Да тот-то, знаю, что живой, а ваш, глухой-то?

— Живой. Чё ему? Тут с ним нынче внук, или правнук уж он ему, шутку отмочил. Евсевий спит на лавке, а тараи свои возле всё ставит. Належится, ноги спустит, в тараи всунет — и двинулся. Так-то как пень глухой, а когда спит, там хоть в ухо дуди — глаз не откроет. Ну, а внук, или правнук, взял да и прибил тараи к полу. Евсевий проснулся, сел, ноги в тараи, поднялся, пошел — и головой-то аккурат в таз с ополосками.

— Хэ-э-хэ-хэ. Ну, жиганьё. А сколько ему лет?

— Да уж девяносто-то с лишним, если не все сто.

— Да нет, мальчонке-то?

— A-а, тому-то лет десять, наверное, двенадцать.

— Вот чё утворяют варнаки. Дед-то не захлестнулся хошь, упал-то не дошеверёдно?

— Нет. Жилы только на ногах, потянул да нос расквасил. Месяц, однако, не на ходу был — внучёк его на тележке по ограде выгуливал. А уходил вот в субботу утром, часов в пять, гляжу, опять на лавочке, возле дома, сидит. Может, конечно, с вечера еще его увести забыли?

— Да-а, — протянул Захар Иванович. И оба надолго уставились на водную гладь Шелудянки.

Но через четверть часа от затянувшегося рассеянного созерцания отвлек их мешок, вернее, поросенок, почти сутки из мешка не выглядывающий. Собрав в свои поросячьи легкие воздух, какой только можно было в мешке собрать, боровок заголосил и задергался. И тут мужики, как по команде, с водной глади перевели взгляды на мешок.

— Тише, зараза, Аранина наведешь — он же разведчик бывший! — встрепенулся Захар Иванович и тут же поинтересовался — А где, у кого ты такого громкого отхватил?

— Да у Заклёпы, у Василь Палыча. Слыхал про такого?

— Нет, не доводилось.

— Известный свиновод. Говорит, порода какая-то особая, до двух метров в длину дорастают, правда, напоследок, когда бутылки эти всовывал мне, по секрету сказал, чтобы ни в коем случае нашим именем не называл, а то до обычного дотянет и остановится.

— Да?! Смотри-ка ты. А почему так-то вот?

— Не знаю. Сказал так да и всё, а объяснять не стал, а мне и спросить-то вроде неловко было.

— Э-ка, Тарас, а ты послушай, может быть, так оно и есть. Ты яланского бригадира, Ваську Плетикова, Серафимыча-то, помнишь?

— Ну как, помню, конечно. Мы с ним вместе на Дальнем Востоке были. И демобилизовались в один день. Как не помню. Помню, помню.

— Так вот, послушай, у него есть кобелина, ей-богу, с теленка доброго ростом. А назвал он его Гитлером, причём, падла, и мордой фюрер вылитый. Чё-то, видимо есть в этом. Натура, может, ихняя меняется, под кличку подлаживается? А Гитлер-то, как говорят, два метра с лишним еще был.

— Ну, зря же врать мужик не стал бы, — оживился Тарас Анкудинович, будто до этого сам сильно сомневался, а тут поверил окончательно. — К тому же уж и пьяный выболтался, трезвый-то бы был, может быть, и скрыл бы. Сейчас, наверное, жалеет, если помнит? А я вот и думай теперь, как бы мне паразита этого по-непонашему-то окрестить?

— Хм. Дело нешуточное, — и в небо посмотрел Захар Иванович. — Да-а, — протянул, — ну и задачка. Все имена-то из башки как будто ветром разом выдуло, какое ни возьми, всё вроде наше… Парень, а назови-ка Евой Бра… а, у тебя же боровок?

— Да.

— А боровок, дак тогда проще. Назови его Муссолиней.

— Да ну уж, скажешь!., борова Муссолиней называть… долго как-то.

— Долго, это точно. А, во-о, Берия. Боря — Берия… нет, это совсем уж по-нашему. Подошло бы вроде, с другой стороны, борову мудрено будет разобраться, наше это или не наше. Слушай, а назови ты его Фрицем. Фриц! Фриц! Фриц! Удобно и уж не по-русски, тут уж любой пень допетрит.

— Фриц? Ну, Фрицем куда бы еще ни шло, только баба не согласится, по-моему, ни за какие деньги так называть не станет — сестра ее в Ялани замужем за немцем…

— Ну не станет — не станет. Пусть зовет как хочет, а ты втихаря зови так и почаще старайся, всё, может, хошь наполовину больше вымахает.

— Ну ладно, попробую ее уговорить. Фриц, так для всех — Фриц, а то и знать толком не будет, как его и зовут, и… жалко другую половину, на которую не вырастет.

— Да уж, это, конечно, не дело. Скотина, она тебе не бревно какое. Скотина должна имечко иметь и назубок его помнить — не зверь дикий, среди людей живет, а некоторых еще и поумнее будет… есть такие… Не грех бы ей и фамилию давать, тут и по хозяину можно. Правощекин, например, Фриц Такоевич…

— Но, или Шелудянкина… как ее там Зорька Захаровна.

— А ты, Тарас, вон чё, ты радио-ка послушай, там только каких имен не передают, иной раз услышишь, а после месяц мозг мозолит… как прилипнет.

— A-а, то ли приснилось мне, то ли и в самом деле Заклёпа говорил, будто умная она шибко, свинья-то, если бы не копыта…

— А копыта-то при чём здесь?

— Да Заклёпа говорил, будто руль в ракетах еще для копыт не придумали, а так бы она, парень, давно, вперед собаки, в космос бы слетала.

— А-а.

— Говорит, башкой-то всё понимает, а ухватиться нечем. И еще он — болтал, нет ли? — говорит, если бы не копыта, она давно бы уж палку в руки взяла и, черт знат, кем бы уж к этому времени стала, не мы б ее — она нас на мясо бы держала.

— Да-а, интересно… Интересно, Тарас, если мы, люди, от обезьяны происходим, то она, засранка, от кого?

— А это, парень, у Заклёпы бы спросить, тот шибко дошлый в этом деле.

Так беседовали Захар Иванович Шелудянкин и Тарас Анкудинович Правощекин. А солнце, уже на юго-западе, готовилось скрыться в тучи. Свет слегка померк, в лесу сделалось прохладно. И мужики, спохватившись и забеспокоившись, к тому же всё допив, стали собираться.

У развилки дорог Захар Иванович и Тарас Анкудинович остановились и сели перекурить. Первый достал папиросу, а второй набил и раскурил трубку.

— Дак ты, Тарас, хошь бы машины обождал какой, ли чё ли. Не пешком же эку даль с этим космонавтом шлепать.

— Нет, парень, я теперь на машинах не ездок. Лучше уж пёхом, оно спокойнее, к утру, глядишь, и дошагаю.

— А ты пашто так-то?

— Да так.

— Дак чё?

— Дак чё. В прошлом годе я тоже как-то, об эту же пору, даже число помню, тринадцатого сентября, когда Нордет на грейдере-то помер… да знаешь, наверное, слыхал… взял в городе поросенка, словил по дороге попутку, МАЗ этот, у которого кабина больше, чем моя изба… или не МАЗ… да хрен бы с ним, попутка — и попутка. Сел туда вместе с поросенком. Тоже уж большенький был. Только наш, того хоть как называй, всё равно… заморышем и сдох бы. Ну и вот. Сидим. Едем. А перед мостом через Щучку колдобина. МАЗ этот в нее — долбануло, так что поросенок до сих пор в Щучке воду где-то рассекат, сети рыбакам рвет, если уж в просторы океанские через Ислень не вырвался да в акулу не превратился или в лодку подводную. С того дня, парень, зарёкся, теперь меня на машину силком не затащишь. Лучше уж пехом — оно спокойнее… дак чё.

— Хэ-хэ-хэ. Ты мне чё-то, Тарас, тоже историю одну напомнил. У нас тут старуха есть, Клавдея Пахомовна, знаешь, может, Мотоциклом ее еще зовут. А у нее баранишко был, бодучий уж шибко, редко такие родются, хошь и имя нашенское носил, смирное — Тихон. Где только Клавдея, бывало, ни наклонится да ни обробет, а он, зараза, тут как тут, вылетит да бодалами своими со всего маху ей в задницу —…бум! Она уж, грешным делом, хошь и до кого коснись, дак… как управляться-то идти, так подушку сзади в трусы подпихивает. Дак чё, беда заставит. Ладно, с тылу вроде обезопасилась, а голову-то и под подушкой не спасешь, а каску мотоцикольную, посоветовал ей кто-то, из-за прозвища своего надевать отказалась. И вот, решила Клавдея избавиться от этого бойца. Вывела его на дорогу и тоже, на тебя же стой, думает: машину, мол, попутную поймаю. Едет самосвал — Клавдея руку — останавливается. В кабине паренек, спрашивает: куда, мол, бабка? Да вот, говорит, в город, бандита этого шельмованного, шарамыгу эту, бича этого проклятущего сдать. Ну садись, бабка, только в кабину-то нельзя — врет ей, значит, — милиция, дескать, запретила в кабине старух возить. А мы, говорит Клавдея, не велики баре — и в кузове нам ладно будет. Так-так, давайте, дескать, оба в кузов, барана привяжем, чтобы не выпрыгнул, а ты, бабка, говорит, ложись, вытянись и — чтобы носу не высовывать! То подведешь, мол, и прав лишат моментом. Привязали барана, Клавдея распласталась в кузове, не дышит — поехали. Куда едут, ума не приложит, не видит Клаша, чувствует только, что дорога изменилась, трясти уж шибко стало. Ну, думает, напрямую где-то или грязи ли какой в объезд. А тут и замечает: то ли что такое, то ли в крутую гору стали подниматься, Лежит, не шевелится. И поползла, и поехала вон из кузова, руками цепляется, да было бы за что. Шлёпнулась в лужу, глаза грязью залепило — не различит ни рожна. А когда шары-то проскребла — красенькая лампочка мигнула за елкой и исчезла. Какой-то охотник потом ее, Клавдею-то, из леса вывел. Да, говорит, не застрелил маленько, катится, говорит, на меня чё-то черное, только кусты трещат. Парень-то этот в кузове не то уголь возил, не то асфальт. А дома корова с ног сбилась, извелась — трое суток недоена была, всю деревню насквозь проревела. Вот чё, парень, ишь ты как.

— Да, Захар, каких только земля наша не носит.

— Да, парень… Да, парень, — повторил Захар, чтобы послушать свой голос. — Да я же, Тарас, пьяный.

— Дак не диво. В ней ведь, холере, градусов девяносто, не менее.

— Да-а. Ежлив не боле. А я, Тарас, до сорок пятого ведь эту гадость в рот не брал. Ни капли.

— И на фронте не пил? — удивился Тарас Анкудинович.

— Да считай, что и не пил. Не баловался. А как получилось-то. Двадцатого числа мы Варшаву польскую проходили. В одном доме постучались — не пускают, в другом — то же самое. Плюнули. А тут площадь небольшенькая, мощеная, как в Риге — видел… Решили заночевать прямо посередь неё. Нашли бы чё другое, пустой бы дом где, дак устали шибко. Расположились, костры из всякого хлама развели. А я, чё-то мне понадобилось, в мешок полез, наклонился, шарю в ём. Ноги-то мне, чуть ниже задницы, и обожгло… стегнуло-то сзади. Хошь бы в бою уж где, дак так бы не обидно, да и место-то такое — задница, сам понимаешь, поиздевались в госпитале же, сестры — и те хихикали. А этот малец… развалины напротив… из автомата очередь пульнул. Кости-то не задел, так только, мякоть продырявил. Парнишка меня перевязывает, а ребята этого, поляка, лет четырнадцати-пятнадцати, выудили оттуда, на площадь выволокли — и давай его ногами да прикладами охаживать, злые — к концу война вроде, а тут… А мне бы хошь слово сказать, чтобы они отступились, так нет, смотрю, а рот — словно булавкой кто его мне застегнул. И порешили так мальца, и сами-то очумели, когда заметили. А с госпиталя своих в Германии уже догнал, отдают мне письма. Читаю то, что от Матрены, а она пишет, вот, мол, Захар Иванович, парень-то наш — первенец, меня призвали, он вскорости и народился — парень-то наш, пишет, двадцатого января ночью закашлялся, посинел и помер, так и откачать не могли, а двадцать второго, мол, и похоронили экого младенца. А я тут и мальца того, поляка-то, будто вспомнил и увидел, да ясно так, и время-то сопоставил… Взял я, Тарас, у ребят спирту, кружку полную набуровил и выпил. Мне даже лейтенант слова не сказал, только поморщился, будто выпил он, не я. Хороший был мужик, погиб в Берлине десятого мая, сидел на лавочке — шрапнелью… Вот, парень, тогда-то я и понял, что есь Ано… там, в небе, како, уж не знаю, но есь. Тогда-то я его, крещение спиртное, вроде как и принял. Вот, с тех самых пор и потчую себя этой гадостью, выпил — и вроде как отъехал от всего. Дак чё, Тарас, мы ж никому не мешаем. Ведь правильно?

— А чё не правильно-то! Нужно иногда. Один хрен скоро уж помирать

— Ну, парень, помирать-то нам еще рановато.

— А рановато, нет ли, одна язва… Подойдет пора, нас не спросит. Может, сёдня, кто знат? А так-то оно, наверно, и лучше, и червякам потом веселее будет: закусят и попляшут — спирту-то в нас, поди, для них хватит… славно проспиртовались.

До своего дома Тарас Анкудинович добрался вечером, но следующего уже дня. В лесу, на первом же привале, надумал он, опасаясь, что тот, задохнувшись, сдохнет, выпустить поросенка погулять. И, придерживая его, как начинающего ходить ребенка, руками под брюшко, выпустил. Но засидевшийся боровок, глотнув свежего воздуху и увидев свет белый, затрясся, задергался, а затем рванул вдруг и так сиганул, что Тарас Анкудинович, не обращая внимания на разыгравшуюся вскорости стихию, где на слух, где заприметив в слабом свете ночи его матовую спинку, пробегал за ним по тайге до тех пор, пока не загнал его в трясину, откуда сам едва лишь выбрался. И кто знает, кто считал, сколько еще времени, уже на твердом, обсыхая и обхватив голову руками, сидел Тарас Анкудинович и смотрел в упор на злую топь, поминающую поросенка бубнящими пузырями и болотной вонью, сидел, смотрел и думал: „Ох уж если бы, зараза, не копыта..-, если бы не копыта… если бы не копыта, мать твою, а ласты, тварь бы эта не утопла“.

А ничё, они еще, родимые, ходют. Вон как они по тропиночке-то вышагивают. На травку иногда заскочут, правда, но ведь этого, парень, не миновать. Нет, никак, брат, не минуешь. Они и в добром-то здоровье нет-нет да и забегут куда-нибудь. Вон они как, вон они как. Раз, два, раз, два… оп-па! И этого, парень, не миновать… где упадешь, дак там и… ох, мать честная! И пошли, и пошли, и так, и вот так, и вот как. А как она петляет под ногами быстро, ну прямо вьется, как змея. А ты костыляй давай, рыжий шакалина. Шакал. Шакал? Нет, не Шакал. А Чемберлен. Ты у меня Чемберленом будешь. Вон с ту корову вымахаешь. О-о! Мотоцикол! Иж-Сорок-Девять! Нашла, оказывается, свою блудницу. Ты, Клавдея, пашто себе и ей по боталу-то не привяжешь? Ага. И красота: искать друг дружку легче. Поругайся мне еще. И уж Слова ей сказать нельзя. Мадам какая, ты смотри-ка. Давно такой стала? Я же не виноват, что у тебя ноги, как обруч от бочки, не я же их загнул тебе… А у меня они вон как ровненько. Э-э! Любо-дорого. Оп-па! Знал бы где упасть, там бы соломки… Чемберлен, подсоби хозяину. С хозяином-то тебе, парень, повезло. Не надо, сам обойдусь, не надо морду мне облизывать… и руки тоже. Вот пыль со штанов языком смахнуть можешь. А домики-то пролетают — как на поезде еду. Ду-ду-ду, чих-чих-пых. Свой бы как не пролететь в горячке да на станции другой не заночевать бы. Нет, вон он, мой палисадничек, вон он, мой скворешник. Как телевизорная вышка. Его, наверно, в ясный день в бинокль и с Козьего Пупа видно. Надо Тарасу было сказать, чтобы посмотрел как-нибудь, а потом бы написал мне или передал с кем. Да у них, наверно, на всем Козьем Пупе не то что бинокля, но и увеличительного стекла-то не отыщешь днем с огнем. Они про него и слыхом-то не слыхивали. Эй, Шакал, или как там тебя! Твой тёзка, Чемберлен-то, вроде тоже рыжий был… Свои ворота не узнал?! А еще собака называется. Я человек — и то мимо своих ворот никогда и ни за что не промажу. Э-эй! Матрена! Ты это чё, постель уж расправляешь?! Матрена! Эй! Ты чё, оглохла?! Баба! А?! Чё, на меня не хочешь и взглянуть уж?! Да?! Кане-е-ешна-а! Где нам — в лаптях-то да с соплями по обшлагам против вашего, не чета-а. Принцесса! Где уж мне, мужику-то простецкому, только и осталось что тюрю лаптем понужать да на пол не накапать. Думаете: сдох бы уж поскорее — так, наверное. Не путался бы, дескать, под ногами. Хлеба бы у вас лишнего не поел. А я, девка, не из тех. У нас тоже, матушка, своя гордость есть. У нас, у Шелудянкиных, разговор короткий. В ножках у вас, Митрофановских, никогда не валялись. День лишний выклянчивать не будем, не надейтесь. У нас, у Шелудянковских, ба-бах — ив рыло!

Захар Иванович вошел в ограду, придерживая ворота, пропуская вперед рыжего кобелька, пнул попавшего под ногу, ощетинившегося на пса Бельмотрона, матюгнув его, и направился к амбару. В амбаре он снял с гвоздя старую телогрейку, вышел было, но вернулся и достал с полки кожаную, обшарпанную шапку. И шапку, и телогрейку, пройдя в огородник, он бросил в яму вырытого им погреба. Затем сходил к бане за лестницей, по которой спустился в погреб и сам. Лестницу вытолкнул наверх, но так, чтобы потом, слегка подпрыгнув, ее можно было достать. Расстелив телогрейку и натянув шапку, Захар Иванович вытянулся в яме и сложил руки на груди.

Аминь, Захар Иванович, аминь, батюшка-свет-ясны-очи-трезвая-голо-вушка. Я вас, голуби мои, обременять не собираюсь, я у вас, сизые мои, на шее сидеть не стану. Только ведь вы пово-о-ете без меня, напла-а-ачетесь еще, только поздно ведь, миленькие мои, будет, ох, по-о-оздно. Близко будет локоточек, да… Скажете: это пашто же мы раньше-то не подумали, это пашто же мы так по-свински вели себя. А вот. Это вам не Бельмотрон исчезнет из дому, а кормилец. Жаль вот, что Вовку с армии не дождался, не увижу парня, вот чё жаль. Ну, тот придет, тот вам покажет, как отца родного в могилу вгонять заживо.

Захар Иванович огляделся: серое небо, коричневая глина.

А чё, и ладненько. Широковата только. Ну да земелькой закидают, утопчут — и в самую пору. Эх, надо было бы ей сказать, чтобы тумбу не вздумали ставить — здесь вам не клумба, тут вам не место для верстового столба, здесь — могила! Пусть уж Аранина наймут, ему с долгами как-то надо рассчитаться, пусть уж Аранин выстругает крест мне помудренее. Он, гад, наверно, только об этом и думает, и заготовка, небось, уж есть — лишь бы долг не отдавать. Надо было б крикнуть и ему. А пятеркой той пусь подавится, ага, или одеколону на нее накупит, нажрется и сгорит. Ага, сгорит он — продубелый, его и в печке не сожгешь. А эти… за огурцами в огородник выйдут, а тут вот он — укор в глаза, за бутуном для окрошки выскочут, а тут на тебе — крест и могила, а в могиле кто? — в могиле — мать честная! — уничтоженный отец собственноручно. В баньку отправятся, а тут…

Захар Иванович насторожился: хлопнула в доме дверь. По двору, звякая вёдрами, прошла Матрена — больше-то некому — она.

— Ой! Ой! Ой! Ой! — заголосил Захар Иванович. — Припёрлась смертушка! О-ох! Не ждал, не чаял, подкрала-а-ася и скрутила!

Матрена поставила где-то ведра — под поток, вероятно, на случай дождя; проворчала что-то. И вскоре снова хлопнула в доме дверь.

Вот ведь колода старая. Ей даже подойти-то лень. Дак это когда я еще тока помирать начинаю, а чё же после-то будет, когда я сдохну?! Она, наверно, не потрудится и с койки встать, так и будет лежать, пока сама с голоду да от грязи не околет. Вот баржа дырявая. Вот, ребята, и жизь у меня. Вот так в петлю надумаешь залезти, а она тебе еще и веревочку подсобит выбрать и место с крюком, покрепче где, укажет.

— Кто там всё бродит?! — закричал вдруг Захар Иванович. — Кто там мне помереть спокойно не дает?! А, это ты, Шакал. Ходи, ходи, тебе можно, тебе дозволено, охраняй труп хозяина, следи, чтоб его раньше времени вороны не склевали. А лучше бы, конечно, сел бы ты там, парень, как-нибудь поудобней, спокойненько с краю да показал бы им, как надо Захара Ивановича оплакивать, поскулил бы пожалобней, долго так, будто бы всю родню свою собачью потерял ты разом, чтобы у нее и у Аранина волосы дыбом от стыда и страха встали. Не хочешь? И ты, падла, предатель, хошь и союзник по имени-то… Ну дак и хрен с тобой. Загляни хошь сюда, морда рыжая. Нет? Какая только сука тебя на свет выпустила. Удавить бы ее еще брюхатой.

Надо было б шубу взять, хорошо еще хошь, что куфайку прихватил. Вот ты холера-то где старая. И тридцать с лишним лет с ней прожил под одной крышей, войны ежлив не считать, это кому скажи, дак не поверит. А может, у нее тогда был какой-нибудь? кто только, мужиков-то… разве что Аранин? Он же когда, в сорок третьем вернулся. Вот скотина. Прелюбодей-то где какой, а! Надо будет — плюнуть на нее, на пятерку, всё равно не отдаст — напоить его на свои деньги как-нибудь да повыпытывать. Так, издали будто, прощупом. А можно и в лоб, чё терять-то: ну и как, мол, парень, а, Матрена… в смысле этого… Да это чё я горожу-то! Я же их больше не увижу. Соберутся, собаки, пить будут, переблюются, а может, еще и пляски при луне устроят тут, на свеженькой могилке. Мин подложить бы… Избу, ли чё ли, сначала поджечь, пока окончательно не помер? A-а, не-е-ет, мои друзья-ребята. Вас мне не жалко, вот Вовка вернется — жить негде будет, негде будет парню приткнуться, некуда парню…

Задремал, закемарил Захар Иванович.

И вот, значит, идет он по Шелудянке в новой кепке, а навстречу ему медленно, тяжело передвигается большой-преболыпой боров. На шее у борова сидит Тарас, правит за уши й смотрит в бинокль, позади Тараса сидит его жена, за женой — зять, а за зятем, на крупе — дочь Тарасова — Любка, с грудным младенцем на коленях.

— С обновою тебя, Захар, — приветствует друга Тарас. — Да уж чё там, кака уж тут обнова — так, кепка, — отвечает Захар Иванович. — Ерунда. Так, чтобы плешь где не надуло. А куда это вы направились, семьей-то всей?

— А ежедневно так, Захар, ежедневно, ты уж не обессудь, уж как привычка. Прогуляешься — и вроде аппетит лучше. А тут еще Генрих, — похлопал Тарас по боку борова, — всё луну смотреть наповадился, как вечер, так за уши от космоса не оттянешь, говорит, что родственники у него там остались.

— Добро, добро, — говорит Захар Иванович, — на чё худо бы вдруг не потянуло, а космос чё, космос-то пусь, — сказал Захар Иванович так и пошел дальше.

И будто много времени протекло, в ту ли, в другую ли сторону. Мечется Захар Иванович по Шелудянке, то в один дом забежит, то в другой заглянет — нигде ни души, всё на своих местах в домах, а людей нет. И пора будто такая — солнце только что закатилось, птицы умолкли. Слепо. И во всём страх древний — не то перед ночью, не то перед днем грядущим, не то вообще — перед жизнью. И Захара Ивановича оторопь берет. А ночевать где-то надо. В свой дом идти не может — там отчего-то вовсе жутко быть — так ему кажется. Зашел к Аранину и улегся на Аранину постель. Спит будто Захар Иванович, спит — и слышит будто сквозь сон стук. Поднимается, открывает дверь. Распахивается та со скрипом, с петель срывается и падает наземь. И уж изба будто не Аранинская, а заимка чья-то. Кругом поле, а вокруг поля густой ельник и смородинник с крупной, черной и рясной ягодой. И всё белым-бело от снега. А от крыльца медленно, не оглядываясь, удаляется кто-то. И какая-то неведомая сила тянет Захара Ивановича пойти за уходящим. Нет, говорит Захар Иванович, нет, я не пойду, а сам уж и с крыльца спустился, ступает босыми ногами след в след, смотрит в затылок уходящему и твердит про себя: нет, нет, нет, нет, нет, я не пойду. Хочет остановиться, но не хозяин себе будто. И вроде как три облачка плывут с ним рядом: беспокойство, стыд и ужас. А мальчишка, поляк, голову поворачивает и говорит: „Идем, папа, идем.11 Сердце заходится. И уж ельник близко, а на ельнике, на смородиновых кустах, Господи…

Хватает Матрена Захара Ивановича за воротник и кричит ему в ухо:

— Да не сын он, не сын тебе, дурень!

— Вот, мать честная! — открыл Захар Иванович глаза, открыл и закрыл снова, так как подул ветерок и забил их пылью. — Вот, мать честная.

Квадрат неба — тот, что над ямой, — потемнел. Наверху, где-то там, в палисаднике, вероятно, шумит отжившими листьями береза. А совсем близко, возле самой ямы чешется сердито кобелек.

И не подумат идь. Мужик тут с жизнью, со всем белым светом прощается, а она там, наверное, разлеглась на коечке и дрыхнет, за столом сидит ли и картошку с грибами наворачиват. Вот сущесво-вещесво. Да, парень, стоило тебе тогда слово хошь вымолвить: отступитесь, мол, ребята, он же младенец, чё творит, не ведает, — и всё, может, по-другому бы сейчас было. В потёмках был, спал будто, а потом вроде как посветлело — проснулся. Глядь, а он лежит посередь площади, глаза в небо таращит и говорит мне: „А идь есь Ано там, есь, батя, не забывай уж ты об этом“

Сделалось совсем темно. Налетел вихрь и осыпал Захара Ивановича пылью.

Вот дурна-то где башка, дак уж дурна, пашто это я одеяло-то взять не сдогадался. Как было б ладно-то. Залез бы под него с головой — и помирай хошь неделю.

А ветер всё усиливался. Под слоем пыли да еще и в сгустившихся сумерках сверху Захара Ивановича не так-то просто было разглядеть.

Может, мух хошь немного разгонит.

Захар Иванович распустил у шапки уши и завязал тесемочки под подбородком.

Сначало всё затихло. Слышно было даже, как ругаются в доме у Аракиных. Тучи, казалось, подминали и пожирали друг дружку, но делали это бесшумно. И вот, где-то будто заработала водяная мельница. Шум нарастал. Гудел лес. Мощный шквал потрепал его, взвил в небо ворохи листвы, хвои и травы и со всем этим со всей силой своей озорной беспечности обрушился на Шелудянку. Ох, как всё испугалось. Всё замерло, всё вцепилось в землю. Однако труба Захаровского дома не выдержала и кирпичами рассыпалась по крыше.

— Ого-го. Ое-ёй. Хватит, видно, Захар, тебе помирать — так мне кажется. Надо дом или уборную караулить, она у меня на самом бою стоит.

Поднялся Захар Иванович, выкинул наверх телогрейку, подпрыгнул и стянул, ухватив, в яму лестницу. Неумело перекрестившись на свой мотающийся, как былинка, скворечник, то исчезающий, то появляющийся в поле зрения, как маленькое, белое привиденьице, Захар Иванович стал выбираться из своей могилы. И тут вдруг долго-долго что-то запищало. А Захар Иванович коротко только вздохнул:„0-ох“, — вздохнул и свалился на дно погреба.

И чё это с ним? Неделю не пил, держался, и вот на тебе — назюзюкался. Сердчишко-то больное у придурка — доиграется; может, когда-нибудь так, со стаканом в руке, и окочурится. Мало ему — отхаживались раз уж. Нет, не имётся человеку. Собаку какую-то притащил за собой. О-о-ой, тошнёхоньки. Или с войны уж так… или такой уж отроду. Молодой-то вроде поумнее был. До фронта не пил, не курил и чё, спрашивается, взялся? С того, ли чё ли, раза, если верить.

И коснулось легонько сердца, из памяти выплеснувшись, и холодком прильнуло к затылку прошлое — привычное уже, тупое:

Еще затемно управилась Матрена. Пока туда-сюда ходила — и избу выстудила. Вытянув из-под туго набитого снега с кое-как крытого двора жердь, она взяла топор и стала рубить. Дров весною они со свекровкой напилить не успели, заготовили осенью кубометров десять, но вывезти их так и не смогли. Иногда, в украденное время, то она, то свекровка бегают с санками в лес к поленницам, привозят раза по два, но этого неужто хватит.

Приходится экономить и рубить жерди с крыши двора да с изгороди. А зима морозная, лютая: не стихай подбрасывать в печку. Одни бы — полбеды еще, перетерпели бы, но мальчонку — того застудишь.

Нарубив, Матрена собрала дрова в беремя и пошла в дом. Схватив их под шесток и скинув шабур, она запалила берестину и стала растоплять буржуйку, которая быстро нагревается, но так же быстро и остывает, тепло с нее долго не держится.

Из спальни выбежал Мишка и оседлал согнувшуюся у печки мать.

— Ох, ты уже, голяк, поднялся. Ну-ка, беги оденься. Босиком-то по полу студеному — что по катку. Застудишь ноги — и будешь всю жизнь, как старичок, на лавке сидеть. А ну-коть.

Мишка скрылся в спальне и скоро вышел оттуда одетый как попало и в разное. Матрена достала с русской печи катанки и бросила ему их в ноги.

— Обуйся, не ходи так, половиды-то идь как лед. Обуешься, я дам тебе орехов.

Мишка послушный — Мишка уже в валенках.

Подставив к полатям табуретку, Матрена набрала в карман фартука орехов и, вернувшись в прихожую, высыпала их на деревянный, сколоченный покойным стариком Араниным, диван.

— Садись вот, щёлкай. Только не сори. Баушка ругаться будет. В кучу складывай, а она, придет как, уберет, — сказала Матрена и подалась на кухню, чтобы картофельную разогреть болтушку. Самой поесть, парня накормить да, дождавшись свекровку, убежавшую проведать прихворнувшую соседку, мчаться в контору, откуда все бабы сегодня отправятся в лес рубить чурочки для эмтээсовских тракторов.

Наскребла Матрена щепотку муки, бросила ее в горшок с болтушкой, месит и думает, что, как на грех, корова без молока, и веники уж все скормили ей, гложет ясли в стайке, а так бы горя не знали, и самим бы легче, а то свекровку ветром уж качает, и за Мишутку спокойней. Месит Матрена болтушку и идет с горшком к печке. Смотрит, а Мишутка стоит возле дивана, обратившись на мать глазами испуганно, молчит и ручонкой на горло свое показывает. Лицо багровое. Пихнула Матрена горшок на печку — и к сыну. Упал Мишутка матери на руки, забился, чуть погодя глаза закатил за веки и успокоился. Неживой. А у Матрены столбняк, сидит на полу рядом с сыном и ничего не видит, ничего не понимает… Да ладно, да слава Богу, что подоспела из гостей свекровка: откачали мальчишку. Ожил. Только тогда, сына схватив в охапку, заплакала Матрена — и лампадка закачалась.

Уже за столом, за перепаренной болтушкой, свекровь, махнув по сухим губам уголком платка, дескать, всё — наелась, пошептала что-то для Бога, а затем уже громко сказала невестке:

— Я, девка, ускачу сёдня в город с ночевой. Сестре, Настасье-то, картошки хошь снесу, пухнет там с голоду, а ты, отпросишься, али как там, нет, дак Маньку вон попроси, Федосовскую, пусть уж с мальцом-то посидит денек, ниче с ней не случится, в школу всё одно не ходит. Ах ты, мой базенький, — уже ко внуку, весело прищурившись, обратилась старуха. — Ну, батюшка, коли воскрес, дак таперича всех нас и саму кукушку переживешь. Осподи, помилуй… Ну, я побежала.

Наползались бабы, налагались по глубокому снегу, надергались пилами, натаскались чурочками, еле живые до дому добрались. Вошла Матрена в дом, отпустила Маньку, золовку свою, и повалилась на диван. Не хочется шевелить ни рукой, ни ногой, веки нет сил поднять. Большой уж Мишка, пятый год пойдет в августе, глядит на мать умными глазами и будто понимает всё — ну, мол, умаялась, матушка, а ты как думала, это тебе не орешки щёлкать, не в бабки играть.

— Счас, счас, родненький, я только немножко, очураюсь… чай вскипятим… с картошкою намнемся. А после и… на сыто-то спать.

Поужинали. Матрена подтопила на ночь печь, уложила возле нее на кроватку сына, накрыла его поверх одеяла еще и суконным платком и, поцеловав, вышла в прихожую, где и расположилась с валенком, дырявым со всех сторон, думая, как бы и чем его залатать.

На улице потеплело. К стеклам снаружи то и дело с тихим шорохом прибивались мохнатые снежинки, подтаивали, заглядывая в избу, и сползали вниз. На оконных переплетах с внешней стороны собрались небольшие сугробики. Ох и долгая, почти восемь месяцев, в Шелудянке зима. С ума сойти можно, пока переживешь. Да одним-то, без мужика — и вовсе.

Матрена приткнула подошвами к печи подшитые валенки, перечитала последнее письмо от Захара с фронта и собралась было ложиться спать. В дверь кто-то постучал. Не свекровь ли вернулась? Да в кою пору, с ее-то ногами. Разве подвез кто?

И вот уж: на столе — бутылка водки, в чашке — большие куски вареного лосиного мяса, а на клочке старой газеты тонкими пластиками нарезана мороженая, лосиная же, печень, возьмешь в рот — тает. За столом с пустым левым рукавом офицерской гимнастерки сидит Аранин Александр. Напротив, вытирая платочком глаза, — захмелевшая от стопки Матрена.

— Я ж Тебе, дура ты, назло тогда, — прижав к колену коробок, пытается зажечь спичку Александр.

— Ой, не знаю. Я видела, как ты с ней целовался, и всё.

— Целовался, целовался. Я ж говорю: тебе на зло…

— Не знаю я, кому назло, а она говорила, что не только целовался… да Господи!

— Вот кобыла сивая! Пусть-ка не брешет. Нужна она мне… как барану сандали. Ну да это, черт с ним, ладно, а не могу понять я только… Захар-то почему? Тюфяк-то этот.

— А не всё ли равно. Предложил — я пошла.

— А теперь?

Матрена пожала плечами.

— Чё, что ли, любишь?

— Может быть, не знаю.

.— Скучаешь, да?

— Нет, просто… тяжело. Свыклась. Человек добрый.

— Свыклась. Быстро чё-то. Вам, бабам, лишь бы человек был добрый.

— А чё ж еще?

— Да я люблю… — Аранин зажег спичку и отвел взгляд от собеседницы на кончик папиросы.

— Ай, чё там, не будем об этом… Саша. Кто старое помянет, тому глаз вон… так ведь.

Свет от лампы тусклый. То и дело приходится выкручивать фитиль, выкрученный слишком, он начинает коптить. В избе пахнет гарью. Пахнет лосятиной. Пахнет горьким разговором.

Было за полночь.

— Саша, пора… мать спросит… — не глядит Матрена на Аранина.

— Счас, счас, — уже в который раз отвечает тот. Но теперь встал, поправил рукой гимнастерку, просовывая пальцы под ремень. Сказал — Давай еще на посошок… да я пойду.

— Ой, что ты!., пьяная и так уж, — махнула рукой и захихикала Матрена.

— С одной-то рюмки… крепче будешь спать.

— Да я и так…

— Да ты и так…

— Не жалуюсь.

У дверей Александр долго не выпускал пальцы Матрены. Теплые. Родные. Единственные. Огрубевшие. Но всё же бабьи.

— Сёдня какое же число-то?

— Да уж двадцатое, однако.

— Хе — однако… Помнишь? Мать уехала… Будем до гроба так вот…

— Ладно.

— Э-эй__Поцеловать-то можно? — а голос свой не узнал. И никогда-то об этом не спрашивал: хотел — целовал, его это были губы, его. И волосы, и глаза, и нос, и шея, и ноги, и грудь — всё тело ему принадлежало. А теперь вот… словно нищий — и милостыню приходится просить.

— Нет, нет, ты чё, — шепотом Матрена. Дернулась ее рука, но крепко держит Александр, да и пальцы льнут будто — не слушаются. — Я не могу так, — а голова кругом идет, и мысль одна в ней: да не грех ли? Не грех. Было ведь, всё было. Мой же, мой он. — Нет, нет, ты чё, нет, нет, ну чё ты, Александр, Саша, Са… — и как лето с майским дождем — мужское тепло, мужская сила, мужская власть, мужские ласки, и не просто мужские, а его, Сашкины, первого, родного, вредного, но единственного — не бежать хочется, от земли оторваться, полететь хочется.

Едва, в корону спрятавшись, светил фитиль. Стекло лампы всё черно от копоти. В избе жарко. Проснулась Матрена. И горечь. И слабость. Что-то еще. И: мой, мой, мой. Пусть на ночь, пусть на год, пусть на всю жизнь — хоть даже в памяти.

— Ух и натопил, — сказала Матрена. И открыла глаза. Он лежал рядом. Он спал. Равномерно, спокойно поднималась грудь его, замирала и опускалась. Как когда-то. Как раньше. В придуманном будто сне. В стогу, на поляне, на чердаке, у него дома. Не так вот только: розовая культя. Но всё равно: твой. Твой… Твой.

Почувствовав гарь, Матрена вспохватилась: так и не погасил лампу. Повернувшись, она взглянула на детскую кровать и обмерла. В слабом, тусклом свете увидела она, что открыты глаза у Мишутки. Смотрит Мишутка на нее. Матрена машинально натянула на себя и Аранина одеяло, затем спустила на пол ноги, глядя на сына, укрыла Аранина с головой, встала и подошла к ребенку.

— Мишутка, родненький, ты чё?

Смотрит на постель материну Мишутка и молчит.

— Да что с тобой, хороший мой?

— Боюсь.

— Чего? Приснился страшный, что ли, сон?

— Боюсь, — проговорил Мишутка тихим голосом, от которого у матери захолонуло сердце, и головою ткнулся ей в живот.

— Спи, спи, маленький, — Матрена принесла воды, напоила сына. — Спи, мой сладенький, и никого не бойся. Мама с тобой, — и полежала с ним, пока он не забылся.

Уже управляясь, она несколько раз забегала в дом, чтобы взглянуть на сына. Кончив с управой, обмела возле крыльца растрепавшимся голиком валенки, в избе их скинула и, не снимая шабура, прошла в горницу. Мишка в рубахе, в рост его длиною, стоял на кровати и, закатив глаза, обеими ручонками царапал горло.

А на рассвете промаявшаяся всю долгую ночь старая Араниха приподняла голову над жесткой подушкой и прислушалась.

— Воет кто-то, — пробормотала она. — Не ветер это, не собака… Баба… только баба так может.

Назавтра, двадцать первого января, Аранин сколотил гробик, а двадцать второго в летних, уже тесных, за пять картофелин выменянных у эстонцев, ботиночках и в новом, за ночь скроенном и сшитом из старого суконного платья свекровкой костюмчике Мишутку похоронили.

В комнате потемнело. Налетел на деревню сильный ветер. На крыше дома что-то загремело. В огородчике заскулила собака. Накинув шаль, Матрена вышла из избы. Оттащив упавший беленый скворечник, она спустилась по лестнице в яму, через уши шапки пошлепала мужа по щекам, взяла его за руки, взвалила, как мешок, на спину и медленно, опасаясь — не сломалась бы ступенька какая, выбралась с ним наверх.

Уже в доме Захар Иванович пришел в себя. Ужинать он отказался, позволил Матрене лишь смазать наскоро ушиб какой-то мазью, обругал ее, Матрену, за пол неподметенный и сразу же улегся спать. И спал в эту ночь Захар Иванович так: не чувствуя ни рук, ни ног, ни мух, как те ни измывались. И только снилось ему, будто отец его покойный, Иван Захарович, всю ночь ковал на его темени маленькие щипчики, которыми собирался утром вытащить из глаза Захарки залетевшую туда репейную шипицу.

1982

Светлана Киселева

МОЙ МУЖ ГЕРОЙ АФГАНИСТАНА

Если у меня и был муж, то он пропал. Абсолютно и совершенно. Уже три года тому назад. Конечно, я его не искала, знала, что так и будет, зачем искать? Закрыла за ним дверь, и все, ничего не было. Или он меня просто бросил, или погиб, все может быть. Хотя первое для меня успокоительнее, зачем так сразу — погиб? Думаю, жизнь замужней дамы вообще цепь удивительных сюрпризов и длительная борьб? с печальными неожиданностями: муж может требовать по утрам горячий завтрак, храпеть во сне во всю мощь легких, читать запоем порнографическую литературу, любить жену по Кама-Сутре, может любить иначе, но не ее, а другую. У меня случай покруче, чем у прочих — мне выпало быть женой вечного солдата. У кого лобзиком выпиливает, а у меня воюет. Где какой военный конфликт, там и мой муж, на переднем крае. Каждую весну в нем просыпалось желание вновь подстегнуть свою беспутную жизнь. И это неизбежно, как таяние снега и прилет грачей. Где-то добрая и щедрая судьба раздает кому-то подарки, а он — вот он, сидит, горюет, упускает свой праздник. А к его неуравновешенности и злобе добавлялись всегдашние весенне-осенние, какие-то демисезонные боли. Словно собака медленно грызет череп, делился он ощущениями. Между зимой и летом у всех хищников бывают обострения. Эти боли, остаточное явление тяжелой контузии, доводили моего мужа до галлюцинаций и окончательного сумасшествия. В такие дни он никого не терпел рядом, и все, что я могла для него сделать, дать обезболивающее. Лекарства я тележками закупала во всех аптеках. Начало приступа было легко заметно: в глазах появлялся острый блеск, лицо ненадолго болезненно розовело, пальцы дрожали, постепенно румянец тускнел до мертвенной сероватой бледности. Я стелила ему старую перину в тесном закутке между шкафом и стеной, он так хотел, волк зализывает раны в укромном логове. Ночью я не могла уснуть, прислушивалась к его невнятному бреду. Это было похоже на страшное таинство: человек в одиночку одолевал боль и кошмар. Тогда я особенно его боялась, и старалась не оставлять одного с ребенком в комнате. Сначала, в первые эти приступы, я стыдилась своего страха, уговаривала себя, бояться нечего, но как уйти от мысли, что воспаленный мозг, истерзанный пыткой, непредсказуем? Что-то особенно печальное и тягостное я заставляла себя забыть, а что и правда забыла, время многое уносит с собой. Я редко вспоминаю своего мужа, просто не хочу и все. То, что иногда все же всплывает в памяти, до сих пор звучит как обвинительное заключение: я — истец, он — ответчик, я — ответчик, он — истец. Но вот уж действительно, не все ли равно? Кому ответить, с кого спрашивать?

Муж успел приучить меня к самым крутым поворотам своей переменчивой судьбы, но его последний, прощальный маневр был что-то уж очень шустр и скомкан. Утром муж был, а вечером — нету. В одночасье все и кончилось. Думаю, земля у него под ногами горела. Крепко он на зтот раз подзапутался в долгах и бабах, и рубанул прямо по узлу. Как всегда, наплевать на все: на дом, дела, работу! Пора на очередную войну. Вел он перед отъездом себя вызывающе, словно проверял, смогу я на этот раз промолчать или нет. В последний день нашей совместной жизни я вдруг узнала, муж оказался потомственным казаком старинного сибирского рода, что-то из „Даурии“. Ему даже форму выдали: штаны с лампасами и фуражку, то ли в казачестве, то ли в военкомате. И отбыл он на этот раз в свой окоп казаком. Но это так, к слову, маленькая подробность.

Сегодня мы с дочкой в квартире одни, мама на даче. Моя девочка спит в соседней комнате в своей кроватке. Я не вижу ее, но чувствую, спит она крепко, одеялко на сбилось, дочке тепло и спокойно. Она свернулась калачиком, белые длинные волосы рассыпались по подушке. Поздно, пора ложиться и мне, завтра трудный день. Но сижу, тупо глядя в зеркало. Пальцы машинально купают комочек ваты в баночке с кремом. Первые слезы, как первые капли дождя, тянутся по лицу неспешно и лениво. Ватка не дает им сползти до подбородка, размазывает по щекам вместе с кремом. Мне нужно просто хорошо выплакаться, до полного опустошения, тогда растворится комок в горле, я усну легко и быстро. Зачем нужно было копаться в прошлом? Надо заставить себя зареветь, громко, отчаянно, до истерики. Растягиваю рот в плаксивой гримасе — в зеркале безобразная лупоглазая лягушка. Просто я забыла технологию плача. Так можно просидеть до утра, смахивая вялые слезы.

Проводила я мужа в последний раз по-человечески: вещи сама уложила, и жратву собрала. Пусть хоть напоследок все будет нормальным, нельзя сводить счеты под занавес. Дверь за ним закрыла, пошла картошку на борщ дочистила (картошка в этом году ничего, хорошая: зима к концу, а она не гниет, не чернеет), и заплакала. Тогда у меня хорошо получилось.

Больше о себе муж мой не напоминал. Так что легким февральским ветром выдуло его из моей жизни, я надеюсь, навсегда. Поиски бессмысленны, выбор небогат: либо мой муж на земле, либо успокоился наконец под землей. Ладно, был и сплыл. А может, всех нас переживет. Где-нибудь в Кургане, Каргате или Курган-Тюбинской области независимой республики Таджикистан, куда я его, собственно, и проводила. Муж хорошо умел и любил убивать, за этим и уехал, сказав на прощанье все, что требовал случай, про несчастных соплеменников, про то, что кто-то должен. Он любил эффектные фразы. Я выслушала его без возражений, вопросов не возникло.

Как узнать, жив человек или умер? Для этого обязательно нужна его фотография и обручальное кольцо. Привязываешь на шелковую нитку кольцо и держишь над фотографией. Так вот, если человек жив, кольцо будет вращаться по часовой стрелке, если мертв — против. Судя по-всему, мой муж своих детей осиротил. Я знаю, у него их трое. Девочка и мальчик после развода остались с его первой женой, третий ребенок — моя дочка. Не знаю, может быть, есть и еще. Скорее всего, муж и сам не знает точно, сколько у него детей. А о том, что он женат и ребятишки есть, он мне честно и откровенно признался сам, когда я была на третьем месяце и, черт с ним, решила законным образом оформить наши отношения. Он крутился вокруг меня с утра до вечера, даже в голову прийти не могло, что у него есть семья! Узнав правду, я без разговоров выставила его за дверь. Бездумно пошла к знакомому гинекологу. Утром положила в карман талончик, собрала вещи, обулась. Села на стул, посидеть на дорожку, подумала и сняла сапоги. Он вернулся через месяц, в паспорте чернел штамп о разводе. А я в свою зачетку грехов приплюсовала еще один.

Для моей свадьбы январь выделил самый холодный свой день. Пока ждали в коридоре загса на страшном сквозняке своей очереди среди других брачующихся (словечко-то какое!), я застудила большой зуб. Надо отдать боли должное, она нарастала постепенно, давая мне короткие передышки. Гости должны были съесть и выпить все, что на свадебном столе, они за этим пришли. Пока они не уйдут, мне надо улыбаться.

Это очень несмешная шутка, идти в такой день к стоматологу.

К вечеру от боли я перестала понимать смысл слов. По счастью, никто этого заметить уже не мог, все изрядно набрались, гостям было хорошо, мне очень плохо. Я из последних сил улыбалась, нажимая на ноющий зуб, и тихо кивала всем головой, как китайский болванчик. Когда мы с мужем наконец остались один, десна, казалось, раскалилась, а зуб равномерно гудел от боли, словно трансформаторный столб. К двум часам ночи я дотащилась зачем-то до кухни и сползла по стенке на пол. Сидела в свадебном платье в углу у горячей батареи, ткнувшись лицом в полотенце (чтоб не так было слышно) и кричала, зажимая спекшийся рот, уже в голос. Мне нельзя было пить таблетки, но за ночь я сжевала стандарт. Только к рассвету, раздавив и уничтожив меня, боль стихла, затаилась, словно раздумывая — оставить в пркое или добить?

Добивать уже некого, я едва отлепилась от стены и поплелась к кровати. Из зеркала в спальне мельком глянуло чужое опухшее лицо. Муж спал. Наверно, он подходил ко мне, что-то говорил, не помню. Но глядя на него, я подумала, что если бы он сидел возле меня всю ночь, утешал, советовал, пытался помочь, было бы тяжелее вдвойне. Я могу понять его: с болью надо оставаться один на один, свидетели тут не нужны.

Мир действительно тесен. Оказалось, жену его я несколько раз видела, она работала с мамой в одном НИИ, только в разных отделах. Милая, незаметная, худенькая женщина, одета на уровне достойной бедности. Внешне даже чем-то похожа на меня. Посмотришь на нее — болезненно хрупка, неприспособленна, кажется, ничего тяжелее сумочки с носовым платком не поднимет, жизненных сил, как у недельного котенка, а тянет одна двоих детей и парализованную мать. И тянуть будет сколько нужно, надорваться себе не позволит.

Моей будущей девочке отец мог понадобиться. Папа у нее был, но геройски погиб. К любой нормальной женщине в свое время приходит желание варить борщи и вышивать распашонки. Упускать время преступно. Потом можно делать научную карьеру или деньги, заниматься бизнесом или кикбоксингом. Я любила ее, свою еще не родившуюся девочку, свою беленькую дочку. Я чувствовала уже ее родной запах, видела маленькие розовые пальчики и сливочные твердые щечки. Впервые взглянув в роддоме в крошечное, с ладонь, личико с голубыми глазами и длинными мокрыми стрелками ресниц, я сразу узнала свою дочь. Балую я дочь ужасно, самые вкусные фрукты, первые ягоды, дорогие игрушки. Понимаю, что зря, но ничего не могу с собой поделать. Каждый вечер, как бы ни устала, присаживаюсь к ней на кроватку, беседуем об ее ребячьих делах, рассказываю на ночь сказку. Мудрый Наф-Наф уговаривает безалаберных братцев строить крепкий, теплый, общий дом, Братья отказались, решили строить индивидуально, по личным проектам, сам себе строитель, сам архитектор. В результате остались без жилплощади. Мы с мужем тоже хотели строить дом вместе.

— Милая моя, я тебя очень люблю, — шептал он когда-то, — У нас будет дом, свой дом, где спокойно и уютно, ведь с четырнадцати лет по чужим углам, на чужих харчах. И девочка у нас будет, обязательно беленькая и голубоглазая…

Моя дочка неслышно дышит во сне. Он — снова бездомный. Муж любил многое: войну, секс, свой пистолет, детективы, мужской бесконечный треп под коньяк в тесной компании. А вот дочку мою он не любил. Кто его знает, может верил сначала в то, что говорил: и в дом, и в дочку, и в тихую жизнь, может хотел простого и обычного, но полюбить все это не смог, не получилось. Раз нет, так нет. Каменную стену лбом не прошибешь. Когда мы поженились, его пацан должен был в школу пойти, в первый класс. Мой муж ему к сентябрю ранец купил, а в ранец все что положено: альбом, краски, цветные карандаши, пластилин. Но купить— купил, а отдать — не отдал. Помню рисунок на ранце — Карлсон с красным носом, веселый такой Карлсон. Запомнила потому, что ранец у меня в кладовке год провалялся, полезу за чем-нибудь и запинаюсь об него. Напомнила мужу — промолчал, так и не отвез. Потом я вещичку эту в Китае сбагрила, у них в Китае в то время с портфелями и ранцами была напряженка. Он у меня спокойно на кроссовочки пошел. Ченч. Больше муж про тех детей своих не вспоминал. В самом-самом начале только, когда я еще пыталась бороться, о чем-то спрашивать, на мой нажим, где ты столько времени болтался, объяснил, мол устраивал сына в больницу, сын под машину попал. Больницу назвал, номер палаты. Ничего не надо, там с ним мать неотступно, у мальчика все есть. Наврал, конечно. У меня в той больнице знакомая медсестра. Но так-то зачем? Не понимаю! Ну скажи, на работе задержали, у друга свадьба, мало ли что мужики придумывают! Током его не пытали, из дома не гнали, раз так приспичило, сочини что-нибудь попроще, знал ведь, проверять не буду! Исключительно из любви к драматическим эффектам? Дальше я постаралась обходиться без вопросов. Но если муж хотел, он мог быть легким, обаятельным, рубаха-парень, всем лучший друг. Не крохобор, не жадный, есть лишняя копейка, отдаст, не поморщится. Мог всю зарплату в подарок вбухать. Однажды приволок из комиссионки огромную настольную лампу с пестрым оранжевым абажуром и тяжелыми пыльными кистями. Чем она ему приглянулась, величиной, что ли? Натыкаясь на лампу в дальней комнате, я всегда удивлялась: редкая по уродству вещь, неужели кто-то, кроме мужа, мог добровольно отдать за нее такие деньги? А то, что завтра мне ребенка кормить нечем, так то завтра. Куда идти — скажут, что делать, научат. Командир без пшенки не оставит. У него вообще было очень детское отношение к жизни, словно к сложной игрушке, интересно, пока не разберешься в механизме. Устроился в милицию, сам до блеска начистил ботинки, выгладил китель, прикрутил погоны. Домой приходил другой человек, взахлеб делился. Через месяц-другой привык к приключениям и острым ситуациям, яркость ощущений стерлась, жизнь вновь не стоила того, чтобы быть прожитой. Наркоману требуется все большая доза для блаженного забытья. Когда муж впервые увидел дочку, вернувшись из южной командировки, она была само очарование: хитрые раскосые глазенки, густые короткие волосы щеткой, как иголки у ежика. Она делала первые шаги, смешно и важно вышагивала, высоко поднимаясь на неуверенные нетвердые пальчики. Муж привез дочке в подарок маленькую стиральную машинку, сказала, что она хоть и маленькая, но совсем как настоящая.

Бывают инвалиды: нет ноги, руки, у кого — глаза, а есть без души. Или родился таким, или выгорела душа. Волк не станет выпрашивать кость. Пытается человек все поменять: город, работу, жену, дом, детей. Кажется, вот оно, наше, кажется, на этот раз, точно мое. Нет, ребята, все не так, все не так, ребята. Если не любишь, то все кругом капкан, и надо лапу перегрызть, но вырваться.

Вопрос „Почему именно на меня все это свалилось?" — волновал меня не очень долго. Остро встал другой, классический — что делать? Я задумалась над ним еще в роддоме, я думала об этом по дороге домой, неся на руках крошечный сверток — дочку. Вы бы, наверно, тоже удивились, узнав, что ваш муж внезапно уехал воевать, оставив вас без копейки. Вам интересно, на что вы будете жить? Мне тоже было интересно, я это точно помню. Конечно, у него контузия, и друзьям он своей рукой глаза закрывал, все это было, но все же?

Надо было помочь там ребятам, — прояснил он потом внезапный отъезд. Помогал он долго, а я выкраивала дочке на фрукты, таскала ее по врачам, покупала лекарства. Садик с ее здоровьем исключался напрочь. В порыве бескорыстной помощи ребятам про помощь семье вспоминать неуместно. Может, он просто забыл, что людям иногда нужны деньги? Я всеми силами цеплялась за любую возможность заработать копейку. Маме (что делать без мамы) пришлось уйти из НИИ, нас с дочкой надо было лечить, я перебралась к ней, свою квартиру сдала, и лишь встала на ноги, принялась работать. Челночила (Китай и Польша), писала курсовики, вязала шапочки, брала часы в школе.

— Эй, пани, пани!

— Да то не пани, то курва!

Курва — это я. В Польше всех русских челночниц называют курвами. Глаза красные — на морозце водку пили, руки к коленкам вытянулись, баульчики толкают, зато в гостинице сегодня горячей водичкой умывалась! Милые женщины, смотреть на нас — радость! После кормлений, рынков, работы, неврозов, отчаяния, бессонниц, депрессий живого веса во мне осталось, как в вобле, и глазенки — к переносице.

— Машенька, как Вы чудно похудели! Стройненькая, как елочка! Гербалайф, массажик или диета какая особенная?

— Новый комплекс физических упражнений. С гарантией, встанете на весы, и тень от стрелочки не шелохнется!

Ох, трудно мышке заползти в свою нишу! Но уже во взгляде не было панического страха, и про день завтрашний думалось без ужаса, и я даже немного загордилась — отыграла у жизни этот раунд, и начала потихоньку улыбаться.

А вот и он, мой муж вернулся! Да какой!

Нет, опять все за гранью.

То он возвращался с войны, как из соседнего подъезда, добавь мусорное ведро в руки, готовый типаж, то весь израненный, в лохмотьях замусоленных бинтов, вшивый, мерзко пахнущий вагонами и вокзалами. Дикая, непонятная жизнь! Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве. И это мой муж, надежда и опора! А что? Я курва, его недострелили… Я не плачу, я смотрю на него спящего: серое нездоровое лицо, запавшие глаза, темный провал приоткрытого рта. Почему он здесь? Почему в моем доме должен спать чужой человек, которого я не знаю, боюсь и отстраненно жалею. Одно то, что он рядом, низводит мою жизнь на уровень сковородки с тараканами. Конечно, прежде, чем выходить за него замуж, я должна была отрезать ему руки, ноги, язык, все, что можно отрезать, затолкать в инвалидную коляску и сойти с ума. По вечерам можно было бы читать ему газету и каждый месяц получать пенсию по инвалидности. Впрочем, я и так стану сумасшедшая, все это добром не кончится. Мы будем долго и счастливо жить в желтом доме и умрем в один день. След от пулевого ранения очень похож на след от заживших фурункулов.

— Мама, — заявила недавно дочка, — а папа к нам потому так долго не приезжает, что всех своих врагов победить не может, их ведь у него много! Вот победит всех и приедет!

— Правильно, доченька. Перестреляет всех к чертям собачьим и приедет!

Нет, нет, мама шутит, шутка!

Чего-чего, а пошутить муж любил, есть что вспомнить.

— Маша, я там мясо на машине привез, ты глянь!

— Купил — неси домой, если и дрянь, обратно ведь не потащишь!

— Нет, ты посмотри, все-таки, а? — тон настораживает, надо смотреть.

С земли не видно, придется лезть в кузов. Понятно. Главное, попробовать теперь слезть. Конечно, он пошутил. Ноги мягкие, во рту сухой вкус железа. Мне надо слезть… Там, в машине, пятнистый снег с недлинными соломинками, клочки бумаги, обрывки грязного тряпья — и мертвец. Лицо того же оттенка, что темный снег в кузове, на щеке и затылке — вишневая наледь, под головой — бурая каша. Он мне будет сниться…

В чем соль шутки?

Когда муж кантовался дома, он чаще всего оседал в милиции, покойников на милицейском жаргоне называют мясом, привез мясо — привез покойника. Игра слов, шутка некрофила, заехал на обед и пошутил, чтобы настроение поднять.

— Господи Боже! — беззвучно кричу я, — Научи, что мне делать! Что мне сейчас делать? Как с этим жить? Психбригаду что ли вызвать? Заорать? Завыть?

Я поднялась в квартиру, молча прошла на кухню и поставила на плиту кастрюлю с остывшим супом. Я знала, я чувствовала, что это должно было скоро кончиться, все равно кончиться! Он обречен, он уже мертвый. Все хуже и хуже. Главное, чтобы он ушел сам, — войн кругом много.

Мой бедный муж был героем. Нет, не Советского Союза и даже не России. Но у него были медали и орден, или даже два ордена. Я читала о нем статью в районной газете, публикация времен агонизирующего застоя. Заголовок мужу нравился: „Их можно узнать по взгляду". Это про афганцев. Помимо всего прочего, муж три года воевал в Афганистане, но это было еще до меня. После рассказов мужа о посаженных на кол, о забитых камнями пленных, статья показалась мне сдержанной и пресноватой. „Бой у населенного пункта Джабаль-Усарадж закончился. В жестокой схватке мотострелковое подразделенье выбило „духов" из „зеленки". Командир тяжело опустился на землю, снял каску, отложил в сторону раскаленный автомат. Его одолела смертельная усталость. Он безразлично взглянул на дымящееся расплавленное солнце и поежился, как от холода." Так и дальше. Про подбитые бэтээры, про убитых на заставе Даши, о том, как мой муж вытащил с нейтралки раненого лейтенанта по имени Андрей, ему оторвало ногу. Заключительный аккорд статьи в контексте с тем временем: „…На южных рубежах осталась дружественная нам страна. Ведь нельзя перечеркнуть столько лет помощи Советского Союза. Правительство утвердило для всех воинов медаль „От благодарного афганского народа"…".

Была у нас где-то такая медаль…

Что я могу сказать?

Я не видела такого солнца. Как утихает дрожь в груди, когда все заканчивается и считают убитых? У черной от пороховой пыли сигареты особый вкус, в той жизни муж был героем. Когда дочка вдруг вспоминает папу, я достаю афганский альбом. Рассматриваем фотографии, рисунки с подписями: „Солдаты не умерают, они возвращаются на небеса". Вроде грамотно всегда писал. „Не умерают…" Наверно, солдатик-первогодка за него старался.

— Видишь, мальчики черненькие с осликом — афганские детишки, а за ними — твой папа на танке.

Может, и похоронен мой муж где-то там, возле границы теплой дружественной страны. Пал от пули благодарного афганца.

Круг замыкается.

А я все думаю, Афганистан — это основа или добавление к уродству? Насколько виноват Афганистан? Начиналось все не так, я хорошо помню, как это было: полулегальные слухи, страшные истории шепотом о матерях, сошедших с ума на цинковых гробах, трогательные и наивные первые афганские песни. „Еще недавно он с девчонкою гулял, дарил цветы и на гитаре ей играл и в миг, когда на снег упал, он имя той девчонки кровью написал". Тогда я работала в школе, тогда мы с ним впервые и встретились. В плане работы классного руководителя была обязательная графа „военно-патриотическое воспитание". Тематический вечер „Юность, опаленная войной" вписывался в эту графу как нельзя лучше. Ученики подобрали стихи, я принесла пластинки с военными песнями, через клуб пригласила воинов-интернационалистов. На этом мероприятии ему досталась роль без слов, так до конца вечера и промолчал. Я и лица не разглядела, спроси какой, ответила бы — никакой. А уже у школьного подъезда вдруг подошел, попросил разрешения проводить. Зимой темнеет быстро. Не супермен, но чувствуется, что сильный. Почему бы и нет, поможет дотащить сумку с учебниками, тетрадками, пластинками. Шли почти молча, после уроков и дурацкого этого вечера говорить не было сил. У дома вежливо раскланялись. На другой день он снова стоял у школьного подъезда с тремя красными гвоздичками в хрустком целлофане. Я к нему быстро привыкла. Все хорошее закончилось, когда привык ко мне он.

Телефонный звонок. Снимаю трубку.

— Да??

Писклявый женский голос:

— А с кем я говорю? Вы его квартирная хозяйка, что ли?

— Я его жена, мать третьего ребенка.

— Странно, а он ничего… А тебя не волнует, что у твоего мужа любовница?

— У тебя что — спид, чтоб я волновалась?

Мне действительно было уже абсолютно все равно. Чем хуже, тем лучше. Уязвим зависимый, проще всего обидеть того, кто ждет от тебя помощи. Беременным женщинам полезно гулять перед сном. Вечером в темноте гулять одной страшно. Но я обязательно гуляла, на балконе. Я чувствую, что он мне мстил за то, что обречен, что всегда и всем чужой, за мое молчание, за то, что стала неуязвимой. Пусть так, но я же не „душман“! Я могу испугаться только из-за ребенка. За дочку я вырву горло любому. Чему я еще не научилась, чего не освоила? Послать в поездке проводника, чтоб к багажу не цеплялся? Легко и просто:

— Ты, мужик, глаза-то разуй, какой перегруз? Это не баулы, пушинки! Весы найди, взвесь, тогда ори! (Где он в вагоне такие весы найдет, это ж не овощебаза!) Пошел ты со своим штрафом знаешь куда? В хвойный лес. Штраф я платить буду! — пусть знает, идиот, с кем связывается.

Можно и самой любовника завести, как положено, с „черемухой". Можно, но не нужно, утренние размышления, кто ты — проститутка или любимая женщина, перечеркивают всю черемуху.

С девицей можно разобраться — нет проблем, бесплатное развлеченье. Возвращаюсь как-то с дачи раньше, чем хотела, а без меня в моей квартире кто-то поселился. С новосельем, девушка! На новом месте приснись жених невесте!

— Что Вы делаете в моей квартире, мадам? Какое совпадение, я здесь тоже живу! Это — мой дом, я — хозяйка этой квартиры. Как, что тебе делать? Вещички собирать, побыстрее, пока я милицию не вызвала. Скажу, что у меня кольцо с бриллиантом пропало, доказывай потом в отделении, что ты не воровка. Собираешься? Вот и умничка, да шевели ножками, мне за тобой еще бардак выгребать. А с мужем моим ты в другом месте разберешься! Книжечку-то свою не забудь — „Как победить соперницу“!

Я представила, как мы с дочкой будем жить без него — просто и спокойно. По вечерам будет мягко гореть зеленая лампа, мы зароемся в мою старую шубу и станем читать сказки, можно про соловья…

„В Китае — все жители китайцы и сам император — китаец…“

Однажды с началом ночи я заблудилась в околобарахольных трущобах чертовою китайского приграничного городка. Этого ужаса я не забуду никогда! Напрочь чужая ночь, чужие непонятные звуки и запахи. Ощущение полной заброшенности, какой-то вселенской отъединенное™, смертельного тоскливого одиночества. Темно и очень холодно, холодно. Я вжимаюсь в стену какой-то хибарки, замираю и не дышу. Здесь со мной может случиться все самое дикое и страшное, меня спокойно могут здесь убить, и никто, никогда об этом не узнает. Куда идти, в какие окна стучаться, как объяснять? Я вздрагиваю от каждого шума, любой шорох угрожает. Вдруг шаги мне навстречу, неужели — все? Нет, Бог послал мне чудо! Я слышу родной российский мат! Как же я бежала на огонек сигареты! Как боялась снова остаться одна! Спотыкалась и оступалась в темноте, падала на камни и битый кирпич и не чувствовала боли. Но баульчики не выпустила, они словно к рукам приросли. Неужели судьба снова пронесла?

— Ребятишки, миленькие, русские! Выведите меня отсюда, пожалуйста!

Парни-челноки посмеялись надо мной, но налили из фляжки водки и отвели в гостиницу. Они знали этот город, как родную барахолку.

„В Китае все жители — китайцы и сам император — китаец…“

Я знала, уже скоро. Мы замолчали. Он молчит и я молчу. У него снова был приступ. Смотрел на меня розовыми от боли, мутными беспомощными глазами. Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведет? Это не лицо, а маска из тугой зеленовато-серой резины. Как у противогаза. Молча протянула горсть горошин анальгина. Он молча их взял. Муж возвращался из Афганистана, из Приднестровья, с Кавказа. Верно, Бог и правда троицу любит. Сколько виновных в его жизни: страна, время, судьба, люди и я тоже. Война — хороший учитель, но учит она не жить, а выживать, она стерла для него границы и полутона, по-звериному обострила ощущения, вкусы, запахи. Достал буханку хлеба и банку тушенки — съешь сейчас, может быть, потом это будет закуска для других к твоей поминальной рюмке.

Вальс, белый вальс. Нам уже не вернуться домой. Кто без рук, кто без ног, кто без сердца и памяти вышел…

Мой муж с войны не вернулся…

1995

ПЕРЕВОДЫ. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ. НАУКА. ИСКУССТВО

Сергей Беличенко

ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ДЖАЗА В НОВОСИБИРСКЕ (1928–1945 гг.)

1

Чтобы начать рассказ об истории проникновения джаза в Новосибирск (а искусство это исключительно импортного происхождения), нужно хотя бы немного знать о том, что являл собою наш город в годы его зарождения, в послеоктябрьский период, в годы становления советской власти, каким вообще был его рост, в результате которого крохотное поселение на Оби превратилось в крупнейший индустриальный центр, как развивалась его музыкальная культура, и как, наконец, первые звуки предджазовой музыки проникли в наш город с Запада и Востока.

Кто бы и что ныне ни говорил, но на протяжении длительного времени Новониколаевск (да и Новосибирск до 1957 года), как впрочем и все города Сибири, рассматривался прежде всего как город провинциальный, что, естественно, накладывало определенный отпечаток на его бытовой и культурный уклад. Впоследствии это сказалось и на уровне развития всей культуры, и особенно музыки. Отдельно можно дискутировать о всегда своеобразных взаимоотношениях центра и провинции, но, в принципе, все это свойственно любому государству и любой эпохе.

До сих пор на родине джаза в США и в крупных европейских государствах сосредоточение основной джазовой сцены приходится на столичные или на крупные, с давно сложившимися историческими традициями города. 258

Первые годы XX столетия собственно и были тем временным отрезком, когда возник поселок Новониколаевск, впоследствии получивший статус уездного города. В 1905 году Городское общественное управление под председательством второго городского старосты (первым был Илья Григорьевич Титлянов) — купца Ивана Трофимовича Сурикова (выборы 1904 года) провело первую перепись населения города. Уже в то время в трех районах (Вокзальном, Центральном и Закаменском) проживало свыше 26 тысяч человек. Цифра весьма значительная, учитывая очень уж короткую историю нового города.

Читая солидную четырехполосную городскую газету „Обская жизнь", мысленно пройдем по молодому, строившемуся типично по сибирским законам (вдоль реки), городу.

Где в то время могла звучать музыка, откуда, собственно, она попадала в город?

Не беря во внимание музыкантов-одиночек, музыкантов-любителей, шарманщиков, балалаечников и гармонистов, скромно промышлявших на городских площадях, базарах, на пристани, оседавших то в трактирах, то в питейных домах и исполнявших пьески и песни в русле музыкального фольклора тех времен („Маруся отравилась, на кладбище везут…", „Кирпичики", „С тобой бы я, милый, развлекалася…" и тому подобные), конечно же, такими местами могли быть только квартиры и дома достаточно культурных приезжих из европейской части страны — инженеров, строивших Великую Транссибирскую магистраль, врачей, учителей, церковнослужителей, купцов и, естественно, торговцев, привозивших на берега Оби вместе со своим домашним скарбом и духовные ценности: книги, картины, ноты, музыкальные инструменты, граммофоны и, разумеется, первые шеллачные пластинки.

Первой „эстрадной" певицей, выступившей в Новониколаевске, была Мария Александровна Каринская.

Случилось это летом 1902 года.

Поскольку никаких сцен и эстрад в маленьком поселке строителей тогда не было, выступления Каринской проходили в частных домах инженеров З.Шамовского и Я.Когана, а потом состоялся и большой концерт в железнодорожной школе. Репертуар, понятно, был самым популярным: романсы, русские и цыганские песни.

Поскольку миграция в Западную Сибирь в начале XX века была весьма интенсивной, с потоками энергичных людей, с многочисленными искателями новой жизни, с различными специалистами в Сибирь начинают проникать и первые сведения о музыке, бытовавшей в центральных областях России — салонной и садовой. Именно к этой музыке в те времена вполне применительны определения „легкая" и „развлекательная".

Салонная музыка всегда была уделом привилегированных слоев общества, не случайно именно там родились многие шедевры русского романса, русской классической, хоровой и камерной музыки. „Садовая" же музыка не имела столь четких эстетических и музыкальных границ и исполнялась во время празднеств, гуляний в садах, парках, имениях, на городских площадях, и звучала в качестве аккомпанемента к различным спектаклям и постановкам. Оркестры, в своем подавляющем большинстве военные, духовые, стали проводниками той уже действительно НОВОЙ МУЗЫКИ, которая понемногу, буквально по каплям, просаживалась из североамериканских штатов. Эти духовые оркестры имели стандартный инструментальный состав — трубы, корнеты, тромбоны, флюгель-горны, сюзафоны, а впоследствии — и саксофоны. Кстати, как раз распад военных духовых оркестров дал после окончания Гражданской войны в США первый огромный импульс к возникновению одной из базовых основ джаза — неграмотные негритянские музыканты получили вдруг доступ к дешевым духовым инструментам, и начали интерпретировать музыкальные навыки африканского искусства на инструментах европейского происхождения.

Популяризаторами новой американской музыки на заре становления нашего города стали также таперы в кинотеатрах немого кино, аккомпаниаторы, оркестры театральных групп, ресторанные музыканты.

К чести отцов города, уже к 1910 году Новониколаевск достаточно выделялся среди других заметных центров Западной Сибири. В панораме каменно-деревянных построек города в то время активно функционировали отделение Сибирского торгового банка, биржа труда, различные страховые агентства, кредитные конторы, управление Западно-Сибирского речного пароходства, порт, склады, торговые ряды, парк извозчиков, пожарная часть, лесопильный, два пивоваренных, кожевенный и четыре фруктоводных завода. Шли службы в Александровском соборе и трех церквях, дети обеспеченных горожан учились в трех школах и в женской гимназии. Было построено три больницы и реальное училище. Сеть небольших салонов, трактиров и питейных заведений пронизывала весь город.

Именно здесь и звучала народно-бытовая музыка.

Своеобразными клубами для городской интеллигенции, в том числе и музыкальной, служили дома известных в городе лиц, а также большие общественные собрания. Например, газета „Обская жизнь" сообщала, что в домах первого новониколаевского врача Ивана Ивановича Абдрина и городского старосты Захария Крюкова местная музыкальная общественность может посетить танцы и познакомиться с новинками фирм „Зонофон" и „Пишущий Амур", в потоке продукции которых мы встречаем и первые предджазовые произведения и синкопированные ритмы.

Необходимо, кстати, учитывать и тот факт, который в дальнейшем будет выглядеть еще более значительно, что сами по себе сибирские города питались культурной информацией не только с Запада, но и с Востока, прежде всего из Японии и Китая, а через эти страны соответственно и из США, которые, как известно, и считаются истинной родиной джаза.

Часть улицы Будаговской (ныне Большевистская), Стевенской (Трудовая) и Чернышевского спуска занимал в то время обширный район китайских лавочек, трактиров и ресторанчиков. Китайские торговцы и ремесленники держали монополию на парикмахерские да пошивочные ателье, сапожные будки. Китайская кухня пользовалась большим спросом. Там же, у китайцев, часто можно было услышать звуки новых граммофонов известных японских и американских фирм, а в торговых рядах, по признанию старожилов, появление американских товаров, в том числе и грамофонных пластинок, было достаточно обыденным делом.

В нотных собраниях ветеранов сибирского джаза Чигорского и Дорохова-Лукина встречались, по их словам, издания, среди которых можно было увидеть новомодные „американские танцы" в переложениях для рояля и оркестра духовых. А коллекции грампластинок совершенно определенно указывают на то, что местные новониколаевские любители уже тогда имели собственное представление о шимми, танго, фокстроте, кекуоке, уан- и тустепе.

Первым крупным зрелищным местом в Новониколаевске стал Летний театр в городском саду „Альгамбра". Кто перенес это экзотическое название в наш суровый край неизвестно, но заложенный в 1905 году, уже летом 1906 года городской сад предоставил свою эстраду Новониколаевскому Товариществу драматических артистов для постановки первых пьес — к 20-летию со дня смерти великого драматурга А.Н.Островского…

Но вернемся к „Альгамбре".

Этот парк был заложен жителями города на пустыре при пересечении улиц Сибирской (название сохранилось до сих пор) и Кабинетской (ныне Советская). В парке имелись изба-читальня, аттракционы, буфеты, летний театр и сцена.

В том же 1906 году, в августе, в Летнем театре выступала Анастасия Дмитриевна Вяльцева, знаменитая исполнительница русских песен и романсов. Впоследствии в „Альгамбре" выступали многие известные артисты русского драматического искусства, певцы, музыканты, театральные труппы и ансамбли. В саду постоянно играл духовой оркестр, устраивались празднования, народные гуляния, юбилеи и фейерверки. Когда в 1931 году открылся Сад имени Сталина (ныне Центральный парк отдыха), „Альгамбру" передали детям. Сегодня об „Альгамбре" напоминает лишь крошечный скверик, расположенный сразу за гостиницей Госцирка, через дорогу от школы Высшего спортивного мастерства (бывшее городское начальное училище) между улицами Советской и Нарымской.

Вторым популярным местом у горожан была сцена Общественного Собрания. Именно здесь, в парке и на сцене выступали Вера Комиссаржевская (1906), Питербургский Мариинский театр с Л.Г. Яковлевым (1909), Пи-тербургская Императорская опера (1910), Н.И. Петипа (1912), труппа Миланской оперы в составе хора, солистов и оркестра братьев Гонзалес (1914), и даже такие знаменитости, как П.А. Столыпин и К.Д. Бальмонт.

Похоже, жителям Новониколаевска жаловаться на отсутствие культурной среды не приходилось.

В 1912 году началось строительство, а на следующий год было уже сдано в эксплуатацию здание Новониколаевского коммерческого собрания (ныне театр „Красный факел"), которому в 30-е годы выпала честь сыграть главную роль в популяризации и развитии джаза в нашем городе.

Популярная музыка звучала в ресторанах, в гостиницах „Метрополь", „Россия", „Центральные номера", в „Николаевском подворье". Популярная музыка исполнялась таперами и маленькими оркестриками во время сеансов немых фильмов в кинотеатрах „Диана", „Заря", „Иллюзион", „Модерн", в электротеатре „Москва", в кинотеатре Ф.Ф. Махотина и в театре Чиндорина „Яр“.

Какую часть музыки составляло тогда все нарастающее количество западных пьес и танцев, и где эта музыка с 1910 по 1920 годы звучала чаще, сейчас установить уже затруднительно, но то, что она тогда уже звучала на территории Сибири — факт признанный.

До середины 20-х годов говорить о развитии джаза в Сибири, равно как и в России, нелепо, ибо его просто не было. Были лишь крупинки музыкальной информации, которой интересовались разве что специалисты да отдельные исполнители. Да и само слово „джаз" тогда было у нас неизвестно, как и во многих странах Европы, куда оно пришло с первыми гастролями первых американских оркестров. Можно лишь констатировать тот факт, что так называемые „американские танцы", как предвестники нового музыкального жанра были, известны тогда и здесь. Правда, скорее как тяга к модному, нежели к музыкальному явлению.

Ничего удивительного. Ведь музыкальная жизнь сибирских городов скромно и медлительно тянулась в кильватере общероссийской.

Своего Валентина Парнаха[152] Сибирь не родила!

2

Джаз банд одновременно чрезвычайно прост и чрезвычайно сложен, как и современная жизнь. Его простота — мелодия. Его сложность — экспрессия и неожиданное уравнение его частей… Пока что единственными носителями современного эксцентрического искусства являются американцы. По существу же своему, оно международно.

Валентин Парках, „Зрелиища", № 15, 1922

Появление и развитие любого нового музыкального жанра в ограниченном территориальном пространстве неразрывно связано с общемузыкальной культурой данного пространства на момент проникновения в него нового жанра, и, понятно, с развитием культуры, то есть, с появлением музыкантов, с их консолидацией, с их связями с приезжими коллегами, наконец, с формированием определенной слушательской аудитории, а затем и собственной музыкальной среды, с подготовкой местных музыкальных кадров и обязательно с появлением собственных лидеров, композиторов, выдающихся мастеров.

Если оценивать музыкальную культуру Новосибирска в первое послеоктябрьское десятилетие 1920-30 гт. именно с этой точки зрения, можно увидеть следующую картину.

Во-первых, громадным фактором явилось решение Сибревкома от 24 апреля 1921 года о переносе сибирского центра из Омска в Новониколаевск. Тогда же, летом, перенесено из Омска в Новосибирск и строительство мощной радиостанции.

В 20-е годы формируются три крупных центра музыкальной жизни города, вокруг которых собиралась и концентрировалась вся профессиональная и любительская деятельность. В сентябре 1926 года начал работать Дом радио, впоследствии переехавший в Дом Ленина. Там был создан оркестр из пятнадцати человек, который готовил музыкальные программы для передач этого радио. Напомним, что ни о каких записях тогда не могло быть и речи, вся музыка долгое время выходила в прямом эфире. Музыканты этого оркестра набирались из постоянно действующего ансамбля передвижной оперы или из так называемой Сибгосоперы (позже Сибгостеатр). Последняя располагалась в театре „Красный факел" (бывшее Коммерческое собрание), одном из старейших в Сибири. В этом же году (1926) открываются первый музыкально-нотный магазин и контора Музпроката[153], а также сдается в эксплуатацию Окружной Дом офицеров или Дом Красной армии, который строился с 1916 года как Дом инвалидов.

Итак, Дом радио, Сибгосопера и Дом Красной Армии — вот три места, где всегда можно было встретить всех известных, молодых и приезжих музыкантов.

„Да, Дом радио существовал. Когда здание построили и организовали комитет по радио, туда со всего города собрали музыкантов, певцов и декламаторов. Все музыканты играли попеременно и в Радиокомитете и в Сибопере. Я сам играл в оркестре Сибоперы. Нас было шестнадцать человек, и мы играли музыку к постановкам и спектаклям…" — рассказывает Владимир Кузьмич Фугенфиров, 87-летний старожил Новосибирска (интервью взято в 1986 году), ветеран первых оркестров, в том числе и джазовых, солист на скрипке, саксофонах, кларнете и ударных.

„Вообще история „Красного факела" уникальна. Сибгосопера стала притягательным местом не только для актеров, драматургов, писателей, поэтов, но и музыкантов. Театр обладал самым большим залом в городе, и в нем были помещения, где можно было прекрасно репетировать. Многие музыканты, впоследствии игравшие в открывающихся ресторанах и кинотеатрах города, репетировали именно здесь. Особенно в зимнее время. Они, кстати, все участвовали в театральных постановках, городских празднествах, карнавалах, танцах, вечерах, ибо тогда никто не делил музыку на эстрадную и неэстрадную. Были просто музыканты, которые обязаны были и играть ВСЕ! И джаза, понятно, еще никто не знал. Джаз появился позднее, в 30-е годы. Кроме того, в Сибгосопере существовала некая биржа труда для музыкантов, где они все с утра и собирались, ожидая заказчиков на любой вид музыки…"

Рассказанное — типичный пример рождения городской музыкальной советской культуры тех лет, когда одни и те же исполнители работали во всех музыкальных жанрах, переходя из ансамбля в ансамбль. Музыканты часто руководствовались обыденными экономическими соображениями. Труд музыканта всегда в СССР оплачивался нищенски и о творческих высотах думали немногие.

Подобные оркестры и ансамбли перетер-певали часто значительные метаморфозы. Скажем, сегодня один состав, руководимый трубачом, играл в ресторане на станции мукомолов Востока (ныне Октябрьская пристань), завтра он же выступал на радио, как оперный, а вечером того же дня аккомпанировал в парке „Альгамбра" залетной опереточной певице. Не было четкого деления на музыкантов академических, „народников" или на камерных исполнителей.

Конечно, с годами дифференциация произошла и ничего странного, собственно, в таком положении вещей не было. Анализируя развитие городской музыкальной культуры США и Европы в те годы, мы видим аналогичный феномен — подавляющее большинство музыкантов там тоже были весьма разносторонними в выборе музыки. Лишь когда появилась возможность творчества с твердо гарантированным заработком в каком-то одном жанре, только тогда (где-то после 40-х годов) произошло разделение музыкантов.

Безусловно, были и в то время, в основном в академической среде, в известных оркестрах больших городов музыканты, которые играли только классику, но политико-экономические реалии заставляли и маститых музыкантов зарабатывать на жизнь любой музыкой. Хотя, наверное, для творческого музыканта работа в различных жанрах вовсе не грех, она обогащает его талант.

К 1927 году вместо ликвидированного самого крупного кинотеатра „Диана" (угол улиц Горького и Советской) в городе открылось два новых — „Госкино" (будущий кинотеатр имени Маяковского) и „Пролеткино" (будущий кинотеатр „Победа"), для которых Сибгосопера выделила два ансамбля. В „Пролеткино" первым стал оркестр из шестнадцати человек под руководством Д.И.Таирова. Оркестр озвучивал немые фильмы и играл на танцах.

Стали открываться и другие новые кинотеатры, и в каждом был свой, пусть и маленький, оркестрик.

Помимо „Альгамбры" пролетариат развивающегося города по выходным дням любил отдыхать в саду „Свобода" (ныне сад имени Кирова), в парке „Сосновка" на улице Фабричной (ныне не существует) и в Ельцовском бору (ныне Заельцовский парк), где два раза в неделю обязательно играли оркестры.

Таким образом сфера использования музыки в городе последовательно расширялась.

Помимо чисто классического и традиционного применения музыки в спектаклях

Сибгосоперы, она игралась теперь и в других жанрах. Тут и популярная классическая музыка эпохи романтизма, и аранжировки народных песен и романсов. Тут и Штраус и весь австро-венгерский репертуар, и чисто танцевальные пьесы и экзотические шлягеры. Причем часто использовался прием на манер таперов — не проигрывать всю композицию целиком, а создавать некое попурри из наиболее известного набора популярных тем.

К концу 20-х годов в этих разножанровых и полистиличных программах, в основной своей массе ресторанных и танцевальных, появляются уже околоджазовые и даже чисто джазовые темы.

Наиболее сильное влияние джаз оказывал на бытовую музыку. Именно под его воздействием возник ряд танцевальных бытовых жанров, получивших широкое распространение в Европе, а потом в России. Как пример можно привести фокстрот и его разновидности: слоу-фокс, квикстеп, уанстеп, тустеп, а так же такие танцы как шимми, чарльстон, танго. В свою очередь, популярность танцев и эстрадных представлений способствовали быстрому распространению джаза.

В Париже, по данным муниципалитета, уже в 1921 году одних дансингов (танцевальных залов) было 757. К этому надо прибавить еще 637 театрально-увеселительных заведений, ночных клубов и варьете.

Конечно, в России такого темпа и таких размахов не наблюдалось, но интерес к новой музыке был огромен. Джазовые ансамбли вдруг начали интенсивно вытеснять из всех заведений, где звучала музыка, все салонные оркестры.

Постепенно уменьшалась роль струнных смычковых инструментов, зато усиливалась роль ударных, банджо, духовых и особенно саксофонов. Как указывал в своей книге „Рождение джаза" отечественный историограф Валентина Джозефовна Конен[154]: „…Молодежь, пережившая войну, испытывала острую потребность в искусстве, которое звучало бы в тон ее глубокой разочарованности и желанию забыться в чувственном угаре. Поэтому в ту пору на эстраде, больших городов (в США и Европе) появились и получили широкое распространение джаз-банды, чья „дикарская" необузданность выражения и грубые хаотические звучания волновали и будоражили души.".

В СССР молодежь в основном строила новое общество', но популярность новой музыки даже среди такой весьма занятой молодежи была заметной. Один за другим возникают новые оркестры. Новосибирский магазин, заказывающий партитуры в Москве, в издательстве „Музтрест", вынужден дополнительно выписывать довольно широкий выбор нотного материала. Увеличился выпуск нот и с популярными мелодиями из репертуара зарубежных оркестров. В прессе появились первые статьи о джазе, а ленинградское издательство „Академия" даже выпустило специальный сборник „Джаз-бенд и современная музыка".

В Новосибирске не многие музыканты задумывались над тем, к какому роду музыки относить те или иные пьесы, которые только по истечении определенного времени стали трактоваться как чисто джазовые. Однако при исполнении этой музыки импровизация (основа джаза!) пока не предусматривалась. О ней, собственно, никто еще не знал…

Вот строки из воспоминаний еще одного ветерана сибирской музыкальной культуры и джаза, в частности, Валерия Васильевича Дорохова (Лукина), который много играл в свое время в разных сибирских городах. Сейчас он один из лидеров казацкого движения, атаман, а цитируемое интервью взято у Валерия Васильевича в 1988 году.

„Мои воспоминания датируются концом 20-х годов. Это было удивительное время, остатки нэпа в Сибири. Мой отец работал бухгалтером в речном пароходстве. В это время на Оби стояло три больших баржи-ресторана, на которых иногда играли что-то отдаленно напоминающее джаз. Рядом с пристанью находился кабачок, где я впервые в жизни услышал саксофон. Это был какой-то доморощенный джаз-банд. Я говорю это со слов музыкантов, которые утверждали, что джаз в Сибирь пришел с Востока раньше, чем с Запада. Также мне об этом говорил и Володя Карпелини, с которым мы много работали. Мать его была совладелицей „Золотого Рога", скандально известного ресторана во Владивостоке, и джаз там начали играть на несколько лет раньше, чем в Москве. Просто забыли об этом, а историю джаза никто не писал…

Так вот, несмотря на то, что в городе музыкантов было хоть отбавляй, мы все хорошо знали друг друга. А потом каждое лето приезжала масса гастролеров, которые снимали дома в частном секторе. Вот там мы и встретили кларнетиста Соломина, в компании из пяти музыкантов, которые называли себя неведомым для нас словом ДЖАЗ…"

„Да, — добавляет Анатолий Леонидович Миргородский, также один из старейших музыкантов города, кларнетист и руководитель чуть ли не первого джаз-банда в „Гранд-отеле". — Я прекрасно помню Соломина. Был такой кларнетист, из приезжих. Он остался в Новосибирске, играл здорово, но потом заболел туберкулезом, играть на духовых стало ему трудно и он ушел в „Красный факел" контрабасистом. Я с ним периодически встречался, так как работал в Сибгосопере. В молодости он был одним из тех, кто для многих открывал новую музыку…".

В.В.Дорохов подтвердил одну удивительную историю, которая долгое время передавалась как курьез из поколение в поколение.

„Похоже, что именно Соломин и был тем человеком, который произнес это слово — „джаз". Иногда новые музыканты называл себя „Хот Чей", но нам было абсолютно все равно, как они себя называют, ведь играли они просто необыкновенно. Позже, когда в среде музыкантов была более или менее ликвидирована музыкальная терминологическая безграмотность и мы начали понемногу понимать что такое джаз, музыканты спросили у Соломина — не создавался ли „Хот Чей" по примеру ансамблей Луи Армстронга — „Хот Файв“ и „Хот Сэвен"[155]? В его (Соломина) составе были труба, кларнет, гармонь, гитара, балалайка и барабан. Это был типичный ривер-бэнд[156]… Но руководитель „Хот Чей“ прямо ответил, что ни он сам, ни его ребята понятия не имели ни о каком Армстронге, хотя трое из его ребят были из Питера и что-то там лопотали о джазе. Мы ведь зарабатывали на жизнь музыкой и, бывало, какие-то ноты получали от приезжих. Играли там, куда пригласят. Одно лето оркестр курсировал по Оби с пассажирами на самоходной угольной барже. Играли и на борту и на берегу. Когда оркестр начинал играть на пристанях, то жители окрестных деревень и сёл, путаясь в лаптях, сбегали с яра к воде и кричали: „Ты чей?" На что мы весело отвечали: „Да хоть чей!" Отсюда и „Хот Чей?. Мы были для этих людей как папуасы, они вообще не понимали, что такое музыка, а уж кларнет и тромбон точно видели впервые…"

„Помню также скрипача Гольцева, который в трио с пианистом и басистом играли синкопированную музыку, — вспоминал В.В. Дорохов. — Другим известным музыкантом в то время считался Борис Иванович Кротов. В здании Доходного дома (ныне ресторан „Центральный") было много залов и там играло иногда до пяти составов, лучшим из которых был ансамбль Кротова. А вокруг площади Ленина, где располагался городской базар, было не менее пяти мест, где всегда играли легкую музыку. Как правило, небольшие, по типу салонных, составы. Скрипки, виолончели, альты, кларнеты, фортепиано. Было даже два-три саксофона. А вот аккордеонов не было. Зато были арфы.

Большой оркестр играл в столовой водников по улице Чаплыгина.

Кстати, Новосибирск в то время был мощным торговым центром. В городе работали пять (!) торгпредств и посольств — китайское (ныне туберкулезный диспансер на улице Октябрьской), японское и немецкое (по улице Ядринцовской) и другие. Люди в них жили обособленно, но достаточно часто устраивали приемь! и банкеты, на которые приглашались лучшие оркестры города. Такие, например, как оркестр Кулика. За свои выступления в посольствах музыканты получали валюту, на которую в магазине „Торгсина" (ныне „Запсибзолото") можно было купить практически всё. А с продуктами тогда была напряженка… И все равно некоторые музыканты как раз через все эти посольства и представительства заказывали в Музфонде на заработанную валюту инструменты и самые последние нотные новинки…"

Да, к концу 20-х годов Новосибирск действительно превратился в один из крупнейших сибирских городов,

В молодой город стекалось огромное количество переселенцев со всех концов страны, этот поток усилился после голодных лет в Поволжье и на Украине, Индустриализация, подъем сельского хозяйства, активная разработка Кузбасского угольного и Алтайского горнорудного бассейнов, богатство края с его плодородными землями, щедрыми лесами и реками привлекали в Сибирь и жителей европейской части страны, и жителей Севера и Средней Азии, и, наконец, иностранный капитал. Отсюда и относительная насыщенность города высокоспециализированными кадрами — инженерами, учеными, врачами, учителями (сравните с первой волной мигрантов в начале века), в знаниях и в опыте которых нуждалась Сибирь. Впоследствии, в своей автобиографической книге „Люди, годы, жизнь" Илья Эренбург назовет Новосибирск 30-х годов „советским Чикаго"…

Не удивительно, что в потоке все новых и новых переселенцев оказывались и музыканты, немного знавшие джазовую музыку и даже слушавшие уже игру первых американских оркестров[157], посещавших СССР, и просто любители и коллекционеры „американской музыки". Автор этих строк был, например, знаком с немолодой женщиной, юность которой прошла в Париже. Там она жила в одном доме, через стенку, с Колманом Хокинсом. Гигант американского джаза донимал жильцов весьма шумными руладами, начинавшими звучать чуть ли не с шести утра…

А вот документальный факт.

Краевая газета „Советская Сибирь" сообщает, что в Саратовском сельсовете Рубцовского района, в немецком поселке-колхозе[158] „Блюменфэльд" на днях отпраздновали 5-летие (!) своего собственного ДЖАЗ-ОРКЕСТРА! А в сельсовете совхоза „Ландман" организован свой собственный ДЖАЗ-ОКТЕТ под руководством колхозника и скрипача И.А.Найгеля.

Это ПЕРВОЕ ОФИЦИАЛЬНОЕ УПОМИНАНИЕ слова ДЖАЗ в местной печати. Из него явствует, что уже в 1929 году в различных городах Западной Сибири такое понятие существовало. Другое дело, какой смысл вкладывался в этот термин? Соответствовал ли он нынешнему понятию?..

Вряд ли.

Скорее всего, не соответствовал.

Не было еще специалистов, которые знали бы и понимали специфику жанра. Просто проявлялась мода на джаз-оркестры, которые по своей сути продолжали оставаться эстрадными, духовыми, салонными, ресторанными. Лишь некоторая шумовая окраска и применение различных ударных позволяло руководителям условно относить свои оркестры к джазу. Причем с самого начала джазовую музыку в Сибири начали воспринимать, как и вообще в СССР, в ее советском варианте. А известно, как много путаницы было в СССР с понятием ДЖАЗ в довоенные годы.

Оригинальный джаз мог достичь ушей любителей музыки лишь с помощью грампластинок, которых, впрочем, в городе было предостаточно. Но конкретно, что такое ДЖАЗ, все равно мало кто представлял. Необходим был живой контакт с новой музыкой, с ее исполнителями, необходимо было ее переосмысление, даже нужны были попытки копирования, другими словами — ВСЯ ПОЛНОТА СПЕЦИФИЧЕСКОЙ МУЗЫКАЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ.

Как известно, свято место пусто не бывает.

Информационный вакуум начал заполняться. Этому помогли начавшиеся гастроли европейских джазовых оркестров и накатившаяся с Востока „харбинская волна“.

Это произошло на рубеже 30-х.

3

В 1930 году произошло два совершенно не связанных друг с другом события, каждое из которых, тем не менее, оставило глубокий след в умах всех новосибирских музыкантов, неравнодушно относившихся к джазу.

В октябрьском номере областной газеты „Советская Сибирь" появился скромный анонс:

НЕГРИТЯНСКАЯ ПЕВИЦА

КОРЕТТИ АРЛЕ-ТИЦ

даст несколько концертов в Сибгосопере.

Негритянская певица Коретти Арле-Тиц с 1913 года жила в России. Родилась она в семье цирковых артистов, на что указывает сама ее фамилия, и никогда истинно джазовой певицей не была. Но ей были знакомы навыки госпел и спиричуэле, и она знала блюз.

Именно нетривиальное интонирование звука, с точки зрения академических канонов, выгодно отличало ее от других иностранных артистов, волею судеб оказавшихся в России в начале века. Коретти Арле-Тиц участвовала в различных экзотических постановках, пела в нашумевшем секстете „Джазовые короли" Фрэнка Уитерса с Сиднеем Бише, во время их гастролей в СССР. Когда же джаз стал активно входить в музыкальный быт страны, она приглашалась для пения многими советскими музыкантами.

Наиболее известным периодом деятельности Арле-Тиц стали концерты с ленинградским джаз-оркестром Л.Я.Теплицкого в 1929 году.

Леопольд Яковлевич Теплицкий (1890–1965) был первым ленинградским музыкантом, организовавшим джаз-банд в городе на Неве. В 1926 году по командировке Наркомпроса Теплицкий проходил стажировку в США в оркестре самого Поля Уайтмена („Короля джаза" тех времен), и оказался одним из немногих советских музыкантов, знавших американский джаз в оригинале. Кроме того, Теплицкий некоторое время руководил квинтетом, игравшим салонную и эстрадную музыку в русском ресторане на Промышленной выставке в Филадельфии. Сам он блестяще играл на рояле, особенно эгтаймы. Правда, как справедливо отмечали критики, историки и музыковеды, оркестр Теплицкого трудно было назвать джазовым, так как на самом деле большая часть его репертуара состояла из „оджазироваиных" (или, попросту говоря, представленных в синкопированном исполнении) популярных классических произведений Верди, Гуно, Рубинштейна и т. п., без всякого намека на импровизацию.

Л.Я.Теплицкий был выпускником Петербургской консерватории по классу дирижеров. Для большего эффекта и „джазового духа" оркестр вставлял в свои программы готовые аранжировки, взятые Теплицким у Уайтмена — целый чемодан пьес Гершвина, Юманса, Берлина и Керна.

Сам „Первый концертный джаз-бэнд" Л.Я.Теплицкого в Новосибирск не приезжал, но ветераны свидетельствуют, что среди музыкантов, аккомпанировавших Коретти Арле-Тиц в гастрольных поездках по Сибири, были исполнители из Ленинграда, Москвы и Харькова. Для провинциальной публики, не говоря уж о музыкантах, сам приезд первой негритянской певицы в Сибирь стал своеобразным сюрпризом. Ведь в репертуаре оркестра Теп-лицкого Арле-Тиц пела такие фокстроты, как „Чарующий ритм" (Дж. Гершвин), „Да, сэр, это моя девушка!" (Уильям Дональдсон) и другие.

История, к сожалению, не сохранила текста афиш, из которой мы узнали бы имена музыкантов и названия исполняемых пьес, да и местная пресса ни словом не отразила впечатления об упомянутых гастролях. Это удивительно, так как Арле-Тиц работала в городе целую неделю, при этом на самой лучшей концертной эстраде в Сибгосопере, а областная печать обычно оперативно откликалась на любые события в мире культуры и искусства. Может быть музыка оказалась для непривычных ушей настолько Диковинной и необычной, что попросту не нашлось достойного рецензента…

В любом случае, это ПЕРВЫЙ упомянутый в истории Новосибирска ГАСТРОЛИРУЮЩИЙ ДЖАЗ-БЭНД.

Как раз в это время начались события на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), что повлекло за собой целый поток русских беженцов на родину, среди которых оказалось не мало музыкантов, до этого игравших в Шанхае, Харбине и в прочих городах Китая. Часть этих музыкантов по дороге осела в сибирских городах. Все они были знакомы с джазом не по наслышке, а кое-кто не просто знал о существовании „живого американского джаза", но и сам участвовал в роли сайдменов (неимпровизирующих членов джаз-оркестров) в работе гастролеров, а также в многочисленных оркестрах немецких, английских и американских кварталов. Ведь в Китае не раз выступали американские оркестры, включая ранние составы групп Эллингтона, Уайтмена и Флетчера Хэндерсона.

Собственно, это и была первая волна русских репатриантов из Китая. Приезд оркестра Олега Лундстрема относится уже ко второй, начавшейся уже после войны, в 50-е годы…

Обратимся к воспоминаниям пионеров новосибирского джаза.

Рассказывает Владимир Кузьмич Фугенфиров.

„В начале тридцатых годов очень много русских стало возвращаться в Россию и мы встречали практически все поезда с Востока. Приходили просто поприветствовать людей на русской земле, познакомиться с нотами или купить инструменты, с которыми у нас было туго. После выступления Арле-Тиц, после прослушивания первых пластинок с джазом, которые попадали к нам из’ Москвы, многие просто бредили словом ДЖАЗ. Было большое желание делать нечто подобное, но ни навыков, ни педагогов, ни нот мы не имели. А как можно играть без нот? Да и с музыкальными инструментами была просто беда.

И вот с одного поезда сошел молодой человек. Спросил, где здесь есть оркестр и пришел прямо к нам в театр. Напомню, все тогда крутилось вокруг „Красного факела". Там существовала как бы нелегальная биржа труда для музыкантов, актеров, танцоров, певцов. Даже циркачи сюда заворачивали…

Молодой человек искал работу, спрашивал нас, где можно играть. Раскрыв большой саквояж, он показал нам два кларнета и настоящий саксофон, который до этого мы видели только в оркестре Арле-Тиц, и который для многих из нас был просто экзотичным инструментом. Ведь все мы в большинстве играли на струнных и традиционных духовых инструментах. —.

Молодой человек рассказал, что работал в Шанхае в ресторанном оркестре и условия работы там были достаточно жесткими. Всё зависело от прихоти хозяина. Допустим, он увидел, что у соседа-конкурента два саксофониста Играют на всех инструментах этой группы, даже на виолончели. Хозяин тут же Заставлял своих музыкантов делать то же самое. И попробуй за неделю не научись — мигом вылетишь. Музыкантов было много, а работы всем не хватало…

Короче, этот молодой человек сказал, что мы играем одно старье. А потом предложил — давайте делать джаз. Мы этого не умели, но он тут же пообещал научить нас всем премудростям нового жанра.

Шел 1931 год, а молодого человека, так удачно сошедшего с поезда, звали Зиновий Хазанкин. После войны он прославился как барабанщик в одном из первых составов оркестра Лундстрема…"

„Хазанкин начал с того, — рассказывает Владимир Кузьмич, — что проверил наши ритмические данные, способность правильно отмечать ритм и синкопы, показал приемы игры на различных инструментах. Сам он феноменально играл по тем временам на всех инструментах…"

Кстати сказать, „джазовые" и эстрадные музыканты тех лет почти все были мультиинструменталистами. Другой разговор, насколько искусно они владели своим набором. Особой виртуозности, конечно, ждать не приходилось, так как само применение в оркестре инструмента ограничивалось нотным материалом. Никакого намека на импровизации. Не существовало и развитого ритмического и гармонического (в джазовом контексте) мышления. Сказывались изоляция, отсутствие информации и прямых контактов между музыкантами и джазовой средой. Практически во всех отечественных составах каждый музыкант играл и на струнных, и на духовых, и на различных ударных. Причем с большой долей эксцентрики, пантомимы и шоу. Этакий ранний эксцентрический перформс.

Для примера можно обратить внимание на теа-джаз Л.О.Утесова в фильме „Веселые ребята". Проблема мастерства у отечественных музыкантов джаза возникла именно тогда, к середине 30-х годов, когда шумиха и „мода на джаз", повлекшие за собой пышный расцвет околоджазовой халтуры, прошла, и когда, встретившись воочию с игрой приезжавших с Запада на гастроли джаз-оркестров, наши музыканты стали, наконец, понимать, какая пропасть отделяет их игру от настоящего джаза. Этот путь за кормой мирового джазового парохода еще долгие десятилетия клеймом лежал на всем отечественном джазе.

„Мы совсем не знаем джаз-оркестров Западной Европы и Америки, мы очень плохо знаем технику джазовой музыки, — справедливо писал в 1937 году известный критик и музыковед Л.Волков-Ланнит. — А между тем, нашим музыкантам не мешало бы поучиться тому необыкновенному мастерству владения инструментом, удивительной виртуозности, которые отличают лучших исполнителей джаза. К этому обязывает не погоня за внешним эффектным мастерством исполнения, а сама структура джазовой музыки, построенная на максимальном тембровом разнообразии".

Мариан Коваль в солидном журнале „Советская музыка", верноподдано восхищаясь одним из отечественных джаз-ансамблей под управлением некоего В.Лукина (?), который „показал, что пьесы В. Шабалина, Л. Книппера, Н. Чемберджи и Д. Шостаковича в джазовой обработке — это был удачный и действенный эксперимент…", тут же признается, что „…однако же, когда часа два спустя в эфире зазвучали граммофонные записи известных английских и американских джазов, можно было сразу же понять разницу между виртуозными мастерами джазовой музыки и нашим скромным ученичеством".

„Да, именно Хазанкин на многое открыл нам глаза, — продолжает В.К. Фугенфиров. — Прежде всего, у него был репертуар. Ноты, которые он привез из Китая, сплошь американские. Уайтмен, Гершвин, Берлин. Хазанкин научил нас правильно расставлять инструменты, особенно это касалось ударной установки. Он соорудил хай-хэт[159]… Короче, Хазанкин вселил в нас надежды, и после репетиций музыки для спектаклей мы учились играть румбу и другие заморские экзотические танцы и джаз, что, к нашему удивлению стало понемногу получаться. Мы были молоды, энергии нам хватало, а новая музыка звучала завораживающе. Правда, в театре эта музыка не годилась, поэтому мы стали искать места, где необычную музыку можно было бы предложить любителям, и даже получить за это деньги…"

4

Все тридцатые годы Новосибирск интенсивно строился, превращаясь в настоящий центр Западно-Сибирского Края. Беженцы с голодной Украины, жители центральных областей, бегущие от все новых и новых экономических экспериментов большевиков, стремились за Урал в поисках хоть какого-то покоя. Возникают новые Дома культуры, клубы, кинотеатры, а, значит, необходимость в профессиональных специалистах культуры и искусства только растет.

Вот, кстати, темпы культурного строительства, вполне поучительные и для наших дней.

22 мая 1931 года закладывается Краевой Дворец науки и культуры (архитекторы A. Гринберг, Т. Барди, М. Курилко), который в будущем был открыт (12 мая 1945 года) как Театр оперы и балета (завершали проект B. Биркенберг, Б. Гордеев, Б. Дмитриев).

В июне 1931 года открывается Сад Сталина (ныне Центральный парк), а 18 июля того же года — Дом искусств Сибирского края (впоследствии Дом народного творчества).

Помимо сада Сталина, организуется культурный досуг в Ельцовском бору, площадью 200 гектаров, в парках „Свобода" к „Сосновка". Работает Запсибгосэстрада, как некоторый предвестник будущей филармонии (Первое Сибирское отделение Госфилармонин было создано позже— в феврале 1935 года).

Новые кинотеатры, театральные труппы, спектакли, и, конечно же, питейные заведения и рестораны требовали значительной количества музыкантов. Кинотеатры, парки и рестораны — вот те места, где звучал джаз = те годы. О том, что джаз достоин занять свое место в филармонических залах, никому тогда в голову не приходило, а время фестивалей еще не пришло.

В репертуар симфоджазов, духовых и танцевальных джаз-бандов, так же, как и на родине джаза, хотя и в значительно меньшей степени, входили разнообразные версии популярных мелодий, в основном советских композиторов. Написаны они были в танцевальных ритмах песен для мюзиклов, а, начиная с 1927 года, и для звуковых кинофильмов.

Джаз стал настолько модным явлением, что даже первый звуковой фильм на планете, как известно, назывался „Певец джаза“.

Прямого отношения к джазу герой фильма не имел, но все прозвучавшие в фильме песни сразу обрели широчайшую популярность — „Мамми“ (Сэм Льюис, Джо Янг, Уолтера Дональдсон), „Голубые небеса" (Эрвин Берлин), „Сонни Бой“ (Бадди Дэ Сильва, Лью Браун, Рэй Хендерсон) и „Тут-тут, туттси, гуд бай!“ (Гус Кан, Эрни Эрдмен и Дэн Руссо). В дальнейшем музыкальные фильмы часто представляли уже поставленные на сцене мюзиклы и, таким образом, еще больше закрепляли популярность ведущих эстрадных композиторов США — Рудольфа Фримеля, Зигмунда Ромберга, Джерома Керна, Джорджа Гершвина и Эрвина Берлина (который, кстати, родился в Сибири в городе Тюмени в 1900 году), а впоследствии — Кола Порэра и Ричарда Роджэрса. Имена именно этих композиторов были наиболее известны в российской музыкальной джазовой среде.

Помимо театров „Красный факел" и ТЮЗ, оркестры функционировали, периодически меняя состав, в кинотеатрах „Пролет-кино" („Победа"), „Роскино" (имени Маяковского), „Юнгштурм" („Пионер"), в клубах имени Сталина (ныне имени Октябрьской революции, в просторечии — „Кобра"), в клубе имени Петухова, в клубах народного хозяйства, транспортников, авиаработников и, наконец, в Доме Красной армии (Окружной дом офицеров, ОДО).

Полная самых разнообразных объявлении, предложений и рекламы, газета „Советская Сибирь" регулярно сообщала о лучших музыкальных составах города. Причем форма изложения вполне могла заинтересовать Ильфа и Петрова.

Так в октябрьском номере (8.10.1930) „Сов. Сибирь" после анонса:

НАУЧНО-ПОКАЗАТЕЛЬНАЯ ВЫСТАВКА.

ПЕРВЫЙ МОСКОВСКИЙ КРЕМАТОРИЙ.

Прибыла урна № 5246 с пеплом сожженного в Московском крематории трупа. Последняя неделя функционирования выставки. Спешите видеть. Угол Советской и Кузнецкой, — сразу шло:

Предлагается посетить к/т „Пролет-кино“ с новой программой джаз-оркестра В.И. Желтковского — а спустя три недели в номере от 30.10.1930, между большой статьей, озаглавленной „СВИНЬЯ ЕЩЕ НЕ ПОЛЬЗУЕТСЯ УВАЖЕНИЕМ" и объявлением о прокате научно-художественного (?!) фильма „АБОРТ", сообщалось, что в к/т „Роскино" будет выступать новый джаз-оркестр А.М. Кулика.

„В начале 30-х годов Александр Кулик был самым известным музыкантом в городе и имел лучший состав, которые городские власти рекомендовали даже иностранцам… — рассказывает В.В. Дорохов. — Благодаря связям

Кулика в Москве и в представительствах иностранных государств в Новосибирске, можно было через Музфонд приобрести инструменты и самые последние нотные новинки. Американские ноты уже тогда существовали в редакциях, так что Кулик у всех музыкантов пользовался абсолютным авторитетом".

В очередной раз открыв областной вестник, новосибирский обыватель с радостью узнавал, что в городе

ОТКРЫВАЕТСЯ ПЕРВОКЛАССНЫЙ

РЕСТОРАН ЗАПСИБТОРГА „ЦЕНТРАЛЬ".

В здании городского корпуса.

Семейные кабины.

Мягкая стильная мебель.

Эстрада.

ИГРАЕТ ДЖАЗ-ОРКЕСТР

(в полном составе)

Из воспоминаний Владимира Кузьмича Фугенфирова:

„К тому времени в городе решили открыть первый крупный ресторан на манер столичных. Разместился он в первом кирпичном новониколаевском здании. До этого там было какое-то кооперативное управление (ныне здание Городского музея, напротив мэрии). Было сделано много реставрационных работ. До этого в городе существовали только пивные бары или небольшие трактиры, типа закусочных, где играли салонные составы: скрипка, виолончель, рояль. Были, конечно, и небольшие рестораны при гостиницах с помпезными названиями. Самый знаменитый пивной бар располагался в помещении магазина полуфабрикатов нынешнего ресторана „Центральный". Однажды мы явились в новый ресторан и предложили создать там оркестр. Вначале директор ответил, что необходимости в оркестре он не видит. 3 крайнем случае, сказал он, можно создать ансамбль из 5–6 человек. Но мы настаивали на восемнадцати музыкантах, так как именно на такой состав у нас были аранжированы пьесы. В конце концов,‘сказали мы, ресторан новый, большой, публику надо завлекать, а репертуар у нас диковинный…

Ресторан принадлежал акционерному обществу „Аккорд" (в городе было два таких общества — „Аккорд" и Центральный рабочий кооператив). Переговоры шли долго, но Хазанкин был большим дипломатом, чем-то он хозяев уломал, нам дали время для репетиций и прослушивания. Потом ходили слухи, что как раз в то время ожидали какую-то очень важную делегацию из Москвы. (Самолет АНТ-9 „пилил" тогда до Новосибирска 20 часов!) Вот вроде и хотели закатить банкет для делегации в ресторане „Централь".

Подошло время окончательного решения. Конечно, мы все волновались. Пришли в этот недостроенный ресторан. Гладкий, без эстрады, пол, никаких стульев и пюпитров. Рояля не было, стояло старенькое, разбитое вдрызг пианино, под которое нельзя было даже настроиться. Мы были одеты не богато, но аккуратно — отутюжены и при галстуках. Из

Сибгосоперы пригласили певицу и пианиста. Собралось начальство, всё в вычищенных сапогах, и мы, без дирижера, что само по себе было необычно, начали играть. Собралась вся кухонная челядь, будущие официанты, прислуга. Вдохновленные, мы грянули „Марш-привет" Цфасмана. Даже в этой обстановке музыка звучала для присутствующих необычно, а когда еще певица-исполнила пару номеров, а мы заиграли румбу — восторгу толпы не было предела.

Еще бы!

Они ничего такого в жизни не слыхивали!

Всего мы приготовили для программы десять пьес, все они понравились, и с нами заключили контракт.

Случилось это под Новый — 1932 год!

Будем считать эту дату — датой ОРГАНИЗАЦИИ ПЕРВОГО НОВОСИБИРСКОГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ДЖАЗ-ОРКЕСТРА.

„Так как мы почти все вечерами играли в „Красном факеле", то программа в „Центральном" начиналась в десять вечера и продолжалась до двух часов ночи.

Перед новым годом слух о необыкновенном оркестре пронесся по всему городу и столики были откуплены на два с половиной месяца вперед. В ресторан потянулся уголовный мир и проститутки. Дело доходило до того, что милиция и ОГПУ периодически устраивали в ресторане облавы. Когда ночные бабочки спасались бегством, они, естественно, пользовались черным ходом й бежали в Первомайский сквер. Впрочем, хитрые чекисты разбрасывали там настоящие сети, вот рыбка в них и ловилась.

Первый ресторан!

Первый джаз!

Нам сшили одинаковые костюмы, заказали лакированную обувь, сделали станки для расстановки инструментов и пюпитры. В десять вечера мы по команде выбегали на сцену в малиново-серых костюмах, с белыми астрами в петлицах и исполняли „Приветственный марш". Затем следовал каскад песен и инструментальных пьес.

Слухи о нашем оркестре скоро проникли в близлежащие сибирские города, стали приезжать музыканты, предлагая свои услуги на конкурсной основе.

Вскоре у нас была собрана полная группа саксофонов. А сам руководитель прекрасно играл на кларнете и саксе.

И все равно нам еще не верилось, что мы можем играть джаз. Ведь весь материал был строго расписан по нотам. Ни о какой импровизации еще и речи не шло."

5

Джаз, как новая форма музыки, занял свое постоянное и определенное место в советском искусстве. Водораздел наших оценок должен идти теперь не по жанрам, а по качеству исполнения. Плохой джаз, как и всякая иная плохая музыка — одинаково неприемлем и не подлежит „критической амнистии". Речь идет о культивировании хорошего джаза как совершенно равноправного музыкального жанра. В советском музыкальном искусстве равноправен любой вид оркестрового сочинения.

Л. Волков-Ланнит, „Советская музыка", N5, 1937

Летом 1934 года афишные тумбы и газеты Новосибирска сообщили, что

С 14 июля в кинотеатре „ПРОЛЕТКИНIО"

впервые демонстрируется

высококачественный ЗВУКОВОЙ и

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ОЧЕРК

„МОСКВА“

с включением ряда концертных

выступлений в сопровождении

больших составов

Государственных ДЖАЗ-ОРКЕСТРОВ!

С этого времени кинотеатры города перешли на показ звукового кино, которое властно захватывало всю страну.

Если до этого только в двух кинотеатрах (Пролеткино" и „Госкино") периодически играли небольшие, по типу салонных, струнно-джазовые ансамбли В.И.Желтковского и А.М. Кулика, то к 1934 году ситуация в корне изменилась.

Городское управление кинофикации постановило, что для большего охвата зрителя, привлекательности и рентабельности (по примеру столичных городов), необходимо создавать при кинотеатрах оркестры. Так, тем же летом в кинотеатре „Юнгштурм" заработал новый оркестр, руководимый талантливым скрипачей и художественным руководителем ТЮЗа — Львом Перельманом. Основная часть музыкантов играла в ресторанах, поэтому исполнители умудрялись днем репетировать в Запсибопере, вечером играть в кино, а на ночь усаживались в ресторане.

В это время заработки таких многопрофильных инструменталистов выросли, и музыканты джаза материально были относительно обеспечены.

Через какое-то время ансамбль А. Кулика, игравший в „Госкино" уступил место оркестру Коморского.

„Это был первоклассный ансамбль, — вспоминает В.Дорохов. — Музыканты, игравшие перед Сеансами, были одеты в роскошные одежды, а самой яркой фигурой там был барабанщик (?) и пианист Александр Васильевич Коростылев. Он был сыном царского генерала, командовавшего Сибирским казачьим войском и расстрелянного большевиками. При Сибирском казачьем войске существовал, кстати, великолепный симфонический оркестр, разогнанный после революции. Генерал Коростылев курировал этот оркестр и другие полковые духовые оркестры.

Вообще из среды детей офицеров казачьих войск выросло много прекрасных музыкантов. В детстве их отбирали по конкурсу и обучали в специальном заведении в Москве. При советской власти многие из них пострадали — скрипач Костя Дубченко, братья Пермитины, и, разумеется, сын генерала — Саша Коростылев. Он считался в нашей среде гением. Он, кстати, пытался поступить в Московскую консерваторию, но из-за отца, по анкете, не прошел, и вернулся в музыкальное училище в Томск. Ему была заказана любая работа в государственных филармониях, тогда он пошел работать в рестораны и в кино. Он, несомненно, был лучшим пианистом города и гордостью оркестра Коморского…"

„Мы подали пример… — продолжает уже Фугенфиров, — ив городе потихоньку стали организовываться новые оркестры и джаз-банды. Первым, после ресторанного оркестра Хазанкина был безусловно оркестр „Госкино" Коморского. Причем состав оркестра был более близок к джазу, да и музыканты поискусснее. Вскоре они нас переплюнули и мы отошли как бы на второй план. А в „Пролеткино" стал играть оркестр отличного пианиста Павла Головачева, который пытался собрать лучших музыкантов города… Таким образом, к рубежу 1935 года в городе было уже три больших конкурирующих оркестра…

Нам всем предлагали выступать по радио, но возможности студии были маленькие. Директора кинотеатров требовали после просмотра новых кинофильмов быстро переписывать мелодии, аранжировать их и играть перед сеансами.

Музыка была типичной для советского кино — сплошь отечественные композиторы, нечто ритмическое. В ресторанах музыка была ближе к джазу, так как мы не испытывали никакого давления и контроля.

Пользовались мы официальными аранжировками, которые присылал нам Цфасман. С американскими нотами было посложнее, но и их доставали неведомыми путями. Хазанкин привез не так уж много нот, причем часть из них просто не подходила к нашему составу, а часть оказалась очень сложной. „Переснимать" музыку с пластинок мало кто умел, так что брали в основном то, что издавал Музфонд, а своих композиторов и аранжировщиков не было.

В конце 1933 года был открыт Новосибирский передвижной деревенский театр (с 1942 — Облдрамтеатр, с 1992 — „Старый дом"), который организовывал агитбригады, и многие музыканты подались на гастроли. Одновременно в городе открылось отделение ГОМЕЦ (Государственное объединение музыки, эстрады и цирка), чиновники которого в большинстве своем не только о джазе, но и о музыке не имели ни малейшего понятия. Однако они пытались навести порядок с ансамблями и репертуаром на свой лад…"

Новая советская музыка, которую джазом можно было называть пока только условно, постепенно из кинотеатров и ресторанов стала проникать и в другие сферы городской и общественной жизни. Этими местами стали клубы и сады отдыха, где проводились всевозможные гуляния, празднества и просто вечерние танцы. С 1934 года активно работали сад Сталина, Петухова, Кирова, с 1937 — сад имени XX-летия Октября. Из клубов самым известным был Дом Красной армии. Всюду на этих эстрадах и танцплощадках звучала музыка, которую сейчас мы называем довоенным джазом.

Исследователи этого феномена в советской стране придерживаются мнения, что в СССР довольно явственно определилось три тенденции в развитии эстрадно-джазового искусства.

Первая была представлена ранними эксцентрическими ансамблями типа ансамблей В.Я. Парнаха или Леонида Варпаховского. Очень часто инициаторами таких оркестров выступали театральные деятели. Подобные оркестры, представляющие собой, в сущности, музыкальную буффонаду, в Сибири не получили развития.

Вторая тенденция выражалась в стремлении исполнять инструментальную танцевальную музыку. Во главе таких оркестров, как правило, оказывались композиторы, аранжировщики или просто талантливые инструменталисты. Этот тип джаз-оркестров был наиболее распространен. В Сибири тоже.

Третья тенденция проявилась в создании театрализованных эстрадных представлений и вела она начало от Теа-джаза Л.О.Утесова. В центре таких оркестров оказывались артисты эстрады. Такой тип оркестров был характерен для столичных и крупных городов. В Новосибирске их создание было невозможно из-за отсутствия творческих кадров.

Принимая во внимание наименования типа „джаз-оркестр", „джаз-бэнд", „теа-джаз", „эстрадно-танцевальный оркестр" и тому подобное, мы должны иметь в виду, что само понятие „джаз" на протяжении десятилетий претерпевало немалые изменения. Каждое поколение предлагало свое толкование и предписывало джазу то или иное место в ряду других искусств. Многие составы правильнее было бы назвать эстрадными. Термин „эстрадный оркестр" впервые появился в „Записках актера" Л.О.Утесова, а с 1948 года так стал официально называться его оркестр. Но талантливые аранжировщики и исполнители, хорошо почувствовавшие природу джаза, вносили заметный „джазовый" вклад в советскую эстрадную и танцевальную музыку, подготовив тем самым будущий высокий уровень оркестрового свингового исполнительства в конце 50-х и в начале 60-х годов.

В Новосибирске основная масса ансамблей, исполнявшая довоенную джазовую советскую музыку, состояла (кроме вышеназванных) из духовых оркестров, или небольших по составу (5–6 человек) ансамблей с солистом на духовых. Отношение молодежи к этой музыке было, естественно, самое доброжелательное. Отношение властей также достаточно позитивным: кинотеатры, рестораны и парки стали рентабельными, молодежь не слонялась по городу, поубавилось работы для милиции, хотя танцплощадки, особенно в рабочих районах, нередко превращались в этакий сход уголовных элементов.

В музыкальной среде Новосибирска, как и в других городах СССР, оценки новой музыки были очень противоречивы. Интересующимся настоятельно рекомендую две работы, вышедшие в СССР: „Советский джаз“ Алексея Баташева (главы „Путь к мастерству" и „Джаз и советская массовая песня") и статью Владимира Фейертага „Джаз на эстраде" (стр.285–303) в книге „Русская советская эстрада 1930-45 гг."

Конечно, противников у джаза было много, так как официальные идеологические органы весьма волновал факт „озападнения" того нового пласта музыкальной массовой культуры, которая в истории обозначена, как массовые советские песни и танцы.

„Фокстрот, танго, румба… Снова фокстрот… Других танцев не увидишь на вечерах новосибирских клубов. Для клубных оркестров с некоторых пор стало неписанным законом играть только западные танцы. Вальсы или народные пляски оркестры не исполняют. Танцующие пары подчинены репертуару оркестров и в клубных залах властвуют танго и румба. Но и эти западные танцы наши юноши и девушки танцуют шумно перенимая скверные манеры так называемых „харбинцев", воссоздающих кабацкий стиль фокстрота…" — так писала в те же дни местная пресса.

Да, выходцы из Китая, где русские кварталы были не так уж невелики, везли с собой исключительно прозападную музыкальную культуру, которой были насыщены города с многонациональными обычаями, со своим жизненным укладом, в том числе и музыкальным. Но теперь слово „джаз" стало достаточно распространенным, легальным и известным любому. Причем использование этого термина порой было просто необходимо, так как любой самый захудалый оркестр должен был именоваться джазом, не важно, имел он отношение к джазу или не имел. Слово „джаз" стало своего рода символом передового, хотя местная провинциальная печать, скромно и деликатно оборачиваясь на Москву, старалась не вести особых дискуссий. Упоминались в газетах, чаще в рекламных подвалах, джаз-оркестры, джазовые трио и даже джазовые (?!) певицы. Никто этих терминов не объяснял.

Критика тоже вниманием новый жанр не баловала.

В столичных же городах джаз уверенно входил в музыкальный быт. Это были годы, когда творчество отечественных ансамблей, оркестров, музыкантов и композиторов, включавшие в себя элементы джаза, выковывало облик массовой советской песни. И, действительно, советская песня обособленно стоит в музыкальной культуре и из-за своей смысловой насыщенности политического и идеологического характера, и „особой звонкости и яркости" (А.Н.Баташев), которую ей придавали джазовые элементы. И наоборот, советский джаз сильно зависел от этой массовой песни, и еще долгие годы неразрывно ассоциировался именно с ней. Вообще, сближение джаза и популярной песни характерно для эстрадной и легкой музыки 30-х годов во всех странах. А на родине джаза особенно. Так, до сих пор большая часть золотого фонда классического джаза состоит из мелодий, которые в свое время были созданы в США для мюзиклов и шоу.

Мощным толчком для развития джаза в музыкальной жизни страны стал выход на экраны зимой 1934 года фильма „Веселые ребята", с участием оркестра Л.О.Утесова. Джаз после этой премьеры и триумфального шествия фильма по всем областям СССР стал как бы частью культурной государственной программы. Звуки джаза, его легкие ритмы понеслись с новым напором из радиоприемников, со сцен, с эстрады. Джаз-оркестры плодились как грибы. Создание государственных оркестров открыло для новой музыки дорогу на филармоническую сцену. В воспоминаниях практически всех старожилов Новосибирска красной нитью проходила фраза: „Ох! Сколько было НАСТОЯЩЕГО ДЖАЗА до войны!" По всей стране гастролировали более или менее известные джаз-оркестры, многие из них по примеру Утесова имели пресловутую приставку теа.

Первым гастролирующим джазом в Новосибирске стал оркестр Виктора Кнушевицкого (напомним, что концерты Коретти Арле-Тиц джазом не назывались).

10, 11, 12 июня 1934 года

Сад имени И.В.Сталина

Первый раз в Сибири TEA — ДЖАЗ!

Музыкальный руководитель —

Виктор Кнушевицкий.

Гуляние, танцы, тир, биллиард и буфеты.

Виктор Николаевич Кнушевицкий, выпускник теоретическо-композиторского факультета Московской консерватории (родился в Саратове), впервые услышал джаз в исполнении „АМА-джаза" Александра Цфасмана и был захвачен новой музыкой до такой степени, что она предопределила весь его дальнейший творческий путь. Он начал джазовую деятельность как аранжировщик и составитель известных в ту пору сборников инструментальной музыки. И тут нужно отметить, что TEA-Джаз был собственным оркестром В.Н.Кнушевицкого, в отличие от Государственного оркестра СССР, который был организован по приказу свыше в 1936 году, и куда он был назначен дирижером. Премьера состоялась в 1933 году, и это был громадный оркестр из 50 музыкантов, ориентированный на большие музыкальные формы.

Что показал джаз В. Кнушевицкого в Новосибирске остается загадкой, тем более, что никаких откликов и рецензий на его выступления в местной печати не появилось. Но факт остается фактом, в первый раз в Сибири прозвучал (из столичных) именно оркестр В.Кнушевицкого.

Tea- (театрализированный) — приставка, которую использовали все более или менее известные коллективы. Практически любой оркестр, выходящий на эстраду, так или иначе использовал театрализацию, тем самым оживляя музыку.

Театрализованный джаз подразумевал подчинение музыки сценическому действию, в котором принимал участие весь состав музыкантов.

А вот приезд теа-джаза Бориса Ренского оставил заметный след в умах местных музыкантов и в региональной прессе. Случилось это летом 1935 года. Гастроли оркестра Ренского прошли почти по всем городам Западно-Сибирского края — в Кузбассе, на Алтае, на Севере и на юге Западной Сибири. Вовремя сориентированные на московскую критику, местные культуртрегеры и критики мигом сменили гнев на милость и пропаганде джаза придан был самый благожелательный тон. Столичный оркестр был встречен самым лучшим образом.

Оркестр Ренского был создан в Харькове, подобно тому как создавались большие джаз-оркестры Л.Утесова, Петра Розенкерна, Бориса Крупышева, братьев Покрасс. После утесовского это был самый гастролирующий в стране оркестр.

„Музыка джаза — это новое яркое бытовое явление, возникшее в 10-х годах двадцатого века — резко отличается от обычного оркестра чертами четкой динамичности, — читаем мы в одной из рецензий. — Первый концерт джаза Бориса Ренского может служить хорошей иллюстрацией, оправдывающей значение этого вида искусства для советского зрителя".

Почти все газеты края рукоплескали джазу.

„Заслуженную благодарность получил в этот день отдыха от командиров и их семей ТЕА-ДЖАЗ под управлением Бориса Ренского, — пишет сибирский журналист. — Шефское выступление артистов было встречено исключительно тепло. Необходимо отметить, что Ренский сам хороший артист и сумел подобрать группу мастеров, в совершенстве владеющих инструментами. Прекрасный подбор исполнителей, дисциплинированность оркестра в целом, большая динамика исполнения…"

Другой автор отмечает большую сыгранность оркестра и солистов — трубача Мисюка, саксофониста В.Костылева, скрипача А.Володарского и пианиста Д.Дормана.

„Джаз под управлением Ренского — значительное художественное явление. Из существующих джазов СССР (Утесова, Кнушевицкого и других) джаз под управлением Ренского один из лучших!"

Любопытна заметка кемеровского корреспондента — типичный образчик вернопод-даной позиции обывателя:

„У нас в СССР джаз, как известно, является самым любимым эстрадным зрелищем, веселящим своей бодростью, яркими звуками и живостью, но и только. Он ни в какой степени не может затмить большой, глубокой, волнующей любви к своей классовой, национальной и революционной музыке! Прекрасными исполнителями джазовой музыки являются два коллектива — джаз Л.Утесова („Веселые ребята") и гастролирующий у нас теа-джаз Б.Ренского. Этот коллектив посетил уже все города Кузбасса и всюду имел заслуженный успех. Репертуар джаза остроумен, жизнерадостен, полнокровен. Вряд ли где-нибудь веселится так непосредственно и так непринужденно наш рабочий зритель, как на джазе Ренского".

И скромненькая подпись-псевдоним — И.Мак!

6

Работая в области нового джазового репертуара, мы, естественно, должны использовать все лучшее, что создано джазами Западной Европы и Америки. Эти джазы мы, к сожалению, знаем только по импортным фокстротам и душещипательным танго. Но мы мало знакомы с настоящей джазовой музыкой. Она существует и с ней надо познакомить советского слушателя. Мы можем многому научиться на произведениях Гарри Роя, Тэдда Лэвиса, Пола Уайтмена, Дюка Эллингтона и Джэка Хилтона Надо поставить вопрос о создании вокруг джаза благоприятных творческих условий. На: до решительно бороться с разделением музыкального искусства на „большое“ и „малое". Вся-ко।е искусство хорошо, если он!о служит широким массам, их возрастающим культурным запросам.

И.Дунаевский, „Музыка", № 3, 1937.

Последующие пять лет, с 1935 по 1939, можно обозначить как самые насыщенные и наиболее яркие в развитии новосибирского джаза. Впрочем, эта тенденция была характерна для всей отечественной джазовой музыки. Это были годы первых всплесков волны общественного интереса к новому жанру, который совпал с программой развития советской массовой песни. Джаз там, собственно, присутствовал лишь в синкопированных ритмах, соответствующих джазовым инструментам и интонации музыкального звука.

На эти годы выпала первая попытка отечественных музыкантов создать джаз на основе национальных музыкальных культур. Попытка эта, впрочем, как и последующая череда экспериментов в 60-е годы, оказалась в творческом отношении абсолютно бесплодной, но для образования джаза на территориях, входящих в состав СССР, оказалась полезной.

Джаз можно было встретить повсюду. Разграничения сфер деятельности не существовало. Повсюду выступали инструментальные ансамбли, называющие себя джазом. Большинство использовали модное словечко только в целях саморекламы. Обычно на эстраде такие коллективы выступали в роли аккомпаниаторов, настоящая джазовая музыка была им не под силу, или исполняли они ее плохо. Наверное, наиболее близкими к звучанию американского джаза и его эстетики были в те годы пианист и композитор Александр Цфасман и оркестр Александра Варламова, ну, а в песенном жанре, конечно, лидировал И.Дунаевский.

В те годы джаз ассимилировал (и топорно, и гармонично) практически все виды музыкальных жанров, вплоть до крупных симфонических форм, оперетты и музыкальной эксцентрики. В эстраде; в массовой песне, в духовых и в танцевальных оркестрах слово джаз становится все более популярным. На культуру, подпевавшую большевистским горнам, денег в то время не жалели, так что к заслугам Л.О. Утесова и его оркестра можно дописать еще и то, что, благодаря их усилиям, огромное количество музыкантов в те годы получили от государственного пирога и свой пай. Материальное положение музыкантов изменилось к лучшему.

Дело доходило до курьезов.

Например, Л.М.Каганович специальным указом инспирировал создание джаз-оркестров в системе МПС!..

В печати начали появляться статьи, в которых критики и рецензенты выражали беспокойство по поводу засилия продукции низкого качества в бытовой музыке.

„Музыкальная и театральная Москва больна джазом, но и сам джаз болен и болен серьезно, — отмечалось в журнале „Советская музыка". — Используя джаз, как один из видов развлекательной музыки, необходимо принять все меры к тому, чтобы предотвратить его от той пошлости, в которую он всё больше опускается".

Популярность джаза и танцевальной музыки к середине 30-х годов была столь велика, что постоянно раздавались нарекания в адрес администрации парков, садов, летних театров и концертных залов. Многим казалось, что джаз и оджазированная легкая музыка могут вытеснить из жизни народа музыку симфоническую, серьезную.

В этом плане показательна дискуссия „Симфония или джаз?", развернувшаяся в 1936 году на страницах „Правды" и „Известий". В июне 1935 года даже была создана специальная комиссия Союза советских композиторов для обследования оркестров в московских кинотеатрах. Спустя некоторое время данный почин подхватили и чиновники Новосибирска.

„Джазовая эпидемия", как назвал этот период советский композитор В.Я.Шебалин, коснулась всех уголков нашей страны. Рекламные тумбы и газеты после 1935 года пестрят словом „джаз". В канун нового 1936 года в Новосибирске джаз играют во всех шести (!) ресторанах Запсибторга, в здании гостиницы

Советов, в кафе-кондитерской, в Доме печатника, в здании Горсовета и в Дворце труда.

Периодически джаз игрался в ДК имени Сталина, в других клубах города, во всех крупных кинотеатрах. Городские власти поняли, что увлечение джазом это факт, мимо которого нельзя проходить равнодушно. В феврале 1936 года совершенно официально и даже при содействии Москвы из существующей до этого ячейки Всероскомдрам (Всероссийское общество драматургов, композиторов и артистов эстрады), создается областное отделение Гос-филармонии. Ютилась эта филармония до 50-х годов на улице Чаплыгина. Основной функцией филармонии стала организация гастролей артистов всех жанров, и контроль за ними.

В том же году создается Западно-Сибирский комитет по делам искусств, при котором существовал (в помещении Дома Красной армии) ОТДЕЛЬНЫЙ КОНЦЕРТНОЭСТРАДНЫЙ СЕКТОР. Данная контора всецело занималась координацией и цензурой эстрадных жанров и оркестров города.

„Они устраивали какие-то комиссии, тщательно проверяли программы. Это происходило каждые десять-пятнадцать дней, а председателем комиссии был в прошлом футболист, чекист, а теперь начальник по делам искусств…" — вспоминал Дорохов.

Не менее важным фактором для создания собственных местных музыкальных кадров явилось Открытие в эти годы музыкальных училищ в Новосибирске, Сталинске (Новокузнецк), Барнауле, Прокопьевске, Томске.

В марте 1936 года открылась фабрика гитар и банджо, выпускавшая поштучно 1200 инструментов в год (!). Складывается впечатление, что на каждом углу Новосибирска можно было услышать звуки банджо и гитар. Даже очень известные в те годы духовые оркестры профсоюза печатников п/р Мордуховского и обувной фабрики п/р Сметанина использовали в своих репертуарах пьесы Цфасмана, Дунаевского и Утесова.

Реакция прессы, профессиональной критики и идеологических структур на столь широкое распространение моды на джаз была неоднозначной.

С одной стороны, много хвалебного, часто незаслуженно хвалебного в адрес новой музыки (особенно связанной с советской и национальной музыкальной тематикой), с другой стороны — откровенное шельмование, весьма негативные статьи, рецензии, отзывы.

Разумеется, какая-то часть творческой интеллигенции и в те годы понимала несоответствие джаза, привнесенного с запада, базису национальной культуры и социальным идеалам советского общества и даже предлагала некую альтернативу. Например, Евгений Габрилович, будущий писатель и кинодраматург, игравший в первом джазе Валентина Парнаха на фортепиано (1922 год), писал в рецензии на выступления джаз-оркестров Цфасмана, Гейгнера и Вышинского (?!):

„Артист джазового оркестра ОБЯЗАН первоклассно технически владеть своим джазовым инструментом. Помимо того, он должен быть подлинным мастером самой разнообразной тембровой окраски звука. Одна и та же мелодия, переданная одним и тем же инструментом, выраженная одними и теми же нотами, но исполненная в самых разнообразных регистрах тембра, является нередко основой джазовой аранжировки… Мы только начинаем работу над джазом. Работа эта нелегкая. Мы должны не только полностью овладеть сложным его инструментальным искусством, но и создать свой собственный репертуар — наши песни, наши мелодии. И этот репертуар должен быть столь же обширен и разнообразен, сколь обширны и разнообразны исполнительские возможности джаз-оркестров…"

Подобные критические, здравомысленные и логические замечания о советском джазе той эпохи высказывали многие известные деятели музыкального искусства: А.Варламов, А.Цфасман, Д.Шостакович, В.Шебалин и другие. А в среде профессиональных музыкантов мнения о том, чей же оркестр является наиболее джазовым, тоже были весьма запутаны и колебались от скромных и доброжелательных оценок до самой резкой критики.

Большой знаток, прекрасный музыкант и руководитель джазового оркестра Георгий Ландсберг, прекрасно понимая, какая пропасть лежит между советскими и западными оркестрами, тем не менее писал, видимо, в угоду власти:

„Достижения западного джаза (если говорить о подлинном джазе, а не о польско-эмигрантском суррогате, насаждавшемся у нас с благословения коммерсантов из Граммпласттреста, оркестром Якова Скоморовского и польским „Хором Дана") представляют значительный интерес. И в этом смысле можно поприветствовать ознакомление широких масс Советского Союза с доброкачественными образцами западной джазовой музыки, выражающееся в выпуске джазовых граммофонных пластинок и приглашении на гастроли в СССР хороших европейских оркестров…"

Впрочем, Г.Ландсберг тут же обрушивает шквал критики в адрес многих оркестров, которые в те годы гастролировали в стране, таких, скажем, как оркестры Боби Астора (Германия), Холла Уинна и Бартона (Англия), „Вайнтрауб Синкопэйтсрс" (США), Гарри Роя (Англия) и Тэда Лыоиса (США).

„…В целом, — продолжал Г.Ландсберг, — приезжающие в СССР джазы стоят, если не говорить об отдельных исполнителях, музыкально не выше лучших советских оркестров, которые за последний год сильно подтянулись в смысле овладения высокой виртуозной джазовой техники. Конечно, нельзя отрицать значение личного общения с приезжающими в СССР западными джаз-оркестрами, однако лишь в том случае, если речь идет о действительно первоклассных оркестрах. В настоящее время проблема овладения джазовой формой не является основной для наших лучших оркестров. Сейчас, наряду с дальнейшим совершенствованием исполнительской техники, советские оркестры должны в первую очередь заняться вопросами репертуара, чтобы, включая в свои программы ценные образцы подлинно джазовой музыки, изгнать из нее дурно пахнущий суррогат, угождающий мещанским вкусам отдельной части нашего зрителя".

Вопросы репертуара стали камнем преткновения между энтузиастами и критиками джаза, которые, не вдаваясь в сущность музыки, а, скорее всего, даже не имея о ней никакого понятия, безоговорочно порицали все созданное Западом. Это длилось еще десятилетия, но создание советского джаза без основ и эстетики американского, разумеется, осталось розовой мечтой.

Конечно, столь профессиональной критики в новосибирской печати почти не было. Местный зритель продолжал наслаждаться rib-током гастролирующих бригад, большинство из которых действительно к джазу не имели ни малейшего отношения.

Иногда в город заруливали „таинственные" джазы — „Теа-Джаз“ А.Петрова с артистами Мосгосэстрады, Московский мюзик-холл, „всемирно известная певица" Нонна Алесеевна Полевая-Манфельд с репертуаром песен Америки и Западной Европы и аналогичная „звезда" Щедени-Валевская с набором „этнографических песен".

На ограниченный срок в город из фондов Росснабфильма поступают новые цветные (?) ленты Уолта Диснея „Кукарачча", „Три поросенка", „Забавные пингвины" и „Микки-дирижер", которые сопровождались музыкой больших американских оркестров. Музыка из этих фильмов моментально находит свое место в репертуаре джаза п/р Л.А.Зилинга, исполняющего свои пьесы перед сеансами в кинотеатре „Госкино".

Появились и первые вокалисты, пытающиеся петь под джаз — Анна Борисовская и Петр Тарахно.

Нельзя, конечно, говорить, что околоджазовая халтура и безвкусица прямо заполонили город. Среди заполнявших танцплощадки кустарей и музыкальных арапов (так расшифровывал Дмитрий Кабалевский часто печатаемую на пластинках приставку — муз. ар., музыкальная аранжировка), были и настоящие музыканты, которые спокойно делали свое любимое дело. Продолжали работать оркестры Зиновия Хазанкина и Петра Головачева. Полностью в эти годы проявился талант Коморского, оркестр которого, без всякого сомнения, был и самым джазовым и наиболее профессиональным.

Не стояло на месте и другое музыкальное искусство — классическое, симфоническое, камерное, хоровое и народное творчество. Замечательны отзывы Глиэра и Льва Оборина, побывавших на гастролях в Сибири, о симфоническом оркестре Новосибирского радиокомитета под руководством П.П.Вальдгарта.

Но об этом — другая история.

А вот газетная заметка о том, что „…в колхозе „Красная Армия" Каменского района, ТРАКТОРИСТ Кузовкин организовал шумовой джаз-оркестр, в котором играло двадцать (!) человек."

Очевидно, в ход шли карданные валы и карбюраторы.

Весной 1936 года по стране проходит ряд Олимпиад Искусств, и, конечно же, сибиряки и в этом деле не отстают от центра.

Особо выделилась Всесибирская Олимпиада, где многими отмечен „…отличный по качеству джаз-оркестр, томского гарнизона", занявший первое место, и „…новосибирский джаз-оркестр Яковлева", который сыграл несколько джазовых пьес в Доме Красной армии на Олимпиаде, красноармейской художественной самодеятельности.

Очень тонко подмечены некоторые особенности того времени в местных газетах:

„В этом году на Всесибирской Олимпиаде выступал первоклассный оркестр Кемеровского клуба, выращенный крупным энтузиастом товарищем Барсуковым. Кружковцы настойчиво изучали ноты по итальянской системе. В момент выступления на Олимпиаде в оркестре было пятьдесят человек. Исполнял оркестр народные мелодии, лучшие музыкальные произведения советских композиторов и классиков. Надо было всячески поддерживать этот прекрасный коллектив, заботливо выращивая его. Но кемеровские руководители решили по-своему: быть на этом месте джазу! Моментально нашлись средства — 4000 рублей (деньги по тем временам не малые). На эти деньги спешно были закуплены шелковые блузы и клоунские колпаки. И джаз, типично ресторанный джаз, — готов!"

Действительно, таким образом создавалось много джазов. Но были настоящие музыканты, для которых музыка была превыше всего. Например, помимо Коморского, Хазанкина и Головачева в это время организует оркестр большой знаток джаза и опытный педагог Чигорский. Начиная с 1936 года этот музыкант усиленно пропагандирует в Новосибирске духовую музыку и джаз. Чигорский был большим специалистом в области инструментовки и истории духовых, имел недурную коллекцию инструментов, и был кумиром многих пацанов, которые обучались у него игре на кларнетах, саксофонах и других инструментах. От продолжал заниматься джазом, всю жизнь, несмотря на гонения властей и критику со стороны официальных органов культуры.

„Ряд Олимпиад и фестивалей, прошедших в Западной Сибири, продемонстрировал солнечную радость нашей жизни, — пишет в 1936-ом году еще какой-то газетный доброхот. — Эта радость выражалась в пении, плясках и играх. Но совершенно нетерпимым явлением в нашей клубной музыкальной самодеятельности является сильное увлечение фокстротом. Руководители музыкальных самодеятельных клубов зачастую страдают известной беспринципностью в выборе репертуара, смакуя западно-европейские „новинки", пичкая и отравляя сознание начинающих музыкантов кабацко-буйными и сюсюкающе-сладкими „шедеврами" фокстротной музыки. Для примера можно привести „самодеятельный ансамбль" Чигорского (Промсовет). Ансамбль этот — нечто среднее между полуджазом и шумовым оркестром, оркестром народных инструментов и оркестром венским. Ансамбль, в котором больше всего шума и треска, и меньше всего музыки. Полетать музыке и репертуар — „Париж", душещипательный блюз „Моунтана", и „Военный патруль" — бездарное, низкопробное произведение. Такие ансамбли опошляют даже советские песни — „Молодость" Блантера, „Песню о Родине" Ревуцкого и „Марш веселых ребят". Эти бодро-зовущие радостные советские массовые песни, которые поются миллионами счастливых людей нашей страны, в „умелых" руках приспособленцев становятся похожими на „Париж" и „Моунтану"…"

И так далее.

Приведенный образчик газетной критики весьма характерен для тех времен. Но вспомним, как издевались Ильф и Петров над джаз-оркестром Малкина-Залкинда и Компании. А ведь, судя по инструментарию и репертуару, это был обычный ранний советский эксцентрический джэз-бэнд.

Ну как не смеяться над „джазами" артели „Симфония" (при фабрике испанских мандолин) или „Джаз ФБР2 (профсоюза Финансово-Бухгалтерских работников), игравших в парке „Сосновка2!

7

…Неисчерпаемы возможности роста джаза. Этот рост может и должен идти, между прочим, и за счет обогащения самим инструментарием. Найдется немало национальных инструментов народностей Советского Союза, которые смогут значительно обогатить партитуру джаза Надо пересмотреть национальные инструменты и отобрать из них наиболее выразительные по тембру, с наиболее развитым звукорядом. Следует также широко использовать электрические инструменты. Вообще необходимо точно изучать особенности каждого инструмента, вводимого в джаз. Необходима оборудованная по последнему слову техники фабрика джазовых инструментов. Нельзя ограничиться производством одних саксофонов.

Л.Волков-Ланнит, „Советская музыка", Ж 5, 1937

История упрямо продолжала делать свое дело — джаз развивался.

В течение всего довоенного времени гастроли ведущих оркестров Утесова, Цфасмана, Варламова, Кнушевицкого, Ренского, Скоморовского, Покрасса, нигде не оставались без внимания. Газеты пестрели анонсами и рецензиями, джазовые концерты вызывали большой интерес. Начали появляться и статьи общего характера, рассматривающие не только отдельные выступления какого-то коллектива, но и оценивающие достижения всего джаза в целом.

Выработке правильного и грамотного толкования „джаз“ способствовала деятельность незначительной, но довольно авторитетной группы музыкантов и музыкальных критиков.

В 1934 году журнал „Советская музыка" опубликовал подборку материалов о джззе из газеты американских коммунистов „Дэйли Уоркер". В 1936 году вышла брошюра М.С.Друскина „Очерки по истории танцевальной музыки", в которой в общих чертах была изложена история джаза. Во многих статьях Г.Ландсберга, Б.Ярустовского, Г.Шнеерсона, С.Богуславского, В.Музалевского были даны объективные оценки джаза за рубежом и в СССР.

Процессу распространения джаза в городе способствовала и новая волна гастролирующих оркестров. Концертная практика стала нормой бытования. Около двадцати коллективов гастролировали по стране, сотни ансамблей играли в кинотеатрах, показывая получасовые (а то и больше) концертные программы. К началу 40-х годов утвердилась форма эстрадного концерта. Наличие в том или ином оркестре способных исполнителей- и хорошей ритм-группы делали возможным исполнение джазовых пьес, но большинство оркестров, конечно, использовало пока джазовые приемы в ограниченном количестве.

Летом 1936 года джаз в Новосибирске звучал по обыкновению в основном в парках, в садах и домах отдыха, в санаториях и в пригородах. Местные составы выезжали на гастроли, город наоборот наполняли гости. Кроме упомянутых Олимпиад, представлявших довольно все-таки жалкое зрелище, лето подарило новосибирским энтузиастам немало приятных часов общения с настоящим джазом.

Особенно запомнились гастроли джаз-оркестров из Чехословакии и Голландии.

Это был ПЕРВЫЙ ПРИЕЗД ИНОСТРАННЫХ ДЖАЗОВЫХ АРТИСТОВ в Новосибирск. Лишь спустя двадцать пять лет, то есть в 1961 году, в Новосибирск приехал отличный чешский диксиленд под руководством Мирко Форета.

Чехословацкий джаз Отто Скутецкого заслуживает детального рассказа.

Обратимся к воспоминаниям солиста оркестра Йозефа Котика.

„Одним из интереснейших эпизодов творчества одного нашего состава было его турне в 1934-37 годах по СССР. Это был оркестр под руководством Антонина Зиглера. До этого Зиглер играл в кафе „Метро" в Праге, а оркестр для гастролей был специально набран из музыкантов различных ансамблей. Состоял оркестр из шестнадцати человек — 4 саксофона, 2 трубы, 3 тромбона, сюзафон, он же контрабас, три скрипки, банджо, ударные и рояль, на котором играл сам Зиглер. С опереточной певицей Камилой Страдновой мы выступали в СССР как ДЖАЗ-РЕВЮ, который, конечно же, играл в манере салонных танго-оркестров… “

С более, так сказать, джазонаправленным оркестром приехал в СССР, и там и остался, знаменитый барабанщик 50-х годов Лаци Олах.

„Оркестр Отто Скутецкого со своим намерением играть настоящий джаз вполне отвечал вкусам высокой публики, — писал Котик. — Он, конечно, завоевал широкую популярность у советских слушателей, его концерты посещали такие высокие гости, как Иосиф Сталин и „всесоюзный староста" Калинин. В 1936 году оркестр уже управлялся Отто Скутецким. Он сменил название оркестра на „Джонсон Бэнд" или просто на группу Скутецкого. Под таким названием оркестр дебютировал на первых джазовых чешских фестивалях в Праге в зале „Люцерна"…"

Под тем же названием чешский джаз выступил и в Новосибирске. Причем в программе чешского джаза участвовали многие советские исполнители, а также вокалистка Целестина Коол. В оркестре были и настоящие джазовые пьесы, типа американского марша „Бросай, якорь!" В наш город оркестр Отто Скутецкого прибыл 1 июня 1936 года, открыв летний сезон в саду Сталина. С оркестром пел Илья Инсаров, а дуэт Е.Ахановой и Т.Ротберга представлял экзотические танцы. Сибирские музыканты с восторгом общались с чешскими артистами.

Впрочем, местная печать отозвалась о гостях достаточно незатейливо.

„Тихий, прохладный вечер. Чуть покачиваются деревья. За далеким, невидимым забором приглушенно шумит город. Березы и осины подошли вплотную и выстроились негустой цепью вокруг эстрадного театра. В меру живой, очень музыкальный чехословацкий джаз под управлением Отто Скутецкого составляет основную программу эстрады-сада…"

И дальше:

„Джаз-песенки Ильи Инсарова особого интереса не представляют".

Гастроли чешских артистов продолжались две недели и сразу же за ними в тех же парках выступила „первоклассная" джаз-капелла из Голландии — „Фабиан Синкопэторс".

„Два молодых врача, инженер, три студента и служащий оказались без работы. Юноши были жизнерадостны и энергичны. Все они были хорошими музыкантами-любителями. Друзья объединились в беде и стали работать вместе…"

Так родился джаз Ф.Вайнтрауба „Фабиан Синкопэтерс". История и сегодня обычная — для Запада.

У джаза Вайнтрауба вполне можно было учиться тщательной и изобразительной режиссерской композиции и проработке номера, предельной отточенности исполнения, непосредственности сценической игры, подлинному музыкальному юмору. С этой точки зрения приезд ансамбля в СССР должен был сыграть не малую большую роль.

Надо отметить, что концерты обоих зарубежных джаз-оркестров проходили по ТАЛОНАМ АБОНЕМЕНТА, так что можно уже говорить о возникновении в 1936 году первых таких филармонических абонементов. Но, понятно, зарубежные ансамбли курировались Москвой.

В 1936 году в Москве на „самом высшем уровне" в Комитете по делам искусств было принято решение о создании Государственного джаз-оркестра, художественным руководителем которого был назначен М.Блантер, а дирижером стал В.Кнушевицкий. Это было знаком того, что джаз принимает форму узаконенной музыки.

И джазы стали организовываться с новым подъемом.

В Баку был создан Государственный джаз-оркестр Азербайджана (руководитель Тофик Кулиев), моментально в Армении организовали аналогичный оркестр под руководством Артемия Айвазяна. Заявили о себе оркестры, причем все с эпитетом „государственный", в Молдавии (Шико Арапов), в Белоруссии (Эдди Рознер), во Львове (Геннадий Варса). Конечно, создать Новосибирский государственный джаз-оркестр было вряд ли возможно, но джазовый бум в городе продолжился с новой силой.

К концу 1936 года появляются и становятся известными — джаз клуба авиаработников п/р Федорова, джаз-оркестр тромбониста Германа Мышкина, в котором играл прекрасный саксофонист Казанцев, салонный состав виолончелиста Артамонова. Впрочем, основными базовыми составами продолжают оставаться джаз-оркестры Хазанкина, которого сменил (после отъезда в Москву) Владимир Фугенфиров, и джаз Коморского. Коморский внезапно и бесследно исчезает в 1939 году. Позже выяснилось, что он погиб в ГУЛАГе, попав туда по доносу. После его гибели оркестр временно переименуется в „Октябрь" и его руководителем становится талантливый пианист из Ленинграда Липский. Он тоже недолго руководит остатками оркестра, так как многие музыканты тоже оказались репрессированы, и, наконец, руководителем почти полностью обновленного оркестра становится Павел Головачев.

Состав музыкантов в эти годы таков:

Павел Головачев — аккордеон, Леонтина Кузьминская — вокал, Иван Гапоненко и Сергей Сосновский — трубы, Леонид Волков — тромбон, Наталья Пустовойт — альт-саксофон, Илья Фелькер — тенор-саксофон, Борис Кротов — скрипка, Аркадий Гавилав — туба и Николай Макаров — ударные.

„Видите ли, так как эстрадных певиц в те времена никто не готовил, я больше склонялась к оперетте. Там было много танцевальной ритмичной музыки и это отвечало нашим интересам. Но все мы любили джаз, как понимали его в то время, и не случайно провели с ним семнадцать лет…" — вспоминала позже Леонтина Карловна Кузьминская.

„В джаз я пришла еще при Липском, но мне больше запомнился состав Головачева. Оркестр играл и аккомпанировал мне отнюдь не джазовую музыку. Уже тогда, в конце 30-х, начались гонения на все иностранное. А вообще-то наша музыкальная деятельность была очень разнообразная. По праздникам у нас

были и концерты, и целые музыкальные спектакли-монтажи, как их тогда называли. Это был большой концерт с певцами, хором, танцорами, акробатами, чечеточниками, и обязательно джазом. Летом мы почти каждый год выезжали в Карачи, Белокуриху и другие санатории и дома отдыха. Помню, в момент показа кинофильма „Ленин в Октябре" монтажный концерт перед сеансом занимал 40 минут, и нас с этой программой перебрасывали из одного кинотеатра в другой".

Действительно, афиша тех лет сообщает:

ПРОЛЕТКИНО

ЛЕНИН В ОКТЯБРЕ

в фойе вечером в исполнении джаз-оркестра

литературно-музыкальный монтаж,

посвященный В.И.Ленину

Это первый и последний случай, известный автору данных очерков, где имя Ленина связывается с джазом!

„Конечно, вне таких официальных праздников праздников мы старались играть наиболее популярные мелодии, в том числе и те, которые относили к джазу. Если это были наши советские мелодии, я часто сама писала клавир, а ребята переаранжировали его для оркестра. Готовые же оркестровки брали где придется — кто привозил, кто переписывал у приезжих гастролеров. Помню, был такой музыкант — Петренко, который снабжал все оркестры готовыми нотами. С американскими и зарубежными нотами было сложнее. К 1940 году сложилась ситуация, когда весь заграничный репертуар был запрещен. Даже мелодии из „Цыганского барона" были запрещены, так как Легар считался немцем. Была жесточайшая цензура. И музыканты играли только советских композиторов: Утесова, Дунаевского, Цфасмана, Скоморовского, Варламова…"

Оркестр кинотеатра „Юнгштурм" в 1938 году состоял из следующих музыкантов:

Владимир Фугенфиров — ударные и инспектор, Ванда Николаевна Пржевальская — вокал, Евгений Старков и Сергей Полянский — трубы, Леонид Захаров — тромбон, Андрей Непомнящих и Анатолий Бороздин — альт-саксофоны, Генрих Стель — тенор-сакс, Алексей Михайлов — скрипка, Виктор Патрушев — рояль, Леонид Панов— туба, Виктор Ларин — вокал.

„Мы играли в „Юнгштурме", — вспоминает В.К.Фугенфиров, — хотя год спустя я ушел к Головачеву. Это был очень хороший аккордеонист и пианист и отличный организатор, сумевший к концу 30-х собрать вокруг себя лучших музыкантов. С „юнгштурмовским оркестром" мы практиковали летние выезды в Бердский санаторий и курорт в Белокурихе. Играя в этих местах, мы создавали новые программы и к осени возвращались с новым репертуаром. Мы заключали договора с музыкантами и композиторами Москвы и Питера, обогащались новыми произведениями и публика на ура воспринимала все наши программы, что во многом обеспечивало план кинотеатров. Более того, тогда публика чаще ходила не кино смотреть, а послушать нас, посидеть в буфете, побеседовать. Фойе кинотеатров превращалось в подобие неких клубов…

А потом многих музыкантов арестовали и посадили. Так называемая „тройка НКВД" заседала по иронии судьбы в конторе музпроката, по улице Мичурина. Коморского одного из первых постигла эта участь, и музыкантов его оркестра практически всех арестовали. Так пропал и мой брат, который играл на трубе. Позже выяснилось, что все это было сделано директором кинотеатра „Роскино". Он же, скотина, и списки подавал…"

Наш первый исследователь и историограф советского джаза А.Н.Баташев в своей книге „Советский джаз" обходит вниманием столь важный и печальный факт из советской джазовой истории, как уничтожение сотен и тысяч музыкантов, причем, в первую очередь выходцев из дворянских семей, музыкантов с иностранными и еврейскими фамилиями. Зато в его архиве сохранились документы о существовании джаза в зонах и лагерях!

Но это отдельная страница трагической истории…

Новосибирск активно участвовал в большевистских чистках и к концу 30-х годов ситуация с творческой интеллигенцией в городе мало чем отличалась от столичной.

Уже в 1938 году Областное отделение Госфилармонии провело официальную регистрацию и перепись всех новосибирских джазов, духовых оркестров, дирижеров и музыкантов, предупредив, что „не прошедшие регистрацию будут сниматься с работы".

Спустя сорок лет этот рецедив повторился в виде созданного в Новосибирске НОМА (Новосибирской организации музыкальных ансамблей), которая присвоила себе право ведать репертуарной политикой и устройством на работу. Это детище областного управления культуры оставило в воспоминаниях, музыкантов горькую поговорку —

„Горе от НОМА!"

Репертуаром в те годы ведала облфилармония. Оттуда исходил (по указке из центра) запрет на исполнение произведений иностранных авторов. Та же Облфилармония контролировала программы, распределяла музыкантов по ресторанам (с ведома торговых организаций), по клубам, паркам отдыха, танцплощадкам, подыскивало им работу на парадах, праздниках, банкетах и даже на похоронах.

Сейчас, ретроспективно рассматривая наше советское прошлое, лишний раз убеждаешься, что музыканты, игравшие веселую, невинную, абсолютно аполитичную и занимательную афро-американскую музыку, за всю свою историю вплоть до 80-х годов были и оставались не более чем „придворными лакеями", и свободно могли играть только для себя и своих друзей.

В 1939 году в городе открылся большой цирк-шапито. До этого в основном существовали маленькие передвижные цирковые группы, растягивающие свои шатры в разных точках города, чаще всего на Центральном рынке. Цирк-шапито располагался напротив театра „Красный факел", рядом с клубом имени Сталина. В этом цирке был и стационарный оркестр, куда многих музыкантов брали на сезон. Практически все сильные музыканты города переиграли в оркестре цирка. Во-первых, здесь были более высокие заработки, во-вторых, никаких цензурных ограничений — под видом аккомпанемента к номерам можно было играть все. При этом надо было быть отличным музыкантом, читавшим ноты с листа, надо было уметь играть в оркестре, и при надобности соло.

Репертуар был самым разнообразным. На арену, в Сочетании с цирковыми программами, часто выходили звезды советской эстрады, да и местные оркестры часто просто играли для зрителей. Эта традиция сохранялась и до перестроечных времен. В 1973–1983 годах, например, в Новосибирске, уже в новом стационарном здании цирка по улице Челюскинцев играли и репетировали практически все известные джазовые музыканты.

Первым оркестром, который играл в шапито, руководил А.В.Зуров, военный дирижер, в будущем руководитель показательного духового оркестра НКВД. Он собрал в оркестр наиболее крепких музыкантов. В военные годы и после войны эта традиция сохранялась.

В 1939 году были переименованы некоторые кинотеатры. „Пролеткино" стало кинотеатром „Октябрь", а „Роскино" — кинотеатром имени В.В.Маяковского. К рубежу 19391940 годов слово джаз таинственным образом и очень быстро стало исчезать из печати, хотя в среде музыкантов и слушателей все оркестры, что мало-мальски могли играть фокстрот, румбу и другие ритмичные танцы продолжали называться джазами. Официально ансамбли именуются оркестрами и каких-то хулительных статей в газетах не встречается. Более того, в 1939 году Трансжелдориздат выпустил сборник методических указаний „Как организовать железнодорожные ансамбли песни и пляски и джаз-оркестр" с весьма содержательной статьей о джазе профессора С.Бугуславского. Это было следствием известного, упоминавшегося выше приказа Л.М.Кагановича (Решение Политуправления Наркома путей сообщения от 25.11.1936 г.).

Работу джазовых и инструментальных оркестров вгоняли в жестокие рамки того, что можно играть, а что запрещено. Официальные государственные и филармонические джазы продолжали существовать и гастролировать по стране, хотя количество их сильно уменьшилось. Например, в 1939 году в Новосибирске вновь появилась Коретти Арле-Тиц…

Заметным явлением для Новосибирска стал приезд ленинградского оркестра Эмиля Филипповича Кемпера. Оркестр, по традиции тех лет, приехал с большим эстрадным ревю, с вокалистами и балетными парами Грутильон, Бауэр и Ливере, а также прекрасным гитаристом Б.Градским.

„В города Сибири недавно выехал на гастроли ленинградский джаз Красногвардейского Дома культуры. Джаз дал несколько концертов в Новосибирске и Томске. А» 20 июня 1939 года состоялся концерт в здании новосибирского ТЮЗа. Разнообразная программа, культурное исполнение, общая слаженность небольшого по составу (13 музыкантов) оркестра выгодно отличает этот ансамбль, выступающий под управлением Эмиля Кемпера, который сам является незаурядным артистом. Солистка джаза Елена Легар хорошо исполнила „Колыбельную", лирическое танго „Пиши мне, друг" и комическую песенку „Девушка из кафе „Норд-Ост". В некоторых песенках певица мастерски подражает звучанию гавайской гитары".

Подобные положительные отзывы сопровождали весь гастрольный путь джаза Э.Кемпера. Отмечалось мастерство аккордеониста Аркадия Островского, саксофониста Юрия Гуковича, первого трубача И.Атласа и гитариста Б.Градского.

Но обстановка в стране становится все более накаленной. Аресты идут повсюду и оркестры гибнут один за другим. К концу 1940 года ситуация с джазовыми оркестрами выглядела совсем печально. Количество их резко уменьшилось, качество музыки пошло на убыль. Часть музыкантов была арестована, часть попала под призывы и участвовала в советско-финской войне. Наиболее стойко работал оркестр Павла Петровича Головачева. Состав его перед войной выглядел так:

Павел Давыденко — труба, Леонид Захаров — тромбон, Самуил Мейерович — альт-саксофон, Леонид Усцилемов и Генрих Стель — тенор-саксофоны, Леонид Рубин — скрипка, Владимир Горохов — банджо, Леонид Панов — туба, Владимир Фугенфиров — ударные и Мария Николаева — вокал.

8

Новый 1941 год не предвещал трагедии, хотя в Европе уже шла война. В городах Сибири жизнь текла мирно. В первых числах января прошла Декада советской музыки и эстрады, в концертах которой участвовал вышеупомянутый оркестр кинотеатра „Октябрь", заслуживший самую высокую оценку у критиков. 9 февраля начался областной конкурс артистов эстрады и джаза (в новом помещении Облфилармонии — по улице Мичурина, 12), в котором принимали участие остатки былого эстрадно-джазового мира Новосибирска. Параллельно, каждые среду и субботу, в клубе имени Сталина, который именовался теперь как Концертный зал Филармонии, на танцах джаз играл до трех часов ночи.

Весной, когда цирк-шапито открыл новый сезон, часть музыкантов, из-за более высоких заработков, переместилась именно в шапито, чтобы иметь возможность знакомить зрителей с, новым репертуаром. Местная печать очень оперативно отреагировала на изменения:

„А теперь два слова об оркестре! Не пора ли ему избавиться от нелепой традиции ограничиваться в оформлении номеров набившими оскомину заграничными фокстротами и танго?"

Зато приехавший на несколько концертов в саду имени Сталина Львовский государственный теа-джаз под руководством И.Герта, в составе 35 (!) человек, был удостоен всяческих похвал:

„Хорошее впечатление оставила программа летнего театра. Выступивший здесь львовский джаз отличается высокой культурой и исполнением, и порадовал зрителей интересными и оригинальными номерами".

Летний театр был деревянным сооружением, которое сгорело в 1946 году, и на месте которого ныне находится стационарное здание Театра музыкальной комедии.

Активно работал и самый известный и популярный парк культуры — сад имени Сталина.

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года в парке прошло открытие нового филармонического сезона. Было большое гуляние, как полагается, с фейеверками и буфетами, танцами и аттракционами. На летней эстраде до двух часов ночи играл оркестр театра имени Маяковского. Под утро народ нехотя расходился по домам. Было воскресенье. Никто еще и не знал, что началась война.

В первые дни войны большинство музыкантов, особенно из духовых оркестров, ушло на фронт добровольцами.

„Когда началась война, — рассказывает Владимир Кузьмич Фугенфиров, — каждый раз, когда я приходил на репетиции, мне говорили, что такого-то и такого-то уже не будет. Мне приходилось сдавать документы, ноты, инструменты. Ведь все это было собственностью государства. Постепенно оркестр распался. Всех, кто приехал из Харбина и Шанхая, изолировали. Через три месяца меня мобилизовали в Томск, где я числился в войсковом тыловом оркестре. Конечно же, там было много немузыкальной работы. Мы готовили снаряжение и лошадей для артиллерии фронта, и нас периодически направляли на передовые позиции…"

„Я был призван в 1939 году и прошел всю войну, — рассказывает Анатолий Леонидович Миргородский. — Я был солдатом и музыкантом. Военным капельмейстером у нас был некто Казаков. Концерты приходилось давать на передовой. Правда, когда я был в полковом оркестре, концертов было мало. Была обычная работа — воевали! Когда полковые оркестры расформировали, и я перешел в дивизионный — тогда мы концертировали очень много. Казаков уехал в Новосибирск и стал там директором школы музвоспитанников, а нашим дирижером стал Карпов. Наш инструментальный состав был небольшим — два саксофона, аккордеон, несколько труб, тромбон, и никаких скрипок. Концерты давали в частях нашей дивизии и для гражданского населения…"

„Джазовая, эстрадная и вообще музыкальная жизнь в городе приостановилась, — продолжает В.К.Фугенфиров. — Только после 1942 года обстановка и настроение переменились. После зимы 1942 года мы начали много ездить по поселкам, деревням и городам с концертами. Участвовали в военных парадах и празднествах. К началу 1944 года у нас был военный общевойсковой показательный оркестр, который состоял из 268 человек! Там было много музыкантов, до этого игравших джаз в различных довоенных оркестрах. Многие были из европейской части страны, попали они в сибирские госпиталя на долечивание. Кроме концертов и парадов, мы принимали активное участие в строительстве Оперного театра. После Победы многие остались там работать. В том числе и я!..“

Действительно, говорить о развитии джаза в эти годы просто нелепо. Джазовые музыканты, как и весь народ, принимали посильное участие в разгроме врага. И в тылу и на фронтах! С автоматом и штыком, с трубой и барабаном! Многие из музыкантов полегли на полях сражений, имена и подвиги многих остались неизвестными. Печальна судьба джаз-оркестра Александра Варламова — весь его состав, кроме руководителя (он выехал в ставку Верховного Главнокомандующего) попал в окружение и погиб. Потом многие сравнивали судьбу двух оркестров: у оркестра Миллера в войну погиб руководитель, у оркестра Варламова — сам оркестр…

Важнейшим историко-социальным фактором для дальнейшего развития города и его музыкальной жизни, в том числе и джаза, стала, как ни странно это звучит, именно война, а если конкретно — срочная эвакуация в Новосибирск большого количества объектов промышленности, культурных организаций, музейных ценностей, известных деятелей культуры и просто музыкантов, не говоря уж о целых заводах, НИИ, предприятий обороны…

Новосибирск в годы войны стал тыловой базой для многих оркестров, в том числе и для Государственного джаз-оркестра Л.О.Утесова, который чередовал репетиционные периоды в нашем городе с выездами по городам страны и с концертами на передовой и в многочисленных госпиталях.

В первые же месяцы войны в Новосибирске оказались — в августе Белостокский государственный джаз (27 человек) под руководством композиторов Г.Гольда и Ю.Питерсбургского, в сентябре Государственный джаз-оркестр Белоруссии под руководством Эдди Рознера (солисты — Станислав и Юрий Ней, Анна Рович, В.Игнатович, Павел Гофман, Л.Ляйпель, Ю.Благов и Глеб Скороходов[160]), а осенью прибыл оркестр Утесова.

Все эти оркестры дали по несколько концертов в самом Новосибирске (весь сбор пошел в Фонд Обороны), а затем выехали в другие города Западной и Восточной Сибири.

Практически не было такой части, куда не смогли бы добраться артисты военных концертных бригад. Мобильность эстрадного искусства позволяла артистам быстро

реагировать на события, по первым приказам выезжать в части, поднимать настроение бойцов перед боем. Концертные бригады начали создаваться буквально в первые же дни войны. Так что общенародный лозунг „Все для Победы“ для артистов и музыкантов не был пустым. Архивы хранят сотни документов о деятельности эстрадных и джазовых оркестров в военное время. Существуют и некоторые итоговые исследования о джазе на фронте. В основном они, конечно, касаются известных Государственных ансамблей Л.Утесова, Б.Ренского, В.Корелли и других.

Немало в годы войны оказалось в Новосибирске артистов, музыкантов, деятелей культуры из разных оккупированных городов страны. Целый культурный пласт был представлен деятелями осажденного Ленинграда. В Новосибирск были вывезены и хранились там многие сокровища национальных музеев СССР — Алмазного фонда, Третьяковской галереи и Эрмитажа. В 1941 году в город переехала в полном составе Ленинградская ордена Трудового Красного знамени филармония, во главе с художественным руководителем И.Соллертинским. В состав ее трупп входил Симфонический оркестр Евгения Мравинского, репетиционной базой которого стал клуб имени Сталина. Там, кстати, периодически репетировал оркестр Утесова и другие малые инструментальные и камерные составы.

Именно здесь, в Новосибирске, впервые прозвучала Седьмая симфония Д.Шостаковича в исполнении оркестра Е.Мравинского. Здесь же под патронатом все того же Е.Мравинского был организован в Областном радиокомитете Большой Симфонический оркестр, который возглавили Александр Копылов и Натан Факторович.

В конце 1941 года в Новосибирск прибыл Железнодорожный ансамбль песни и пляски под управлением Исаака Дунаевского.

Среди побывавших в годы войны в Новосибирске, как для концертов, так и для отдыха и репетиций, были — Ленинградский ордена Трудового Красного знамени Академический театр имени Пушкина (под руководством Л.С.Вивьена), Государственный ансамбль народного танца СССР Игоря Моисеева, квартет Глазунова, Ленинградский театр миниатюр Аркадия Райкина, театр кукол Сергея Образцова, Государственный еврейский театр БССР, Ленинградский ТЮЗ и другие. Здесь, на улицах тылового города можно было встретить Черкасова, Симонова, Скоробогатова, Юрьева, композиторов Глиэра и Шостаковича… Можно написать целую книгу об этом времени и его людях…

Вот несколько цитат из областной газеты „Советская Сибирь".

„Большие изменения произошли в Новосибирской области за месяцы отечественной войны, — писал заместитель председателя по делам искусств при Совнаркоме СССР Леонид Шаповалов. — Сюда переведены многие крупнейшие заводы страны, ряд высших учебных и научных заведений. За последние годы Сибирь стала одним из крупнейших центров страны и в области искусства. Сюда, в частности в Новосибирскую область, прибыло много столичных театров, выдающихся артистов, художников, музыкантов, писателей… Большую полезную работу проводит Ленинградская филармония. В результате этой работы Новосибирск сейчас стал одним из больших центров пропаганды высокой музыкальной культуры страны. 17 мая из Москвы специальным самолетом доставлена в Новосибирск партитура Седьмой симфонии лауреата Сталинской премии Дмитрия Шостаковича. В начале июня симфонический оркестр под управлением Е.А.Мравинского впервые исполнит это новое выдающееся музыкальное произведение…

Советское искусство должно быть мобилизовано на обслуживание угольщиков и металлургов Кузбасса. Для работников искусств Сибири — это важнейшая политическая задача. Лучшие театральные художественные коллективы, музыкально-хоровые и танцевальные ансамбли, солисты страны будут летом в районах Кузбасса и Новосибирской области… Армия работников искусств, воспитанная советской властью и большевистской партией, воспитанная великим Сталиным, приложит все усилия к тому, чтобы создать новые монументальные произведения искусств, достойно отображающие величие событий, переживаемых Родиной.."

Так оно и было.

Работники Новосибирской и Ленинградской филармоний, начиная с весны, сделали тысячи выступлений перед работниками тыла в Западной Сибири, которая поистине „являлась кузницей вооружений для фронта и играла огромную роль в снабжении страны продуктами сельского хозяйства".

Работники искусств Сибири, как и вся армия работников советской культуры, отдавали все свои силы, целиком подчиняли себя делу окончательной Победы, полному разгрому врага. Среди этих работников вовсе не последнее место занимали джазовые музыканты.

Как уже упоминалось, клуб имени Сталина стал местом, собравшим лучшие творческие силы эвакуированных и местных музыкантов. Конечно, и приезд в Новосибирск столь признанного лидера советского джаза как Л.О.Утесов, даже в суровые годы войны оставил глубокий след в культуре города. У музыкантов появилась уникальная возможность познакомиться с мастером, перенять его навыки, переписать ноты, и, самое главное, близко пообщаться, что в джазе всегда ценилось выше любых учебных методик. Потому что есть такие вещи, которые ни нотами, ни учебными пособиями объяснить нельзя, и это, как некое таинственное „джазовое знахарство" всегда передавалось и передается от старшего поколения к младшему.

Оркестр Утесова практиковал периодические выезды в европейскую часть страны — в крупные города, в действующие войска, но потом всегда возвращался в Новосибирск.

Понятно, что бывали в Западной Сибири и другие оркестры.

В первый год войны в Новосибирске гастролировал Молдавский Государственный джаз-оркестр Шико Арапова, „с программой молдавской национальной музыки, танцев, произведений советских и европейских композиторов". Несколько позже появился Львовский джаз Генриха Варса, временно руководимый вторым дирижером — И.Гертом. До войны джаз-оркестр Г.Варса слыл одним из лучших в СССР, умело сочетая натуральный свинг, чего не хватало большинству отечественных оркестров, искусные и грамотные аранжировки, высокий профессионализм групп медных и деревянных духовых, а также ритм-секции. Сказывалась близость к Западной Европе, связи музыкантов, радиопередачи и откровенная культурная музыкальная контрабанда, существовавшая, несмотря на все запреты.

Львовский теа-джаз под руководством Г.Варса был исключительно сильным составом. Он оставил записи на грампластинках, которые, при сравнении их с записями многих других зарубежных оркестров конца 30-х годов, могут вызвать чувство настоящего восхищения. Оркестр исполнял отлично аранжированные пьесы, обладал прекрасным ритмом и хорошо сбалансированными группами инструментов. Прекрасными солистами были трубач Потока и саксофонист Тропис. Джаз-оркестр Г.Варса показал симфоничность звучания в лирических пьесах и в оркестровых фантазиях со свинговым джазовым стилем. Вот все это и сделало для новосибирских музыкантов и слушателей названный оркестр открытием.

Оркестр Утесова война застала в Москве. Там он и продолжал играть — в парках столицы, на площадях, в „Эрмитаже". Оркестр создал программу, куда входили и лирические произведения советских и зарубежных композиторов, и яркие антифашистские пьесы. С этими новыми программами оркестр и прибыл в конце октября 1941 года в Новосибирск.

Здесь, в Новосибирске, были подготовлены новые программы, с которыми оркестр выступал не только перед сражающимися бойцами Западного, Волховского, Калининского и других фронтов, но и перед мирным населением неоккупированной части страны, а так же в освобожденных городах. Все эти программы предварительно прокатывались в Новосибирске. Во время представления широко известной программы „Бей врага!" в саду Сталина (с участием Эдит Утесовой), в течении Месяца каждый концерт неизменно проходил под овации публики.

Сразу же за программой „Бей врага!" в середине 1943 года, когда в войне наступил явный перелом, последовала еще одна — „Богатырская фантазия".

В одной из газет новосибирский журналист сообщал:

„Недавно в одном из фронтовых очерков, помещенных в центральной печати, были приведены отрывки из записной книжки гвардии старшины, приехавшего с фронта на несколько дней в Москву. Среди множества торопливых и неотложных дел, среди обилия поручений боевых друзей, гвардии старшина записал аккуратным почерком в своей книжке:

6) посмотреть „Кремлевские куранты" в МХАТе, 7) послушать Седьмую симфонию Шостаковича, 8) побывать у Утесова…

В этой записи нет ничего случайного или непоследовательного. В боевом арсенале нашего искусства хорошая песня занимает свое почетное место рядом с вдохновенной симфонией, с талантливой пьесой, с ярким и правдивым полотном художника. Хорошую песню любит народ, и особенно нежно и трогательно любит фронт, любят бойцы.

В новой программе джаз-оркестра Леонида Утесова исполняется „Богатырская фантазия". Это не обычная по своей форме „мозаика" или „попурри", какие исполняются в бесчисленных джазах и джазиках. Это талантливо оркестрованное и отлично исполненное коллективом произведение звучит как музыкальная поэма о славе русского оружия, о великой стойкости и храбрости русского солдата. В музыкальную канву „Богатырской фантазии" удачно вплетены и популярные песни русского воинства, и пронизанные глубоким патриотизмом поэтические строфы, и эпизод из жизни великого полководца Суворова. В этой вещи Утесов, не только как главный исполнитель, но и как дирижер, как музыкальный руководитель достиг большой художественной выразительности и значительного творческого роста всего коллектива".

Трудно сейчас сказать, сколько концертов во время войны дал в Новосибирске джаз-оркестр Л.О.Утесова. Для жителей города, для эвакуированных граждан, для бойцов, находившихся на излечении в многочисленных госпиталях города, джаз-оркестр Утесова всегда был долгожданным и любимым. Вообще интерес к выступлениям джаз-оркестров в военные годы был настолько велик, что практически все рекламы и афиши в газетах заканчивались словами — „Все билеты проданы".

Местные музыканты (из тех, кто выжил) и приезжие работали в клубах, парках, давали концерты в артистических бригадах, выезжали на заводы, в сельскую местность, в госпитали и в тыловые воинские подразделения.

„Я был эвакуирован в Новосибирск в 1942 году из Ленинграда, где в блокаду погибла вся моя семья, — вспоминает один из старейших музыкантов Новосибирска, всю свою жизнь, помимо музыки, посвятивший педагогической деятельности, трубач Павел Матвеевич Хайкара (интервью взято в июле 1995 года). — Мне было тогда восемнадцать лет. Я уже немного играл на трубе. Тогда, как помнится, джаз-оркестр работал только в одном кинотеатре — имени Маяковского — и руководил им Николай Синцев. Там играли: Александр Мамаев (труба), Валентин „Крест" Крестинин (тромбон), саксофонисты — сам Синцев, Эдик Эйсмонтович и Женя Петров, на ударных играл Валентин Федоров, а потом его сменил Элик Матузюк. Потом в оркестр пришли тромбонист Герман Мышкин, трубач Владимир Хаустов и другие известные в городе музыканты. Сколько я помню Хаустова, он всегда, где бы ни играл, носил орден Красной звезды. Потом с фронта пришел раненный саксофонист Леонид Усцилемов.

Я тогда еще не играл в больших оркестрах. Помимо оркестра НКВД, которым руководил Зуров (этот же оркестр в видоизмененном составе играл летом в шапито), в войну очень славился большой концертный духовой оркестр, который организовали в школе контрразведки, именовавшейся горожанами как „школа женихов". Так как вход в подобное секретное заведение закрыт для простых смертных, оркестр почти все лето играл на летней эстраде сада Сталина. А руководил оркестром эвакуированный из Москвы полковник административной службы композитор Агапкин, известный всей стране как автор знаменитого „Прощания славянки"…

Действительно, оркестр Агапкина состоял только из военных профессиональных музыкантов и играл практически любую музыку. Большую часть репертуара составляла специфическая духовая музыка: марши, вальсы, польки, а также произведения классического репертуара для духовых — Листа, Мендельсона, Чайковского. Оркестр играл пьесы Цфасмана, Дунаевского, Варламова, Утесова, а с середины военных лет и американские пьесы, часто использовавшиеся джазменами всех стран. Репертуар оркестра был очень обширен и исполнялся в зависимости от ситуации, требований аудитории и обстоятельств времени.

К середине 1943 года, когда был освобожден Воронеж, общим решением трудящихся сибиряки решили помочь воронежцам восстановить разрушенный город. Хлеб, оборудование для заводов, станки, лечебные материалы для больниц, детских садов, яслей передавались сибиряками делегациям Воронежа. А работники искусств помогали своим коллегам восстанавливать театры. Много средств для этого собрали именно музыканты. Эта традиция сохранилась вплоть до конца войны. Известны многочисленные факты передачи денежных средств в Фонд Обороны. Были среди них и деньги, заработанные джазовыми музыкантами.

Вот текст телеграммы от 14 мая 1944 года. Адресована она Верховному Главнокомандующему:

„Дорогой Иосиф Виссарионович!

Ленинградская и Новосибирская филармонии, следуя Вашим указаниям о том, что забота о детях защитников социалистической Родины является половиной заботы о Красной Армии, внесли в Фонд помощи детям фронтовиков 50 000 рублей, полученных от организации сверхплановых концертов силами своих коллективов. Работа по сбору средств продолжается".

Телеграмму подписали — директор филармонии А.Пономарев и Евгений Мравинский.

„Так как я сам был из Питера, то старался встречаться со многими эвакуированными ленинградцами, — продолжает Павел Матвеевич. — Самой неожиданной для меня была встреча с руководителем ленинградского джаза Киреевым. Он до войны руководил джаз-ансамблем и был арестован. Здесь в Новосибирске я встретил его во время войны, давая шефский концерт в СибЛАГе, который находился на территории нынешнего вещевого рынка на Волочаевской. Со мной еще был актер, писатель Юрий Магалиф, тоже из Ленинграда. Вместе с Киреевым сидело несколько музыкантов. Только потом им разрешили свободное поселение, и Киреев остался в Мас-лянино, полностью порвав с джазом. Это была судьба многих музыкантов. И тогда в общем-то все иностранное было запрещено, но кое-что проскакивало. Помню, что мы свободно играли мелодии из фильма „Джордж из Динки-Джаза“…“

Это был очень интересный момент в истории джаза в СССР. В военные годы вдруг разом произошли изменения в репертуаре оркестров. Когда США и Англия выступили единым блоком против агрессии фашизма, й тем более после того, как был открыт Второй фронт, американские и английские мелодии быстро заполнили вакуум.

В 1943 году „Советская Сибирь", анонсируя, гастроли Государственного джаз-оркестра БССР под руководством Эдди Рознера, указывает, что в „программе оркестра советские и новинки американской джазовой музыки".

С середины 1943 года, после того как в кинотеатрах города стал демонстрироваться американский звуковой фильм „В старом Чикаго", концертный джаз-оркестр кинотеатра имени Маяковского, которым временно руководил Сквирский, стал играть джазовые темы из этого кинофильма.

В саду Сталина артисты Ленфилармонии устраивали вечера „английских и американских скетчей и миниатюр" при участии заслуженных артистов РСФСР Вольф-Израэля, Лебедева и Эренберга, при музыкальном оформлении работавшего тогда на эстраде Летнего театра джаза Березовского.

Следующим фильмом стала американская киноэпопея „Миссия в Москве", рассказывающая документально о борьбе советского народа против фашистской Германии. Перед сеансами в кинотеатре имени Маяковского выступала вновь прибывшая Коретти Арле-Тиц с оркестром.

Чуть позже на экраны города вышли фильмы „Битва за Россию" Фрэнка Капра и Анатоля Литвака и „Северная звезда" Льюиса Майлстона. Перед каждым сеансом оркестр Николая Синцева играл что-нибудь „американское", выискивая все возможное из заброшенных и запрещенных ранее нотных залежей. А в фильм „Песня о России" Джо Пастернака и Гарри Стердлинга музыкальный редактор Герберт Стотхарт включил пьесу Джэрома Керна[161] „Россией зовется она", которая стала своеобразным хитом тех времен. Столь же популярной стала „Русская колыбельная" Ирвинга Берлина, которую отлично исполнял американский скрипач Джо Венути.

„В 1943 году я много месяцев жил в Новосибирске, — вспоминал Валерий Дорохов. — В эта время новый оркестр для Театра оперетты организовывал Леонид Волков, тромбонист. Туда он пригласил Женю Петрова и Леонида Усцилемова. Анатолий Семенович Бахтин играл на трубе. Тогда мы дружили с американцами, так как вместе воевали, и к нам стали доходить американские ноты. Было много совершенно неизвестные тем, блюзов, я помню такие как „Сорванец", „Штормовая погода", „Чайна Таун", „Дым" Керна и еще что-то. Мы работали, играя этот репертуар вне театра. Но когда встал вопрос об открытии Оперного театра, главный дирижер Иссидор Зак настоял на том, чтобы оперетту закрыли. Наверное, не из-за конкуренции… Какая там конкуренция?.. Просто понадобились профессиональные музыкальные кадры для нового театра. Кстати, когда на имя первого руководителя НГТОБ пришла телеграмма, подписанная Сталиным — „Открыть оперный театр в Новосибирске ко Дню Победы", то тот же Зак с этой телеграммой побежал в НКВД, и там сразу же отыскали находящихся в тюрьмах и зонах музыкантов, и срочно освободили их в связи с переводом… в оркестр театра оперы и балета!.. Так открытие театра и хитрость Зака дали свободу некоторым музыкантам. Так, например, был освобожден Киреев. Я помню среди освобожденных прекраснейшего контрабасиста Андрея Ивановича Бергмана и фаготиста Вагнера…"

Как уже упоминалось, большую часть репертуара зарубежной популярной музыки к началу 1944 года составляли темы из музыкальной комедии „Джордж из Динки-джаза", где английские актеры Джордж Форшби и Филис Кальверт искуссно пародировали „под джаз". Новосибирский ансамбль Зилинга еще долго включал эти пьесы в свои программы.

Ленинградская филармония открыла филиал в Кировском районе города в помещении клуба имени Клары Цеткин, где в последние годы войны играл ленинградский джаз под руководством Юзефа Скоморовского. Вообще дружба военных лет между' ленинградской и новосибирской филармониями могла бы стать предметом особого исследования.

Летом 1944 года, уже после того, как в январе 1943 года была снята блокада Ленинграда, многие артисты стали уезжать домой. Первыми уехали труппа театра имени А.С.Пушкина, затем оркестр Е.Мравинского и музыканты эстрадных и джазовых групп, отдельные солисты. Это были трогательные, радостные и печальные дни расставаний. Радостные потому, что закончились трагические дни блокады, и печальные потому, что новосибирцы прощались со своими коллегами, друзьями, многие из которых были настоящими наставниками, педагогами и идеологами, давшими творческие импульсы для работников искусств всех жанров Новосибирска. Необыкновенно человечные слова благодарности оставили сибирякам деятели ленинградского мира искусств:

„Теперь мы знаем Сибирь, край богатырской природы и богатырей — людей. Сибирь приняла нас с широким русским гостеприиимством. Сибирь научила нас жить и говорить в глубоком тылу по-фронтовому, в Сибири мы глубже узнали наш великий русский народ, кующий победу у заводских станков, на совхозных и колхозных полях, в формирующихся частях Красной Армии… И теперь, покидая Сибирь и возвращаясь в свой родной город, на восстановление которого мы отдадим все силы, мы обещаем сибирякам работать в Ленинграде так же, как работают гвардейцы сибирского тыла. Прощаясь с Новосибирском, мы говорим — СПАСИБО ВАМИ!"

В августе 1944 года в город приехал Харьковский теа-джаз, но почти шоковое впечатление вызвал новый американский музыкальный фильм (который повторно шел в прокате 20 лет спустя) — „Серенада солнечной долины" Б.Хэмберстона, по сценарию Po6epta

Эллиса и Элен Логан, где главную роль играл настоящий живой джаз Гленна Миллера!

Наступал победный 1945 год!

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

№ 0, 1994, № № 1–4, 1995

АКСЕНОВ Василий Иванович (род. в 1953 г.). Автор книги „День первого снегопада", журнальных публикаций. Живет в Санкт-Петербурге.

БЕЛИЧЕНКО Сергей Андреевич (род. в 1947 г.). Известный музыкант джаза. Первая публикация. Живет в Новосибирске.

БУЛЫЧЕВ Кир (Можейко Игорь Всеволодович, род. в 1934 г.). Доктор исторических наук. Писатель. Автор книг „Апология: исторические фантазии", „Встреча тиранов", „Девочка из будущего", „Девочка с Земли", „Коралловый замок", „Люди как люди", „Чудеса в Гусляре" и др. Живет в Москве.

ВОЙСКУНСКИЙ Евгений Львович (род. в 1922 г.). Автор книг „Первый поход", „В дальнем плавании", „Кронштадт", „Мир тесен", „Море и берег" и др. В соавторстве с И. Б. Лукодьяновым — книги „На перекрестках времени", „Незаконная планета", „Очень далекий Тартесс", „Ур, сын Шама", „Плеск звездных морей" и др. Живет в Москве.

ГАСАН-заде Рауф (род. в 1955 г.). Рассказы публиковались в коллективных сборниках. Работал в Новосибирске, в настоящее время живет в Баку.

ГЛЕБОВА Ульяна Владимировна. Первые стихи опубликовала в 1988 г. Затем увидели свет в коллективных сборниках рассказы и повести. Книги впереди. Живет в Новосибирске.

ГУРЕВИЧ Георгий Иосифович (род. в 1917 г.). Автор книг „Подземная непогода", „Прохождение Немезиды", „Месторождение времени", „Мы — из Солнечной системы", „Рождение шестого океана", „Темпоград", „Учебники для волшебника" и др. Живет в Москве.

ДЕКЕЛЬБАУМ Алексей Захарович (род. в 1955 г.). Автор книги юмористических рассказов „По законам сохранения", журнальных публикаций. Живет в Омске.

ДРУГАЛЬ Сергей Александрович (род. в 1927 г.). Автор сборников фантастических рассказов и повестей „Василиск" и „Тигр проводит вас до гаража". Живет в Екатеринбурге.

ЕТОЕВ Александр Васильевич (род. в 1953 г.). Автор фантастических рассказов и повестей, публиковавшихся в коллективных сборниках. Живет в Санкт-Петербурге.

ИЗМАЙЛОВ Андрей Нариманович (род. в 1953 г.). Автор книг „Время ненавидеть", „Трюкач". Живет в Санкт-Петербурге.

ИБРАГИМОВА Замира Мирзовна. Автор нескольких публицистических книг о Сибири, сборника пьес „Одиноким предоставляется общежитие". Живет в Новосибирске.

КАРТУШИН Илья Петрович (род. в 1953 г.). Автор книг „Земные хлопоты", „Двое и город", „Прототип". Живет в Новосибирске.

КИСЕЛЕВА Светлана Викторовна. По профессии — преподаватель русского языка и литературы. Сейчас работает в журналистике. Первая литературная публикация. Живет в Новосибирске.

КЛИМЕНКО Владимир Ильич (род. в 1950 г.). Автор книг „Тополиная кошка" (фантастические рассказы и повесть), „Редкий камень малахит" (детские рассказы), „Утешительный заезд" (стихи). Живет в Новосибирске.

КОНЬЯКОВ Василий Михайлович (род. в 1927 г.). Автор книг „Цвет солнечных бликов", „Не прячьте скрипки в футлярах", „Далекие ветры", „Один раз увидеть" и др. Живет в Новосибирске.

КРАПИВИН Владислав Петрович (род. в 1938 г.). Автор книг „В ночь большого прилива", „Голубятня на желтой поляне", „Возвращение клипера „Кречет", „Колыбельная для брата", „Застава на Якорном поле", „Мальчик со шпагой", „Синий город на Садовой", „Тень каравеллы" и др. Живет в Екатеринбурге.

КУЗЬМЕНКО Павел Васильевич (род. в 1954 г.). Автор фантастических рассказов, публиковавшихся в журналах и коллективных сборниках. Живет в Москве.

МАКШЕЕВ Вадим Николаевич (род. в 1926 г.). Автор книг „Дождь надолго", „Красные кони", „Последний парень", „Разбитое зеркало", „Чужие люди" и др. Живет в Томске.

МЯСНИКОВ Николай Федорович (род. в 1954 г.). Художник. Несколько персональных выставок. Публикуется впервые. Живет в Новосибирске.

ОСЯНИН Николай Александрович (род. в 1951 г.). Сотрудник Бюро частного сыска. В „Прозе Сибири" — первая публикация. Живет в Новосибирске.

ПИНАЕВ Евгений Иванович (род. в 1933 г.). Автор книг „Мир дому твоему", „Голубой омар". Живет в Екатеринбурге.

ПРАШКЕВИЧ Геннадий Мартович (род. в 1941 г.). Автор книг „Люди Огненного кольца", „Разворованное чудо", „Курильские повести", „Трое из тайги", „Уроки географии", „Кот на дереве", „Апрель жизни", „Записки промышленного шпиона" и др. Живет в Новосибирске.

РУБАН Александр Ревович (род. в 1955 г.). Автор книги „Чистая правда о том чего не было", журнальных публикаций. Живет в Томске.

САМОХИН Николай Яковлевич (1934–1989 гг.). Автор книг „Блондинка на букву „л", „Шашлык на свежем воздухе", „Сходить на войну", „Время больших снегопадов", „Мешок кедровых орехов", „Прощание с весельем" и др. Жил и похоронен в Новосибирске.

СИНИЧЕНКО Надежда Алексеевна. Автор книг „Далека дорога" и „В английском замке весьма непродолжительное время". Живет в Новосибирске.

СОЛНЦЕВ Роман (Суфеев Ренат Харисович, род. в 1939 г.). Автор книг „Вечные леса", „Годовые кольца", „Имя твое единственное", „День защиты хорошего человека", „Красная лошадь на зеленых холмах" и др. Как драматург дебютировал в столичных театрах (пьесы „Статья", „Торможение в небесах" и др.) Живет в Красноярске.

СТАРЦЕВА Юлия Владимировна. Рассказы публиковались в коллективных ' сборниках и в журналах. Живет в городе Талнах Красноярского края.

СТРУГАЦКИЙ Борис Натанович (род. в 1933 г.). В соавторстве с братом — Аркадием Натановичем (1925–1993) — написал повести

„Страна багровых туч“, „Трудно быть богом“, „Понедельник начинается в субботу", „Хищные вещи века", „Улитка на склоне", „Сказка о Тройке", „Пикник на обочине" и др. Живет в Санкт-Петербурге.

УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович (род. в 1950 г.). Автор книг „Дурной глаз" и „Из записок Семена Корябеды". Живет в Красноярске.

ЧУМАНОВ Александр Николаевич (род. в 1950 г.). Автор книг „Зеленый луг на рассвете", „Семь соток Марса". Живет в г. Арамиле Свердловской области.

ШКАЛИКОВ Владимир Владимирович (род. в 1943 г.). Автор книг „Цена Победы", „Пегасик". Живет в Томске.

ШТЕРН Борис Гедальевич (род. в 1947 г.). Автор книг „Рыба любви", „Чья планета?", „Сказки Змея Горыныча", „Записки динозавра". Живет в Киеве.

ЯНУШЕВИЧ Татьяна Александровна. По образованию — геофизик. По роду занятий — художник. „Мифология детства" — первая крупная публикация. Живет в Новосибирске.

Примечания

1

это такой черный пианин (прим. автора).

2

Боже, какое нежуюшееся слово (прим. наборщицы).

3

раздел акушерства (прим. Минздрава)

4

выдуманный персонаж (прим. автора).

5

какая фраза! (прим. читателя).

6

вру (прим. автора).

7

генетическая память (научное прим.).

8

во загнул! Гарцует. Просто родимчик какой-то после нетрудных родов (прим. редактора).

9

самый неожиданный и страшный образ научно-фантастической литературы (литературоведческое прим).

10

примитивное магическое заклинание. Практических последствий не имеет (прим. этнолингвиста).

11

это назойливый намек на бесконечную сложность и относительность всего сущего

(глубокомысленное прим. автора).

12

это такой душман хуже моджахеда. Один мой знакомый Дима С. даже сочинил жуткую скороговорку для поступающих в театральные вузы.

«На мысу моджахеды хасидов гасили» (восточное прим.).

13

одежда (этнографическое прим.).

14

пере пояска (этнографическое прим.).

15

могильщик Парижской коммуны 1871 г. (историческое прим.).

16

обувь (этнографическое прим).

17

Клавдия Петровна в четырнадцатый раз за день пришла в магазин. Встала в очередь. Кто-то отошел, кто-то не отошел. «Вы за кем?» — спросила Клавдия Петровна высокую горбатую фигуру впереди. «За тобой!» — обернулась фигура. Это была Смерть (страшное прим.).

18

коровьей (прим. автора).

19

куриными (прим. автора).

20

интересно куда? (вопр. автора).

21

«классики» — все поделить и прыгать (прим. педагога).

22

это я уже второй раз пишу специально (прим. автора).

23

нет в жизни счастья (наблюдение).

24

хотелось бы так думать (прим. читателя).

25

ну это не всегда (прим. редактора).

26

прим. В.И.Даля.

27

торжественно отказываюсь от малейших претензий на Азию. П.Кузьменко (прим.

автора).

28

какой вообще пассаж при обращении к Богу — «Спаси бог тебя». Кого и кто, все-таки?

(недоумен. редактора).

29

а церофорос — нередкий мужской подвид человеческого рода (антропологическое

прим.)

30

костерок откуда-то. Где дрова-то взял? (прим. редактора).

31

когда успели взять, кто сбегал, где взял? (прим, редактора). Но что за прощальный

костерок без нее (прим. автора).

32

дурацкая манера Алима предварять фразы каким-то «И-и» (прим. свидетеля).

33

Красная армия (азиатск.).

34

один удар — упадешь, второй удар — сдохнешь (искаж. тадж.).

35

музыка и слова В.Строчкова (рус. нар. песня).

36

я охреневаю (прим. редактора).

37

обожаю этот обыкновенный кинотрюк. Ночью ползут на разведку отчаянные парни в кромешной тьме. Но все видно. Потому что кадр освещен софитом. Потому что. если актеры играют во тьме, это уже радио (прим. автора).

38

ругательства опускаем, место надо экономить (прим. редактора).

39

я же просила место экономить! (прим. редактора).

40

обожаю этот оборот.

Сказка Тэффи «Кобылья Голова»: «Приходит к Ивану-царевичу Кобылья Голова. — «Иван-царевич, я хочу с тобой жить». Делать нечего — стал Иван-царевич с нею жить» (прим. автора).

41

тоже обожаю. Удивительная какая-то космогоническая мера как времени, так и расстояния (прим. автора).

42

ну это и есть республика же (прим. историка).

43

это что за правитель? (прим. редактора).

44

это зеленый кайф (восточное прим).

45

опять это «делать нечего». Есть чего. Хотя бы сесть и покурить под доской (прим.

читателя).

46

вот говорят (я не читал), что И.С.Тургенев. хороший писатель и чудесный человек, не

умел женскую красоту описывать. Странно. А чего ее описывать, ее нужно целовать (прим, автора).

47

допустимо также кораллами, алмазами, бриллиантами, лазерами, шикарными лихтенштейнскими протезами (прим, редактора).

48

ну вот, опять пошли плагиаты (прим. редактора)

49

это уже тот я, герой. Ну. в общем, в некоторой степени и этот. Тьфу! Вы чего-нибудь понимаете? (прим. автора).

50

бесстыжая пчела (польск.).

51

Влодзимеж Ленинъ (1892–1928) — польский рабочий, деятель профсоюзного движения. Первый человек, погибший под первым электрокаром в Данцигском порту (прим. историка).

52

во загнул (прим. автора)

53

любовь и солнце — сорт чудесный (прим. текстильщицы).

54

ненавижу (прим. телезрителя).

55

музыка и слова Булата Окуджавы (прим. автора).

56

баба такая. Применяется для общей анестезии (медицинское прим.).

57

принято, чтобы дядя жил в Америке (прим. читателя).

58

причем на каждом неизвестно чьи (прим. свидетеля).

59

gypsy (англ.) — говорят, что египтяне.

60

пусть арабы подохнут (иврит).

61

надо заметить, что Агасфер никогда и не был обрезан. Агасфер был с детства атеистом

и вполне мог именоваться не только вечным жидом, но и вечным монголом, вечным турком, вечным зулусом и т. д. (прим. ровесника).

62

что за восточная история без черных невольников? Даже странно как-то (прим. автора).

63

кто из советских людей не мечтал об анфиладах (прим. советского человека).

64

монархист, роялист и эгоист (1494–1547) (прим. редактора).

65

АD 180/100 (прим. лечащего врача).

66

египетский президент (прим. автора).

67

африканский президент (прим. автора).

68

канадский хоккеист (прим. автора).

69

аргентинский писатель (прим. автора).

70

английский приемщик стеклотары (прим. автора).

71

советский маршал (прим. автора).

72

черт его знает кто такой (прим. автора).

73

сам бы не поверил, если б не увидел (прим. автора).

74

автопортрет (прим. автора).

75

египетский президент (прим. автора).

76

такой богатырь, но философ (прим. автора).

77

ну это вряд ли (прим. автора).

78

см. в начало (прим. автора).

79

мир с ними обоими (прим. автора «Тысячи и одной ночи»).

80

этими словами в 1848 году К.Маркс и Ф.Энгельс начали свои первый вариант «Манифеста коммунистической партии», но потом избрали какое-то другое вступление. Тетя Октябрина же нет (прим. Агасфера).

81

баба (арабск.) — женщина.

82

не забыли? Это ирмосы, которыми покрываются песни канона, ну и т. д. (прим. автора и В. И. Даля).

83

вариант: чертовы глубины ангельского блаженства (прим. автора).

84

такой даже Нисский не видал (прим. члена МОСХ).

85

это такая отрава, которую иногда называют кровью экономики. Представляет собой конечную стадию посмертного разложения жизни (прим. химика).

86

самое главное в жизни чеченского народа (политическое прим.).

87

прихватили (прим. Алима).

88

эпический чечен (этнографическое прим.).

89

прямо-таки всему (прим. автора).

90

замечу, что в некоторых незрелых и перезрелых демократиях, а также вообще не в демократиях нет ничего легче, чем приговорить к смерти. Скажем чемпиона СССР по убийствам А.Р.Чикатило в 1992 году приговорили, а он еще жил и жил. А меня вот еще когда приговорили, еще аж в 1979 году н. э. на берегу славного Понта Эвксииского в столице Боспора Киммерийского городе-герое Керчи. Дал мне мой хозяин древний грек Амфиктиои сын Меланиппа четыре тетрадрахмы и послал в бакалейную лавку на улице Бакалейщиков к лысому Дексикреону купить амфору оливкового масла, пифос ячменя и шесть локтей льняного полотна, да еще чтоб сдачу ему, такой свинье эриманфской. до обола принес. Ну, а на все деньги по легкомыслию купил шестнадцать бутылок пива и две тараньки. Сижу в тенечке, пью. Вдруг подходит ко мне бичара скифская, рожа варварская, морячок береговой такой лихой, тельник не стиран с Митридатовой войны.

— Хайре, — говорит, — антролос. Я не знаю, кто ты и что сделал. Мне лично — ничего, клянусь Аполлоном Бельведеров им. Но там мужики одни велели тебя убить.

И тесак из набедренной повязки вынает. Ну я туда-сюда. что делать?

— А у меня вот пиво есть.

— А, ну это другой разговор

Хорошо посидели. Вот как в старину к смерти приговаривали-то (непонятно чье прим., к чему)

91

худая баба, баба-яга (чечен.).

92

цвета хаки (прим. художественного редактора).

93

лицо вымышленное. Совпадения в именах и фамилиях чисто случайное (прим. автора).

94

дело в том, что в 1993 году ростовская экспериментально-научная фирма «Мошенник» организовала в Москве пункт оргнабора любопытных россиян, желающих убедиться в реальности существования Италии и заодно освободить ветви тамошних деревьев от излишков апельсинов. За небольшие деньги. Кончилось все тем, что ростовчане исчезли и никакой районный нарсуд не смог доказать разочарованным москвичам, что Италия не кончается во внезапно опустевшем офисе в одном из номеров гостиницы «Золотой колос» близ ВДНХ (прим. жертвы).

95

ну загибает, просто ни стыда, ни совести (прим. редактора).

96

«Мundial», сочинение П.Кузьменко (прим. Г.Прашкевича).

97

говорят, это разные художники (прим. искусствоведа).

98

вот так метафоры делаются (хвастовство автора).

99

так тоже делаются (хвастовство автора).

100

? (недоумение автора).

101

вот пример того, как можно сказать на русском языке, не сказав ничего (прим. автора).

102

нс понял (прим. военного специалиста).

103

этот отрывок читать необязательно (прим. автора).

104

а вот Валькареджи, сука, слон у него сдох, а зубы почистить не забыл (прим. стоматолога)

105

нет, со мной исключается. Я, как дурак, тут сижу, пишу этот никому не нужный печальный «Катабазис» (прим. автора).

106

вот такая сложная штука — жизнь (философское прим).

107

когда в одном из своих жизней в служил в Советской армии в школе молодятинки, там существовала тренировка «45 секунд подъем!». Это понятно — пока на спящую казарму летит авиабомба, надо успеть подняться с постели, одеться, построиться, получить задание от командира. схватить оружие и разбежаться в разные стороны. Но вот зачем существовала тренировка «45 секунд отбой»? (размышл. автора).

108

Надя Комэнэч (эротическо-спортивиое прим.).

109

слово такое новое, означающее — девушка, возбужденная присутствием мужчины и возмущенная отсутствием в нем внимания (прим. автора).

110

далее еще семь-восемь придаточных предложений может придумать любой читатель этой страшной повести (предложение автора).

111

даже у самых красивых женщин есть волоски в носу. Только очень красивые (анатомическое прим.).

112

приступ идиотизма. Но оно и простительно — девушку потерял (прим. редактора).

113

а чего ты хотел? (прим. героини).

114

59' 22" с.ш., 24' 7" в.д. (прим. для разведки НАТО).

115

интересно, а почему у него имена всех баб на букву «я»? (прим. редактора).

116

а сам писал, что сирота (прим. редактора).

117

вычеркнуто военной цензурой.

118

вычеркнуто военной цензурой.

119

один мой знакомый заступил в караул раз по зиме, залез в автофургон с печкой и решил глаза сомкнуть на минуту. Когда он их разомкнул, уже сияло солнце, повсюду била тревога, а группа захвата, углубившаяся в ближайшую деревню на поиски беглеца, уже наткнулась на свежеприготовленные бидоны с самогоном (военное прим.).

120

вычеркнуто военной цензурой.

121

вычеркнуто военной цензурой.

122

вычеркнуто военной цензурой.

123

вычеркнуто военной цензурой.

124

действительно популярный латиноамериканский праздник (прим. авт.).

125

см. где-то в начале (прим. автора).

126

ни с того, ни с сего вспомнил. Когда я работал на стройке Данилова монастыря, один шибко верующий собригадник как-то поразил всех филологическим изыском: «Какие глубины смысла таит русский язык! Вот слово «небеса». Это значит «нет беса». А один скептик тут же заметил: «А слово «небо» — значит «нет бога»

127

хаос (кит.).

128

великий передел (кит.).

129

хорошо (кит.).

130

восстание «Красных бровей», «Опиумные войны» и «Культурная революция» (прим. автора).

131

что за хижина, почему скромная, откуда взялась? (прим. редактора).

132

здравствуйте (корейск.).

133

что это вообще за персонаж? Бред какой-то (прим. редактора).

134

понятия не имею, что за мотив, что за тональность (понятия не имею чье прим.).

135

Иезавель я Китае? (недоумен. автора).

136

октябрьского, естественно, не забыли? (прим. автора).

137

ну какой экзотикописатель может уберечься от изложения факта незнания англичанами английского языка? (прим. редактора).

138

ну просто помешался герой на дулах. Ну что эти дулы могут сделать человеку? Вот я однажды сопровождал груз — тонну англо-русских коммерческих словарей из Москвы в Санкт-Петербург. У водителя КАМАЗа с чебоксарскими номерами были права на фамилию Рябов и путевка на Будайкина. У меня паспорт на Кузьменко и доверенность на Молчанова. В путевке значилось «стоматологические кресла», в доверенности — «газета «День». Под Тверью нас остановил гаишник. Едва взглянув на бумаги, он премило упер мне в живот дуло АКС и спросил: «Ну, что везешь?»— «Гаубицу и сто пятьдесят снарядов к ней». — «Что ж. доброе дело, езжай» (прим. книгопродавца).

139

продукция компании «Протер энд Гэмбл» (рекламное прим.)

140

на двоих что ли? (прим. редактора).

141

хрен с ним. Теперь «Люгер» неведомо откуда. Хорошо хоть калибр не называет (прим. редактора).

142

а писал, что там нет никакого дна. Вот и верь ему (прим. редактора).

143

знал бы покойный лорд, скажем, протектор Оливер Кромвель, знал бы покоритель Африки Сесиль Родс, что в конце XX века в доброй старой Англии будет столько негров! (расистское прим.).

144

почти такой же, как у Виктора Ерофеева (прим. автора).

145

сочинение Вила-Лобоса (1887–1959).

146

здесь заканчивается текст, написанный моим чучелом (прим. автора).

147

Первая часть„Мифология детства" — „Проза Сибири", № 0, 1994.

148

Герман Гессе.

149

Песня Хозяина Мира из индусской легенды „О начале всех вещей“.

150

Дао — естественный путь вещей (по одной из интерпретаций).

151

в русской этимологии „победный" — это еще и „бедный"

152

Валентин Яковлевич ПАРНАХ (1881–1951) — поэт и переводчик, пионер советского джаза. Первый, кто познакомил советскую публику с джазом. Во время Первой мировой войны жил в Париже и слушал джаз-банд Луиса Митчелла. Первым начал публиковать на русском языке профессиональные статьи о джазе. 1 октября 1922 года состоялось первое публичное выступление Эксцентрического джаз-банда, созданного Валентином Парнахом.

153

В здании Музпроката, где можно было приобрести на время любой инструмент, по злой иронии судьбы в конце 30-х годов размещалась известная „тройка" НКВД, вершившая расправу над невинными людьми, среди которых и музыкантов было не мало. Здание Муз-проката сохранилось, находится оно на улице Мичурина, рядом с Речным колледжем. Занято оно какой-то эксплуатационной конторой.

154

В.Д. Конен, „Рождение джаза". Сов. композитор, М., 1984.

155

„Хот Файв" и „Хот Сэвен" („Горячая пятерка" и „Горячая семерка") — первые ансамбли Луи Армстронга, с которыми он сделал первую серию грамзаписей на фирме „ОКЕН". Эти составы и записи считаются важной вехой в истории джаза. В „Хот Файв" помимо Армстронга играли: его первая жена Лил Хардин Армстронг (рояль), Джонни Доддж (кларнет), Кид Ори (тромбон), Джонни Сент-Сир (банджо). В „Хот Сэвен" к ним добавились — Питэр Бриггс (туба) и „Бэби" Доддж (барабаны). В этом ансамбле играли еще Эрл Хайнс (рояль) и Зутти Синглтон (ударные), а. Кида Ори заменил Джон Томас.

156

Дословно — „речной ансамбль". Так в США называли джаз-банды, которые играли на пароходах, курсирующих по рекам Америки — Миссисипи, Миссури, Канзас и другим. Применительно к России этот термин мало оправдан.

157

В числе первых негритянских джазовых оркестров, побывавших на гастролях в СССР, были: „Jazz Kings" под руководством тромбониста Фрэнка Уитерса, куда помимо руководителя входили: сопрано-саксофонист Сидней Бише, корнетист Томми Лэднир, баритон-саксофонист Джон Седрик, пианист и барабанщик Джордж Хоу. С этим секстетом выступала негритянская певица Коретти Арле-Тиц, с 1913 года жившая в России… В 1926 году в СССР приезжал коллектив негритянской оперетты „Шоколадные ребята" (музыка Нобла Сиссла) под руководством пианиста Сэма Вудинга, в составе: три трубы, тромбон, три саксофона, фортепиано, банджо, контрабас и ударные.

158

В 1925 году решением ВЦИК был утвержден Сибирский Край с центром в городе Новосибирске. Край включал кроме Новосибирской — Омскую, Томскую, Алтайскую, Енисейскую губернии и Ойротию (Горный Алтай). В нашем крае было много немецких поселений (еще с екатерининских времен), часть из которых существует и в наши дни. Процент немецкого населения в этнографической картине края был очень велик. В Алтайской губернии существовал даже Немецкий район со столицей в городе Гальбштадт. Существовали немецкие газеты, шли по. радио передачи на немецком языке.

159

Хай-хэт (hi-hat) — механическое приспособление в арсенале джазовых барабанщиков, состоящее из стойки с педалью и двух одноразмерных тарелок. Предназначается для четкого акцентирования сильных долей в джазе и приводится в работу левой ногой ударника. Исключительно джазовый ударный инструмент, авторство которого приписывают одному из старейших джазовых барабанщиков Оскару „Папе" Целестину

160

Глеб Скороходов — известный популяризатор, историограф и музыкант джаза. Известен серией советских грампластинок „Советский джаз" (фирма „Мелодия"), в которой он собрал и издал практически все довоенные составы отечественной джазовой музыки.

161

Джэром Керн — популярнейший американский композитор, автор бесчисленного количества произведений для мюзиклов, кино, театральных постановок и просто песен. Его произведения были любимы многими поколениями джазовых музыкантов, их темы играли с 30-х годов до наших дней джазмены всех направлений и стилей.

Content

ПРОЗА СИБИРИ
№ 4 1995 г

НЕ ПОДВОДЯ ИТОГОВ От редакции

Замира Ибрагимова УБИТЬ ЗВЕЗДОЧЕТА Земные истории астронома Язева Документальная повесть

Павел Кузьменко КАТАБАЗИС

ГЛАВА I

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

Андрей Измайлов ВИЛЛС

Татьяна Янушевич ГАРМОНИКИ ВРЕМЕНИ

Василий Аксенов НА ПОКОСЕ

Василий Аксенов КОСТЯ, ЭТО — МЫ?

Василий Аксенов ПОКА ТЕМНО, СПИШЬ

Светлана Киселева МОЙ МУЖ ГЕРОЙ АФГАНИСТАНА

ПЕРЕВОДЫ. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ. НАУКА. ИСКУССТВО

Сергей Беличенко ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ДЖАЗА В НОВОСИБИРСКЕ (1928–1945 гг.)

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ № 0, 1994, № № 1–4, 1995

Примечания