Александр Тамоников

Ночной убийца

Основано на реальных событиях во время проведения так называемой 4-й Московской конференции в конце 1944 года

Спецназ Берии. Герои секретной войны

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Весну 1929 года забыть было невозможно. Степан Артемьевич Кузин и спустя пятнадцать лет часто просыпался по ночам в холодном поту, вставал, пил воду, а потом подолгу, часто до самого рассвета, лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. И там, в этой темноте, он снова видел китайских солдат, врывавшихся в здание консульства, выламывающих двери в квартиры служащих КВЖД и дипломатов. Китайцы вели себя грубо, но все равно с определенной сдержанностью. Среди них мелькали европейские лица. Эти люди, одетые в такую же форму, что и китайские военные, только без знаков различия, откровенно провоцировали на сопротивление. Они избивали женщин, рвали на них одежду, оскорбляли дипломатов, обшаривали одежду, заставляли людей стоять подолгу у стены, заложив руки за голову. За малейшее неисполнение приказа жестоко избивали, нередко наносили неглубокие, но болезненные порезы штыками винтовок.

Дипломаты, старые дальневосточные коммунисты, пытались прикрыть собой сотрудников, простых работников. Они публично высказывались против произвола, нарушения международных прав, требовали уважительного отношения к себе. А потом Степан увидел свою жену. Она должна была уехать еще ночным экспрессом в Москву на партийную конференцию, посвященную обострению ситуации на КВЖД. Этого зрелища Кузину было не забыть уже никогда – чудовищного злодеяния, которому нет определения, объяснения и прощения…

Он узнал его, это был бывший поручик Овсянников, офицер семеновского казачьего войска, свирепствовавшего в Забайкалье в годы Гражданской войны. Узнала Овсянникова и жена Кузина Анфиса. И когда она выкрикнула его имя и стала изобличать Овсянникова в провокации, пособничестве мировому империализму против своей Родины, поручик выхватил шашку. Дальше все было как в страшном сне. Белогвардеец вдруг ударил женщину по лицу, схватил ее за волосы и рывком наклонил голову. Да так, что Анфиса непроизвольно упала на колени. Взмах шашки, и на каменных плитах двора в конвульсиях забилось обезглавленное тело жены. Обезумевший от ужаса Степан Кузин бросился вперед, но кто-то ударил его по голове, и он потерял сознание.

Тогда, весной 1929 года, китайскими властями были арестованы более двух тысяч советских граждан: рабочих и служащих КВЖД, сотрудников консульства в Харбине. Несмотря на направленные СССР ноты протеста, призывавшие к гуманному отношению и освобождению незаконно арестованных советских граждан, арестованные советские граждане содержались в невыносимых условиях. Более десяти человек были обезглавлены[1]. Несмотря на требования освобождения арестованных, заявленные советским правительством, они в течение нескольких месяцев продолжали находиться в заключении в невыносимых условиях.

Группа Шелестова в полном составе собралась в приемной Берии. Оперативники не успели даже рассесться по стульям, как открылась дверь и в приемную вышел Платов.

– Вы здесь? – прозвучал риторический вопрос.

Комиссар госбезопасности осмотрел каждого оперативника с ног до головы, но, скорее всего, не для того, чтобы убедиться в том, что сотрудники имеют опрятный внешний вид. Судя по его задумчивому взгляду, думал Петр Анатольевич сейчас совсем о другом. Наверняка уже строил в голове какие-то схемы, соотносил силы сторон, планируя предстоящую операцию.

– Заходите. – Посторонившись, Платов пропустил всех четверых в кабинет и плотно закрыл дверь.

В кабинете Берии царил полумрак. Сам нарком сидел в углу, прижимая наушник и поворачивая ручку большого радиоприемника с зеленым глазком. Оперативники замерли в ожидании, но Берия, не поворачивая головы, жестом велел проходить. Что он слушал, какие радиостанции заинтересовали наркома, никто пока не знал. Группа уселась у стены в ряд на стульях, Платов, положив на стол папку, уселся у приставного стола. Ждать пришлось еще минут пятнадцать. Наконец Берия выключил радиоприемник, положил на столик наушники и неслышно прошел к своему рабочему столу. Сегодня нарком был одет в гражданский костюм и рубашку с галстуком. Видимо, он только что вернулся с какого-то официального приема на уровне правительства.

– Ну что же, товарищи. – Берия сидел на стуле боком, повернувшись к оперативной группе. От света настольной лампы на стеклах его очков играли загадочные огоньки. – Я полагаю, что вы готовы к работе?

– Так точно! – Шелестов поднялся, чтобы доложить по всей форме, но нарком поднял руку, останавливая подполковника.

– Знаю, знаю! – негромко сказал он. – Сядьте. Сидите и слушайте. В самое ближайшее время мы ожидаем прибытия в Москву премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. Это не просто визит, это очень важный визит. На днях здесь, в Москве, пройдет очередная конференция глав государств антигитлеровской коалиции. Очередная, четвертая, и очень странная, если смотреть на нее со стороны.

Берия поднялся из-за стола и прошелся по ковровой дорожке до двери и вернулся назад. Было понятно, что он подбирает слова, хочет многое объяснить своим сотрудникам. И эти объяснения очень важны, раз нарком так старается передать их смысл. Это своего рода оперативная установка. И Шелестов, да и все члены группы прекрасно знали, что Берия умеет подбирать кадры, умеет выискивать в людях то главное, на что в самый важный момент можно положиться. Он часто давал группе важные задания, сверхважные, но никогда не ставил задач невыполнимых. Никогда не бился в истерике и, брызгая слюной, не кричал, что выполнить надо любой ценой, что все поставлено на карту и вы последняя сила, которая может спасти Родину и вообще весь мир.

Нет, Лаврентий Павлович Берия умел просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед. Удивительно, но он единственный, кто остался возле Сталина из всех, с кем тот начинал восхождение к власти. Он был незаменим, он сумел сохранить со Сталиным дружеские отношения. Он был единственным человеком в правительственной среде, кто был со Сталиным на «ты» и мог называть его старым партийным псевдонимом Коба. Берия был великим организатором. Никто бы на его месте не смог в первый год войны организовать эвакуацию на Восток практически всей военной промышленности и практически сразу, с колес запустить там производство такой необходимой фронту продукции. Берия был всегда у Сталина под рукой, всегда давал мудрые советы и ни разу не подвел вождя.

– Странная она потому, что из всей коалиции присутствовать и что-то решать будут лишь две делегации: наша и британская. Американский президент болен, и присутствовать в качестве наблюдателей со стороны Соединенных Штатов будет Аверелл Гарриман – специальный представитель президента США в СССР и Великобритании. Аверелл Гарриман и глава военной миссии США в Москве генерал-майор Джон Дин. Не считая, конечно, других сотрудников.

– Видимо, Великобритания воспользовалась болезнью президента США и решила уладить интересные для себя вопросы с нами за спиной американцев? – предположил Шелестов.

– Практически так оно и есть, – кивнул Берия. – Все правильно. На затравку брошен один из самых важных вопросов, волнующих американцев: будет ли Советский Союз участвовать в войне с Японией на стороне союзников. Они проворонили Перл-Харбор, они завязли в островных сражениях, а Япония все больше оккупирует континентальные районы Маньчжурии. Но Черчилль, играя роль преданного друга Страны Советов, продолжает играть свою игру. Великобритания никогда не откажется от колониальной политики. Поэтому самым важным вопросом будет разделение сфер влияния на Балканах, судьба Восточной Европы и прежде всего Польши. Черчилль будет держать в узде и подкармливать Польшу, которую сам же не раз называл гиеной Европы. Поэтому на конференции будут присутствовать и представители польского правительства в изгнании, но там же будут присутствовать и представители Польского комитета национального освобождения. А это демократические и коммунистические силы. И воспрепятствовать этому Черчилль не сумел.

– Задача группы, – заговорил Платов, – наблюдение за иностранными гостями. Вы будете непосредственно допущены до первого круга охраны, точнее, внутрь его. Ваша задача вовремя выявлять поползновения шпионов, добраться до секретных договоренностей, документации. Попыток оказывать давление, выуживания информации.

– Она очень важна для нас, эта конференция? – снова спросил Шелестов.

– Нет, – неожиданно ответил Берия. – Эта конференция нам не нужна. Договоренности между государствами мало что значат, потому что очень легко нарушаются. Достаточно придумать более или менее правдоподобное обвинение – и можно забрать назад данное слово, обещание дружбы. Для них конференция – способ прощупать нас, понять нашу мотивацию, наши намерения, оценить стремление добиваться своих целей и цену, которую мы готовы заплатить за достижение своих целей. Конференция нужна странам-участницам, чтобы прозондировать почву, добраться до секретов противника, понять их скрытые намерения. Именно противника, потому что Черчилль никогда не был другом нашей страны, несмотря на все его союзнические действия, несмотря на гуманистическую деятельность его жены, в том числе и на благо нашей страны. Черчилль никогда не называл предшествующие войны 1-й мировой, 2-й мировой. Он считает их одной «30-летней войной по переделу сфер влияния». Вот и конец всякому красивому словоизлиянию. Передел сфер влияния!

– Вы же понимаете, – добавил Платов, – что Запад хорошо знает, что, кроме нашей страны, никто победить гитлеровскую Германию не может. А зверь сорвался с цепи, и его надо вернуть в логово. А нашу страну нужно мотивировать на продолжение войны до конца. А значит, можно имитировать всестороннюю помощь. Западу нужна наша победа над Гитлером, но не нужно наше влияние на Европу. Западу нужна наша победа над Японией, но не нужно наше влияние на Восток континента.

Буторин поднял руку к шляпе, но так и не снял ее. Лиза стояла и смотрела на него своим взглядом испуганного котенка. Они провели сегодня замечательный вечер в театре, а потом, несмотря на протесты девушки, он затащил ее в ресторан, и они вкусно поели и выпили грузинского вина. Лиза хохотала и веселилась как девочка. Да, ей было двадцать восемь, но за всей своей внешней строгостью она была, по сути, все еще девочкой. И теперь он проводил ее до дома, а по дороге Лиза неудачно подвернула ногу. И Виктор на руках занес ее на второй этаж к ее квартире. И теперь он стоял в прихожей и смотрел на Лизу, понимая, что, сделай он шаг к продолжению их отношений, захотев остаться, она безропотно согласится и отдастся ему, стыдливо прикрывая лицо руками и пытаясь натянуть на свою грудь простыню. Наивная девочка, которая пытается устроить свою одинокую жизнь, оставшись один на один с огромным жестким миром, в котором все еще грохочет война.

– Лизонька, – тихо начал Буторин, но девушка сразу зашептала горячо, как в бреду:

– Виктор Алексеевич, вы не думайте ничего такого, если вы только захотите, я для вас…

– Лизонька, – с улыбкой перебил девушку Буторин, – ты обязательно перебинтуй ногу на ночь. Только туго перебинтуй. А вечер был замечательный! Спасибо тебе. И я захочу, обязательно захочу еще повторить его и сводить тебя на концерт и на выставку. Ты же целыми днями в буфете и ничего не видишь. Ты уже два года в Москве, а Москвы толком не видела и не знаешь ее.

– Да, – опустила пушистые ресницы Лиза, – вы правы.

Она не знала, радоваться или нет тому, что этот, пусть и не очень красивый, но сильный, мужественный, надежный человек не захотел остаться у нее на ночь. Она не знала, отказала бы она ему или нет. Наверное, не отказала бы, надеясь, что он предложит жениться на ней, родить ему детей. Она бы все сделала: и вышла замуж, и родила. И была бы послушной, доброй и ласковой женой, лишь бы всегда рядом был человек надежный, положительный. Только очень бы не хотелось Лизе, чтобы все начиналось у них с постели. Хотя она знала, что это важно для мужчин.

Буторин не знал, он только догадывался, как опытный разведчик, что у Лизы еще никогда не было мужчины, догадывался по ее поведению, по многим другим признакам. Она боялась этого, но готова была решиться ради мужчины, чтобы угодить ему, удержать его хотя бы этим. Наверняка более опытные и замужние подруги шептались при ней, обсуждая эту таинственную сторону жизни, наверняка она в ужасе от того, что слышала от них, но готова была принять и эту сторону взаимоотношений между мужчинами и женщинами.

– Ты отдыхай, а я завтра с утра навещу тебя на работе, и ты мне нальешь горячего кофе. Договорились?

– Договорились, – счастливо заморгала глазами Лиза.

Буторин спускался по лестнице, зажав папиросу в уголке рта и хлопая себя по карманам в поисках спичек. «Черт, вот ведь неприятная часть моей работы, – думал он. – А тут еще и спички куда-то подевались. Ей ведь замуж пора, ей хочется замуж, а тут я голову морочу. Но с другой стороны, мало ли мужчин, у которых с женщинами чисто дружеские отношения. Я же ее не лапал сегодня, целоваться не лез, намеков всяких не делал. Просто встретил “случайно” буфетчицу из наркоматовского особняка для приемов на Спиридоновке. Ну, погуляли, поболтали, посидели в ресторане. Хорошая она, эта Лиза, и можно надеяться на ее помощь, если придется. Вон как на нее смотрят, как с ней заигрывают иностранные журналисты и репортеры. Да из британской делегации кое-кто ей глазки строит. Так что одним ухажером больше, одним меньше, и в глаза это никому особенно не бросится. А доверительные отношения с ней нужны, тут Шелестов прав».

Вот интересно, а чего он сам не взялся ее обрабатывать? Эта мысль привела Буторина в веселое расположение духа. Спичек он в карманах пальто так и не нашел, а на улице сейчас встретить прохожего, может, и не удастся. Дойти до постового милиционера на углу Нижнего Кисловского и Воздвиженки.

Выйдя из подъезда, Буторин нос к носу столкнулся с мужчиной в черном пальто и надвинутой на глаза кепке.

– Товарищ, огоньку не найдется? – приветливо поинтересовался Виктор.

– Не курю, – не обернувшись, бросил через плечо мужчина. – Извините.

«Ну, бука шепелявый, – нахмурился Буторин. – Не курит он! Жена, что ли, домой не пустила. Ладно, кого-нибудь еще встречу», – решил Виктор и зашагал в сторону Никитского бульвара. До особняка Наркомата внутренних дел еще топать с полчаса. Кто-нибудь да встретится. Сунув руки глубоко в карманы пальто, Буторин зашагал, посматривая по сторонам, надеясь увидеть огонек папиросы и прикурить у прохожего. Поэтому он и заметил в подворотне человека. Света в окнах не было, в Москве соблюдалась светомаскировка, но Буторин все же рассмотрел ноги человека, сидевшего за коваными, открытыми наполовину решетчатыми створками ворот. Шляпа валялась рядом, руки безвольно опущены, а с виска на щеку стекала кровь. Свежая.

– Эй, ты что?

Буторин забежал в подворотню и присел рядом с человеком на корточки. Он приложил палец к его шее, пытаясь найти пульс. Почувствовать удары сердца удалось с трудом. Буторин вскочил, пытаясь сообразить, где поблизости может быть телефон, но тут открылась дверь в полуподвальное помещение, и оттуда появился бородатый мужчина в накинутом на плечи ватнике. Судя по всему, местный дворник. Старик только было раскрыл рот, чтобы осведомиться, что тут за непорядок на вверенной ему территории, как Буторин крикнул ему:

– Быстрее сюда! Здесь человека ранили, он весь в крови!

– Ах ты, боже мой! – заволновался дворник, хлопая себя ладонями по бедрам. – Это кто ж такое злодейство удумал. Неужто опять в нашем районе бандиты объявились!

– Где ближайший милицейский пост, старик? – прервал стенания дворника Буторин.

– Так тут рядом, – глядя на раненого и качая головой, ответил тот. – Сейчас я свисток достану, сейчас я…

Дворник затопал валенками в калошах по подворотне, роясь в кармане и доставая милицейский свисток. Буторин подумал, что как же это хорошо было придумано еще много лет назад, в первые годы советской власти, когда дворники были ответственными не только за чистоту территории вокруг своего дома, но и за соблюдение санитарии и даже считались нештатными помощниками милиции. В случае какого-нибудь беспорядка, а уж тем более преступления именно дворники вызывали милицию, часто используя положенный каждому из них свисток. С дворниками постоянный контакт поддерживали участковые милиционеры, им рассказывали о приметах находящихся в розыске преступников, к ним постоянно при патрулировании территории заглядывали милицейские наряды, уточняя, все ли в порядке на данной территории. Вот и сейчас дворник вовремя оказался на месте и знал, что делать в этой ситуации.

Слушая, как на всю улицу разливается прерывистый звук милицейского свистка, Буторин пытался в полумраке подворотни рассмотреть рану на голове человека. Кровь понемногу переставала идти, значит, ранение поверхностное. Но это лишь ранение мягких тканей головы, а вот сам удар был сильным, с сотрясением мозга, а может, результатом его было и внутреннее кровоизлияние в мозг. А вот и орудие преступления, понял оперативник. Рядом валялся кирпич со следами крови.

Подбежавшим милиционером оказалась миловидная девушка с ямочками на щеках. Буторин заранее достал из кармана свое служебное удостоверение, чтобы сэкономить время и не пускаться в долгие объяснения. Девушка вскинула руку к форменной шапке-финке с кокардой.

– Младший сержант милиции Зиновьева! Что случилось?

– Майор госбезопасности Буторин! Здесь ранен человек, произошло преступление. У раненого еще имеются признаки жизни. Срочно вызывайте скорую и оперативную группу.

– Следы преступления, – заученно заторопилась девушка, но Буторин только махнул рукой.

– Быстрее, младший сержант! Следы имеются, и мы их сохраним!

Пока девушка бегала к телефону, чтобы сообщить в дежурную часть, Буторин попросил дворника принести фонарь или хотя бы керосиновую лампу. К счастью, у дворника фонарик оказался. Виктор еще раз осмотрел раненого и не нашел других ранений на его теле. На кирпиче и правда виднелась кровь, причем в приличном количестве. Сразу же возникала мысль, что преступник, который этим кирпичом ударил человека, забрызгался его кровью. По крайней мере, на его рукаве следы крови должны были остаться. А учитывая, что одежда на раненом расстегнута, его обыскивали. Одежда добротная и недешевая. По внешнему виду – инженер оборонного предприятия или советский служащий не низкого ранга…

Шелестов находился в составе встречающей группы, когда на Ходынском поле приземлился самолет Черчилля.

– Что за происшествие, о котором у нас тут многие шепчутся? – спросил Максим Платова, когда с помощью двух помощников на траву летного поля спустился британский премьер с неизменной сигарой во рту.

– Ничего особенного, – пожал Платов плечами. – Неудачная посадка в Каире, когда самолет повредил шасси. Делегацию просто пересадили в другой самолет.

– Вы не думаете, что это могло быть попыткой покушения? – покачал головой Шелестов.

– Полагаю, что нет, – подумав, уверенно сказал Платов. – Обошлось по дороге сюда, а уж здесь мы обеспечим безопасность. Лаврентий Павлович распорядился усилить охрану силами подразделений НКВД, а нашей службе – максимально усилить наблюдение за всеми членами делегаций. Нам важно отследить контакты, понять не столько то, откуда идет или может идти угроза, сколько степень договоренностей против нас между союзниками или бывшими противниками. Сейчас игра пойдет совсем иного уровня, Максим Андреевич. Помяните мое слово, здесь будут разыгрываться два параллельных спектакля: один британцами, чтобы максимально скрыть от американских союзников свои аппетиты на Европу, второй – демонстрация максимальной лояльности Черчилля позиции Советского Союза относительно Восточной Европы в обмен на Балканы. Я уверен, что он сдаст нам Польшу с потрохами, не моргнув глазом. Но это не считая того, что кто-то будет любой ценой искать информацию по нашим намерениям относительно Японии. Для Берлина, а особенно для Токио, это жизненно важно. Вот где не проворонить утечку сведений.

– Что касается раздела Восточной Европы, то и там тоже утечки стоит избежать, – согласился Шелестов, но Платов посмотрел на него с легкой улыбкой.

– Поверьте, Максим Андреевич, кроме польского вопроса, остальное будет не столь важно, потому что Запад своих обещаний никогда не выполняет. Сейчас они будут утверждать все что угодно, но после прекращения боевых действий в Европе, после капитуляции Германии все будет совсем не так, как мы здесь договоримся.

Капитуляция Германии! Как же волнительно звучат эти слова, когда их произносят люди, владеющие информацией, властью в определенных сферах. Ведь уже так близко это событие. Никто еще не знает, как именно оно произойдет, но теперь уже точно – победа не за горами. Шелестов глубоко вздохнул, думая о том, сколько горя принесла Германия на территорию нашей страны, сколько людей погибло, сколько городов, предприятий разрушено, сколько солдат полегло на полях сражений. Да, мы освободили свою территорию, да, гитлеровская коалиция разваливается. Да, вермахт огрызается, он еще силен, но немецкая армия сейчас только отступает. В битве начинают участвовать войска вновь освобожденных от нацистского рабства стран. Это большая помощь Красной Армии, но впереди еще немало кровопролитных сражений.

– Смотрите, сейчас Черчилль будет соловьем заливаться, – шепнул Платов Шелестову и знаком подозвал офицера, хорошо знавшего английский язык. – Переводи!

Черчилль благосклонно кивал, добродушно улыбаясь. Странная улыбка была у британского премьера, неуловимая. Он одновременно и улыбался, и смотрел внимательно, оценивающе. То ли дело специальный представитель президента США в Советском Союзе и Великобритании Аверелл Гарриман. Прижимая шляпу к груди, он смотрел вокруг холодно, как смотрят военачальники на свои позиции, подготовленные к бою. Он и своим ростом выделялся рядом с Молотовым и Черчиллем, возвышаясь, как флагшток.

А Черчилль начал говорить. Он говорил увлеченно, уверенно, убедительно. Шелестов слушал перевод этой речи и думал о том, что таким словам народ будет верить. Любой поверил бы, если ты не разведчик и не знаешь истинного положения дел.

– …Я прибыл сюда на волнах надежды и уверенности, что победа будет достигнута. И когда она будет одержана, все мы постараемся сделать мир лучшим местом для жизни всех людей, – потряхивая обвисшими щеками, убеждал слушателей Черчилль[2].

Делегация была впечатляющей. Премьер-министр привез с собой даже личного врача. Отчасти из-за этого Черчилль согласился остановиться не в британском посольстве, где для такого количества сотрудников просто не нашлось бы места, а в предложенной советской стороной подмосковной даче № 7, недалеко от ближней дачи Сталина. Но затем и это решение изменили. Британский премьер согласился, что лучше ему с охраной жить в центре Москвы. В результате чего его отвезли в особняк Н. И. Миндовского, расположенный на углу Староконюшенного и Пречистенского переулков, который Наркомат иностранных дел использовал как особняк для дипломатических приемов. Берия распорядился усилить меры безопасности, и охрану Черчилля увеличили до 150 человек. Все здания и помещения, в которых предполагались совещания и неформальные встречи, включая подъездные пути к зданию на Спиридоновке, Кремлю и Большому театру, круглосуточно охранялись патрульными. На случай воздушной тревоги было подготовлено бомбоубежище на станции метро «Кировская».

Борис Коган в ночь, когда в Москву прибыл Уинстон Черчилль, сидел в машине на неосвещенной части набережной. Ветреная ночь как будто специально бросала желтые листья с деревьев в стекла машины, усиливая иллюзию шпионского заговора в столице. Фигуру высокого человека в сером пальто и низко надвинутой на лоб шляпе Коган увидел сразу, как только тот появился на дорожке за ближайшими деревьями. Подойдя к машине, мужчина посмотрел на передний номер машины и решительно открыл дверь.

– Сегодня дождя не будет, – с сильным польским акцентом сказал мужчина и внимательно взглянул на Когана, сидевшего за рулем.

– Дождь начнется завтра после обеда, – тоже условной фразой ответил Борис. – Бабушка сняла белье с веревки.

– Бабушка забыла снять халат, и он теперь намокнет.

Коган протянул руку поляку, пожал его сильную ладонь и завел мотор автомобиля. Машин в городе в это время суток было мало, да и сомневаться в том, что Станислав Радкевич мог не заметить за собой слежку, было наивно. Коммунист, опытный подпольщик, человек с боевым опытом и опытом секретной работы возглавил Ведомство общественной безопасности в Польском комитете национального освобождения. Эта организация объединила коммунистические и социалистические силы освобожденной от фашистов части Польши и активно формировала польское временное правительство при поддержке СССР. Польское правительство в изгнании всячески пыталось вмешаться в этот процесс, заставить союзников по антигитлеровской коалиции признать его незаконным. Как поведет себя Черчилль в этом вопросе, какова будет позиция США? Это был один из важнейших вопросов, который предстояло решить на конференции 1944 года в Москве.

Машина въехала в неприметный темный двор. У ворот сразу появились двое сотрудников НКВД в гражданском, которые закрыли решетчатые ворота и остались стоять там, наблюдая за улицей. Коган и Радкевич вошли в дом, поднялись на второй этаж. Дверь открылась сразу, пропуская их в освещенную прихожую. Сняв плащ и шляпу, поляк провел ладонью по волосам, отбрасывая их назад с высокого лба. Платов протянул гостю руку и сделал приглашающий жест:

– Проходите, мы ждем вас.

Увидев Берию, поднимающегося из кресла ему навстречу, Радкевич невольно по-военному подтянулся. Платов кивнул Когану, чтобы тот тоже сел по другую сторону большого круглого стола под зеленым абажуром на потолке. На столе не было ничего: ни чашек с чаем, ни рюмок. Это была чисто деловая встреча. Даже пепельницы на столе не было, потому что Берия не курил и терпеть не мог табачного дыма.

– Здравствуйте, товарищ Радкевич. – Берия пожал поляку руку и сел за стол. – Мы познакомились с новыми законами, которые издает ваш комитет. Большую помощь Красной Армии на фронте борьбы с германскими нацистами оказывает и 1-я польская армия.

– Нам удалось провести работу по мобилизации нескольких десятков тысяч поляков на территории СССР и около 100 тысяч человек на освобожденной территории Польши. То наш долг, наш вклад в общую победу над нацизмом, – заявил Радкевич, и его рука, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак.

– К сожалению, борьба с нацизмом и вообще борьба за независимую Польшу продолжается не только на фронте, – заметил Платов. – Мы рады, что комитет вовремя принял декрет «О роспуске тайных военных организаций на освобожденных территориях». Это позволит вам избежать удара в спину.

– Мы активно работаем в этом направлении, – кивнул поляк. – Тот, кто не сражается на фронте, кто не сложил оружия в тылу, тот враг. Только единая Польша, только вместе с народом. С августа этого года мы можем на законодательном уровне наказывать фашистско-гитлеровских преступников, повинных в совершении убийств, жестоком обращении с гражданским населением, а также предателей польского народа. Мы установили ответственность для нацистских военных преступников и коллаборационистов, виновных в совершении убийств и преступлений на территории Польши.

– Декреты – это хорошо, товарищ Радкевич, – заметил Берия. – Но декрет – это временная форма. Польше пора думать о постоянных законах полноценного государства. Вам нужен уголовный кодекс.

– Мы взяли за основу ваше уголовное законодательство, товарищ Берия, и разрабатываем основные положения нашего закона.

– Не нужно торопиться. – Берия поднял указательный палец. – Неудачный принятый плохой закон хуже, чем его отсутствие вообще. Не забывайте об этом. Есть одна существенная разница. И она заключается в том, что когда коммунисты в нашей стране взяли власть, то сформировалась однопартийная система. У вас иные традиции, иной менталитет. Не стоит ломать и ставить бетонные заслоны. Вашим товарищам в комитете стоит подумать о том, что система в стране должна быть многопартийной. Пусть будут небольшие расхождения, пусть сферы влияния партий несколько отличаются, но в целом все силы должны быть представлены в одном направлении. Вот вы приняли в сентябре этого года декрет об аграрной реформе. Замечательно, продолжайте работать в этом диапазоне, пусть инициатором полезных временных декретов будет и рабочая партия. Пусть коммунисты останутся лидерами, руководящей силой, но нельзя отказываться от помощи представителей других слоев населения. Но это мы еще обсудим с товарищами в вашем комитете, поможем добрым советом.

– Нам нужна сильная милиция, – согласился поляк, прекрасно знавший о целях этой встречи. – Я привез вам проект декрета о милиции, который установит порядок создания милиции и основные принципы ее деятельности.

– Но самое главное, что мы должны сделать, дорогой товарищ Радкевич, – уверенно сказал Берия, – это сформулировать основные принципы взаимодействия наших органов противодействия преступности и угрозам извне с вашими. Если мы будем действовать сообща, тогда можно говорить о защите всего нашего социалистического лагеря. Вы знаете, кто прибыл в Москву от польского правительства в изгнании?

– Так называемого. – Лицо поляка исказила брезгливая улыбка. – Миколайчик, Грабский и Ромер. Они ждут встречи с Черчиллем и Сталиным. Я знаю, что до этого времени у них уже были попытки связаться с британской миссией, но британцы не идут навстречу.

– Мы считаем, что господин Черчилль уже сформулировал свое отношение к польскому вопросу, – серьезно сказал Берия. – Никаких неожиданностей отсюда нам ждать не придется. Но вот поддерживать контакты за все время работы конференции надо обязательно. Товарищ Коган, который вас привез сегодня, будет нашим полномочным связным.

Коган вернулся на квартиру, которую занимала группа, далеко за полночь. Но оперативники не спали. Более того, они только собирались ужинать, и Буторин, поднявшись из-за стола, похлопал Когана по плечу.

– Давай умывайся, а то у нас картошка стынет и соленые огурчики греются.

Обмен информацией происходил за ужином. Коган, в свою очередь, рассказал о польских делегациях и обстановке вокруг польского вопроса.

– Тебя что-то беспокоит? – Шелестов внимательно посмотрел на Бориса. – Насколько я понял, по личному приказу Берии обе делегации находятся под пристальным наблюдением.

– В плане контактов ничего измениться не может, – пожал Коган плечами. – Позиция всех сторон ясна. Изменить ситуацию трудно, но можно только одним способом – устроить провокацию. Я думаю, что никому не придет в голову устраивать, скажем, покушение на Черчилля или Сталина. Но вот расстановка политических сил в Польше нестабильная, много разногласий, хотя много и общего в целях. Единственный вопрос, который остается спорным, – отношения с Советским Союзом, а значит, и с линией Керзона. На этом можно поднять польскую общественность, если действовать умело.

– Без участия Великобритании польское правительство в изгнании не решится на такую авантюру, – возразил Сосновский. – А если Миколайчик решится на такое, он, скорее всего, лишится вообще любой поддержки Черчилля. Великобритании важнее Балканы. Польшу они нам сдадут в любом случае. Да еще разрешат присоединить территории, которые когда-то отошли Германии. А вот поссорить нас с польскими демократами могут.

– Будем надеяться, – кивнул Шелестов. – Что у тебя, Михаил?

– Пытаюсь проявить себя как несдержанный журналист, – усмехнулся Сосновский. – Заигрываю с Елизаветой Голубевой из буфета, но в пределах воспитания. Так что не косись на меня, Виктор. Заинтересовался мной один американский журналист, когда узнал, что я до войны в Германии работал, но он куда-то исчез. Пытаюсь установить его имя и фамилию, издание, от которого он прибыл к нам через Дальний Восток. Максим, забрось удочку Платову. Пусть даст нам информацию по регистрации иностранцев.

– Через Дальний Восток прибыл? – насторожился Шелестов. – Хорошо, я уточню информацию. Но ты там со своим великолепным берлинским выговором не перестарайся. Ребята, повнимательнее будьте, когда начнутся заседания в Доме приемов на Спиридоновке. Виктор, глаз не спускай с буфетчицы. Трудно придумать более удачную роль для связника.

Глава 2

Представители делегаций рассаживались вокруг большого круглого стола. Репортеры проверяли аппаратуру, снуя вдоль стен и выискивая удачные позиции для хорошего кадра. Буторин уловил взгляд Шелестова. Максим чуть качнул головой в сторону комнаты для персонала и ушел. Последовав за ним, Буторин убедился, что в коридоре никого нет, и, войдя в небольшую комнату, сразу запер за собой дверь. Шелестов вышел из-за занавески и тихо сказал:

– Тебя МУР разыскивает, Виктор. Это что, из-за той истории с убийством на Нижнем Кисловском?

– Наверняка, – насторожился Буторин. – Других контактов с московской милицией у меня за это время не было.

– Странный случай, – задумчиво сказал Шелестов. – Ты говоришь, что убит был прилично одетый мужчина? Может быть и элементарное ограбление, учитывая, что убит он был первым подвернувшимся под руку кирпичом. А с другой стороны, учитывая происходящее сейчас в Москве, это дело требует более тщательного анализа. Съезди к ним, Виктор. Этим делом занимается лейтенант Горячев.

Буторин вышел в зал, потом прошел до буфета, чтобы перекинуться парой слов с Лизой. Несколько журналистов пили кофе возле стойки. Сосновский выбирал сок и откровенно флиртовал с девушкой. Голубева вежливо и напряженно улыбалась. Наконец Сосновский остановил свой выбор на яблочном соке и, когда брал стакан, чуть облил им поднос и свои пальцы. Он негромко выругался по-немецки и стал вытирать пальцы.

Когда Сосновский отошел, Буторин приблизился к девушке. Лиза увидела Виктора и заулыбалась откровенно и тепло, как хорошему знакомому. А ведь после той прогулки, когда Буторин проводил ее до дома и когда нашел человека в подворотне, у них больше не было свиданий. Но каждый день Виктор навещал буфетчицу на работе. Максимум, что он мог себе позволить, а точнее, должен был делать, это взять ее за руку. Ситуация не очень нравилась оперативнику. Морочить девушке голову из оперативных интересов не очень красиво, но он отчасти был согласен с Шелестовым – были подозрения, что Лиза является связной у кого-то из западных агентов. Может быть даже, ее используют «втемную». Но убедиться в том, что это так или что они ошибаются, было крайне необходимо.

– Здравствуй, Лиза! – скрывая улыбку, тихо произнес Буторин. – Как дела?

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич. – Девушка стиснула в руках салфетку, пытаясь скрыть свои чувства. – Вы давно не подходили… Хотите, я вам сока налью, а может, чай или кофе? Устала немного. Столько народу, ужас просто!

– Сильно донимают? – понимающе покивал Буторин. – Наверное, больше иностранцы.

– Ой, не поверите, все лезут знакомиться, все норовят шоколадкой угостить. Приходится говорить, что не смотрите, что война. Есть у нас все. И лимонад, и конфеты шоколадные. Только нам не разрешают в разговоры вступать. Вот и остается только улыбаться, хоть иногда и не очень хочется. По-разному бывает.

– Ты держись, Лиза. Ты же лицо нашей страны, представитель простого народа, а не член правительства. По тебе и обо всех будут судить. Увы, не все друзья сюда съехались.

– А что, и немцы есть? – немного испуганно спросила девушка.

– Почему ты про немцев спросила?

– Да вон тот красавчик, который мне тут соком все залил. Он по-немецки что-то сказал. А я немецкий еще в школе учила. Только не поняла ни слова.

«Видимо, Сосновский буркнул что-то по-немецки для других ушей», – подумал Буторин и обвел взглядом тех журналистов и репортеров, кто в тот момент мог находиться рядом с Михаилом. Подмигнув буфетчице, Буторин поспешил к выходу. Предстояло незаметно через заднюю дверь выйти через парк на Гранатный переулок.

Через двадцать минут машина высадила его у здания милиции на Петровке.

Лейтенант Горячев оказался серьезным молодым человеком, который встретил Буторина в кабинете крепким рукопожатием и пригласил присаживаться рядом с его столом. Старясь не выглядеть слишком любопытным, Буторин все же с интересом стал рассматривать оперативника уголовного розыска. Парню лет двадцать пять, но что-то непохоже, что он провел военные годы в теплом кабинете. Военная гимнастерка под серым пиджаком была из офицерской ткани, а над правым карманом мелькнули, когда Горячев поднимал руку, две нашивки за ранения. Желтая и красная. Фронтовик, да еще с тяжелым ранением. И шрам на щеке от уха до скулы. И два пальца на левой руке, мизинец и безымянный, полностью не разгибаются.

Обратив внимание, что его гость осматривается в кабинете, Горячев развел руками.

– Нас тут трое в этом кабинете работают. Ребята сейчас в городе – кто на выезде, кто опрашивает свидетелей. Иногда лучше не приглашать свидетелей в кабинет. Давит на них казенная обстановка.

– На меня не давит, – улыбнулся Буторин. – Так что там у вас по этому ограблению? Потерпевший выжил?

– Нет, его не довезли даже до больницы. Я вас искал, товарищ майор госбезопасности, потому что вы в тот момент были на улице и могли видеть кого-то, могли видеть убийцу, еще не зная, кто он. Нам важны любые приметы, любая подсказка, любые ваши показания как возможного свидетеля.

– Так значит, эксперты подтвердили, что это убийство? – нахмурился Буторин, который вспомнил того самого человека, у которого спрашивал огоньку.

– Да, удар, скорее всего, был нанесен тем самым кирпичом, который лежал рядом с телом. Других телесных повреждений при вскрытии не обнаружили. Как и документов или других личных вещей. Судя по всему, человека после удара усадили на землю спиной к стене и старательно обыскали.

– Я так и понял еще тогда, ночью, – заметил Буторин. – Ну а что касается подозреваемых, то незадолго до этого я действительно окликнул на улице человека. Хотел попросить прикурить. И шел он с той стороны, где произошло нападение на этого неизвестного.

И Буторин стал описывать того человека, восстанавливая в памяти промелькнувший в полутьме образ. А ведь он просто не обратил особого внимания на того человека, да и кто бы обратил в подобной ситуации. Разве можно предугадать, что через пятьдесят метров тебе встретится тяжело раненный человек. Что-то еще в нем было такое… запоминающееся, но что… Дождавшись, когда лейтенант закончит записывать его показания, Буторин спросил:

– Личность погибшего удалось установить?

– Пока нет, товарищ майор. Мы приняли меры к установлению фактов пропажи людей в городе. Сделали запросы во все отделения милиции и города, и пригородов. Оповещены все участковые, которые опрашивают жильцов на своих участках. Но Москва город большой. Из всех заявлений о пропавших без вести ни одно не подходит под описание, возраст. По шести заявлениям мы устроили опознание, но, увы, безрезультатно.

Буторин задумался. Все бы ничего, но факт проходящей в Москве Конференции по вопросам послевоенного устройства Европы и не только Европы заставляет насторожиться даже при таком случайном происшествии. Обычное ограбление? Возможно. А если нет, если это нападение связано с конференцией и деятельностью чьих-то разведок за спиной официальных делегаций? Дело было серьезное, и ничего исключать в данной ситуации нельзя.

– Вот что, Федор, – веско сказал Буторин. – Дело мне кажется важным, и не исключено, что это не просто обычная уголовщина. Пока никаких официальных действий предпринимать не будем: ни забирать у вас из милиции это дело, ни брать его на контроль в НКВД. Но если появятся новые важные факты, то сообщите, пожалуйста, мне. Договорились?

Лейтенант хотел подняться из-за стола, чтобы попрощаться с Буториным, но тут на его столе зазвонил внутренний телефон. Попросив гостя жестом подождать, он снял трубку. Из нескольких односложных фраз Буторин ничего не понял, но лицо лейтенанта сделалось очень серьезным. Он положил трубку.

– А вот это уже интересно, товарищ майор. Сейчас меня соединили с участковым милиционером. Ему женщина из Калашного переулка сообщила, что у нее два дня назад пропал постоялец.

– Ты сейчас туда? – с готовностью спросил Буторин. – Поехали вместе! Я на машине.

Участковый ждал их возле четырехэтажного дома во дворе. Чистый ухоженный двор с клумбой и детской площадкой. Под старыми тополями несколько лавочек. Сейчас во дворе никого не было, холодно детям играть на площадке. Буторин не стал представляться, лишь кивнул немолодому старшине. Горячев показал свое удостоверение сотрудника МУРа.

– Рассказывайте! – потребовал Горячев, окинув дом взглядом.

– Ну, дело простое, товарищ лейтенант. Многие женщины, кто кормильцев потерял и у кого жилплощадь позволяет, сдают жилье. Объявления расклеивают у метро, на вокзалах. Ясное дело, что мы без внимания не оставляем людей, кто приезжает в Москву. Особенно на длительные сроки. Но они, само собой, временную регистрацию оформляют. А бывают такие командировочные, что на несколько дней прибывают. В основном с предприятий в свои наркоматы. А кому же хочется в казенные условия? Вот и ищут домашнее содержание и чтобы столоваться. Вот и к гражданке Захаровой по объявлению прибыл гражданин, вещи оставил, а сам пропал. А я как раз обход делал, она мне и пожаловалась. Мол, не случилось ли чего с человеком. Вроде такой солидный, на ответственного работника похож.

Участковый говорил много, рассказывал подробно. Возникало ощущение, что истосковался человек по общению, хотя у участковых как раз такая работа, что общаться с людьми приходится много, часто и подолгу. Значит, просто он такой человек обстоятельный. Это уже хорошо.

– Прежде чем мы поднимемся в квартиру этой женщины, скажите пару слов о ней самой, – предложил Буторин.

– Об Антонине Ивановне? О ней ничего плохо сказать не могу. Вдова она. Муж у нее служил в московской милиции. Добровольно ушел на фронт и погиб в 41-м здесь же под Москвой. Исключительно порядочная женщина, честная, как и ее муж. Если у нее кто и останавливается, то обязательно с регистрацией, документы всегда в порядке. Да и жильцы у нее люди степенные, солидные.

По чистенькой отмытой лестнице они поднялись на третий этаж. Двери, коврики, потертая, а то и местами рваная клеенка с утеплителем на дверях, старенькие почтовые ящики. Буторин вспомнил московские дворы, подъезды квартиры 41-го года. Тревожный, страшный год, когда черная туча вышла с Запада из-за горизонта и наползла на страну, на мирную жизнь. Знали, что это произойдет. Знали, но надеялись, что, может быть, не решатся, может быть, как-то все по-другому сложится на мировой арене. Может, немецкие коммунисты не допустят такого. Ведь где-то же они были сейчас, те, кто шел за Тельманом.

А потом тревога становилась все страшнее, слухи с фронтов приходили ужасные, а уж когда объявили об эвакуации столицы, то многих одолела самая настоящая паника. И ведь пережили и это, пережили ночи с бомбежками, когда женщины и школьники дежурили на крышах. Хватали специальными щипцами немецкие «зажигалки» и бросали вниз на улицы, спасая дома от пожаров. И парад на Красной площади на 7 ноября был, и контрнаступление было, когда немцев отбросили от Москвы. Как они пережили все это – московские дворы, подъезды, лестничные площадки, квартиры? Сколько здесь было слез, разговоров, сколько выкурено папирос, когда люди слушали сообщения Совинформбюро.

– Антонина, открой, это я – Банников, участковый!

Дверь скрипнула и открылась. На пороге стояла высокая женщина в накинутом на плечи пуховом платке. Тронутые сединой волосы выбились из-под цветастой косынки, глубокие горькие морщины в уголках рта. А ведь ей нет еще и сорока лет, догадался Буторин. Война и горе никого не молодят.

– Вот, Антонина Ивановна, товарищи из уголовного розыска с тобой хотят поговорить про постояльца твоего.

– Господи, а что с ним стряслось-то? – испугалась женщина и посторонилась. – Да вы проходите, проходите!

Горячев мельком глянул на Буторина, взглядом спрашивая, ему вести опрос свидетеля или это будет делать майор госбезопасности? Буторин покачал головой – нет, давай пока сам. Вместе с участковым оперативники прошли в гостиную. Банников уселся в сторонке у стены на диван с высокой спинкой, а Буторин и Горячев устроились за круглым столом в центре комнаты напротив хозяйки. Женщина нервничала и теребила уголок своего платка, бросая взгляды то на участкового, то на тех, кого он привел с собой.

– Расскажите, пожалуйста, по порядку, Антонина Ивановна, – попросил Горячев. – Все с самого начала. Откуда взялся этот постоялец, как его зовут, что он вам о себе рассказал: откуда, зачем и надолго ли приехал.

– Он Матвеем Захаровичем назвался. Сказал, что по объявлению пришел. Командировочный с Урала. Вроде всего на три дня в наркомат прибыл. Вещи вон оставил, саквояж свой. Обещал к вечеру вернуться и не пришел. И на следующий день его нет. А тут Банников во двор к нам зашел и стал расспрашивать, не пропал ли кто, не делал ли кто заявления. Ну я и рассказала про постояльца. Не знала уж, что и думать. Может, у знакомых задержался, выпили. Вы ведь знаете, как бывает у мужчин, когда давно не виделись. Напились, ну и остался ночевать. А с утра в наркомат. Да только и на вторую ночь не пришел. Вы чего-то знаете про него, вести какие нехорошие имеете?

– О вашем постояльце вести или нет, мы пока не знаем. Нами найден убитый гражданин без документов, – вмешался Буторин. – Вот мы и пытаемся установить личность погибшего. Убийцу разыскиваем, пытаемся понять причину убийства. Так что, Антонина Ивановна, мы очень рассчитываем на вашу помощь. Мы покажем вам фотографии, а вы скажете, похож он на вашего постояльца или нет.

Женщина сразу испуганно прижала пальцы к губам и стала смотреть на руки Горячева. Лейтенант достал из офицерского полевого планшета несколько фотографий и стал их по одной выкладывать перед женщиной на стол. Вдова сразу же испуганно вскрикнула, увидев первое фото. В глазах ее были жалость и сострадание.

– Господи, да за что ж его так-то! – прошептала она. – Такой мужчина вежливый, спокойный. Вот беда-то. А ведь семья, наверное, есть.

– Вы уверены, что это он на фотографии? – уточнил Горячев. – Вы узнаете своего постояльца?

– Узнаю, как же не узнать, – всхлипнула женщина. – Бедолага… Вон и родинка на щеке приметная, и шрам небольшой на подбородке с левой стороны. За что же, а? Неужто грабители какие у нас в Москве завелись? Давно уж не слыхала, чтобы так поступали. Когда война началась, так много чего случалось. А сейчас вроде порядок-то навели в столице, а оно вон как все равно случается…

В вещах пропавшего командированного ничего примечательного они не нашли. Естественно, документов там тоже не было. Но, увы, не было и чего-то такого, что могло подсказать, в какой наркомат прибыл этот человек, с какой целью и откуда, из какого региона. Ни папки, ни технической документации, ни деловых писем к руководству, каких-то отчетов, материалов. Ничего! Уже в машине, когда они вышли из дома и отпустили участкового, Буторин снова заговорил о том неизвестном, у которого он спрашивал спички в тот вечер. Он все пытался вспомнить его внешность, походку, голос.

– Слушай, Федор, если я встретил убийцу, а мы с тобой знаем, что он свою жертву обыскал досконально, даже коробка спичек не оставил, то куда он дел похищенные вещи, личные документы. Ведь что-то в карманах должно было быть. У любого человека в кармане можно найти папиросы, если он курит, спички или зажигалку, ключи от квартиры, перочинный ножик, записную книжку, чернильную перьевую ручку, если он госслужащий или ответственный работник какой-то отрасли. Кстати, ты сам говорил, что на среднем пальце у убитого след от чернил. Значит, он незадолго до гибели писал ручкой.

– Писать он мог пером и на почте, отправляя открытку или телеграмму.

– Мог, я не настаиваю, – согласился Буторин. – Я просто говорю, что в карманах у человека обязательно есть что-то, не говоря уже о документах, портмоне, – какая-то бумажка, квитанция, трамвайный билет, черт бы его побрал.

– Вы намекаете на то, куда убийца все это мог деть, обшарив карманы жертвы? – догадался лейтенант.

– Вот именно. Там недалеко до Пречистенской набережной и до Смоленской. Мог выбросить в воду. Еще куда?

– В мусорный бак? – предположил Горячев. – Дилетантство!

– А кто сказал, что этого человека убил умелый опытный преступник, у которого это не первая жертва? Мы не знаем мотива. А если они знакомы, если целью было какое-то, например, компрометирующее убийцу письмо, документ. Он вытащил из кармана и сжег в печке. Хотя печь еще надо найти, но за это время можно было найти печку, котельную, просто развести во дворе костерок, но это уже заметно. Тайком этого не сделаешь. Не ухватиться, ни одной зацепки.

– Ну знаете, товарищ майор, бывает очень часто в милицейской практике, когда преступники, чтобы скрыть мотив, чтобы не выдать себя, своего мотива, крадут из карманов все, что в них лежит, хотя нужны, например, только деньги. Или только документы, а убийство хотят выдать за элементарное ограбление.

Встреча на уровне министров иностранных дел должна была прояснить многое. Молотов взял Вышинского за локоть и чуть сбавил шаг в коридоре.

– Идена считают преемником Черчилля, поэтому к его словам следует относиться как к взвешенным, как к проявлению политики Британии. У себя на острове он является лидером палаты общин.

– Я понял, Вячеслав Михайлович, – кивнул Вышинский. – Они отдают нам Польшу полностью, но хотят усилить свое влияние на Балканах. Им важна Болгария, Венгрия, Югославия. Они нас еще попрекнут отношениями с Тито.

Энтони Иден держал себя за столом как истинный английский аристократ и выпускник Оксфорда. Молотов не напрасно ожидал откровенной беседы во время этой встречи. Иден участвовал и в московской, и тегеранской встрече. Манера общения министра была хорошо знакома советскому правительству. И поэтому Молотов спровоцировал англичанина, начав разговор с Венгрии, которая не являлась камнем преткновения. Но Идена нужно было заставить сразу возражать, раскрыться. Молотов начал беседу с подведения итогов вчерашней встречи.

– Вчера маршал Сталин говорил о тех тяжелых жертвах, которые в настоящее время несут советские войска в боях на территории Венгрии. Советская сторона полагает, что ситуация в стране должна контролироваться более тщательно, контакт с лидерами должен быть более плотным. Нужно учитывать, что Венгрия является пограничной с Советским Союзом страной и что заинтересованность Советского Союза в Венгрии понятна. У Советского Союза нет территориальных претензий к Венгрии[3].

Британский министр чуть склонил голову, выражая сожаление. Он явно не ожидал, что русские так сразу начнут отстаивать свое влияние на Балканах, на которое предварительно не особенно и претендовали.

– Я весьма удручен общим положением на Балканах, – заговорил Иден. – Британское правительство было поставлено перед рядом совершившихся фактов, о которых оно не было уведомлено. Несколько месяцев назад Тито нашел убежище на острове Вис и находился под охраной британского флота и авиации. Британское правительство вооружало и поддерживало Тито и спасло его от гибели. Однако Тито, не уведомив британское правительство, выехал с острова Вис в Москву и заключил соглашение о болгарских войсках в Югославии. Между тем болгары обращались с англичанами и американцами так, как будто бы союзники проиграли войну, а болгары ее выиграли. Британские офицеры, находящиеся в Северной Греции, были взяты под стражу болгарскими властями. Я должен просить русских друзей о том, чтобы такому положению был положен конец. Я готов обсуждать условия перемирия для Болгарии, но хотел бы попросить о том, чтобы болгарским властям в Греции были даны указания с уважением относиться к британским офицерам.

– Наглеет, – прошептал, еле двинув губами, Вышинский. – Черное море им нужно.

– В Болгарии необходимо навести порядок, – согласился Молотов, отметив, что Иден удивился поспешному согласию советской стороны. – И, хотя в Болгарии к власти пришло новое правительство, с Болгарии не может быть снята ответственность за участие в войне на стороне Германии. Думаю, что должны быть предприняты практические шаги для того, чтобы болгарские власти должным образом относились к британским офицерам.

Интеллигентная дипломатическая перепалка длилась еще некоторое время, и наконец британец вынужден был приоткрыть свои карты.

– Сделав одну уступку насчет места переговоров, – заявил Иден, – я не могу пойти еще на одну уступку, а именно, согласиться с тем, чтобы после окончания войны в Германии британские и американские представители не участвовали в Союзной Контрольной Комиссии. Союзники воевали с Болгарией в течение трех лет. И в Англии просто не поняли бы, если бы после окончания войны с Германией английские представители не играли бы активной роли в работе комиссии в Болгарии.

– Прежде мне бы хотелось напомнить вам, господин министр, – вежливо улыбаясь лишь уголками губ, ответил Молотов Идену, – о той уступке, которую советское правительство готово сделать. Эта уступка касается подписания условий перемирия с Болгарией. Я не знаю, учитывают ли американское и британское правительства опасность, которая может возникнуть при выполнении их пожелания, чтобы условия перемирия были подписаны маршалом Толбухиным и генералом Вильсоном. Маршал Толбухин не моряк, но поскольку его войска вышли к Черному морю, то его подпись под условиями перемирия и подпись британского командующего на Средиземном море могли бы дать повод болгарам думать, что Болгария является черноморской и средиземноморской державой. У правительства Болгарии может разыграться воображение. Тем не менее, несмотря на эту опасность, советское правительство готово пойти навстречу пожеланиям английского правительства и сделать ему уступку, и согласиться с тем, чтобы условия перемирия с Болгарией были подписаны также и британским представителем.

…Буторин встретился с Шелестовым, когда британские политики уехали. Молотов и Вышинский отправились к Сталину с докладом. С ними уехал и Берия, заготовив целый список своих рекомендаций по дальнейшим переговорам, а также информацию по договоренностям с Тито. Югославского лидера очень беспокоило плохо скрываемое желание западных держав разделить страну по этническому признаку. Он прекрасно понимал, что сильное и многонациональное государство, тяготеющее к СССР, не вписывается в общую картину мира американо-британской коалиции. Шелестов рассказал, что активизировалась закулисная борьба между двумя польскими силами. Зафиксированы несколько попыток негласных встреч Миколайчика с Черчиллем. Но британский премьер упорно предпочитает только трехсторонние встречи.

– Что за суета в особняке? – кивнул Буторин на сотрудников охраны и нескольких гражданских.

– Обычная проверка и подготовка к следующему заседанию, – ответил Шелестов. – Чтобы все работало, чтобы никому не взбрело в голову подложить бомбу или отравить еду.

– Подожди-ка, – насторожился Буторин и сжал локоть Шелестова. – А это кто такой? Вон тот мужчина в сером пиджаке!

– Это? Кузин Степан Артемьевич, инженер-электрик из кремлевской службы энергохозяйства. А что?

От Шелестова не укрылось то, каким тоном Виктор задал вопрос. Он отвел Виктора в сторону, чтобы видеть специалистов за работой, когда они проверяли что-то, открыв дверцу электрического щитка.

– Ну-ка, что у тебя за новости?

– Не знаю, Максим, не уверен, но этот Кузин чем-то неуловимо похож на того человека, которого я встретил поздно вечером возле места убийства на Нижнем Кисловском. Не знаю, осанка, что ли, голову он держит так же, как и тот человек. Я тогда подумал, что тот от холода голову в поднятый воротник прячет, а если это его привычка так голову держать?

– Виктор, это серьезно! – строго сказал Шелестов. – Если у тебя появились основания подозревать в каком-то преступлении человека из состава обслуживающего персонала зданий правительственного комплекса, то это проблема! Его придется срочно задерживать.

– А если на него ничего не будет? Ни единой улики для обоснованного подозрения, тогда что? Отпускать? А если он виновен, но слишком хитер? Тогда он скроется и ни одной ниточки не будет!

– Ты что? Ты забыл особое положение сотрудников обеспечения! – покачал Шелестов головой. – Узнай об этом Берия, и он первым подпишет приказ о задержании! Давай-ка не горячиться, Витя, давай спокойнее.

– Давай, – согласился Буторин уже совсем другим тоном. – Давай проверим, но только ты организуй вокруг пространство так, чтобы этот Кузин не вздумал оказать сопротивление или не попытался бы скрыться. Знаю, что они все тут проверенные и перепроверенные и что не стоит напрасно тень наводить на плетень, старого коммуниста позорить подозрениями. Голос, интонации проверим. Кстати, курит этот Кузин?

– Думаю, что не курит. Берия старается принимать на работу некурящих и не склонных к употреблению алкоголя. Ты это знаешь.

Буторин расстегнул пиджак, провел рукой по пояснице, проверяя наличие пистолета сзади за ремнем. Потом неторопливым шагом двинулся к электрикам, доставая на ходу портсигар с папиросами. Он остановился возле Кузина и, держа папиросу пальцами на уровне лица, локтем слегла толкнул инженера.

– Товарищ, огоньку не найдется?

– Нет, не курящий я, – нервно дернул головой инженер.

Буторина как будто током ударило. Он сразу вспомнил это короткое отрицательное движение головой незнакомца в полутьме на улице, и посадку головы, которая была чуть наклонена вперед и влево, и легкую картавость, вот это хорошо заметное мягкое произношение «р». Ни «г», ни «л», как бывает у картавых людей, а именно мягкое, почти французское «р».

– Значит, опять мне не повезло, товарищ, – улыбнулся Буторин.

Инженер резко повернулся, уставившись на незнакомца в обычном гражданском костюме, в которых тут многие ходят. Наверное, он узнал и голос Виктора. Ведь наверняка если убил он, то та случайная встреча должна была испугать человека. Кузин снова опустил голову и попытался уйти следом за электриками и сотрудником охраны, но на его пути возник Шелестов. Кузин поднял руку до пояса, и было неизвестно, что он собирался сделать. Может, поднять выше и вытереть рукавом испарину со лба или откинуть полу пиджака и достать пистолет. Но пальцы Шелестова сомкнулись железным обручем на кисти его правой руки.

– Спокойно, Степан Артемьевич, – сказал Максим, сжимая руку инженера. – Не делайте резких движений и не привлекайте к себе внимания.

Шелестов улыбнулся так, будто они вели приятный разговор с инженером, и даже приобнял того за плечи, успев провести рукой по пиджаку и убедиться, что за ремнем и под мышкой у Кузина нет пистолета. Пистолета, скорее всего, нет, потому что при проходе оцепления охраны всех гражданских сотрудников тщательно обыскивают. Впрочем, инженер и не думал сопротивляться. Он побледнел, его взгляд как будто остановился. За Шелестовым он пошел безропотно, никак не отреагировал, когда открылась дверь и Буторин довольно сильно толкнул Кузина в спину, чтобы тот вошел внутрь.

Это была небольшая комната, дверь которой снаружи прикрыта занавеской из плотной ткани. Площадь комнаты не больше шести квадратных метров. Здесь стоял платяной шкаф, квадратный стол и несколько стульев. В комнате не было даже окна, зато присутствовала на стене розетка для телефонного аппарата. Возможно, когда-то эту комнату использовали для экстренных телефонных переговоров. Причем для своих сотрудников, потому что выглядела комната совершенно не так, чтобы ее можно было показывать иностранным дипломатам.

Здесь оперативники уже не церемонились. С Кузина сняли пиджак и обыскали по всем правилам, включая рукава и штанины. Инженер не возражал, не оправдывался, не взывал к здравому смыслу и не убеждал, что все это ошибка. Буторин понял, что Кузин именно тот самый человек, которого в ночь убийства он встретил на улице, и что Кузин его тоже вспомнил. И самое главное, инженер вел себя так, как будто он признавал себя виновным.

– Степан Артемьевич, – Буторин подошел к Кузину почти вплотную, – вы ведь коммунист, коммунист со стажем. Вы прошли все проверки, прежде чем вас допустили к электрохозяйству правительственных зданий. Что произошло той ночью, когда я вас окликнул на улице и попросил «огоньку»? За что вы убили того человека? Почему оставили его в подворотне, вытащив из его карманов все до последней мелочи. Мы убеждены, что это было спонтанное решение, вы не готовились к этому преступлению, не планировали его. Вы убили этого человека при первой же возможности и первым, что вам подвернулось под руку, – обломком кирпича. Кто этот человек, за что вы его так?

– Человек? – неожиданно переспросил Кузин и поднял глаза на Буторина, потом перевел взгляд на Шелестова, глядя на оперативников, как на малых детей, которые еще ничего не понимают. – Человек, вы сказали? Да это же не человек! Это зверь, дикий, беспощадный, кровожадный. Он хуже зверя, потому что зверь убивает только тогда, когда ему жрать хочется, а этот убивает ради удовольствия, ему нравится убивать, ему нравится ужас, который испытывают жертвы и окружающие, он наслаждается этим ужасом. Такие, как он, не должны ходить по земле, они вне всяких законов: и человеческих, и божеских для тех, кто верит в бога.

– Кто он? – мрачно спросил Шелестов. – Расскажите нам!

– Поручик Овсянников, – произнес каким-то загробным голосом Кузин, опустив голову, – палач из банд атамана Семенова, зверствовавших на Дальнем Востоке и в Забайкалье.

– Так что же вы, – Шелестов аж поперхнулся, – вы что, не знаете, как действовать в таких случаях? Вы узнали в ком-то врага и не заявили ни в милицию, ни в НКВД. Вас же инструктировали, когда принимали на работу. Или вы нам рассказываете не всю правду? И правду ли?

– Этот человек… – Кузин вдруг поднял лицо и посмотрел на оперативников безумными глазами; он вытянул руку, указывая куда-то в стену, и пальцы его тряслись. – Этот убийца, на нем крови столько, что ни один другой на его месте не смог бы жить. Этот Овсянников на моих глазах отрубил голову моей жене… шашкой. Там, на Дальнем Востоке… Когда начались провокации на КВЖД. Мы работали с ней там в молодости…

И тут инженер как-то странно оступился, вытянул руку, пытаясь опереться о шкаф, но не дотянулся и повалился на бок. Буторин едва успел подскочить и подхватить падающее тело. Кузин хватал побелевшими губами воздух и пытался разорвать пальцами ворот рубахи. Шелестов выбежал в коридор, и в комнате сразу стали слышны голоса:

– Куда Кузин делся?

– Да я видел: он вон по коридору с кем-то выходил…

– Товарищи, ну найдите же его в самом деле, нет же времени совсем. Ехать пора.

– Машину быстро и врача сюда! – громче всех гаркнул Шелестов. – С сердцем у него плохо.

Платов, когда узнал о Кузине и подозрениях, начал распоряжаться быстро и энергично. Он сразу же назначил охрану, которая должна была сопроводить Кузина в ведомственную больницу и охранять его палату круглосуточно, не допуская никаких контактов. Он позвонил в кадры и попросил подготовить личное дело Кузина. Буторина он отправил на квартиру к Кузину, благо тот жил один. Шелестов отправился знакомиться с делом Степана Кузина.

Сотрудник отдела кадров был пожилым мужчиной с седыми пышными и до невозможности прокуренными усами. Под носом, там, где он в зубах часто держал самокрутку или папиросу, его усы из седых превратились в желтые и даже с какой-то зеленью. В помещении было почему-то холодно, и старик кутался в наброшенное на плечи старое зимнее пальто на вате с отложным воротником из облезлой лисы.

– Кузин, Степан Артемьевич, – глухо покашливая, сказал кадровик и положил перед Шелестовым картонную папку с номером на обложке, написанным чернилами.

Там было еще два пятизначных номера, но все предыдущие были зачеркнуты. Шелестов подумал, что за время хранения личного дела в кадрах менялись виды учета, а может, какие-то новшества заставляли перекладывать дело из сектора в сектор. Старик ушел к себе за деревянную перегородку, оставив гостя наедине знакомиться с делом. Шелестов пересел за стол, над которым висела лампочка, и там было светлее. Он открыл папку и стал читать анкету, автобиографию, написанную собственноручно Кузиным. Здесь же были подшиты справки, копии запросов и ответы на запросы, характеристики с предыдущих мест работы, из партийных органов. С большим удивлением Шелестов прочитал о награждениях Кузина. Его награждали не только почетными грамотами к праздничным датам, не только премировали денежными суммами и путевками в санатории. У него были три государственных награды – три медали. Причем первая из них – медаль «За боевые заслуги», а две других – «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие».

«Да, непростая жизнь была у этого человека», – закрыв папку, подумал Шелестов и посмотрел на часы. Он просидел над личным делом больше часа, изучив шаг за шагом всю жизнь Кузина. Правда, в личном деле ничего не было сказано о жене Кузина, погибшей в 1929 году. Значит, придется отправлять запросы, искать людей, которые знали Кузина по работе на КВЖД. И наводить справки о бывшем белогвардейском поручике Овсянникове, который якобы служил у атамана Семенова. Овсянников, если это он, мог прибыть в Москву с Востока. «Почему? Не знаю, – подумал Шелестов. – В принципе, этот Овсянников, если он работает против СССР, мог легализоваться под чужим паспортом в любой точке страны. Не обязательно, что он только прибыл из-за границы в связи с конференцией. И не обязательно в связи с конференцией».

Вернув кадровику папку, Шелестов попросил телефонный аппарат и позвонил в больницу. Сердце невольно сжалось – а если сейчас скажут, что Кузин умер… Но непоправимого не случилось. Медицинская сестра, поднявшая трубку, позвала дежурного врача, и тот сказал, что сердечный приступ удалось купировать, что, по мнению врача, причиной приступа стало нервно потрясение, а не болезнь сердца. Типичный обморок в результате стресса. Больному нужно полежать, ему следует провести курс инъекций внутримышечно и пропить некоторые витамины. Ну, по крайней мере, здесь все не так страшно, успокоился Шелестов.

А Буторин в это время в присутствии представителя жилищной администрации открывал запасным ключом квартиру Кузина. Немолодая женщина в высоких ботиках и драповом пальто прекрасно понимала, что задавать вопросы сотруднику НКВД не стоит. Раз приехал, раз потребовал, значит, так надо. Им там видней. Разберутся сами, а ее дело подчиниться и оказать всяческое содействие. Она даже не стала входить в квартиру – осталась на лестничной площадке.

Буторин включил свет и постоял в прихожей, осматриваясь. Обуви никакой, кроме тапочек, больше нет. Тапочки, кстати, только мужские и всего одна пара. Значит, гости не приходят, женщины не посещают. Полы чистые, следов ботинок или сапог на паркете нет. Значит, никто в верхней обуви не проходит запросто в квартиру. Одиноко живет Кузин. И на крючке вешалки в прихожей только один старый плащ и черное драповое пальто. А ведь в этом пальто он и был в тот вечер, вспомнилось Буторину.

Осмотр пальто вскоре дал свои результаты – на правом рукаве с внутренней стороны он нашел несколько подсохших капель. Кровь? Вполне возможно. Нужно отдать в лабораторию, чтобы специалисты определили. А вот на лацкане пальто что-то неумело, но старательно замывали. Разводы от мыла остались. Не кровь ли Кузин пытался застирать? Мог он не догадаться, что на рукаве тоже осталась кровь убитого? Мог, она же осталась с внутренней стороны, мог и не увидеть.

Оставив пока пальто на вешалке, Буторин стал методично обходить всю квартиру. Он не знал, что искать. Нужно как минимум получить представление об образе жизни жильца квартиры, а потом уже попытаться понять, какие вещи характерны для него, для его квартиры, а какие нет. Найти что-то из вещей убитого вряд ли удастся. Не потащит это Кузин к себе домой. И Буторин стал осматривать шкаф, подоконники, выдвижные ящики, другие вещи. Вещей было мало: две рубашки, вельветовая летняя куртка, старая потертая кожаная куртка, старые брюки на гвозде, свитер. В ящике нижнее и постельное белье. На кухне почти нет посуды. Между створками окна стоит початая бутылка водки. Тоже хороший признак. Только у пьяниц дома нет алкоголя. Они выпивают его сразу, едва приобретя и принеся домой. У малопьющих, знающих меру всегда в доме найдется бутылка, чтобы выпить рюмочку с мороза или угостить редкого гостя, которого случайно занесет в его квартиру.

Глава 3

Ответ из управления НКВД на железнодорожном транспорте пришел через два дня. По предоставленному фото убитого незнакомца один из проводников дальневосточного экспресса узнал своего пассажира. Самолетом из Иркутска проводник отправлен в Москву на военном самолете. Шелестов, увидев телеграмму, облегченно вздохнул: ну, хоть какая-то ниточка.

– Виктор, бери в оборот проводника, вытряси из него всю информацию, все, что он только может вспомнить! Бориса я посажу на допросы Кузина. Он сможет разыскать в его прошлом многие связи. Я не хочу сказать, что не доверяю Кузину, но связь его с этим Овсянниковым слишком настораживает. Да еще в Москве и именно сейчас! Мы обязаны проверить и на сто процентов убедиться, что Кузин или завербован иностранной разведкой, или он непричастен к шпионской деятельности.

Буторин приехал на аэродром, оставив машину у КПП. Отсюда он смотрел, как садится на поле скоростной учебный «ЯК-спарка». Вот машина подрулила к краю поля, где техники помогли подставить переносную лестницу и спустить вниз невысокого щуплого мужчину в летном меховом комбинезоне, который был ему явно великоват. На дежурной «полуторке» аэродромные техники доставили мужчину на КПП.

– Получите, – улыбнулся старший наряда, подводя к Буторину мужчину и ставя рядом объемистый вещмешок. – Извините, придется его переодеть. Имущество казенное, не имеем права разбазаривать.

– Вы Лапшин? – спросил Виктор на всякий случай.

– Да… так точно, – кивнул мужчина и полез во внутренний карман за паспортом.

Лапшина укачало и сейчас откровенно подташнивало. Но проводник старался держаться молодцом, понимая, что дело государственной важности, раз его запросил в Москву НКВД, да еще военный самолет гоняли, чтобы побыстрее доставить важного свидетеля в столицу. Чтобы не терять времени, Буторин сам в комнате отдыха наряда помог Лапшину снять летный комбинезон и передал его дежурному. В вещмешке было форменное железнодорожное пальто и ботинки. Унты, в которых прилетел железнодорожник, пришлось тоже снимать и возвращать летчикам. У оперативника мелькнула мысль, а не предложить ли свидетелю сначала подкрепиться в столовой, но, посмотрев на его серое лицо, решил, что даже упоминание о еде может спровоцировать у этого человека рвоту.

Но все обошлось. Более привычная «земная» обстановка и свежий ветер из окна через опущенное стекло быстро сделали свое дело. Лицо Лапшина порозовело, и он перестал делать горлом судорожные глотательные движения. Буторин, сидя за рулем, начал расспрашивать.

– Итак, Гордей Максимович, давайте вспоминать. Возможно, вы там в Иркутске отвечали на эти вопросы, но мне хочется услышать ответы здесь и лично от вас. Нам придется вместе работать, так что рассказывайте, где вы видели того мужчину, которого вам показывали на фотографии, при каких обстоятельствах.

– Так это, видел я его в поезде, в купе видел, когда был проводником на рейсе из Владивостока в Москву. Он, как сел во Владивостоке, так только в Москве и сошел, стало быть. Семь дней я их чаем поил, газеты предлагал и шашки с шахматами предлагал. Они, стало быть, ехали не в плацкарте, а у меня в мягком. А у нас это все полагается предлагать пассажирам.

– Вы говорите иногда «он», а иногда «они». Он ехал не один?

– У нас купе четырехместные, и, кроме того гражданина, в нем ехала еще одна пара. Думаю, что иностранец и переводчица с ихнего на русский язык. Вот, простите, не могу знать, на каком они там разговаривали, языками не владею.

– А кто был четвертым? – Буторин свел брови, напряженно размышляя об услышанном. – Купе же четырехместное.

– Никого не было четвертого. Эта пара, ну, которая иностранец и переводчица, они три билета предъявили. Выкупили, значит, еще одно место.

– Только одно место выкупили, не все купе? – Буторин повернул голову к проводнику и даже сбавил скорость. Этот человек, который с ними ехал и чью фотографию вам показывали, он был с ними знаком?

– Не могу сказать, товарищ начальник, – сокрушенно покрутил головой железнодорожник. – На такие подробности я не обратил внимания. Но общались они меж собой по-дружески, компанейски. А уж в вагоне они познакомились или раньше знались, тут я точно сказать вам не могу.

Лапшина пришлось привезти пока в гостиницу. Куда двое сотрудников НКВД в гражданской одежде привезли обычное гражданское пальто по размеру и шапку, чтобы со стороны нельзя было узнать в свидетеле железнодорожника. Эти же сотрудники должны были круглосуточно охранять важного свидетеля. Следом приехал и Шелестов. Буторин передал ему суть их разговора в машине, сделав акцент на том нелепом факте, что иностранец и переводчица, как их охарактеризовал проводник, выкупили лишь одно дополнительное место, а не все купе. И к ним сразу же подсел третий пассажир.

– Все это очень похоже на то, что они были знакомы и до поездки и им в купе не нужен был четвертый пассажир, – подвел итог своим размышлениям Буторин. – Если Овсянников здесь, значит, и эта пара тоже в Москве. Не факт, конечно, но, скорее всего, так и есть.

– Я тоже так думаю, – согласился Шелестов. – Кузин пришел в себя, и врачи разрешили его понемногу допрашивать. Так вот встреча на улице была не случайной. Кузин видел Овсянникова во время встречи делегации среди журналистов и фоторепортеров.

– Так, значит! – Буторин задумчиво потер щеку. – Случайно ли Овсянников оказался на Нижнем Кисловском переулке, где живет буфетчица Голубева? Мне не верится, что она завербована, я думаю, ей можно показать фотокарточку Овсянникова. Она расскажет, если он пытался за ней ухаживать, вербовать ее. Она могла просто не понять этого, а может и от страха за свое будущее скрыть от нас этот факт.

Около двух часов Шелестов и Буторин расспрашивали проводника о том, как вели себя те трое в купе, чем занимались, с кем общались, выходили ли из вагона на станциях. Несмотря на свою наблюдательность и острый взгляд человека, который проводником работает уже с десяток лет, ничего особенного в поведении этих людей Лапшин не заметил, ничего такого примечательного, что запомнилось бы. Может быть, и не особенно странно для других, но Лапшин отметил, что эти трое в вагон-ресторан не ходили. Не пили водки или вина. Обходились только чаем. На станциях выходили, в буфетах покупали продукты, чем и питались у себя в купе.

– Вообще-то это очень странно, – заметил Шелестов. – Нельзя сказать, что эти люди были бедными, ехали без денег, и они при всем при этом не ходили питаться в ресторан. А во всем остальном вели себя так, как и другие пассажиры этого вагона. Такое ощущение, что они не хотели оставлять без надзора свое купе, свои вещи. Значит, везли что-то такое важное или ценное.

Подумав, Буторин заявил:

– Надо Степану Артемьевичу тайком показать иностранных журналистов, репортеров. Может быть, он узнает в них пассажиров того купе, которые ехали вместе с Овсянниковым.

«Смотрины», как выразился Буторин, устроили на следующее же утро в особняке на Спиридоновке. Проводника поставили в коридоре, в который проходили все прибывшие на очередное заседание журналисты и репортеры. Здесь осматривали аппаратуру иностранных репортеров. Делегации участников заседания входили в здание через парадный вход. Шелестов стоял рядом, чуть прикрывая невысокого Лапшина плечом. Пресса подтягивалась в течение получаса, журналисты здоровались с коллегами, кто-то потянулся курить, другие у окна обсуждали какую-то статью в американской газете. Кажется, в «Нью-Йорк таймс».

– Вон он, – неожиданно произнес Лапшин и деликатно толкнул пальцами Шелестова в локоть. – Вон тот, который синий блокнот и карандаш держит в руке.

– Тот, из купе? – переспросил Шелестов. – А женщину видите? Внимательнее, Степан Артемьевич.

– Нет, не вижу что-то, – пробормотал железнодорожник. – А может, и не узнаю я ее. Они тут другие все. С женщинами труднее – переоденется, и не узнать.

Пока Лапшин говорил, Шелестов внимательно наблюдал за репортерами. Он понимал: если та женщина здесь, значит, она будет и дальше действовать в рамках своей легенды – изображать переводчика. Хуже, если легенда была лишь для поезда, а в Москве эта пара рассталась или вся троица тоже, и теперь каждый занялся своим делом, своим направлением. И тогда можно ее упустить. Овсянникова уже потеряли, не упустить бы и этого американца. Придется установить за ним наблюдение. Может быть, он с той женщиной поддерживает связь, и тогда удастся выйти и на нее, установить ее личность.

– Вот она, – вдруг громко прошептал Лапшин и замолчал.

Шелестов уставился на двух женщин, поправлявших прически возле большого зеркала. Очень похожие друг на друга и фигурами, и прическами. Только у одной волосы светлее и ростом чуть пониже.

– Вон та, которая пониже, – снова зашептал Лапшин. – Точно, это она. У нее глаза еще серые и очень светлые, даже немного неприятно ей в глаза смотреть.

Увидев вошедшего Буторина, Шелестов кивнул ему. И когда тот медленно проходил мимо, он шепнул:

– Уведи Лапшина. Он опознал тех двоих.

Осталось найти Платова и доложить ему об удачном опознании. Теперь нельзя спускать глаз с этих двоих, установить личности и начать изучать окружение, связи. И главное, понять, зачем они сюда пожаловали, с какой целью.

Проводив Лапшина в гостиницу и сдав его под охрану сотрудникам НКВД, Буторин вернулся в особняк на Спиридоновке. Заседание началось, и в буфете никого не было. Лиза увидела Виктора и улыбнулась. Но, спохватившись, вспомнив, что нельзя давать волю эмоциями и подчеркивать личные отношения, она собралась и сделала серьезное лицо.

– Виктор Алексеевич, вы? Хотите кофе? У нас сегодня замечательный кофе в зернах и совсем не пережаренный.

– Нет, не надо. Спасибо тебе, – попытался улыбнуться Буторин, поняв, что разговаривает с девушкой слишком сухо, официально. – Лиза, мне нужна твоя помощь, только ты не пугайся, хорошо? И пообещай, что никому ни слова о нашей с тобой тайне не скажешь!

– Ой, вы меня пугаете! – Глаза у буфетчицы стали напряженными, хотя она и пыталась улыбаться. Пальчики стали теребить краешек белого накрахмаленного передника. – Вы, наверное… вы из НКВД, да?

– Да, Лиза, но не стоит об этом говорить, – постарался ответить с улыбкой Буторин. – Тем более так громко. Лиза, я сейчас тебе покажу фотографию, только ты не пугайся. Ты же храбрая девушка! На этом фото человек, и ты мне должна рассказать, он не пытался с тобой наладить дружеские отношения или еще более близкие, оказывал тебе знаки внимания, что-то предлагал?

– Да что вы такое говорите, Виктор Алексеевич. – Лиза опустила глаза и покраснела.

– Да ты не пугайся, – поспешил успокоить девушку Буторин. – Речь не о тебе, мне нужно узнать побольше об этом человеке. Это во‑первых. А во‑вторых, его убили.

– Как убили? – Глаза Лизы расширились, но потом она уныло кивнула, вспомнив, что и милиция, и НКВД расследуют преступления. Кто уголовников ловит, а кто и врагов народа, шпионов. – Да, я поняла все, Виктор Алексеевич. Я готова, показывайте. Я больше не испугаюсь.

Буторин вытащил из кармана пиджака несколько фотографий и стал выкладывать их по одной перед Лизой на стол буфета. Девушка тихо ойкнула, прикрыв рот рукой, а потом сразу же закивала:

– Да, я знаю его, он здесь был несколько раз. Господи… убили. Как же страшно!

– Рассказывай, Лиза! – строго попросил Буторин, убирая фотографии в карман.

– Я не знаю, как его зовут. Он подходил несколько раз, как и все: то за папиросами, то за соком. А пару раз предлагал пойти с ним то в театр, то в ресторан. И делал это, когда никого рядом не было. Я, конечно, отказывалась. Он очень неприятный тип, глаза у него какие-то… недобрые. Нет в них тепла. А потом мне однажды показалось, что он за мной следил на улице, шел за мной…

Через полчаса в парке, убедившись, что рядом никого нет, Буторин быстро сел в машину, где за рулем находился Шелестов. Максим сразу же тронулся с места. Он молча вел машину, сворачивая с одной улицы на другую, проскакивая переулками, пока наконец не выехал на Садовое кольцо, и там еще прибавил скорости, посматривая в зеркало заднего вида.

– Что случилось? – насторожился Буторин.

– Ничего особенного, но теперь никаких контактов с Сосновским и Коганом. Только дома. Платов хочет нас расселить по отдельным квартирам. Кое-кто стал внимательно наблюдать за нами. Думаю, что у кого-то из иностранных гостей появилось подозрение, что мы сотрудники НКВД.

– Это было неизбежно, мы знали, что так будет.

– Знали, но теперь мы выводим на эту группу Михаила, которая прибыла вместе с убитым позже Овсянниковым. Так что все контакты исключаются.

– Ты полагаешь, что они не из Соединенных Штатов через Тихий океан прибыли, а из Японии? Или завербованы японцами?

– Мы получили ответ по Овсянникову. Нам очень повезло, что его лично узнал Кузин. Но не повезло, что все так получилось. Я склонен ему верить, но Пусть Борис его потрясет. Он это умеет. Если коротко об Овсянникове, то после окончания войны на Дальнем Востоке он так и осел в Китае в среде русской эмиграции. Был членом Российской фашистской партии, существовавшей в 1931–1943 годах в Китайской республике и Маньчжоу-го. В те же годы Кирилл Павлович Овсянников был завербован японской разведкой и имел за свои заслуги приличный счет в банке и дом. Скорее всего, сюда он был направлен с одной целью – выяснить, намерен ли Советский Союз после победы над Германией вступать в войну с Японией. Очевидно, что фоторепортер с помощницей были либо его прикрытием, либо основными агентами, которые должны были выяснить намерения Советского Союза относительно вступления в войну с Японией. Пока не ясно, кто в этой троице играл первую скрипку.

– Да, тут нам ошибиться нельзя. От того, какую информацию они пошлют в Токио, зависит многое. Мне думается, что Овсянников все же не был резидентом. Лиза призналась, что он пытался с ней сблизиться, и даже однажды она заметила, как он за ней вечером следил. Я не уверен, что с целью ее завербовать, запугать. Если он просто домогался ее как женщину, это все равно говорит, что он не был в той троице лидером. Скорее помощником, на все руки мастером, включая и возможность устранения конкурентов. А Михаила ты решил переключить на поляков?

– Да, у него получилось сблизиться с окружением Миколайчика, он пытается подставиться под вербовку. Представителям польского правительства в изгнании здесь перекрыли кислород, и они испытывают недостаток информации. А британская делегация не настроена с ними секретничать и протежировать их. Миколайчик понимает, догадывается, а может быть, и знает о наших договоренностях с польскими коммунистами. Если они завербуют Когана, то мы сможем подбрасывать полякам дезинформацию и не допустить формирования в Польше буржуазного прозападного правительства. Нам в польском вопросе нужно выиграть время. Когда сформируется правительство, лояльное к СССР, можно будет открыть карты и даже взять кого-то из настоящих патриотов в состав правительства или сейма. А пока возможно все, даже провокации. Ты уверен, что Лиза Голубева наш человек?

– Уверен, – кивнул Буторин. – Она чистая и честная девушка со сложной судьбой, как и у многих в нашей стране. Но она не запачкалась, не утратила идеалов. Ей можно доверять.

Вечер был спокойным и не по-осеннему тихим. Черчилль вынул изо рта незажженную сигару и протянул Сталину руку.

– Надеюсь, что наша сегодняшняя встреча будет плодотворной. Нам предстоит решить несколько насущных вопросов, без которых дальнейшее движение вперед невозможно. Вы понимаете меня, господин маршал?

– Мы обязательно договоримся, господин премьер-министр, – пообещал Сталин, отвечая рукопожатием. – Ведь вы для этого и прибыли в Москву. А я не могу позволить, чтобы руководитель правительства вашей страны бесполезно тратил свое время на такие переезды.

Они разговаривали тихо, и в зале было слышно только как щелкали затворы фотоаппаратов, жужжали кинокамеры. Репортеры пытались в наиболее выгодных ракурсах запечатлеть историческую встречу лидеров двух величайших держав. Делегации стали рассаживаться вокруг большого круглого стола. Сталин и Черчилль сидели друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Часть репортеров покинула зал. Остались лишь те, кто входил в «службу протокола». Те фотографы и кинодокументалисты, которые должны были зафиксировать встречу. Федора Арсеньевича Четверухина уговаривали использовать немецкий фотоаппарат «лейка II», но он только улыбался в пушистые усы, уверяя, что уже два года с успехом пользуется отечественным «ФЭДом», который его ни разу не подводил. В нем вся сила нашего НКВД[4], шутил старый фотограф и многозначительно подмигивал.

После нескольких дежурных фраз Черчилль открыл папку, которую перед ним положил его секретарь. В папке лежали исписанные неровным почерком листы бумаги с личным вензелем премьер-министра. Пробежав глазами текст на одном листе, потом на втором, Черчилль снова оставил сигару в руке.

– Я предлагаю, господин Сталин, обсудить польский вопрос как один из наиболее сложных и прошу вашего согласия на участие в его обсуждении премьер-министра эмигрантского правительства Польши Миколайчика, польского посла в Москве Ромера и председателя лондонской Рады Народовой профессора Грабского. Мне кажется, что эти господа должны узнать наше мнение в первую очередь. Ведь они представляют здесь свою страну.

Сталин прекрасно понимал суть этого простого и незамысловатого хода – начать беседу с незначительных вопросов. Судьба Польши решена без обсуждений, Британия даже не станет пробовать вмешиваться в этот вопрос. Скорее всего, Черчилль встанет на сторону Москвы. Но после этого он потребует поддержания его интересов, интересов Британии на Балканах. Уступка за уступку, но только уровень разный.

– Я согласен с вами, – кивнул Сталин, даже не изменившись в лице. Взгляд его желтоватых тигриных глаз был непроницаем. – Но мы должны учитывать мнение разных сторон, которые имеют право знать наши пожелания в этом вопросе. Я предлагаю также пригласить представителей Польского комитета национального освобождения – временного исполнительного органа Крайовой Рады Народовой. Она была создана под эгидой советского правительства поляками, находящимися на территории СССР и сражающимися вместе с советским народом с нацистами.

Черчилль, скорее всего, знал, что такой будет ответная реакция Сталина. Он был осведомлен и о том, что представители Польского комитета национального освобождения тоже прибыли и ждут в отдельной комнате приглашения. Британский премьер прекрасно знал все подробности этих шагов, предпринятых Советским Союзом, и понимал, что отступать в этом вопросе Сталин не намерен. Польский комитет национального освобождения (ПКНО) был образован в июле 1944 года в Москве. В состав ПКНО вошли представители Польской рабочей партии, Союз польских патриотов, Рабочей партии польских социалистов, партии Стронництво людове и Демократической партии. Комитет возглавил Эдвард Осубка-Моравский.

Советский Союз после вступления Красной Армии на территорию Польши создал ПКНО как союзное и полностью подконтрольное Сталину правительство, несмотря на то что после оккупации Польши в 1939 году еще существовало правительство Польши в изгнании. Первым документом ПКНО был провозглашенный 22 июля в Хелме так называемый Июльский манифест ПКНО-1944. Он содержал программу строительства народно-демократической Польши. Резиденцией ПКНО являлся вначале г. Хелм, затем, с августа 1944 года, Люблин. После создания ПКНО на подконтрольных советским войскам территориях Польши началось формирование местных просоветских органов государственной власти – Рады народовой (народных Советов). В общей сложности вплоть до окончания Висло-Одерской операции было создано 8 воеводских, 100 поветовых и городских и 300 гминных народных советов.

И все же сегодня это оказалось обычным прощупыванием готовности к обсуждению, рамок обсуждения, уточнением позиций сторон. Самое серьезное обсуждение с поляками планировалось позже. Черчилль после нескольких фраз общего содержания достал из папки чистый листок бумаги с личным знаком WSC и крупными буквами небрежно набросал на нем какие-то слова и цифры. Листок он подвинул Сталину. Такой резкий переход в обсуждении вопросов, видимо, был рассчитан на эффект неожиданности, а может быть, и растерянности. Но Сталин был готов. Более того, они с Молотовым только вечера обсуждали эти цифры, выстраивая свою политическую позицию. На листке столбиком были выписаны названия стран и проценты:

Румыния 90 % – СССР, 10 % другие

Венгрия 50 %/50 %

Югославия 50 %/50 %

Болгария 75 % – СССР, 25 % другие

Греция 90 % – Великобритания в сотрудничестве с США, СССР 10 %

Федор Арсеньевич Четверухин стоял ближе всех к Сталину. Кадр предполагался просто изумительным. Вождь советской страны во время переговоров на высшем уровне обменивается документами с премьер-министром Великобритании. Фотограф сделал несколько кадров и с сожалением понял, что сегодня увлекся. Пленка кончилась. Он подошел к офицеру НКВД у двери, ведущей в служебный коридор.

– Пошел пленку новую заряжать. Поизрасходовался я сегодня. Хотелось главное запечатлеть!

– Не жадничай, Федор Арсеньевич, – усмехнулся офицер, – тебе и так доверяют самые важные мгновения нашей страны.

Четверухин вышел в коридор. По пути он встретил нескольких репортеров, обменялся с ними, как водится, шутками, впечатлениями. Кто-то похвалил Федора за удачные кадры. Тот только отмахнулся не глядя. «Терпежу нету, сам отнесу пленку в лабораторию на проявку». В комнате, где фотокорреспонденты службы протокола сдавали фотоаппараты, Четверухину вежливо, но настойчиво молодой лейтенант напомнил:

– Вы, товарищ Четверухин, проявите сознательность! Это на даче за городом с друзьями вы можете все сами, а у нас тут порядок заведен. Контроль. Понимать должны, вы ведь старый коммунист, Чкалова фотографировали! Есть что-то важное и срочное – обратитесь к начальству, и вам через два часа проявят пленку и фотокарточки отпечатают. Вы же знаете порядок.

– Ладно, ладно. – Фотограф махнул рукой. – Чего же напоминать. И сам все знаю.

Сталин если и выдал свое волнение, так только тем, что начал раскуривать трубку. Черчилль наверняка расценил эту заминку как желание советского руководителя выиграть несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. Но и здесь британский премьер-министр ошибся. Сталин принялся закуривать, чтобы не выдать своей поспешностью радости от того, что он угадал позицию Британии по Европе. Они вчера с Молотовым долго спорили и пришли примерно к такому же мнению. Проценты, которые предложил согласовать Черчилль, Сталина устраивали. Это во‑первых. А во‑вторых, он прекрасно понимал, что за месяцы боев, когда Советский Союз добьет наконец гитлеровский режим и возьмет Берлин, изменится многое на международной арене. Видя, что Сталин не торопится, Черчилль решил немного сгладить обстановку:

– Грязный документ, господин Сталин, не находите? Этот список балканских стран и пропорциональная заинтересованность в них великих держав. Сейчас это договоренность нас двоих. Американцы если узнают, то будут поражены той грубостью, с которой я его вам изложил. Но вы, господин Сталин, реалист и поймете, о чем идет речь.

И тут Черчилль замолчал и посмотрел на Идена. Черт возьми, опять меня переиграл советский маршал своими эмоциями. Я забыл про Албанию, которую тоже следовало бы разделить в соотношении 50 на 50 процентов. Сталин наконец раскурил трубку и в возникшей тишине вдруг протянул руку, взял со стола отточенный синий карандаш и поставил галочку на документе. Взяв листок, он протянул его.

– Не будет ли сочтено слишком циничным, что мы так запросто решили вопросы, затрагивающие миллионы людей? – улыбнулся Черчилль с некоторым облегчением и предложил: – Давайте лучше сожжем эту бумагу.

– Нет, держите ее у себя, – сказал Сталин. – Для истории.

Удовлетворенный, Черчилль сложил листок пополам и спрятал его в карман. И Сталин, и британский премьер-министр, очевидно, уже тогда понимали, что этот черновик будет историческим. И действительно, впоследствии его в мемуарной литературе будут называть «Непослушным документом» и «Соглашением о процентах», в официальных итоговых документах Четвертой Московской конференции упомянут не будет. Как не появится там и упоминаний о разделе сфер влияния…

Сосновский вместе с другими журналистами был удален из зала заседаний после проведения протокольной съемки. Делая на немецком языке пометки в своем блокноте, Михаил старался, чтобы их не заметил кто-то из других журналистов. Но он не возражал, если бы обратили внимание на эти его записи американский журналист Нил Уэлч и его переводчица Ольга Садовская – те самые, кто ехал с Овсянниковым в поезде и личности которых были установлены. А вот и Уэлч куда-то пропал, зато переводчица в центре внимания, хохочет с репортерами и курит сигарету через длинный мундштук. Михаил сунул блокнот в карман и отправился искать американца. Если сложится благоприятная ситуация, можно завязать ненавязчивый разговор. Проходя мимо двери в туалет, Сосновский на миг задумался, а потом решительно открыл дверь. Может, Уэлч здесь. Конечно, заводить разговоры одного джентльмена с другим в санузле не совсем этично, но…

Четверухин лежал на полу в самом углу и, слабо шевелясь, постанывал. Крови не было, и Сосновский подумал, что у старого фотографа мог случиться сердечный приступ. Он бросился к человеку, лежащему на полу, и стал его похлопывать по щекам.

– Эй, что с вами? Что случилось? Вам плохо?

– М-м-м, – простонал фотограф и, еле разлепив губы, прошептал: – Голова…

Сосновский попытался поднять мужчину на ноги, но тот сразу схватился за свою шею. Там под рукой виднелось красное пятно. Приоткрылась дверь, и в туалет заглянул сотрудник НКВД из числа охраны внутри здания. Он был в форме. Сосновский окликнул его:

– Помогите, тут человеку плохо!

Когда Четверухина перенесли в комнату охраны и уложили на лавку, прибежала немолодая женщина-врач и принесла нашатырь. Фотограф относительно быстро пришел в себя, но врач посоветовала пока не вставать.

– Что с вами случилось? – спросил лейтенант, помогавший нести раненого.

– По шее врезал сзади, я и отключился. И наверное, еще головой ударился, когда падал.

– А кто ударил? Вы видели этого человека? Чего он хотел от вас?

– Черт его знает, – проворчал Четверухин. – Пока я совсем сознание не потерял, почувствовал, что он вроде обыскивает меня.

Шелестов вошел в комнату, когда Четверухин уже принял сидячее положение. Врач проверяла его пульс, осматривала радужку глаз. Максим поймал взгляд Сосновского и велел всем выйти, кроме врача.

– В туалете я его нашел, – выходя, дал пояснения Михаил, продолжая изображать из себя журналиста, не знакомого с Шелестовым. – Говорит, ударил кто-то сзади, а потом по карманам шарил.

– Как вы себя чувствуете, Федор Арсеньевич? – спросил Шелестов.

– Да вроде ничего, – поморщился старый фотограф. – Шея только болит, и в ушах еще немного звенит. Как в Гражданскую после контузии. Даже не знаю, что и рассказать.

– Ну, вы все же по порядку постарайтесь.

– А по порядку получается все проще простого, – усмехнулся Четверухин. – В туалет зашел, кто-то следом за мной тоже зашел. Я и повернуться не успел, как он меня по шее ударил, и я кувыркнулся на пол. Помню, по карманам у меня лазил, а потом уж я совсем отключился.

– А что пропало из ваших карманов? Все вещи на месте?

– Да вроде все, – ощупывая карманы пиджака, ответил мужчина. – Чего у меня брать-то? Папиросы вот, спичечный коробок. Ключи вот от дома еще да кошелек. Кошелек не взял.

– Ну, знаете, это не то место, где за кошельками охотятся, Федор Арсеньевич, – покачал Шелестов головой. – Давайте-ка вспоминать и соображать, что неизвестный мог искать в ваших карманах. Что там могло оказаться, но не оказалось. Ни деньги, ни драгоценности у вас явно никто не искал. А что? Может, по вашей профессиональной части? Вы же фотограф, что у вас при себе могло быть? Может, фотографии какие-то могли оказаться в вашем кармане, может, пленка…

– Да нет… ничего такого и не было при мне, – пожал фотограф плечами. – Пленку я хотел сам отнести в лабораторию, но мне не разрешили.

– Какую пленку? – насторожился Шелестов.

– Да я снимал переговоры, когда товарищ Сталин с Черчиллем обменивались документами. Очень хороший кадр получился, дружеская обстановка, какая-то согласованность была во всей сцене. И пленка кончилась в фотоаппарате, я хотел поскорее ее сам отнести в лабораторию, убедиться поскорее хотел, что кадры получились, но мне не разрешили и забрали фотоаппарат. Ну и все. А потом я зашел в туалет и получил по шее.

– Еще кто был в комнате, где вы сдавали фотопленку? Кто мог слышать про то, что вы заберете пленку и сами отнесете в лабораторию?

– Да кто ж помнит, дорогой товарищ! Я и не помню, кто там был, не приглядывался за ненадобностью.

– Ну вот что, Федор Арсеньевич! – решительно сказал Шелестов. – Вам здоровье беречь надо, не мальчик уже, а заслуженный фотограф Советского Союза. А посему принимайте как должное – отравляйтесь домой и ложитесь и в постель. И не вставайте. А вам дам машину. И не возражайте!

…Платов приехал через час и сразу же организовал опрос всех сотрудников НКВД из числа внутренней охраны. Кого, в какое время видели в коридоре. Пленку из фотоаппарата Четверухина отдали на проявку вне очереди и приказали тут же напечатать по одной фотографии с негатива. Через два часа работа была выполнена. Платов и Шелестов закрылись в отдельной комнате и стали рассматривать фотографии. Ничего необычного, важного. Совещание как совещание, замечательные кадры, сделанные опытным старым мастером-фотографом. Фото для истории, по-другому и не скажешь.

– Смотрите, Петр Анатольевич. – Шелестов указал кончиком карандаша на фотографию. На столе перед Сталиным лежал какой-то список. На предыдущем негативе этот список был в руке у Черчилля. Судя по всему, он его протягивал Сталину.

– Перестарался Четверухин, – проворчал Платов. – И чуть жизни не лишился. Я думаю, что с применением определенной техники изображение можно увеличить и сделать более четким. Написано на листке бумаги крупными буквами, и содержание этого документа можно прочитать.

– Что может быть на этом документе? – спросил Шелестов. – Это поможет нам определить круг заинтересованных лиц.

– Сегодняшнее совещание было посвящено европейским вопросам. Об этой теме дня были в какой-то мере осведомлены все лидеры делегаций. Я имею в виду и Британии, и Польши, и Америки. Думаю, сумели ознакомиться с темой и резидентуры Германии и Японии. Так наглеть поляки из заграничного правительства не станут. У них положение незавидное. Засыплется человек, напавший на Четверухина, и следом грянет международный скандал. Мне кажется, тут мог подсуетиться американский агент. Американцы подозревают, что Черчилль многое от них утаивает, ведет свою игру, для него интересы Великобритании важнее союзнических интересов.

– И что мы будем делать? – спросил Шелестов. – Испортим негатив, вырежем его и склеим пленку, как будто его и не было там?

– Зачем? – удивился Платов, но не уточнил своего вопроса.

– Это я вслух размышляю, – признался Максим. – Человек, напавший на Четверухина, знал об удачном кадре. Он не нашел пленки у фотографа после того, как оглушил его в туалете. Он понимает, что кадр у нас, что мы поняли о причинах нападения. Смысла что-то прятать теперь и делать вид, что мы ничего не поняли, глупо. У него не получилось, он понял, что мы тоже так считаем. Он понял, что мы вычислили, какой именно кадр заинтересовал нападавшего. Все открыто, он чуть не попался, и его надо искать и брать под наблюдение.

– Ну, вот вы на все вопросы и ответили, – улыбнулся Платов и тут же повернулся на стук в дверь. – Войдите!

– Разрешите войти, товарищ комиссар госбезопасности. – Коренастый плечистый подполковник держал в руках несколько листов бумаги, исписанных местами карандашом, а местами чернильной ручкой. – Опросные листы, как вы приказали. Я просмотрел – трое очень подробно описаны. Но я не уверен, что кто-то из них напал на Четверухина. Мог каждый из них, а мог и никто.

– Ну-ка, давайте, – протянул руку Платов.

Петр Анатольевич пробегал глазами листки и потом передавал их Шелестову. Три описания ему показались довольно конкретными. Но не факт, что эти люди имели отношение к нападению. Но с чего-то надо было начинать поиски напавшего на фотографа. Однако Платов хорошо проинструктировал охрану, и только опросами советских репортеров и сотрудников внутренней охраны дело не закончилось.

– Вы прикинули, кто мог бы соответствовать этим описаниям? – спросил он подполковника.

– Так точно, – уверенно ответил офицер и протянул руку к листкам. – Разрешите? Так… вот этот вот со светлыми волосами, зачесанными на правую сторону с пробором в сером костюме. Это Келли Стюарт – американский внештатный разъездной репортер «Нью-Йорк таймс». Больше мотается по миру за интересными материалами и снимками, чем живет в Америке. Вот этот смуглый коротышка – Мэтью Хит. Британский свободный журналист, сотрудничает с рядом издательств. Работает на тех, кто делает заказ или больше заплатит. Капитализм! Третий, в очках с толстой оправой, брюнет с короткими усами, – это Даррелл Морган. Секретарь британской миссии. Один из секретарей. Их привезли сюда довольно много. Остальные описания могут подойти к кому угодно.

Буторин стоял на углу, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Лизы все не было, и Виктор начал волноваться, отправилась ли она домой или ее кто-то умудрился все же пригласить в ресторан или в театр? Нет, надо было все же намекнуть о встрече, тогда бы не пришлось так волноваться. Шелестов просил обязательно показать Лизе фотографии, которые сегодня сделали в особняке на Спиридоновке. Да и вообще поговорить с девушкой не на бегу, а обстоятельно, за чашкой чая. Буторин припас пачку хорошего грузинского чая и с десяток шоколадных конфет. Он думал о том, как они проведут с девушкой время сегодня, и его снова начала грызть совесть. Она ведь влюбляется в него, рассчитывает на дальнейшие отношения. Эх, вот работа! Главное, самому не поддаться эмоциям, не целовать Лизу, не говорить многообещающих слов. Чисто дружеские отношения, просто человеческая симпатия. Она ведь помогает ему по работе, ее инструктировали, когда брали на работу в буфет правительственного комплекса, предупреждали, что должна быть бдительной и обязана во всем помогать охране комплекса и сотрудникам НКВД. Все честно… вроде бы.

И вот знакомые шаги. Буторин грустно улыбнулся: а ведь я уже узнаю ее шаги. Он шагнул навстречу, оторвавшись от стены, и тут же пожалел об этом. Метрах в двадцати за спиной девушки мелькнула фигура в черном пальто и сразу исчезла при виде Буторина.

– Виктор Алексеевич? Вы? – тихо засмеялась Лиза. – Вот сюрприз! Вы меня напугать хотели?

– Да вот неожиданно время свободное выпало, – начал врать Буторин. – Думал, что ты в это время домой пойдешь, вот решил встретить тебя. Повезло, что не разминулись. Ты не будешь против, если я провожу тебя домой? Если, конечно, у тебя нет других планов.

– Ну нет, какие еще планы! Я очень рада вам, пойдемте скорее, а то я что-то сегодня замерзла.

– Ну, тогда пойдем тебя согревать. – Буторин вытащил из кармана пачку чая и покрутил ее перед глазами девушки. – Настоящий, грузинский, горный, только верхние спелые листочки. По случаю досталось. Знакомый привез с Кавказа.

– Ух! – восхитилась Лиза. – Это что же, мы с вами будем пить настоящий чай?

– Не только. – Буторин понизил голос до загадочности и бросил взгляд за спину девушки: не появится ли снова фигура в черном пальто. – Еще я буду тебя баловать и угощать кое-какими вкусностями.

– Ой! Какими? – чуть ли не запрыгала на месте от восторга девушка и захлопала в ладоши.

Несколько прохожих с улыбкой посмотрели на эту парочку. «Интересно, – подумал Буторин, – за кого они нас принимают? За жениха и невесту или отца с дочерью?» Лиза подхватила Виктора под руку и буквально потащила в сторону своего дома. «А ведь она ко мне уже так привыкла, – снова подумал он о девушке. – Хорошо бы вот так без эмоций и остаться просто друзьями». Они шли по улице, на которой появилось уже больше прохожих. Буторин очень активно жестикулировал, рассказывая своей спутнице интересные истории, а сам использовал любую возможность обернуться и проверить, на месте ли «хвост», если это, конечно, он, а не совпадение и не ревнивый ухажер – сначала увязался за Лизой, а потом отстал.

«Проверяться» по всем правилам мешала спутница. И когда они подошли к дому, в котором жила Лиза, Буторин так и не понял, есть ли за ней слежка или нет.

В квартире было тепло. Наконец-то заработала котельная. Сбросив пальто, Лиза не дала возможности Буторину галантно помочь ей снять верхнюю одежду. Она надела тапочки и помчалась на кухню ставить чайник. Сняв пальто, Виктор достал из кармана пачку чая, выгреб конфеты и пошел следом на кухню.

Вечер прошел быстро. Точнее, два часа, которые Буторин смог отвести себе на это мероприятие. Он показал фотографии репортеров, на которых было самое подробное описание от очевидцев, тех, кто мог напасть на Четверухина. Лиза помотала головой, но довольно хорошо описала характер и поведение каждого из иностранцев. Все трое частенько наведывались к ней в буфет. Чаще других. Но отношений с ней не заводили, не пытались перейти грань приличия. Флиртовали, шутили. Стюард два раза дарил цветок из петлицы своего пиджака. Где он их брал, Лиза не знала, потому что эти трое по-русски не говорили.

Когда в коридоре Буторин стоял, уже надев пальто и держа в руке шляпу, Лиза подошла к нему вплотную, приподнялась на цыпочках и поцеловала в щеку. Это у нее получилось очень просто и тепло.

– Спасибо вам за все, Виктор Алексеевич, – тихо сказала девушка, продолжая пристально смотреть в глаза Буторину.

– За что? – улыбнулся он, пытаясь свести разговор к шутке. Но девушка шутки не приняла и так же серьезно ответила:

– За все. Просто за то, что вы такой.

Буторин вышел из подъезда и зашагал по пустынной улице в сторону Спиридоновки. Но дойдя до ближайшего угла, он свернул и тут же пробежал до соседнего сквозного подъезда. Этот маршрут он наметил с самого начала. Еще когда только они с Лизой подошли к ее дому. Теперь он снова вернулся на Нижний Кисловский. Восстанавливая дыхание после этой пробежки, Буторин высунулся и успел заметить, как фигура в черном пальто вошла в подъезд, где находилась квартира Голубевой. Виктор был убежден, что это был тот самый человек, которого он увидел, когда ждал Лизу.

«Теперь рисковать нельзя, теперь надо торопиться», – подумал Буторин и, старясь двигаться тихо, подбежал к подъезду. Улица пустынная: ни людей, ни машин в это позднее время. Но только стоило Буторину войти в подъезд, как он буквально нос к носу столкнулся с человеком в черном пальто. Видимо, тот хотел еще раз осмотреться, прежде чем подняться в квартиру Лизы. Увидев Буторина, незнакомец отреагировал мгновенно. Рука скользнула под пальто, и Виктор понял, что если там пистолет, то он просто не успеет ничего сделать. Отшатнувшись в сторону за дверь, Буторин выхватил из-под ремня брюк свой пистолет, и в этот момент два выстрела расщепили древесину всего в нескольких сантиметрах от него.

Выстрелив через дверь, незнакомец побежал вверх по лестнице. Буторин не задумываясь бросился следом, думая только об одном: чтобы этот тип не ворвался в квартиру Лизы и не попытался взять ее в заложницы. Но этот человек и не думал куда-то врываться, он поднялся до первого же окна лестничной клетки, ударом ноги выбил раму и прыгнул вниз. Высота невесть какая уж большая. Буторин сверху хорошо видел, как незнакомец приземлился на две ноги, оступился и его чуть бросило в сторону, но он быстро принял вертикальное положение и взглянул вверх. Буторин прыгнул следом и уже в полете выругался, глядя на происходящее.

Незнакомец, видя, что преследователь не отстает, бросился в сторону и тут же попал в свет луча автомобильных фар. Машина не успела затормозить, и тело отбросило на тротуар прямо на фонарный столб. Буторин приземлился удачно, только немного ушиб пятку, и сразу бросился к телу. Из остановившейся машины выбежал грузный немолодой водитель в ватнике и тоже побежал к пострадавшему.

– Да что ж ты под колеса-то прыгаешь! Эх, угораздило тебя, паря!

Водитель присел было на корточки возле тела мужчины, но Буторин решительно оттолкнул его и принялся нащупывать пульс. На руке, на шее. Мужчина лежал на боку, неестественно выгнув шею, и смотрел пустыми глазами на переднее колесо хлебовозки, которая его сбила. Умер он, судя по всему, от удара мгновенно. Скорее всего, случился перелом шейных позвонков.

Глава 4

В коридорах внутренней тюрьмы на Лубянке было тихо. Где-то закашлялся человек, скрипнула дверь, и снова воцарилась гулкая тишина. Коган стоял в коридоре возле допросной комнаты и вспоминал себя в такой же вот камере. Это было давно, еще до войны, и почти в другой жизни. И вот снова пришлось сюда спуститься.

Кузин без шнурков в ботинках, без брючного ремня выглядел, конечно, нелепо и даже жалко. Вот она, страшная действительность, от которой никуда не деться, не уйти от законов, на которых строится вся работа подобных служб. Да, не виновен Кузин, это очевидно! Но все должны знать, что он под следствием, что он арестован. Кому надо, тот обязательно наведет справки и выяснит, где и как содержится Кузин. Совсем немного фальши, и враг все поймет. А ведь как ни крути, а Кузин арестован по обвинению в убийстве.

– Как вы, Степан Артемьевич? – спросил Коган, откинувшись на спинку стула и разглядывая лицо арестованного с впалыми небритыми щеками.

– Претензий и пожеланий нет, гражданин начальник, – отрапортовал Кузин.

– Понятно, что нет, – кивнул Коган. – Если вам что-то нужно, вы мне составьте список, и я вам принесу все необходимое. Может быть, теплое белье, свитер нужны? В камере не холодно?

– Да не в камере холодно, поймите вы! – с мучительным стоном заговорил инженер и постучал себя по груди. – Вот сюда, сюда будто ледяной кол забили! Почему мне не верят, почему я здесь, ведь я убил врага, садиста, нелюдь настоящую!

Коган не стал сразу отвечать. Человеку надо дать выговориться, излить все, что накопилось в душе. Начни раньше времени говорить, и беседа превратится в перепалку, когда каждый из собеседников не будет друг друга слышать. И чтобы этого не произошло, чтобы Кузин вел себя естественно, приходилось оставлять в нем эту частичку вины. И когда боль и злость выплеснулись наружу без остатка, когда Кузин остался сидеть на табурете, сжав голову руками, Коган наконец заговорил.

– Я вам уже объяснял, Степан Артьемьевич. Я объясню еще раз, раз вы не понимаете. Но учтите, что больше мы возвращаться к этому вопросу не будем. Я верю вам, я верю в то, что вы рассказали про провокации на КВЖД, про гибель вашей жены. Я сталкивался со всем этим и раньше, не раз сталкивался. Но вы не учитываете, что ваше поведение, ваш поступок в определенном смысле не соответствует нормам государства, в котором мы живем. А в нем должен главенствовать закон прежде всего, а не эмоции. Вы, между прочим, утолив свою ненависть, нанесли большой урон органам. Вы за себя отомстили, за жену, но вы уничтожили важного свидетеля. А ведь этот Овсянников не хлебом на рынке торговать сюда прибыл. Он прибыл тайно, как враг, с намерениями против нашего народа и нашей страны. Он японский шпион, Степан Артемьевич. А вы своим поступком нанесли очень большой вред. Через Овсянникова, доложи вы о нем, как положено, мы могли бы раскрутить всю шпионскую сеть, а мы из-за вашего поступка должны теперь гадать на кофейной гуще. Да еще в то время, когда в Москве проходит важная межгосударственная конференция. Вы понимаете, что вы натворили?

– А мог я вынести это? – слабо возразил инженер. – Увидеть его, узнать и совладать с собой я мог? Какие силы на это нужно иметь?

– Какие силы имеют солдаты на фронте? Нечеловеческие! А те, у кого сил уже не остается, те погибают, но погибают с честью, не подводя своих товарищей. И вы солдат, мы все сейчас солдаты, пока идет эта страшная война. Мы все солдаты до тех пор, пока не прикончим гада в его логове. Думаете, у вас одного погибла жена? А сколько их, замученных, сожженных, угнанных в рабство! Горя столько по всей стране, что еще долго сердца в каждой семье будут обливаться кровью от воспоминаний о том, что было. Так что давайте закончим эти разговоры. Я вам сказал, что так надо, надо создать видимость вашего ареста и помещения под следствие. Враги должны знать, что вы в тюрьме. Так будет больше пользы нашей стране. В противном случае они поймут, что мы все знаем, и скроются. Вы поняли меня?

– Да-да, Борис Михайлович, я, конечно, понял, – закивал инженер. – Просто, сидя здесь, невольно начинаешь ощущать, что жизнь кончилась и что, кроме этих стен, железных дверей камер и шагов часового за дверью, уже ничего и никогда не будет.

«Эх, Кузин, Кузин, – подумал Коган, доставая пачку папирос и давая прикурить арестованному. – А ты думаешь, что, кроме тебя, никто этого не испытывал? Ты рассказываешь это человеку, который сидел вот так же, и не один месяц, и ждал, между прочим, расстрельного приговора. И я сидел, и Шелестов, и Витя с Мишей сидели. Платов нас тогда вытащил, рискнул, не поверив доносам, не поверив в нашу вину. И Берии доказал, что на нас можно положиться. А был у нас тогда выбор? Не было. Нам сказали так – если будете выполнять приказы, с вас снимут все обвинения. Подведете хоть раз, и приговор вступит в силу в тот же миг. И мы сражались, мы выполняли немыслимые приказы и выжили. И нам вернули звания, награды. Теперь мы уже не подследственные, которых выпустили под залог честного слова. Теперь мы снова полноценные работники НКВД, особый оперативный отряд в личном подчинении наркома Берии. Обида? Да какая там может быть обида! Нам дали возможность сражаться с врагом, и этого достаточно. Вся страна сражается, и мы в том числе. Где те люди, что обвинили нас, оболгали? Черт их знает, уже наверняка нет в живых. Такие долго не живут, а живут те, кто за Родину готов себя не пожалеть. Так что, товарищ Кузин, это твой окопчик, твое поле боя. И ты должен победить, выжить в этом бою, потому что это нужно для Родины».

– Давайте сегодня, Степан Артемьевич, поговорим о том, где и с кем служил Овсянников в те годы, когда вы с ним столкнулись на Дальнем Востоке. Вы ведь там многое слышали, о чем-то разговаривали с другими русскими, газеты читали. Наверняка какие-то слухи доходили до вас. А они не всегда ложные, эти слухи среди людей.

И Кузин, собравшись, снова начал рассказывать о событиях тех лет, о мужестве, с каким трудились советские люди, работники советской части КВЖД. О том, что творилось в Маньчжурии, о том, как вели себя эмигранты. Кто-то голодал, но не продавал своей чести, кто-то, зная, что его ждут репрессии, соглашался вернуться в Советскую Россию. А кто-то шел в услужение к японцам, всем там заправлявшим. Кто за кусок хлеба шел, а кто и по убеждению. Это уже были настоящие враги Советского Союза и его народа.

– Так к какой категории вы относите Кирилла Овсянникова? Он убежденный враг или за кусок хлеба продался?

Шелестов ждал Сосновского в машине, стоявшей в темном переулке. Михаил появился из темноты в точно оговоренное время и уселся на переднее сиденье, обдав Максима волной аромата дорогого одеколона. В распахнутом пальто виднелся двубортный костюм из хорошей ткани, в нагрудном кармане виднелся уголок платка в цвет галстука.

– Ты куда это собрался в таком виде? – с усмешкой спросил Шелестов.

– Вечеринка в кругу иностранных журналистов в американском посольстве, – развел руками Сосновский. – Не имел права отказываться.

– Ты смотри там с официальными мероприятиями. Документы у тебя не очень надежные для твоей легенды.

– Я же нештатный корреспондент, я же человек мира. – Подчеркивая значимость своих слов, Михаил поднял указательный палец. – И потом, кто там сумеет в ворохе информации найти, писал ли я год назад для «Таймс» или не писал? Я вообще по моей легенде большую часть времени провел в Латинской Америке, а до войны – в Германии. Не знаю такого человека, который бы сейчас в этих условиях мог бы доказать, что я самозванец. На все нужно время, а его у нашего противника нет.

– Ну, кое-что можно найти и сейчас, – возразил Шелестов. – Есть информация относительно Нила Уэлча. Он никогда не работал в американском журнале «Джорнелизм куортерли». Если ты скажешь, что он тоже нештатный репортер, который зарабатывает тем, что найдет и что продаст какому-нибудь издательству, то все не так. Он предоставил официальные документы от журнала для аккредитации на конференции в Москве. Такие документы на его имя не готовились и не выдавались. Ольга Садовская также в этом издании не числится штатным сотрудником. Но она предъявила американский паспорт с отметкой въезда во Владивостоке. Есть подозрение, что и Садовская, и Уэлч перешли границу нелегально в Маньчжурии. Сведения точные, получены из США от резидента Платова.

– Оперативно, – уважительно покачал Сосновский головой. – Надеюсь, что информацию на меня никто здесь не получил с такой же оперативностью.

– Надеюсь, – поддержал Шелестов. – Ты не очень рискуешь сегодня?

– Не знаю. Думаю, что не очень, – подумав, ответил Сосновский. – Я дал понять, что знаю немецкий язык, я дал понять, что интересуюсь повесткой конференции и особенно японским вопросом. Я намекал, что имею сведения о мнении союзников по этому вопросу и могу узнать своевременно о принятом СССР решении. Честно говоря, я рассчитывал, что меня будет прощупывать кто-то другой, чтобы не выдать агентов. Может быть, они даже кого-то будут использовать для этого «втемную».

– Ты не перестарался, например, с буфетчицей Елизаветой Голубевой?

– А что? Я надеялся, что Буторин ее прикроет и защитит, если что.

– Защитил! – Шелестов помолчал, потом продолжил рассказывать: – Он заподозрил слежку за ней, а потом вовремя подоспел, когда некто вооруженный пытался попасть к ней в квартиру. К сожалению, не по вине Виктора этот человек погиб, и у нас снова нет концов. И мы не знаем, в связи с какой темой у них возник интерес к Голубевой. И не знаем, у кого именно.

– Ладно, учту. – Михаил посмотрел на наручные часы. – Ну, мне пора. Буду иметь в виду твою информацию. Дам себя прощупать сегодня, но никаких категорических и прямых ответов. Только намеки. Думаю, что сегодня я их просто своей персоной заинтересую еще больше.

– Давай. – Шелестов пожал Сосновскому руку. – Удачи тебе!

В английское посольство Сосновский заявился вовремя. Советская наружная охрана не препятствовала, только наблюдала, как гости проходят в особняк на улице Куйбышева. Внутри паспорт у Михаила проверили, быстро сравнив фото на документе с лицом визитера. Служащий взял у гостя пальто и шляпу. Подойдя к большому зеркалу в вестибюле, Сосновский поправил волосы, которые, в общем-то, и не следовало поправлять. Просто нужно было убедиться, не является ли он уже объектом чьего-то пристального внимания. Хотя именно в вестибюле никого из приглашенных не было, только пара официантов, гардеробщик, двое крепких молодых мужчин, очень похожих на морских пехотинцев в штатском.

Где-то внутри звучала приятная музыка, видимо, играл приглашенный струнный квартет. Играли, кажется, Императорский вальс для струнного квартета Штрауса. Пора входить в роль, решил Михаил, доставая из кармана кожаный портсигар с тремя сигарами. Официант сразу же появился рядом с гостем, держа наготове ручную гильотинку для обрезания кончика сигары. Сосновский, намереваясь играть роль человека, который не один год прожил в Латинской Америке, кстати, вспомнил, что этот инструмент называется там кортаперильяс. Прикурив от поднесенного канделябра, Сосновский взял в левую руку бокал с шампанским и не спеша пошел в зал.

В зале было уже человек десять репортеров. Причем не все стремились быть одеты по-светски чопорно. Едва ли не половина гостей, наоборот, демонстрировала в одежде демократичность, была одета даже с некоторой небрежностью. На них были и вельветовые, и замшевые куртки, и косынки на шее. Эта часть гостей была больше похожа на охотников, выехавших на сафари в джунгли и вдруг решивших провести вечер в отеле европейского стиля. «Ах вы, сволочи, – подумал Сосновский, со снисходительной улыбкой окидывая зал внимательным взглядом, – сафари вам тут. Страна кровью обливается, а вы приехали как в джунгли».

– О, Пол, рад вас видеть! – воскликнул один из репортеров, кажется, канадец, и поднял бокал. – А мне показалось, что вы из-за каких-то важных дел покинули Москву!

– Сейчас самые важные дела на планете здесь, дружище! – рассмеялся Сосновский.

– Вы как всегда изящны, мистер Дарелл. – Появившаяся рядом Ольга Садовская была в узком платье с глубоким декольте.

– Старался вас покорить, мисс Ольга, – чуть склонил голову Михаил, пытаясь понять, здесь ли второй «американец». – Если вы здесь, все должно стремиться также к совершенству.

– Форм? – игриво вскинула красивые брови Ольга.

– Не столько форм, сколько содержаний, – понизив голос до интимных интонаций, проговорил Сосновский. – Ибо сказано, что сосуд ласкает взор, но только сосуд наполненный ласкает душу.

– Восточная философия, Пол? – Подошедший Нил Уэлч посмотрел на сигару в руке Сосновского и потянул носом.

– Отнюдь, Нил! Не восточная, а скорее американская. Я имею в виду не нацию, а континент. Мудрость аборигенов Латинской Америки порой поражает. Их взгляды на мир, на отношения между людьми, их представления о гармонии всего сущего поражают воображение белого человека. Кстати, самые лучшие сигары именно кубинские.

Вечер проходил как обычно. Играла музыка, гости пили, общались, иногда танцевали. «Шведский стол» пополнялся закусками, прохладные вина появлялись на столе снова и снова. Сосновский решил, что прошло вполне достаточно времени, чтобы ему уже можно было опьянеть. И, подхватив одну из тем разговора, которая появилась в зале, он начал разглагольствовать с чуть заплетающимся языком:

– Ну, господа, будьте реалистами. Идеи социал-национализма появились не случайно и не в одном обособленном географически месте. Я намекаю на итальянский фашизм тоже. Это не случайность, друзья мои, это закономерность. Когда средний класс в Европе начал жиреть, появилась философия, которая питалась этим жирком. Вы думаете, что Советы, покончив с нашей помощью с Гитлером, уничтожат это явление раз и навсегда? Хочу вас разочаровать. Корни национализма слишком глубоко проникли в землю социальной культуры. Результатом этой войны будет только срезание верхушек. А корни останутся. – Сосновский придал своему лицу хитрое выражение. – Вы думаете, что мы переловим всех наци, всех эсэсовцев, всех гестаповцев и заживем как прежде? Ничего подобного.

– А что, не переловим? – улыбнулся Уэлч.

– Идеи переловить нельзя, – ответил Сосновский. – Вы даже не успеете удивиться, когда на этой планете снова заколосится в новой форме прежняя идея расового превосходства. Откуда снова она начнет разрастаться и захватывать умы и страны? А, например, из Аргентины! Но… тсс…

Сосновский прижал палец к губам и буквально упал в кресло. Вид у него был расстроенный, уставший. Нижняя губа чуть отвисла. Неуверенными движениями он начал доставать из кожаного чехла новую сигару. Прикуривая, Михаил старательно делал вид, что не заметил подсевшую слева от него на стул Ольгу Садовскую. «Я ее не вижу, даже не ощущаю запах ее духов, – твердил себе Михаил. – Я пьян и немного теряю контроль за своей речью. Сболтнул лишнее я именно потому, что я журналист, творческая личность, мои теории и умозаключения так и рвутся наружу, чтобы покорить коллег и потенциальных читателей и поклонников. И поклонниц тоже».

– Милый Пол, – тихо проворковала женщина, – а что вы имели в виду, когда говорили про Латинскую Америку, Аргентину?

– Возрождение нацизма, – делая вид, что с трудом выговаривает слова, ответил Сосновский.

– Или «крысиные тропы» проекта ОДЕССА?[5]

– Мадам, у меня был один знакомый торговец. Он поднялся на борьбе с грызунами… Но фамилии его я не помню. – Сосновский развел руками.

– Доверьтесь мне, Пол, – зашептала на ухо Сосновскому Ольга. – Я могу заплатить за информацию очень хорошо. Я же знаю, у вас всюду отличные связи, даже здесь, в Москве. Вы умеете ладить с людьми, вы умеете располагать их, вызывать на откровенность. Есть страна, где вас никто и никогда не тронет. Там, где восходит солнце, там вас ждут с распростертыми объятиями.

– Мисс Ольга, вы не представляете, как давно я хотел посетить Японию. – Сосновский, кряхтя, поднялся из кресла, уронил на пол сигару, но подскочивший официант мгновенно подобрал ее и положил в пепельницу. – Мадам, с самого моего детства. Но, увы, я родился не там, где нужно.

Он повернулся к выходу, когда женская нежная, но сильная ручка легла ему на локоть, пытаясь остановить. Сосновский заметил, как Уэлч сделал Ольге знак отпустить пьяного. Михаил вышел под осеннее небо и глубоко вдохнул, набирая в легкие чистый, немного пряный воздух. Теперь главное. Они меня просто так не отпустят или обязательно проследят за мной. Кто? У них не так много своих людей здесь. Тем более что двое погибли. И Овсянников, и этот, который попал под машину. Хотя со вторым не все ясно. Кто? Сосновский прошел вдоль кованого забора вправо под крону большого каштана и, подняв воротник пальто, надвинул шляпу на самый нос.

Интуиция не подвела: из машины, стоявшей напротив посольства, вышел человек, оглянулся по сторонам и направился в сторону Сосновского. Одет он был прилично: под расстегнутым пальто двубортный пиджак в полоску. Молодой мужчина, меньше тридцати лет. Интересно, что ему нужно? На наемного убийцу не похож, для дипломата слишком молод. Милицейский автомобиль с фургоном вывернул из-за угла и медленно проехал мимо британского посольства. Возле темной фигуры Сосновского милицейский автомобиль остановился. Видимо, он показался им подозрительным, да еще неподалеку от иностранного посольства. Человек в пальто, направлявшийся к Сосновскому, сразу остановился, потом перешел на другую сторону улицы и стал ждать, нервно крутя головой и озираясь по сторонам. Открылась пассажирская дверца кабины, и на асфальт спрыгнул плечистый сержант.

– Гражданин, предъявите ваши документы! – потребовал он.

Сосновский открыл было рот, а потом решил провести эксперимент. А что будет делать тот человек из машины, если милиционеры меня сейчас заберут. Он явно чего-то хотел, направляясь ко мне. И не выглядит он как убийца, да и незачем меня убивать кому-то. Наверняка ждал, чтобы поговорить, что-то предложить. Я его не знаю, а он меня знает. Ну и пусть проявит себя.

– Не предъявлю, – ответил Сосновский милиционеру и пошатнулся как пьяный.

– Что? – опешил сержант. – Гражданин, вы обязаны предъявить документы по первому требованию работника милиции. Если вы отказываетесь, я буду обязан принять меры.

– Принимай! – расплылся в пьяной улыбке Сосновский. – Ты меня напугать хочешь, сержант? А я вот просто возьму и уйду, а ты мне ничего не сделаешь…

Договорить Сосновский не успел. Как он и ожидал, открылась боковая дверь фургона, и на землю спрыгнул второй милиционер. Церемониться они не стали, да и Михаил не особенно сопротивлялся. Еще не хватало пострадать при задержании. Ребята крепкие, наверняка владеют кое-какими приемами задержания. Могут и руку вывихнуть, а то и сломать. И будут правы! Дрыгая ногами и имитируя слабое сопротивление, Сосновский дал запихнуть себя в фургон, успев, правда, бросить взгляд на неизвестного в пальто, стоявшего возле своей машины и наблюдавшего за скандалом.

В машине Сосновский присмирел, сидя на лавке и глядя себе под ноги. Милиционер, сидевший напротив, начал его стыдить и взывать к совести советского гражданина. Сосновский улыбнулся, но промолчал: спектакль не окончен, эксперимент не доведен до конца. Кто же такой этот молодой человек, который хотел подойти к Сосновскому на улице возле посольства? Возле отделения милиции Сосновского выгрузили из машины, поддерживая под руки, и отвели в дежурную часть. Суровый капитан положил перед собой журнал регистрации доставленных и взял перьевую ручку. Выслушав сержанта, он перевел взгляд на Сосновского.

– Ну, гражданин, документов у вас, я так понимаю, нет. Назовите свое имя, отчество и фамилию.

– Есть документы, товарищ капитан, – совершенно трезвым голосом ответил Сосновский и расстегнул пальто, а потом пиджак.

Оба милиционера сделали шаг к задержанному, потому что, как показывает опыт, неизвестный мог достать что угодно, вплоть до огнестрельного оружия. Но Сосновский распахнул пиджак и двумя пальцами демонстративно достал из небольшого потайного кармашка служебное удостоверение НКВД.

– Ребята, извините, но мне нужно было разыграть этот спектакль с задержанием. Оперативная необходимость.

– Ну, товарищ майор. – Сержант переглянулся со вторым милиционером. – Вы бы хоть как-то намекнули, подмигнули, что ли.

– Все должно быть чисто и естественно. Если бы я намекнул, вы бы не так старательно мне руки выкручивали.

– Ну, если все в порядке, товарищ майор госбезопасности, – дежурный вернул Сосновскому удостоверение, – то вы можете, конечно, идти.

– Нет, я прошу вас еще немного мне помочь, товарищи. – Михаил кивнул на входную дверь. – За мной может сюда приехать один человек. Не обязательно, но может. Вы меня вот тут на лавку посадите. А когда он придет справляться обо мне, вы у него документы, как и положено, проверьте и погромче вслух назовите его имя и фамилию, чтобы я услышал. А потом, если можно будет меня отпустить, я кивну и пальцами сделаю вот так, например.

Сосновский свел крестом указательный и средний пальцы левой руки и продемонстрировал капитану свой условный знак. Потом, передав ему свой американский паспорт, уселся на скамейку у стены и стал изображать задремавшего пьяного человека. Михаил не ошибся в своих предположениях. Не прошло и пятнадцати минут, как в дежурную часть вошел тот самый молодой человек. Он внимательно посмотрел на «спящего» американского репортера, потом подошел к стойке дежурного.

– Товарищ капитан, добрый вечер! Я из Наркомата иностранных дел. – Мужчина достал из нагрудного кармана удостоверение и протянул дежурному. – Моя фамилия Лазарев. Вы задержали иностранного гражданина.

Дежурный посмотрел в удостоверение, вернул его молодому человеку и кивнул на сидящего на лавке Сосновского.

– Так мы же не знали, что он иностранец. Стоял пьяный возле иностранного посольства, а там делегация из Великобритании, американские товарищи, значит. А он документы отказывается предъявлять и ведет себя вызывающе. Чего с него взять, коль пьяный. А то, что по-русски говорит плохо, так, может, спьяну и говорит так. Сейчас-то разобрались, вот его паспорт. Нашли в кармане.

– Дайте мне его документы. – Лазарев взял американский паспорт Сосновского на имя Пола Дарелла, пробежал его глазами и сунул в карман. – Я могу его забрать? Все же разъяснилось. Я доставлю Пола Дарелла в американское посольство, и пусть американцы сами о нем позаботятся.

Сосновский сложил пальцы, подавая условный знак дежурному, что он не возражает против такого решения. Вопрос, что будет делать этот человек, назвавшийся Лазаревым? В лицо его Сосновский ни разу не видел. По крайней мере, там, где проходила конференция, он не мелькал ни в обслуге, не в представительстве. «Откуда он знает меня, – размышлял Михаил, – зачем я ему, что он замыслил на самом деле? Если отвезет в американское посольство, это будет удивительно. А если нет? Плевать, времени нет на сложные многоходовые операции с детальным просчетом поступков всех игроков. Конференция продлится всего несколько дней, и успеть надо сделать многое».

Михаил позволил поднять себя с лавки и, придерживая за пояс, вывести на улицу. Он мычал, крутил головой и выражал недовольство поочередно на трех языках: на плохом русском, хорошем немецком и довольно внятном английском. Он понимал, что общение на английском сразу выдаст в нем не американца. Для этой роли он должен владеть английским в совершенстве, так, как он владеет немецким. Но на этот случай Михаил себе уже придумал легенду. Американец по паспорту, он вырос и провел большую часть жизни в Аргентине в немецкой колонии. Там семья дружила с русским эмигрантом. И Пол с детства, играя с русскими детьми соседа, выучился русскому почти как родному. Только вот немецкий для него с детства был роднее английского. Вроде бы правдоподобно. На несколько дней такой легенды хватит. Этого он и решил придерживаться. Неожиданно Лазарев проворчал на идеальном немецком:

– Вы свинья, Пол Дарелл, разве можно так пить!

«Отлично, – с удовольствием подумал Сосновский. – Значит, основной у Лазарева как у служащего дипломатического корпуса немецкий. Значит, так и будем общаться. Теперь следует выяснить, что ему нужно от меня». Мотая головой на поворотах и сползая с сиденья, Сосновский успевал через полуприкрытые веки наблюдать за улицами, проносившимися за окном автомобиля. Американское посольство находилось в другой стороне. В Замоскворечье машина свернула с дороги и, проехав по короткой улице, остановилась у невысокого одноэтажного деревянного дома.

– Куда ты меня ведешь? – капризным тоном начал выяснять Сосновский, но все же позволил довести себя до ступеней и завести в дом.

В доме пахнуло забытыми с детства запахами частного деревенского дома. Печка, веники, запах влажной древесины и недавно горевшего керогаза. Лазарев стащил с Сосновского шляпу, пальто и попытался незаметно обыскать его, но Михаил решительно пресек эти попытки. Еще не хватало, чтобы это хитрый молодой человек нашел в потайном кармане служебное удостоверение майора государственной безопасности. Нелепо оттолкнув Лазарева, Михаил, шатаясь, пошел к дальней стене, где увидел кровать, застеленную одеялом с подушками под тюлевыми покрывалами. Он рухнул на кровать лицом вниз так, чтобы потайной карман с удостоверением оказался под ним.

– А, черт бы тебя побрал, – хмуро проговорил молодой человек и вернулся ко входу.

Он повесил пальто своего гостя на гвоздь, снял свое пальто. Постояв, озираясь, Лазарев развернул в сторону пьяного американца плетеное кресло и уселся в него в темноте. Видимо, чтобы как-то скоротать в дреме остаток ночи и дождаться утра. Сосновский шумно дышал, соображая о произошедшем. Ну, убивать его никто не собирается, на похищение это особенно и не похоже. Наверное, этот тип сам не знает, куда вести американца, но зачем-то он ему нужен. Утро вечера мудренее, решил Сосновский и задремал сам. Все же выспаться надо хоть немного. Завтрашний день может принести самые неожиданные новости и преподнести самые неожиданные события.

Остаток ночи прошел спокойно. Сосновский то проваливался в сон, то просыпался от того, что ему было неудобно лежать. Он сделал несколько попыток начать храпеть, но у него не получилось. Для этого нужно лежать на спине, чтобы звуки казались правдоподобными. Лазарев не шевелился в своем кресле. Когда за окном начало светать, Сосновский услышал шорохи и чуть приоткрыл глаза. В полумраке комнаты его похититель делал энергичные движения, наверное, это у него была зарядка. Потом полилась вода в таз под рукомойником, потом загорелся керогаз под чайником. Когда чайник закипел, Сосновский решил, что надо изображать пробуждение.

Застонав и ворча по-немецки себе под нос, он заворочался, повернулся на спину и открыл глаза. Сейчас самое время проявить удивление. «Я проснулся черт знает где, я ничего не помню и у меня раскалывается голова! Ну-ка, представим все это и сыграем лицом». Сосновский заворочался и стал вставать. Усевшись на кровати, он уставился на Лазарева так, как будто видел его впервые в жизни.

– Где я нахожусь? – еле ворочая языком и представляя, как у него сухо во рту, что язык буквально прилипает к нёбу, потребовал Сосновский по-русски. – Вы кто?

– Вы что, ничего не помните? – так же по-русски спросил мужчина.

– Вода здесь есть? – Пропустив мимо ушей вопрос, Михаил уставился на ведро под крышкой, стоявшее на лавке у входа.

В доме было несколько пустовато, но чисто. Не хватало мебели, не хватало всяких ковров и ковриков, которыми обычно изобилуют частные дома. Ставни на окнах открытые, и теперь, когда стало светать, было понятно, что стекла давно не мылись. Значит, дом нежилой, но порядок в нем поддерживается. Любопытно, что это за нора такая. Сосновский под внимательным взглядом своего похитителя доковылял до ведра и зачерпнул из него ковшиком воду и стал жадно пить. Напившись, он дошел до рукомойника, сполоснул руки, поплескал на лицо и вытерся чистым потрепанным полотенцем.

– Вы кто? – попытался снова осведомиться Михаил и уселся на табурет перед кухонным столом напротив Лазарева.

– Вы вчера были сильно пьяны, – спокойно заговорил мужчина, – попали в милицию. Узнав, что вы иностранец, позвонили в Наркоминдел, и я приехал забрать вас оттуда.

– Где я? – снова коротко спросил Михаил и обвел взглядом стены и даже потолок дома.

– Это один пустующий дом, – пояснил Лазарев, доставая из стола банку с чаем и заварочный чайник. – Я привез вас вчера сюда, чтобы утром можно было поговорить.

– Не хочу ничего и ни с кем говорить, – отмахнулся Сосновский и, тяжело поднявшись с табурета, направился к выходу, но Лазарев окликнул его.

– Остановитесь, мистер Дарелл! Куда вы без паспорта? Да еще после вчерашнего!

– Что? – Сосновский остановился и стал хлопать себя по карманам, полез во внутренний карман пиджака в поисках документов. – Где мой паспорт? Что было вчера и почему это важно?

– Сядьте, Пол! – перейдя на немецкий язык, потребовал Лазарев. – Сядьте, и я вам все расскажу.

– Ты забрал мой паспорт! – с угрозой в голосе заговорил Сосновский и уставился на собеседника, но тот сразу отмахнулся, ехидно улыбаясь.

– Вы вчера выбросили паспорт, когда вас арестовала милиция! Я нанял людей, и его ищут. Когда найдут, то привезут сюда. Без паспорта вам нельзя с вашим иностранным акцентом. Вчера вы тем более чуть не подрались с милиционерами, вели себя агрессивно. Вас могу выставить за пределы СССР в двадцать четыре часа. Могу я ходатайствовать об этом, и вас точно выпроводят за пределы Союза. А могу и помочь. Вы же не хотите потерять заработок. Репортажи отсюда вы сможете выгодно продать во многие издания. Ну, будем говорить?

– Почему вы говорите со мной по-немецки? – спросил Сосновский.

– Потому что я хорошо знаю этот язык, а для вас он родной. Так мы лучше друг друга поймем.

– Чего вы от меня хотите? Это шантаж? Вы хотите, чтобы я вам заплатил за помощь? – Михаил все же снова сел на табурет и сложил руки на груди и сделал каменное лицо. – Ну, я слушаю.

– Мне не нужны ваши деньги, Пол, – усмехнулся Лазарев. – Да их у вас и не так много. Скажу, какая мне от вас нужна помощь, но сначала ответьте на несколько вопросов. Почему вы, американец по паспорту, так безобразно говорите по-английски и очень хорошо по-немецки?

– Потому что я вырос и провел первую половину моей жизни в Аргентине среди немецких колонистов. В колонии все говорили в основном по-немецки. И в школе преподавали на немецком языке. Мои товарищи по детским играм были дети русских эмигрантов. От них я нахватался русских слов довольно быстро, а английский осваивал уже потом, потому что он нужен был мне для работы журналиста. Еще что?

– А еще вот что, – сказал Лазарев. – Чтобы избежать всех описанных мною неприятностей и не быть выдворенным за пределы Советского Союза, я прошу вас помочь мне в одном деле. Скажу сразу, что я вам тоже окажу услугу, помогу опубликовать ваши статьи в нескольких зарубежных изданиях. Уверяю вас, Пол, гонорары будут приличными.

– Черт, угораздило же меня. – Сосновский потер лицо руками. – Ничего не помню. Так чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы мной заинтересовались некоторые люди из ваших кругов здесь, в Москве, – стал рассказывать Лазарев, разливая по эмалированным кружкам чай. – Я назову фамилии и намекну, что располагаю информацией определенного рода, за которой они охотятся.

– Что за информация? – хмуро осведомился Сосновский. – Это шпионаж?

– Вас это не касается, Пол, – резко оборвал собеседника Лазарев. – Вы должны только сделать то, что я прошу, остальное – мое дело и дело тех людей. Вас даже обвинить не в чем, если об этом узнает НКВД!

– Хм, – криво усмехнулся Сосновский; он обхватил двумя ладонями горячую кружку с чаем, покрутил ее, а потом поднес к губам. – Ох, блаженство! В конце концов, мне и в самом деле наплевать, что у вас там будут за дела! Хорошо, мы можем договориться. С кем я должен поговорить относительно вас?

– Три человека: американский журналист Нил Уэлч, его переводчица Ольга Садовская и третий человек – тоже американский журналист Келли Стюарт.

«А вот это уже интересно, – подумал Сосновский. – Парень хочет продать какую-то информацию. И именно ту, что обсуждается здесь на конференции. Наверняка этот Лазарев имеет доступ к информации о позиции советского правительства и может ее передать на Запад. Американцам? Но Уэлч и Садовская прибыли с Востока. Есть подозрение, что они работают на японскую разведку. Значит, есть шанс, что Лазарев хочет продать информацию о намерениях Советского Союза в отношении Японии? Почему именно эти трое попали в поле зрения Лазарева? Он получил информацию о них из НКВД? Вряд ли! Скорее всего, эти трое активно искали источник информации в среде наших дипломатических работников, и Лазарев узнал об этом. И не знает, как подать себя, не знает, кто бы мог составить ему протекцию так, чтобы представители японской разведки ему поверили. А вот насчет Уэлча и Садовской он не уверен. Кто из них японский агент, а кого используют «втемную», он не знает. И мы не знаем. Но ее намеки насчет «крысиных троп» для нацистских преступников и проекта ОДЕССА говорят о том, что она меня прошлым вечером прощупывала на этот счет. Кажется, мозаика складывается».

– Найдите мой паспорт, потом будем торговаться, – мрачно заявил Сосновский.

– Нет, Пол, торговаться мы будем сейчас, а то мне нет смысла искать паспорт. Могу и бросить это занятие.

– Хорошо, обещаю помочь… – промямлил Михаил и, снова отхлебнув крепкого чая, блаженно прикрыл глаза.

Буторин сидел в кабинете у лейтенанта Горячева, вольготно расположившись на диване у стены, и пересматривал фотографии, которыми располагал МУР. На обороте каждой фотографии коротко изложены основные данные: фамилия, имя и отчество, год и место рождения, кличка, судимости.

– Смотрите, смотрите, товарищ майор, – лейтенант тыкал пальцем в фотографию, – вот эта личность примечательная. Колчин, кличка Моряк. Он ноги лишился во время последней отсидки. Под поезд попал. Досрочно освободили по причине инвалидности. Ходит на деревяшке, как Джон Сильвер.

– Поэтому и кличку такую получил? – усмехнулся Буторин.

– Нет, кличку он получил еще по малолетке. А моряком его отец был. Иногда брал сынишку в море, хотел династию продолжить. Погиб батя, а сын пошел в блатные. Так вот к чему я и говорю. Не подобраться к Моряку. Знаем, что при делах, но не ухватишь. Сам не ворует, но он умеет планировать преступления, рассчитывать время. И вот этого запомните, товарищ майор. Сатарашвили по кличке Большой Гиви. Жестокий убийца. Ищем по подозрению в нескольких преступлениях, связанных с разбоем. Где-то лег на дно и сигналов не подает. Запоминайте хорошенько. Я не знаю, с кем вам придется разговаривать, но только раскусят они вас в два счета. Они своих и наших нутром чуют.

– А я, Федор, и не буду выдавать себя за «ихних». И за ваших тоже не буду. Я сам по себе, сам себе голова и сам себе начальник и пахан. Вот такая моя позиция.

– Ну не знаю. Риск большой, хотя попробовать можно. Давайте схему с вами вспомним. Где наши люди будут вас ждать и как вас прикрывать, если ситуация обострится.

Буторин и сам понимал, что рискует сильно, но другого выхода у него не было. То, что погибший под колесами хлебовозки в тот вечер был уголовником, имел судимости, сомнений не вызывало. Наколок на его теле было не очень много, но все характерные – говорили о том, что он вор, что имел две судимости и отмотал два срока по пять лет каждый. Установить его личность не удавалось, но один из агентов Горячева намекнул, что этого человека должен бы знать один из коронованных воров, который «контролировал» в блатном мире этот район Москвы. Звали его Манул. Буторин должен был наверняка убедиться, что в слежке за Елизаветой Голубевой замешаны блатные, понять, зачем за ней следил уголовник. И получить уверенность, что здесь не замешаны агенты западных разведок. Для этого нужно идти в уголовную среду и выяснять. Манула в кабинет не вызовешь, по душам не поговоришь. Он, конечно, явится по повестке, но разговора не будет. Разговор сложится только на их территории и когда говорить придется на их языке. Не на «блатной музыке», а на языке силы.

Оперативники МУРа сработали на отлично. Наблюдение за Манулом было устроено так, что никто из криминальной среды слежки не заметил. Удалось установить, что Манул в эту ночь отправился снова играть в карты на квартире у старого дружка Свирида – эксперта по драгоценностям. Квартира в трехэтажном старинном доме располагалась на первом этаже со входом из арки. Таким образом она была изолирована от других квартир дома, куда надо было входить через общий подъезд. Это облегчало задачу милиции, если придется спасать Буторина и поднимать стрельбу. Больше гарантии, что случайно не пострадают другие жильцы дома. Но Буторин заверил, что стрелять не придется.

В половине первого ночи Буторин, дежуривший рядом с подворотней, дождался, когда вернется посыльный – вертлявый, косой на один глаз шкет. Судя по оттопыренным карманам и топорщившемуся спереди пальто, посылали его за водкой или другими горячительными напитками. Вообще-то Горячев предупреждал, что Манул и компания, в которой он собирается, упиваться до поросячьего визга не любит. Пьют размеренно, только хорошие дорогие напитки. Головы никто не теряет, пьяных оргий там не устраивают, женщин домой не таскают. Даже соседи никогда не слышат, чтобы в этой квартире шумели.

Буторин остановил шкета с бутылками у самой двери. Остановил самым надежным способом – своим телом, на которое блатной налетел, как воробей на кирпичную стену. Отступив на шаг назад, шкет отвесил нижнюю губу, потом мастерски сплюнул через передние зубы, но перейти на выяснение отношений и замысловатые угрозы Буторин ему не дал. Он хмуро осведомился:

– Свирид дома? Манул у него сегодня? Веди!

Опешивший шкет начал бочком смещаться к спасительной двери и попытался гнусаво возразить:

– А вдруг Манул с тобой базарить не захочет?

– Захочет! – тихо рыкнул Буторин. – Тебя это не касается. Пшел вперед…

Шкет стукнул в дверь несколько раз каким-то замысловатым условным стуком. Дверь открылась почти сразу. На пороге возник коренастый парень с бритой головой и без одного переднего зуба. Под расстегнутой сверху на две пуговицы рубахой виднелась тельняшка. Он вопросительно посмотрел на шкета, потом на гостя и осведомился, чуть шепелявя:

– Кто такой, че хотел?

– С Манулом переговорить надо, – холодно отозвался Буторин и хотел было сделать шаг вперед, но уголовник в тельняшке даже не шевельнулся, стоя перед гостем как памятник.

– Манул тебя не звал, – ответил он. – Я бы знал.

– Ты не знал, и Манул не знал, теперь узнаете оба, – хмуро заметил Буторин. – Я пришел слово сказать, чтобы войны не было. Веди к Манулу!

– Ну пошли, – поразмыслив несколько секунд, кивнул уголовник и провел руками по животу и бокам Буторина в поисках оружия.

Откинув штору из плотного бархата со шнурами, охранник провел гостя в большую комнату. В центре комнаты стоял круглый стол, покрытый тяжелой цветной скатертью, за столом с картами в руках сидели четверо вполне прилично одетых мужчин. Один в пиджаке, двое в рубашках, четвертый, с густыми бровями, был одет в домашнюю атласную куртку. Мебель вокруг была если и не очень дорогой, то подобранной с большим вкусом в едином, немного гротескном стиле. Над столом свисала большая люстра в несколько лампочек под единым красным абажуром.

– Вот, Манул, человек пришел, – сказал уголовник. – Серьезный разговор есть у него. Я сказал, что ты занят, но у него серьезная предъява.

– Привет компании. – Буторин снял шляпу и провел ладонью по седому ежику волос. – Напутал твой человек, Манул. Я ничего не предъявляю, но разговор серьезный есть. Твой парень умер, я не хочу, чтобы из-за этого началась война.

Буторин вытащил из-за подкладки шляпы две фотографии, на которых мертвый уголовник, сбитый машиной, был сфотографирован на столе в морге во всей красе своих наколок. Он передал фотографии уголовнику в тельняшке и кивнул в сторону Манула. Тот обошел стол и вручил фотографии. Буторин тем временем взял свободный стул, поставил посреди комнаты и, усевшись на него, положил ногу на ногу.

– Повиниться, значит, пришел? – вскинул густые брови Манул. – Жить, значит, хочешь? И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы отсюда выйти своими ногами, а не вынесли тебя ими вперед?

Шкет, который принес бутылки и топтавшийся до этого где-то за спиной в прихожей, выдвинулся к дверному проему и встал неподалеку за спиной гостя. Наверняка в кармане финку щупает, готовится. Буторин сидел спокойно, положив шляпу на колено. Он смотрел на Манула безразлично.

– Зачем тебе война, Манул? Война – это беспокойство, война заставляет отрываться от важных дел, чтобы утолить свое самолюбие. Взрослым людям есть чем наслаждаться в этой жизни, взрослым людям некогда заниматься такими глупостями. Ты, Манул, авторитет в своем деле, я – в своем. Я пришел к тебе как равный к равному. Твой человек погиб случайно по своей глупости. Есть девушка, которая мне нужна, она мне нравится. Твоему шнырю она, видать, тоже понравилась, но он увидел рядом с ней меня, следил за нами. Я ему не успел и слова сказать. Он угодил под машину. Его сбили на дороге насмерть. Конфликта не было. У меня к твоему парню претензий не было, к тебе тоже нет. И у тебя ко мне претензий быть не должно. Что ты ответишь, Манул?

– Как ты узнал про меня, про это место? Ты что, мент?

– Я не мент. Не старайся узнать, кто я такой. У меня много возможностей узнавать о людях и решать судьбы. Но больше всего я люблю покой и порядок вокруг себя. Я не люблю убивать, Манул, я просто люблю порядок.

– Я знал про эту кралю, – вдруг произнес шепелявый голос, и к столу приблизился опять тот самый уголовник в тельняшке. – Клин рассказывал. Говорит, отбить хотел, а она с фраерами ходит. Все деловые, только, говорит, не пойму кто. Я предупреждал, чтобы не лез в это, а ему западло было. Узнать хотел, кто такие.

– Да? – Манул с интересом посмотрел на своего помощника, потом снова повернулся к Буторину. – Ну, раз так, то мне тебе предъявить нечего. Как ты зовешься? Седой, наверное?

– У нас это не принято, у нас все по-другому. – Буторин поднялся и надел шляпу. – Прощай, Манул. Мы больше не увидимся. Я не услышу о тебе, а ты обо мне. Мир большой, и мы поделим его без претензий. Не пересекаться нам больше. Прощай. Прощай, компания.

Шкет посторонился, непонимающе хлопая глазами. По всему было видно, что он не понял и половины слов, сказанных седым незнакомцем. Но Манул принял гостя за равного, и это вносило в недоразвитый мозг шкета смятение и страх. Это кто ж он такой, что к самому Манулу так бесстрашно пришел, даже без ствола. И Манул его принял, понял и отпустил. Чудеса.

А Буторин думал о другом. «Вот и все, – размышлял он, идя по темной улице к машине, в которой его ждал Горячев. – Подтвердилось, снят еще один вопрос, найден на него ответ. Значит, никаких агентов иностранных разведок. Просто один нелепый тип, которому понравилась девушка, а он испугался серьезных мужчин, которые возле нее вьются. Как он себе это истолковал, теперь уже не узнать. Можно только предположить, но ломать над этим голову не хотелось. Кроме этой проблемы есть еще десятки других».

– Ну что? – спросил лейтенант, когда Буторин сел к нему в машину. – Обошлось? Как приняли, кто там был?

– Был Манул, Свирид был, фотографию которого ты мне показывал. Два мелких были, но это так, «шестерки». Приняли настороженно, хотели сразу «на понт взять», как это у них называется. Но потом мы друг друга поняли. Главное, что это была самодеятельность этого уголовника, который следил за Голубевой, познакомиться с ней хотел. Клин у него кличка в этих кругах. Об этой истории его тайной любви кое-кто среди блатных знал. Так что моя часть вопроса здесь закрыта. Разошлись мирно, с пониманием.

Глава 5

С Платовым Шелестов встретился на конспиративной квартире недалеко от особняка на Спиридоновке. За все время с самого начала конференции Максим не видел комиссара госбезопасности в форме. И сейчас Платов открыл ему дверь в обычном двубортном костюме. Пожав руку, он кивнул в сторону кухни.

– Проходите туда, Максим Андреевич. Времени мало, так хоть между делом кофе выпьем, взбодримся.

– Буторину удалось установить, что следивший за Елизаветой Голубевой человек оказался всего лишь уголовником, которому она понравилась, но он вел себя осторожно, потому что не знал, с какими такими солидными мужчинами она общается. Буторин показал уголовникам фото из морга, где их дружок лежал и видны все его татуировки. Опознали сразу.

– Ладно, один вопрос закрыли благополучно, – отозвался Платов, наливая из кофейника в две чашки и подвинув Шелестову сахарницу. – А то слишком много трупов по одному делу, да еще и следящих за буфетчицей. Я сразу понял, что это совпадение какое-то. Давай теперь к Сосновскому. Что у него получилось?

– Михаил у нас артист еще тот, – улыбнулся Шелестов. – Разыграл спектакль по всем правилам драматургии. Но если по порядку, то на этом приеме для журналистов в американском посольстве его пыталась прощупать Ольга Садовская. Михаил легенду себе придумал – якобы он родился и вырос в немецкой колонии в Аргентине. Отсюда, мол, и хорошее знание немецкого языка. По легенде он уже потом в более чем взрослом возрасте перебрался в США.

– На какую тему она пыталась прощупать Сосновского? – отхлебывая кофе, спросил Платов. – Это важно.

– Согласен. Я даже удивился такой откровенности. Она информирована довольно хорошо для простого переводчика при третьеразрядном американском репортере. Правда, Сосновский был пьян, играл пьяного и не отреагировал на ее вопросы и намеки, а просто ушел. Она намекала ему на «крысиные тропы», по которым в Южную Америку начали переправлять высокопоставленных эсэсовцев, архивы, драгоценности. Она намекала на хорошо вам известную программу ОДЕССА.

– Сговор политиков, – кивнул Платов. – Мы пока не можем подобраться вплотную к этой программе, но пытаемся. Значит, говорите, американка русских кровей, которая и по-русски, и по-английски говорит хорошо и числится переводчицей при репортере. Не жирно ли для слабенького репортера и слабенького издания? И оба прибыли со стороны Дальнего Востока, вроде бы через Калифорнию. А вопросы задает такие, которые интересны японской разведке. Ладно, еще что у Сосновского?

– Самое неприятное. Сотрудник Наркомата иностранных дел по фамилии Лазарев. Зовут Георгий Павлович. Сосновский разыграл спектакль, чтобы попасть в милицию. Этот Лазарев следил за Сосновским от самого британского посольства. А потом вызволил его из милиции, но отвез не в посольство, как обещал, а в какой-то частный дом в Замоскворечье. И забрал американский паспорт Михаила. Агитировал он его грамотно и убедительно. Требовал помощи в установлении личных контактов с тремя журналистами. Это Келли Стюарт, Нил Уэлч и Ольга Садовская. Как вам?

– Ах ты сволочь какая! – проворчал Платов и отставил чашку. – Ладно, поиграем в эту игру. Лазарев, значит. Уэлч и Садовская приехали с восточного направления, Стюарт работал до войны в Германии, а сейчас часто выезжает в районы боев американцев с японцами на Филиппины.

– Неплохо бы досье на этого Лазарева получить. Что он за человек, откуда, как попал в Наркоминдел.

– Это само собой, Максим Андреевич. Сегодня же негласно запрошу на него сведения. Но тут важнее другое сейчас. Лазарева придется как-то незаметно отдалить от источников информации. Особенно по делам конференции, первых решений. Да и окончательных тоже. Пока мы к нему присматриваемся, он успеет и сам выйти на кого-то из западных агентов и передать информацию. Этого допустить нельзя ни в коем случае. Молодец ваш Сосновский! Вовремя!

– Может, игру устроить, Петр Анатольевич? Давайте будем подсовывать Лазареву другую информацию. Он же на японскую разведку выйти хочет, понимает, что за информацию стратегического характера ему пуды золота перепадут. И дом на берегу теплого моря, и вилла, и яхта.

– Я так и планировал, – усмехнулся Платов. – Если получится, нам этот подонок Лазарев сослужит добрую службу. Давайте подумаем, Максим Андреевич, как нам соединить цепочку Лазарев, Сосновский, японские агенты. Лазареву лишнее звено не нужно, это понятно. Он хочет сам сослужить службу и получить за это возможность сбежать за кордон и там зажить припеваючи. Иного я не мыслю. Наша задача удержать в цепочке Сосновского, потому что нам нужна постоянная и полная информация о проходящей через цепочку информации и реакции на нее.

Коган оставил для своей легенды историю одного поляка, но без уточняющих фактов. Заинтересовать польское эмигрантское правительство, а точнее, польскую разведку этого правительства он должен был обязательно. И для этого ему придумали должность в кремлевском гараже. Что-то вроде диспетчера, который планирует и контролирует готовность автомашин гаража. Поляк, который в 39-м оказался в СССР, показал себя с хорошей стороны, лояльным советскому правительству. А потом имел контакты с представителями Польского комитета национального освобождения. Каким образом Платову удалось забросить полякам информацию о том, что Бартош Михеляк, под именем которого работал Коган, на самом деле совсем другой человек, использовавший документы этого человека, чтобы скрыться. На сам деле под личиной Бартоша, как указывал Платов, скрывается другой человек, противник Советского Союза, убивший в 1939 году советского полковника в Варшаве.

Вечером, когда Коган отправлялся на «свою квартиру», на улице с ним поравнялась молодая женщина в приталенном пальто и добротных кожаных ботинках. На ее руке висела дамская сумочка, а вторую руку она держала в кармане пальто. Коган отметил все эти детали, потому что не был уверен, что с ним кто-то захочет разговаривать. Возможно, поляки его раскусили и просто ликвидируют как провокатора. А может быть, среди них есть тот, кто знал в лицо человека, скрывающегося в Москве под именем Бартоша Михеляка.

– Бартош, добрый вечер. Вы знаете меня, мы встречались с вами два дня назад возле польского клуба, – глухо прозвучал женский голос. Говорила женщина на польском. – Нам нужно побеседовать.

– Говорите только по-русски, – строго приказал Коган, – или я немедленно уйду! Это Москва, барышня, и здесь иностранные языки настораживают милицию и НКВД.

– Хорошо, будем говорить по-русски, – сразу же согласилась женщина. – Давайте зайдем вот в этот ресторан. Это разрешено при вашей должности?

Коган остановился возле витрины гастронома и бросил взгляд назад вдоль улицы, потом вперед. Да, он должен изображать человека, который боится слежки. И эту женщину он знал тоже. Это Алиция Вячерек. Она работает в секретариате у Миколайчика, но сейчас и прическа, и одежда сделали Алицию почти неузнаваемой. Ну что же, клюнули или у них безвыходная ситуация?

– Ведите, – разрешил он женщине.

Они вошли в ресторан. Седой гардеробщик принял пальто, и Алиция повела Когана в зал. Здесь при ярком свете он разглядел женщину получше. Узкая юбка, жакет коричневого цвета и серая блузка с пышным воротником. Женственная, но движения у Алиции не совсем изящные. Она двигалась скорее как солдат, чем как женщина из дипломатической миссии. «Надо быть с нею повнимательнее, – подумал Борис. – Эта барышня может оказаться опасным соперником». Пройдя в конец зала, Алиция сделала жест подождать и, приоткрыв занавеску, скользнула за нее в отгороженный угол. Коган не слышал голосов из-за музыки в зале, но женщина появилась через несколько секунд и так же жестом пригласила войти.

«А вот этого я не знаю», – насторожился Коган, видя сидящего за столом мужчину лет сорока, черты лица у которого были тонкими. Добротный, но немного мешковатый костюм, несвежая рубашка и плохо завязанный узел галстука. Однако блюда на столе были дорогими. Два вида рыбы, соусы, фрукты, белое вино. Видимо, предупрежденный Алицией, этот человек заговорил по-русски с заметным польским акцентом.

– Рад познакомиться, господин Бартош. Я Юзеф Пжибыш и работаю на законное польское правительство.

Он не сказал «пан Бартош», значит, согласен на условия конспирации и понимает всю сложность своего положения. С чего он начнет? Издалека? Коган сел за стол напротив мужчины. Алиция подсела к поляку по левую руку и стала смотреть на гостя. Пжибыш налил всем вина, но женщина не прикоснулась к своему бокалу. Поляк отпил несколько глотков, поставил бокал на стол и, промокая губы салфеткой, заговорил:

– Я буду вас называть Бартошем Михеляком, чтобы не возбуждать ничьих подозрений. Но не удивляйтесь тому, что я знаю ваше настоящее имя, вашу историю, благодаря которой вам пришлось попасть в Советский Союз с чужими документами, под чужим именем. Но мы будем говорить не об этом.

– Не вижу, в чем вам выгода выдавать меня советским властям, – отпив глоток вина, спокойно заявил Коган. – Насладиться тем, что меня арестуют и, может быть, расстреляют. Сомнительное наслаждение, и все же я вас слушаю.

– У меня даже в мыслях не было шантажировать вас этими фактами, господин Михеляк, – запротестовал поляк, подняв руки. – Нет, что вы, я очень рад, что встретил вас здесь и могу положиться на вас, ведь вы поляк, для вас слово «родина» не пустой звук и вы готовы ради независимой и свободной Польши рискнуть и вступить в борьбу.

– С кем? – сразу же спросил Коган и отставил бокал.

Сразу соглашаться на все нельзя. Можно попытаться выяснить, какие доказательства имеются у поляков того, что он живет в СССР под чужим именем, но это ни к чему не приведет. Будут только намеки и угрозы. Разговор зайдет в тупик. А вот выяснить позицию и намерения этих людей надо попытаться. Чем они меня будут заманивать? Наверное, давить на патриотизм.

– Вы нас недооцениваете, Бартош, – покачал поляк головой. – Мы понимаем, что сейчас Советский Союз сильнее нас и мы можем пытаться добиться минимум желаемого. Но мы можем сейчас заложить основу будущего могущества и величия Польши. Мы сможем со временем возродить прежнюю Польшу «от моря и до моря». Нет, мы не будем враждовать сейчас ни с кем, мы будем небольшими шагами добиваться своего, мы будем вводить своих сторонников во власть, мы будем строить сильную страну. Да, мы понимаем, что первое время она будет зависеть от сильного соседа, но так будет не всегда.

Коган слушал, опустив голову и покручивая в пальцах спичечный коробок. Да, им нужны свои люди здесь и сейчас. Им нужна информация, им нужно влияние сейчас и здесь. Их соперники – демократические силы, те, кто стремится к сильному союзу с советской страной, которая смогла перебить хребет фашистскому зверю в Европе. Никто не смог, а СССР смог. Любое разумное правительство будет тяготеть к сильному и справедливому соседу, который не настроен грабить и угнетать. Вся история Российского государства говорила о том, что мы не проводим колониальную политику, как многие европейские страны и США. Мы не выкачиваем все соки из бедных и слабых стран, которые присоединились к нашему государству. Мы строим там заводы и фабрики, мы даем современное образование, мы несем туда мировую культуру и с уважением относимся к культуре национальной, национальному языку, религии. А этот человек и те, кто стоит за его спиной, хотят оторвать Польшу от Советского Союза. Они уже сейчас настроены враждебно, хотя свобода Польши обошлась нашему народу очень дорого, большой кровью мы заплатили за их освобождение от нацизма. Сейчас даже не вражда, а соперничество с другой польской силой, которая оказалась у власти, – Польский комитет национального освобождения. Вот с кем они будут делить власть, вот где будут подставлять ногу вместо того, чтобы протянуть руку. А расплачиваться будет простой народ Польши. Впрочем, как и всегда.

– Я рад, Юзеф, что есть еще в Польше сила, которая способна возродить старую сильную страну, – заговорил Коган, старательно подбирая слова. – Я сидел здесь, притаившись, и ждал, что же будет. Я был один, но теперь мы вместе. Я согласен. Какими вы видите наши последующие шаги?

– Разумеется, мы ничего не будем взрывать и вообще никакого террора. Мы мирно, но упорно будем добиваться своего. Внешне мирно, Бартош. Вы понимаете меня? Сейчас вообще самое важное – это информация. Информация о том, какие договоренности существуют у правительства Советского Союза и польского правительства, созданного на базе Польского комитета национального освобождения. Нам важно знать позицию Великобритании и США. Тогда мы сможем действовать, определить дальнейшие свои шаги. Нам нужно любой ценой ввести своих людей в это новое просоветское правительство Польши.

– Хорошо, я попробую, – кивнул Коган и снова взялся за бокал. – За Польшу!

Они еще около часа сидели обсуждали возможности Когана, точнее, Бартоша Михеляка. Коган рассказал, с кем он близок, как к нему относятся в Кремле, поведал о том, что многие функционеры ценят то, что он поляк и на стороне Советского Союза, добровольный помощник. Кое-кто уже заводил разговор о том, что закончится освобождение Польши от гитлеровцев и таким людям, как Бартош, лучше ехать туда и строить новый мир. И, говоря об этом, многие откровенничают, ссылаются на тенденции и договоренности. Он, Бартош Михеляк, сможет вызвать на большую откровенность информированных людей, показывая свое стремление работать вместе на восстановление Польши.

Утром Молотов узнал, что Станислав Миколайчик упорно добивается аудиенции с ним. На 17 часов было назначено заседание с представителями польского правительства, но премьер-министр почему-то очень хочет встретиться с советским наркомом иностранных дел до этого заседания. Молотов задумался. Сцепив пальцы в замок на своем рабочем столе, он смотрел в сторону окна и думал.

Миколайчик, Станислав Миколайчик. А что я о нем знаю? Поляк, родившийся вообще на западе Германии в Дорстене. Еще будучи юношей, чуть ли не в 17 лет вступил в Войско польское, принимал участие в Великопольском восстании и Советско-польской войне. Сразу же начал принимать участие в политических движениях. В период с 1920-го по 31-й был членом польской крестьянской партии «Пяст». И потом пять лет депутатом Сейма сначала от партии «Пяст», а потом от ее политической преемницы – Крестьянской партии.

Миколайчику не было и сорока лет, а он уже стал вице-председателем Исполнительного комитета Крестьянской партии, с 1937-го, кажется, и ее президентом.

В сентябре 1939 года, после вторжения в Польшу немецких войск, Миколайчик участвовал в обороне Варшавы. Потом скрылся в Венгрии. Кажется, был интернирован, однако затем освобожден. Был в эмиграции во Франции, затем в Великобритании, где стал членом Польского национального совета в эмиграции, а в 1940–1943 годах уже вице-премьером в правительстве В. Сикорского. И после гибели Сикорского в июле 1943 года стал премьер-министром правительства Польши в изгнании. Да, деятельная натура, личность, которая привыкла добиваться своих целей.

И все же зачем ему нужна эта аудиенция? Что это за ход? Прощупать почву перед заседанием? А просил ли подобной аудиенции Миколайчик у Черчилля? Спросить у Берии? Нет, только не обсуждать это с Лаврентием. Тот сразу решит, что у меня есть какая-то неуверенность, и будет обсуждать это со Сталиным. И именно сейчас не хотелось бы споров и разногласий. Молотов снял очки, аккуратно положил их на стол и стал массировать пальцами переносицу.

Сейчас что-то начинает выравниваться на мировой арене, позиции многих стран становятся яснее, логичнее. То, что Советский Союз в довоенный период проиграл дипломатию Западу, теперь уже ясно и понятно. Проиграл на всех позициях. Членство в коалициях менялось, договоры нарушались. Именно Берия тогда, еще в 38-м году, попытался намекнуть, что надеяться на подъем народных масс, которые сметут реакционные тоталитарные режимы в своих странах, не стоит. Если в стране силен административный ресурс, то подавить можно любое недовольство. Где немецкие коммунисты, где сторонники Тельмана? Все потухло, все ушло в дебаты на трибунах и залах заседаний. А Великобритания и США провоцировали и отпускали вожжи. Они мутили воду в Восточной Европе, понимая, что Германия нацелится в этом направлении. Они подталкивали ее к этому. По чьей инициативе в 39-м году Польша отказала Советскому Союзу в проходе Красной Армии в Чехословакию для защиты страны от германской агрессии? А ведь до этого никто из коалиции не был против, а Чехословакия ждала этой помощи. Но Британия и Франция просто отдали страну Гитлеру. А потом Польша, а потом прогитлеровские режимы в некоторых странах, а потом мы пытались заключить мирный договор с Германией и до последнего осуществляли в эту страну хлебные поставки.

Да, с Берией тогда уже появлялись разногласия, а теперь он поднялся, теперь он в силе. Как же, он смог перевести военные заводы на Восток и возобновить поставки военной техники и вооружения. Он сумел сохранить кадры разведки и контрразведки и создал СМЕРШ. Он переиграл немецкую разведку, и теперь Сталин ему верит беспрекословно. Теперь мне нельзя ошибаться, понимал Молотов. Черчилль хитер. И США, и Великобритании выгодна война, разруха в Европе. Они наживаются на этой войне. Они и сейчас уже думают о том, как делить Европу, как хозяйничать там.

Миколайчик на встречу с Молотовым пришел не один. Снова с ним были и Грабский, и Ромер, и Мнишек. Глаза польского премьера, как всегда, ничего не выражали. Трудно было понять его настроение, мысли. Миколайчик умел владеть лицом, умел не выдавать своих эмоций. Молотов пригласил поляков садиться.

– Я благодарю господина Молотова за то, что советское правительство дало мне возможность прибыть в Москву для обсуждения ряда вопросов, – начал разговор дежурной фразой Миколайчик. Что же, это часть протокола. И Молотов ответил в том же духе, пытаясь понять цели визита.

– Да, действительно, имеется ряд вопросов для обсуждения. Поскольку вы, господин премьер-министр, прибыли в Москву, я надеюсь, что результаты будут хорошие.

– Я полагаю, что можно будет договориться, – не меняя выражения лица, заметил Миколайчик и улыбнулся одними уголками рта. – Хотя желания у сторон различны, но нужно будет найти пути для того, чтобы наши страны могли договориться. Я хотел бы спросить вас, господин Молотов, что нужно для этого сделать?

Совета спрашивает, польский лис. Или он идет в открытую, как говорится, с открытым забралом? В конце тридцатых мы тоже думали, что наши партнеры идут с открытым забралом, а что получили? Правы наши генералы. И Шапошников прав, хотя молчал все эти годы, и Жуков прав, он никогда и не молчал. В наших военных академиях нас не учили отступать, считали это политически неправильным. Советский командир должен думать только о наступлении, строить свои действия так, чтобы разгромить врага молниеносным ударом. А отступать, воевать в условиях отступления мы не умели в 41-м. А на войне, как выяснилось, приходится иногда и отступать. И надо уметь отступать так, чтобы не потерять при этом все. Многому нас научила эта война. А ведь война сама по себе не отдельное явление – это продолжение политики, только другими методами. И нас Европа попыталась сломать, стереть, удалить с карты мира и вообще из своей истории. Ресурсы, наши сказочные ресурсы им покоя не дают. Где в Европе ресурсы?

И Вячеслав Михайлович ответил не витиевато, не просто нужными в данной ситуации и данном контексте словами, а искренне и честно:

– Для этого нужна добрая воля. Польша много натерпелась за эту войну, и хорошо было бы, если бы Польша встала на ноги как хороший сосед Советского Союза.

– Поляки хотят как можно скорее очистить Польшу от немцев, – заверил Миколайчик, – возродить свою страну и наладить дружественные отношения с Советским Союзом.

От немцев? Смысл этой фразы не ускользнул от Молотова. Не от нацистов, не от оккупантов, а от немцев! А ведь есть немецкие исконные поселения на территории Польши, и всегда были. Как в России еще с екатерининских времен. И жили как добрые соседи. А теперь, значит, Польша только для поляков? Хороши друзья. А если это намек? Ведь сегодня пойдет разговор и о границах между Польшей и СССР. И на территориях, которые мы хотим оставить за собой, по эту сторону линии Керзона, живет много поляков. Так это намек на то, что Миколайчик будет предлагать провести границу восточнее? На Смоленск замахнулись?

– Война многому научила наши народы, – дипломатично отреагировал Молотов. – Она им показала необходимость дружественных отношений между Польшей и Советским Союзом. Если некоторые люди не учатся, то они мертвые люди. Я думаю, что подавляющее большинство как польского, так и советского народа хорошо понимают эти факты.

Интересно, как переведет переводчик эту фразу насчет мертвых людей? Как умерших, как неживых и неспособных понимать. Или как убитых? Пусть поломают головы, как читать между строк. Но Польша не в таком положении, чтобы диктовать свои условия. Тем более безрукое правительство в изгнании.

Необходимо было подготовиться к трехстороннему заседанию, которое начнется через четыре часа. Тезисы Вячеслав Михайлович уже подготовил, и их нужно отнести Сталину, обсудить, выработать общую линию поведения. Спуску давать нельзя, и это заседание должно быть не в пользу старой буржуазной Польши.

Тихий зуммер внутреннего телефона заставил Молотова замереть. Голос секретаря прозвучал напряженно, или наркому это только показалось. Наверное, сработало предчувствие. Тогда, в 1944-м, Молотов еще только чувствовал опасность. Каждый из них хотел занять место незаменимого и полновластного помощника при вожде. И каждый сделал бы все для того, чтобы занять это место. Молотов старался не допустить ни одной ошибки, чтобы не за что было зацепиться, не в чем обвинить его. Но в 1949 году Сталин сделает выбор в пользу Берии. У Молотова в руках будет слишком большая власть. Берия не найдет, в чем обвинить министра иностранных дел, и удар будет нанесен по семье. Будет арестована и осуждена жена Молотова. Но на этом не закончится борьба двух всесильных министров. Но пока обо всем этом Молотов еще не знал в далеком военном 1944-м.

– Вячеслав Михайлович, вам звонит Лаврентий Павлович по срочному делу.

– Хорошо. – Голос Молотова стал ледяным. – Соединяйте.

– Вячеслав Михайлович. – Голос Берии с легким грузинским акцентом, как всегда, звучал доброжелательно. Ох, опасен был это голос для тех, кто плохо знал всесильного наркома.

– Слушаю, Лаврентий Павлович. Что-то срочное? А то у меня через четыре часа очередное заседание в рамках конференции…

– Я знаю, Вячеслав Михайлович. Но дело касается как раз конференции. Мы вас надолго не задержим. Главное, договориться в принципе. Мы сейчас зайдем к вам с комиссаром госбезопасности Платовым.

– Хорошо, я жду вас, но предупреждаю, что у меня очень мало времени. Меня ждет товарищ Сталин.

Берия ничего на это не ответил, а просто положил трубку. Молотов сжал губы, отчего усы выгнулись капризной дугой под носом. Он снял очки, помассировал переносицу и снова нацепил их на место. Дверь распахнулась буквально через две минуты. Молотов, стоявший у окна, повернулся и сделал приглашающий жест к столу. Берия и Платов уселись напротив.

– Слушаю вас, товарищи, – занимая свое место и злясь, что он садится вторым, произнес Молотов. Он демонстративно подвинул к себе папку с надписью «На доклад», чтобы напомнить, что ему срочно нужно идти к Сталину.

– Дело серьезное, Вячеслав Михайлович, – негромко, но с заметным злорадством сказал Берия. Хотя это злорадство могло быть и плодом воображения Молотова. Нервы напряжены, на сон в сутки остается не больше двух-трех часов.

– Да-да, я слушаю.

– Мы не будем напоминать, что информация пока не должна покидать стен вашего кабинета. Мы должны сообща придумать выход из создавшегося положения. Один из ваших сотрудников ищет контакт с зарубежными сотрудниками миссии, чтобы получить выход на японскую разведку. В рамках программы переговоров это говорит лишь об одном – он готов предоставить врагу информацию о решении советского правительства вступать в войну с Японией или нет.

Даже при слабом освещении кабинета и плотных шторах было видно, что Молотов побледнел. «А ведь и правда, – подумал Берия со злорадством, – это очень похоже на арест. Я явился не один, а со старшим офицером госбезопасности. Вот достану сейчас из папки постановление об аресте, санкционированное Сталиным, и все. Но пока он испугался напрасно, однако всему свое время».

– Фамилия сотрудника, – глухим от волнения голосом спросил Молотов. – Какими вы располагаете фактами.

– Давай, Петр Анатольевич. – Берия кивнул Платову, а сам откинулся на спинку кресла, снял очки и принялся их старательно и неторопливо протирать носовым платком.

Платов коротко рассказал о том, что, кроме физической охраны делегаций, зданий и сооружений, проводится и агентурная работа по выявлению возможных каналов утечки информации, по установлению лиц, интересующихся и применяющих незаконные способы получения подобной информации. Инициатором контакта с иностранным журналистом был сотрудник наркомата иностранных дел Лазарев Георгий Павлович.

– Лазарев? Не помню такого, – поморщился Молотов.

– Ничего удивительного, – спокойно сказал Платов. – Молодой сотрудник. Вы не можете знать всех, включая и рядовых работников. Мы со своей стороны берем ситуацию под контроль, Вячеслав Михайлович, будем, что называется, «пасти» этого Лазарева. Но нам все же необходима вся информация о нем, какая только существует в вашем ведомстве. Где родился, кто родители, полная биография. Если родители работали в вашем ведомстве, то нужна информация и на них. Нам с вами нужно понять, откуда такое желание появилось у советского служащего, что подтолкнуло его к такому решению…

– Или кто подтолкнул, кто научил, посоветовал предать Родину! – продолжил мысль Берия. – Я прошу вас, Вячеслав Михайлович, сейчас же отдать соответствующее распоряжение вашему самому надежному помощнику. Мы будем контактировать только с ним. А вы ему придумайте приличную «легенду». Не на пустом же месте он решил интересоваться анкетой Лазарева.

– Это несложно, – откашлявшись, ответил Молотов. – Я собирался формировать список молодых толковых сотрудников, которых руководители рекомендовали бы для дальнейшего обучения, а потом и работы за границей в наших консульствах и посольствах. Будут поднимать несколько дел, включая и Лазарева.

– Ну и отлично! – Берия поднялся и протянул Молотову руку. – Я жду звонка от вашего сотрудника в течение получаса.

Буторин протянул руку к дверному звонку и дважды крутанул ручку. За дверью мелодично звякнуло. На улице заметно похолодало, а Горячев проторчал на улице около двух часов. Сейчас он стоял рядом, сунув руки в карманы полупальто, и втягивал шею в поднятый воротник.

– Хорошо, что у вас все так быстро решилось, – сказал Буторин. – Я хоть немного буду спокоен за Голубеву.

– Вы правы, уголовники народ непредсказуемый. Может найтись «кореш», которому «западло» прощать такие обиды.

– Ох, Федор, ну только не при девушке с таким жаргоном.

– Виноват, исправлюсь, – с готовностью улыбнулся лейтенант.

Наверняка он сейчас больше думал о горячем чае, чем об обеспечении безопасности важного свидетеля по просьбе НКВД. И вот дверь открылась. Лиза удивленно посмотрела на Буторина, на неизвестного молодого человека. Виктор невольно улыбнулся. Лиза была хороша в своем домашнем одеянии. Голубое домашнее платье с отложным воротником подчеркивало ее хорошую фигуру. Девушка смущенно и чуть кокетливо куталась в наброшенный на плечи пуховый платок.

– Ой, здравствуйте, Виктор Алексеевич. А я и не ждала вас.

– Здравствуй, Лиза, – кивнул Буторин. – Вот возникла такая необходимость. Ты же нас пригласишь к себе?

– Да, конечно, вы проходите, – смущенно заулыбалась девушка, отходя в сторону и пропуская в квартиру гостей. – Я просто немного растерялась. Конечно, проходите, я рада вам.

И когда дверь закрылась и оба мужчины ощутили тепло квартиры, Буторин представил своего молодого коллегу.

– Знакомься, Лиза, это лейтенант милиции Горячев из московского уголовного розыска. Мы решили с руководством милиции, что тебе какое-то время нужна будет охрана. Ничего страшного тебя не ждет, но нам так будет спокойно, если рядом с тобой постоянно будет кто-то из оперативников милиции. Ребята в МУРе толковые, так что все будет в порядке.

– Ой, вы меня пугаете, – немного грустно улыбнулась Лиза и посмотрела на Горячева. – Здравствуйте, меня Лиза зовут.

– Ну, это я уже знаю, – улыбнулся Горячев и протянул руку. – А меня зовут Федор. Лиза, а можно вас попросить горячего чая? Мы так замерзли с Виктором Алексеевичем, жуть просто.

– Конечно! – обрадовалась девушка тому, что пауза больше не затягивается и можно заняться домашними делами, проявить гостеприимство.

Она убежала на кухню ставить чайник, а Буторин с Горячевым сняли пальто и прошли в гостиную. Виктор видел, как лейтенант с интересом осматривается, разглядывает мебель, коврики на полу, салфетки на тумбочках, книги на этажерке. Он подошел и вытащил томик Александра Блока. Буторин не стал ничего говорить. Он просто обрадовался, что Федор тоже любит поэзию, что ему интересно, что читает девушка. «Черт возьми, – вдруг подумалось Буторину, – а чего бы ребятам не понравиться друг другу. Они близки по возрасту, оба одиноки. Это же будет прекрасная пара. А то я уже не знаю, как себя вести, когда Лиза на меня с умилением смотрит и все ждет от меня чего-то. Понятно, ей уже сильно за двадцать, ближе к тридцати. Ей замуж пора, пора детей рожать. Вот она себе места и не находит, все ждет, выбирает из тех, кто на нее внимание обращает. Да только на работе вокруг нее все женатые солидные мужчины, а больше она никуда не ходит».

– Я заварила свежий чай, – громко позвала из кухни Лиза. – Дорогие гости, кто поможет мне накрыть на стол? Чашки я достала.

Горячев неуверенно посмотрел на Буторина, явно не понимая, как ему себя здесь вести и можно ли так вести, как подсказывал первый порыв. Виктор улыбнулся и, кивнув в сторону кухни, подтолкнул лейтенанта в спину, а сам откинулся на высокую спинку дивана, заложив руки за голову. Почему-то возникло ощущение уюта, которого Буторин не чувствовал очень давно. Они жили на съемных квартирах, на конспиративных квартирах, в общежитиях и иногда, если повезет, в гостиницах. Иногда, если требовали условия предстоящей операции, Платов готовил для группы тренировочную базу, где оперативники жили, готовились физически, изучали материалы, особенности предстоящего дела. Но чтобы вот так в жилой уютной квартире, где хозяйка приятная симпатичная девушка, где все на своих местах, чистенько и пахнет свежезаваренным чаем… Такое бывало редко. Буторин уже и не помнил, когда в последний раз. Ведь чаще всего ему, да и его товарищам приходилось бывать в домах по делу, в рамках проводимой операции. Там не до ощущений уюта и покоя. Покоя там как раз и не бывало. А здесь…

Буторин сидел и смотрел, как Лиза, почему-то беспрестанно краснея, приходила в комнату вместе с Федором. Они расставляли чашки, сахарницу, тарелку с печеньем, потом уходили за чайником, потом у Лизы снова вспыхнуло лицо, и она убежала за чайными ложками и долго не возвращалась. Буторин понял, почему ее долго нет. Девушка никак не может справиться с собой. Ей понравился Федор, и она чувствовала, что тоже нравится ему. Но девушке не давало покоя присутствие Буторина. Ведь она много раз намекала, что Виктор Алексеевич нравится ей как мужчина. Они оба понимали, что если Буторин только бы сделал шаг навстречу, то у них бы сложились любовные отношения. Но не потому, что Буторин прекрасная пара для молодой женщины. Просто ей уже пора было замуж или просто нужно было опереться на чью-то мужскую сильную руку, оказаться под чьим-то покровительством. И ничего, что Буторин значительно старше, ничего, что он не собирался жениться на Лизе. Она согласна была на все, лишь бы временно, ну хоть немного почувствовать себя желанной, просто чьей-то женщиной, почувствовать, что у нее, как и у других, тоже есть в жизни мужчина.

И вот Федор. Лиза не знала, как себя вести, она не верила в то, что Буторин равнодушно позволит этому лейтенанту ухаживать за ней. Но все происходящее говорило о том, что Виктор Алексеевич не против. И теперь она поняла – Виктор Алексеевич был для нее все это время просто другом, старшим товарищем, а она вообразила невесть что о себе и о нем, о каких-то возможных отношениях. Только теперь Лиза поняла, что Буторин не хотел отношений, поэтому не делал шагов к сближению, хотя и видел желание Лизы сблизиться с ним. Она смущалась и не знала, как смотреть Буторину в глаза.

Виктор все это понимал и потому поступил так, как ему подсказывал разум. Инструктировать Горячева ему не нужно. Его инструктировало свое начальство, ведь теперь МУР отвечал за безопасность девушки, готов защитить ее от уголовников, если кто-то снова проявит к Лизе интерес или решит отомстить за обиду. А он, Буторин, свою часть этого дела выполнил. Привел, познакомил, все объяснил девушке. Больше ему тут сегодня делать нечего. Свою работу будут делать оперативники, по очереди дежуря в квартире у Лизы, негласно провожая ее на работу и с работы домой. С ней всегда будет один или двое оперативников, пока все не уляжется, не успокоится. А он… Он будет навещать ее в буфете, смотреть, как Лиза смущенно опускает глаза и как хочет сменить тему разговора и предлагает ему выпить чашечку кофе или стакан лимонада.

– Ну, с вами хорошо, а дела не ждут. – Буторин решительно отодвинул пустую чашку и хлопнул себя ладонями по коленям. – В гостях, как говорится, хорошо, но пора и честь знать. Ну что, Федор…

– Принимаю дежурство, Виктор Алексеевич. – Горячев поднялся вслед за Буториным. – Пост сдал, пост принял!

– А ты, Лиза, ни о чем больше не переживай. – Буторин подошел к девушке и провел ладонью по ее волосам. – Все будет хорошо, просто замечательно. Видишь, у тебя теперь появились новые друзья. Вы еще будете в новой компании Новый год встречать, праздники справлять вместе, дни рождения! А там, глядишь, и война кончится…

Глава 6

Экскурсия была в самом разгаре. Для группы иностранцев, участвующих в конференции, для тех, кто обслуживал делегации, для иностранных журналистов устроили эту экскурсию по Москве. Группа собралась не очень большая, всего сорок два человека, но наркомат нашел для экскурсии два автобуса «ЗИС-16». И ранним утром экскурсия началась сначала с территории Кремля, а потом вся группа отправилась на Воробьевы горы. По дороге экскурсоводы рассказывали об истории, архитектуре Москвы, основных исторических событиях, коснувшихся этого города. Сосновский сидел в автобусе на одном из задних сидений и равнодушно смотрел в окно, изображая, будто погружен в собственные мысли. Это привлекло внимание, и через час после начала экскурсии к нему подсела Ольга Садовская.

– О чем загрустили, милый Пол? – спросила женщина, блеснув белозубой улыбкой. – Проблемы на личном фронте или редактор не пропускает вашу газетную статью? Или гонорары упали?

– Гонорары? – Сосновский посмотрел Садовской в глаза и отвернулся. – Есть продавец. Ищет покупателя. Думаю, вас это заинтересует.

– Информация? – сразу стала серьезной женщина.

– Вы же не мехами приехали сюда торговать, – проворчал Михаил. – Мы здесь все за информацией. Есть человек из русского дипломатического департамента. Готов сотрудничать.

– А что же вы сами, Пол?

– Он считает, что это не мой профиль. Он ищет тех, кого интересует война в Тихоокеанском регионе.

– Вы в нем уверены? – понизила голос Ольга. – Вы хорошо знаете этого человека?

Сосновский не ответил, только нервно дернул плечом. К этому времени автобус остановился, и журналистам предложили выйти из автобуса и полюбоваться панорамой города. Михаил смотрел вслед людям и не поднимался.

– Что вы скажете? – Ольга положила руку Сосновскому на плечо. – Ну же, решайтесь! Я вижу, что вам все это в новинку, вы никогда не занимались такими сложными проектами, связанными с покупкой информации. Доверьтесь мне, мы все сделаем. Вы только сведите нас с этим человеком, и все будет хорошо. А мы вас не забудем. Поверьте, у нас есть возможность отблагодарить вас, Пол.

Ну, вот ты и «купилась», голуба. Сосновский вздохнул и опустил голову. Ну, пожалуй, хватит играть смятение и растерянность, не перебарщивай с нерешительностью. Ты же по легенде журналист и объездил немало стран. Еще немного, и они тебе перестанут верить.

– Хорошо, Ольга, – кивнул Сосновский. – Я сведу вас с дипломатом. Я его не знал раньше, но думаю, что верить ему можно. Не я его искал, он сам вышел на меня с предложением свести с надежными людьми, кому нужна такая информация.

– Какого рода информацией располагает этот человек?

– Он говорил про восточное направление. Я думаю, что Тихоокеанский регион, Китай, Япония. Как-то так. Решение еще не принято, но как только он узнает, то можно будет разговаривать.

Сосновский решил, что женщина так и будет разговаривать с ним от имени всей своей группы, сколько бы их там ни было. Но вряд ли она вообще прибыла одна. Наверняка и Уэлч работает на разведку. И Михаил не ошибся. Садовская кивнула, и американец подошел к ним, сел на соседнее сиденье, внимательно глядя на Михаила.

– Ну, поговорили? – спросил американец. – Не переживай, Пол, мы с Ольгой вместе работаем, вместе добываем интересную информацию, и нам за нее хорошо платят.

«Ну, я и не сомневался, – подумал Сосновский, переводя взгляд с Уэлча на Ольгу. – Будет вам информация. Интересная!»

Молотов ехал вместе со Сталиным на вечернее заседание, а из головы у него не выходила история с Лазаревым. Ситуация очень тревожная. Молотов хотел сам познакомиться с личным делом этого человека, но времени у него не было. Сначала он должен был ехать к Сталину, а потом вместе с ним отправиться в особняк на Спиридоновке. Берия первым увидит все, что есть в деле Лазарева, и сможет повернуть это против наркома иностранных дел. Ловушка? Нет, я сделал правильно, я успел первым доложить товарищу Сталину о том, что враг пытается вербовать советских сотрудников и я держу ухо востро. Враг хитер, коварен и может кого-то сломать. Выявлен один молодой сотрудник, которого обрабатывают иностранные журналисты. Молотов подбросил Сталину мысль о том, что он сам хочет проверить эту информацию и с помощью этого сотрудника поиграть в шпионы с агентами западных разведок, подбросить им ложную информацию. Сталин странно отреагировал: попыхивая трубкой, он через минуту сказал, чтобы Вячеслав Михайлович обязательно уведомил Берию и без него не лез в такие авантюры. Берия опытен, он знает, как играть. И теперь не важно, как сложится. Главное, что Молотов успел доложить первым, показать, что первым выявил врага и принял меры.

Черчилль приехал в последний момент перед самым началом заседания. Они уже виделись с утра, поэтому никаких особых рукопожатий не было и вопросы о том, как провели ночь, не задавались. Черчилль был странно весел, он был похож на кота, который добрался до миски со сметаной и теперь умывается, хитро глядя на хозяйку. Усевшись на свое место, поерзав в нем, удобнее устраиваясь, он повернулся к секретарю, который поднес зажигалку к сигаре. Британский премьер-министр с незажженной сигарой вошел в здание. Это говорило о хорошем расположении духа. Покурить лучше не на ходу, а в удобной обстановке. Место для переговоров с поляками для него, видимо, было удобной обстановкой.

Сталин тоже закурил, но трубку. Перед этим он не спеша и основательно набивал ее табаком, уминал пальцами. Кажется, его беспокоило поведение Черчилля, его излишняя открытость. Хотя по лицу Сталина сложно было угадать, о чем он в этот момент думает, что его беспокоит, а что радует. Польское правительство в изгнании прибыло в своем обычном составе. И слово взял Станислав Миколайчик.

– Я благодарю маршала Сталина за предоставленную мне возможность приехать в Москву и присутствовать на этом заседании. Я благодарю также господина Черчилля за то, что он не забыл о поляках. Я хотел бы вначале кратко повторить содержание меморандума, который был вручен советскому послу Лебедеву в Лондоне некоторое время тому назад. Сначала я хотел бы сказать несколько слов о том, как был составлен меморандум. Во время поездки в Москву мне стало известно, что советское правительство подписало соглашение с Польским комитетом национального освобождения. Я, безусловно, считаюсь с престижем советского правительства, подписавшего соглашение с Польским комитетом. Приехав в Лондон, я решил составить политическую программу, на основе которой мог бы начать переговоры с советским правительством. Подготовленный мною меморандум касается взаимоотношений между обоими государствами и представляет собой программу разрешения польских внутренних вопросов[6].

Молотов бросил взгляд на Сталина, Черчилля, на Идена, но все молчали, вслушиваясь в слова переводчиков.

– Какой меморандум имеется в виду? – не удержался Молотов от вопроса. Сейчас это было весьма важное уточнение.

– Я имею в виду меморандум от двадцать девятого августа, – с готовностью пояснил Миколайчик. – Я хотел бы, чтобы весь польский народ принял участие в установлении хороших отношений с советским правительством. В первом параграфе меморандума говорится о реконструкции польского правительства после освобождения Варшавы.

– В тексте меморандума, полученного нами, – отозвался Сталин и ткнул в сторону поляка мундштуком трубки, – говорится о реконструкции польского правительства после освобождения Польши.

Щека польского представителя еле заметно дернулась, но в целом Миколайчику удалось сохранить самообладание. Он с виноватым видом чуть развел руками:

– Не знаю, каким образом произошла эта ошибка. Но сейчас еще Варшава не взята.

– Я полагаю, – Черчилль посмотрел на Сталина и, соглашаясь с ним, кивнул, – я полагаю, что следует отметить этот расхождение и продолжить обсуждение.

А дальше Миколайчик стал рассуждать о том, что Польша должна сотрудничать с соседними странами, заключать взаимовыгодные союзы, идти вместе по пути мира и созидания, дружбы между народами. Черчилль попыхивал сигарой и с видом доброго дядюшки благосклонно кивал. Наверное, этот вид британского премьера сыграл злую шутку с поляком. Он увидел в этом облике намек на всестороннюю поддержку и помощь против влияния Советского Союза. И Миколайчик заговорил о том, что Польша в результате войны не должна потерять в территориях. И все внутренние политические силы, все партии и патриотические движения, несмотря на противоречия, в этом вопросе единогласны как никогда. Он заявил, что изложенный в меморандуме план одобрен всеми партиями в Польше. И тут Миколайчик попался. Он не усмотрел в равнодушном взгляде Сталина готовящегося подвоха.

– Существуют ли в действительности эти партии в Польше? – поинтересовался Сталин, убрав изо рта трубку и рассматривая ее, как будто она была важнее, чем обсуждаемые вопросы. – Перечислите их, пожалуйста.

Поляк поперхнулся и на миг замолчал, как будто наткнулся грудью на каменную стену. Он посмотрел на Сталина, потом на безмятежно попыхивающего сигарой Черчилля, потом на свои бумаги и заговорил:

– Эти партии, разумеется, существуют в Польше. В число этих партий входят крестьянская партия, народно-демократическая партия, социалистическая партия, партия труда.

Но Сталина интересовало совсем не это. Миколайчик, перечислявший все партии и движения, наоборот, все больше загонял себя в угол. Поляк даже не предполагал, куда его заманивает советский лидер.

– Одобрен ли меморандум на каком-либо конгрессе этих партий и опубликовано ли об этом? – сразу же спросил Сталин и внимательно посмотрел поляку в глаза.

Миколайчик тотчас понял свою ошибку, он сообразил, в чем проиграл советскому руководителю, но исправить ошибку уже, видимо, не удастся. Вся надежда теперь только на мнение Черчилля.

– Конгресса партий не созывалось, – пытаясь скрыть растерянность в своем голосе, ответил поляк. – Меморандум был одобрен методами, которые, вероятно, хорошо известны маршалу Сталину из его подпольной работы в России.

И Сталин прошелся по Миколайчику, как дорожный каток. Уверенно, увесисто, безапелляционно и безоговорочно:

– Я никогда не слышал о том, чтобы без созыва конгресса партии одобрялся какой-либо документ, – позволил себе разочарованно хмыкнуть Сталин, и, как бы ища одобрения своих слов, он посмотрел на британского премьера. Черчилль, к ужасу поляка, кивнул советскому лидеру. И Сталин продолжил: – В нелегальное время в России, когда партии преследовались, только одна партия большевиков имела шесть конгрессов и двенадцать конференций и по крайней мере двадцать – двадцать пять совещаний ЦК с Лениным. На этих съездах, конференциях и совещаниях партия утверждала документы, имеющие важное значение. Касаясь меморандума, замечу, что он страдает двумя большими дефектами. Первый дефект меморандума состоит в том, что он игнорирует существование Польского комитета национального освобождения. Но как можно игнорировать такой факт? Господину Миколайчику известна та большая работа, которую проделал Польский комитет. Недавно в Польше был созван съезд социалистической партии и крестьянской партии Стронництве Людове, на котором обсуждались практические вопросы, и линия Польского комитета была одобрена. У комитета имеется армия. Господин Миколайчик должен об этом знать. Если анализировать положение в Польше и если анализировать руководящие польские органы, то можно прийти к выводу, что либо в Польше нет правительства, либо в Польше существуют два правительства, что равносильно отсутствию правительства. Я повторяю, что главный дефект меморандума заключается в том, что он игнорирует существование Польского комитета национального освобождения. Второй недостаток меморандума заключается в том, что он не дает ответа на вопрос о линии Керзона. Если поляки хотят иметь отношения с Советским Союзом, то без признания линии Керзона они этих отношений не установят. Что хорошего в меморандуме, так это схема отношений между Советским Союзом и Польшей после освобождения Польши. Но эта схема представляет собой лишь часть общего вопроса, в котором основное значение имеет вопрос о границе между Советским Союзом и Польшей. Что касается внутренних вопросов Польши, то мне кажется, что конституция тысяча девятьсот двадцать первого года лучше, чем тысяча девятьсот тридцать пятого года. Но этот вопрос не может служить камнем преткновения между Советским Союзом и Польшей. В конце концов, дело поляков решить все эти вопросы.

Миколайчик посмотрел на Черчилля, как будто ожидал от него поддержки, хотя вера эта угасала в польском представителе все больше и больше. Он уже понимал, что Великобритания сдала Польшу Советскому Союзу. То, что к словам Сталина добавил Черчилль, было немного витиеватой речью, призывавшей к примирению, благодушию, но ничего не решавшей принципиально.

– Мне кажется, в том, что было сказано маршалом Сталиным, прозвучали слова надежды. – Черчилль посмотрел на Сталина и, кивнув ему, снова перевел взгляд на поляка. – Я полагаю, что польское правительство намерено достичь соглашения с Комитетом национального освобождения. Меморандум не является препятствием для обсуждения. Что касается вопроса о границе, то я должен сказать, что Россия сильно пострадала в войне с Германией. Только ее армии достигли Польши, и поэтому британское правительство считает, что линия Керзона является единственной линией границы между Польшей и Советским Союзом на востоке. Я говорил об этом польским деятелям еще в прошлом году. Я, конечно, понимаю при этом, что поляки получат другие территории на западе – части Силезии и Восточной Пруссии. И я считаю, что эти территории на западе и в Пруссии полностью удовлетворят поляков. Поляки получат длинную линию морского побережья, хороший порт Данциг и Силезию. Это будет великолепная Польша, правда, не такая, как после Версальского договора, но она будет хорошей родиной для польской расы. Если бы я был на мирной конференции, то использовал те же самые аргументы и если бы и пользовался доверием парламента и своего правительства.

Слабая попытка польской делегации обратить внимание на полтора миллиона поляков, проживающих на территориях, которые могут отойти к СССР, натолкнулась на мнение, что переселить полтора миллионов поляков несложно на западные территории. И довод, что поляки проливали кровь за восточные территории, которые у них хотят отобрать, разбился о холодное замечание Сталина о том, что советские солдаты пролили гораздо больше крови, Красная Армия понесла несравнимые потери в боях за Польшу. И солдаты этой армии были не только русскими, но и украинцами, белорусами. И украинцев, и белорусов на этих территориях проживает несравнимо больше, чем пришлых поляков. И когда Миколайчик понял, что Черчилль не на стороне его позиции, он сделал последнюю попытку сослаться на отсутствие мнения американского правительства по этому вопросу. А значит, окончательного решения этого вопроса только в пользу СССР. Молотов с удовлетворением вставил свое веское слово. Ему было важно, чтобы Сталин оценил его доводы, которые он сейчас приведет полякам.

– Я хотел бы добавить несколько слов по поводу того, что говорилось на конференции в Тегеране. Я напомню, что было высказано президентом Рузвельтом тогда в Тегеране. Если я буду неточен, то надеюсь, что другие меня поправят. Я хорошо помню заявление президента Рузвельта о том, что он полностью согласен с линией Керзона как линией границы, но что он не считает целесообразным публиковать это свое заявление. Я считаю, что на этом основании можно сделать заключение о том, что не только точки зрения Англии и Советского Союза, но и Соединенных Штатов одинаковы.

– Могу ли я узнать, как в Тегеране ставился вопрос о западной границе Польши? – Голос Миколайчика заметно дрогнул.

– Там высказывалось мнение, что западной границей Польши должна быть линия Одера, – ответил Молотов, уловив одобрительный взгляд Сталина. – Я не помню, чтобы кто-либо возражал против этого.

– Я это поддерживаю, – пыхнул сигарой Черчилль.

– Не помню возражений, – вставил свое слово Энтони Иден. – Напротив, имелось в виду, что Польша может пойти так далеко на запад, как она пожелает.

…Коган через тридцать минут после окончания вечернего заседания встретился с Шелестовым на конспиративной квартире неподалеку от особняка на Спиридоновке. Максим сразу заметил, что оперативник возбужден.

– Что случилось? Как прошла встреча с поляками?

– Полным провалом для «изгнанного правительства», – заявил Коган, пройдя на кухню и выпив целый стакан холодной воды. – Не знаю, как еще это назвать, но Миколайчик был потрясен тем, что Британия полностью встала на сторону СССР по всем польским вопросам. Но самое главное, что это правительство, которое представляет Миколайчик, не является легитимным. По соглашению сторон они утратили легитимность, находясь за рубежом. А власть фактически в освобождаемой стране, власть среди поляков на территории СССР занял Польский комитет национального освобождения. Миколайчика и его товарищей убедили согласиться с этим фактом и самим искать свое место в новом правительстве, договариваться с ним, идти на компромиссы не ради своей выгоды, а ради блага польского народа.

– Что, и Черчилль печется о благе польского народа? – улыбнулся Шелестов, сидевший за кухонным столом и жадно слушавший Когана.

– Ну нет, конечно! Великобритания демонстрирует лояльность к нам малой ценой для себя. Они готовы отдать Польше восточные территории Германии, которые и так войдут в зону нашей оккупации после победы. Они ничего не теряют, их зона останется такой, как и договаривались. А вот Польша ни в коем случае не получит восточных территорий нашей Белоруссии и Украины. Это железно!

– Жестоко они с ними, – покачал Шелестов головой. – Хотя Черчилль политик хитрый, его переиграть на мировой арене сложно. Он прекрасно осведомлен, кому сейчас принадлежит власть в Польше. Даже еще не освобожденной. Он не хочет конфликта, он хочет своим согласием усыпить нашу бдительность. Ладно, еще что?

– Еще Миколайчик ищет контакта с главой американской военной миссии генералом Дином. Есть основания полагать, что генерал согласится. Поляки в этом уверены и попросили меня подыскать неприметное место для безопасного разговора. Я единственный из доверенных людей, кто хорошо знает Москву. Привлекать новых людей для этого поляки опасаются.

– Смотри, Борис, это не провокация? – задумчиво спросил Шелестов. – Если состоится покушение на американского генерала и свалят преступление на поляка, да еще живущего и работающего в Москве, да еще доказательства предоставят, что ты член Польского комитета национального освобождения, то это может серьезно повлиять на ход конференции.

– Польский комитет скажет, что знать меня не знает.

– А кто ему поверит? Только Советский Союз поверит, а остальные могут отнестись негативно. Американцы могут приостановить участие в конференции и потребовать созыва новой со своим полноправным участием, и тогда неизвестно, как будет выглядеть европейская карта.

– Что ты предлагаешь, Максим?

– Мы с Буториным будем тебя прикрывать. Попросим у Платова аппаратуру, малоформатную камеру, чтобы зафиксировать встречу. Правда, это мало что даст. Миколайчик сам может выступить в роли жертвы, не отрицая факта свидания с американским генералом. Он может и документ подготовить в виде позитивных демократических планов по воссозданию польской государственности. А комитет выставит врагами народа.

Почти совсем стемнело, когда из дома вышел Коган и остановился у входа. Если закурит, значит, все отменяется. Но Коган не закурил, он около пяти минут смотрел по сторонам, затем обернулся и сделал кому-то знак. Из дома появились еще две фигуры в темных пальто и шляпах. И тогда Коган быстрым шагом двинулся по улице. Сюда, на Пресню, Миколайчик приехал еще днем. Кем был второй мужчина – неизвестно. Коган подать знак не мог, потому что неотлучно находился вместе с поляками. Шелестов не имел сведений и о том, где сейчас находился американский генерал. Совершенно точно встреча состоится не в американском посольстве. Устроит Платов наблюдение за генералом Дином или нет, неизвестно. Если американец заметит слежку, то может разразиться дипломатический скандал. Все же США являются союзником Советского Союза в борьбе против гитлеровской Германии.

Буторин находился на расстоянии нескольких десятков метров впереди. Очень удачно, что группа двинулась как раз в его сторону. Шелестов благоразумно немного отстал, чтобы не оказаться замеченным. В Москве все еще соблюдалась светомаскировка, не горели уличные фонари, а в узких переулках было еще темнее. Впереди еще два переулка стареньких двухэтажных домов. Не туда ли двинутся поляки, не там ли американец назначил им встречу? Шелестов медленно шел вдоль стены дома, готовый в любую секунду спрятаться в ближайшем подъезде.

Коган, а затем поляки прошли мимо Буторина, который присел на корточки в подворотне за мусорным баком, чтобы пропустить группу мимо себя. Но поляки свернули как раз в эту подворотню. Коган, зная, что Виктор где-то здесь, обернулся к полякам и жестом попросил двигаться быстрее. Те прибавили шагу, миновав темную подворотню. Даже оттуда ему было видно, как группа подошла к стене старого дома. Ни одно окно не было освещено, и людей в черном во дворе видно не было. Коган исчез в подъезде, его спутники замерли у стены, не выдавая своего присутствия ни единым движением.

Прошло не менее пяти минут, и Буторин начал уже волноваться, а не случилось ли что? Наконец вышел Коган и подошел к полякам. Разговор был коротким, и все трое сразу же скрылись в подъезде. Коган заходил последним. Буторин успел заметить движение руки Бориса, как будто он что-то бросил на землю не глядя. Тихий звук шагов заставил Виктора обернуться. Это появился Шелестов.

– Ну что? Обошлось? Они мимо тебя прошли.

– Обошлось. Они не смотрели по сторонам, спешили очень, – пояснил Буторин. – Они вошли в дом.

– В какой квартире они будут встречаться, не ясно?

– Не знаю, – покачал головой. – Коган что-то бросил на землю. Я пойду посмотрю.

– Опасно! – покачал Шелестов головой. – В доме нет света, а из темного помещения улица лучше просматривается.

– Я слева через забор, а потом вдоль стены.

Буторин вышел из подворотни и, обойдя дом, зашел со стороны переулка, где двор был отделен дощатым забором. Вспомнив свое детство, Виктор улыбнулся и стал искать доску, которая держится на одном гвозде. Такая обязательно есть в любом заборе. Такие лазейки всегда делают себе местные мальчишки для простоты передвижения. Доска нашлась у самой стены дома, и Буторин в нее с трудом протиснулся, предварительно сняв пальто. Осторожно двигаясь вдоль стены, он добрался до подъезда и поднял клочок бумаги. Чтобы прочитать написанное, пришлось снова вернуться к забору.

«Первый этаж два окна справа от трубы».

Буторин посмотрел на стену первого этажа и не увидел никакой трубы. Значит, Борис имел в виду противоположную стену, выходившую на соседний переулок. Выбравшись снова через дыру в заборе, он сразу заметил трубу от печки-буржуйки, которые использовали во многих домах в первые два года войны. Виктор осмотрелся. Груда битого кирпича, какие-то истлевшие бревна вдоль стены, а возле окна дряхлый дровяной сарайчик, очень шаткий на вид. Было бы заманчиво забраться на него и через окно подслушать, о чем идет разговор. Но сарай наверняка не выдержит, будет скрипеть на всю улицу.

Но лезть на крышу сарая не пришлось. Когда, осторожно двигаясь вдоль стены, Буторин добрался до нужных окон, то увидел лежавшую на отмостке деревянную лестницу. Пришлось ставить ее с максимальной осторожностью, чтобы не издать ни звука, ни шороха. Подниматься по ступенькам приставной лестницы тоже пришлось очень осторожно. И у самого окна Виктор замер, прислушиваясь. Окна закрыты, форточка тоже. Тогда он достал из кармана пальто заранее приготовленный медицинский стетоскоп. Буторину повезло: разговор велся именно в этой комнате, и не пришлось переставлять лестницу. Говорили по-английски, и встреча, судя по всему, только началась. С трудом разбирая слова, поскольку Буторин не владел в совершенстве английским, он замер на лестнице, боясь пошевелиться. Он разбирал фамилии, когда люди обращались друг к другу. Говорили трое мужчин, и один, видимо, был переводчик с польского на английский. Господин Миколайчик… отлично. А теперь другого назвали господин генерал. Наверняка генерал Дин, но Борис нам это потом подтвердит. А рискует ведь сильно господин глава военной миссии США в Советском Союзе. Так, говорят о Польше, о границах, упоминают Черчилля. Support… support… знакомое слово, ах да – поддержка! Просит поддержки США в вопросе границ Польши… границ Польши на востоке…

Буторин не услышал, а скорее почувствовал движение за спиной. Он успел повернуть голову и увидел, как темная фигура метнулась к лестнице, на которой Виктор стоял. Нетрудно было угадать, как поступит нападавший человек, а бросился он к лестнице наверняка именно с целью сбить ее. Ударом ноги незнакомец выбил лестницу из-под Буторина, но оперативник уже ждал подобного действия и успел сделать прыжок. Получилось не очень удачно, потому что Виктор все же опоздал на долю секунды. Он приземлился на ноги, заваливаясь на бок. Рука скользнула в боковой карман пальто, чтобы выхватить пистолет, но Бутрин не сумел в падении попасть рукой в карман.

Его спасло только то, что противник не собирался шуметь и надеялся на свою силу и ловкость. В темноте тускло блеснуло лезвие ножа. Положение лежачего всегда хуже, но противник в темноте все же будет действовать осторожнее, хотя должен спешить. И Буторин, как его когда-то учил инструктор, сделал кувырок назад через одно плечо и оказался на корточках. Противник понял, что перед ним подготовленный человек, и бросился вперед, сокращая расстояние. Буторин отпрыгнул в сторону и наконец встал на ноги.

Два обманных движения не принесли незнакомцу никакой пользы, и тот снова бросился вперед, сокращая расстояние до ближнего боя, но Буторин снова отшатнулся в сторону и зашел к своему противнику сбоку. Тот резко развернулся, сделав взмах ножом, но тут же получил ударом ноги в кисть руки, и нож отлетел в сторону. Реакция у этого человека была удивительная. Он мгновенно оценил ситуацию и бросился бежать. Буторин гнался за ним всего несколько секунд, когда в проходном дворе неизвестный свалил груду сложенных деревянных ящиков, загораживая дорогу. Ругаясь на чем свет стоит, Буторин полез через ящики, дважды упал, древесина хрустела под его телом. И когда он выбрался из кучи поломанных ящиков на улицу, там уже никого не было. Следом выбежал Шелестов.

– Ты как, живой? Кто это был? – выпалил Максим на одном дыхании.

– Живой, что мне сделается, – проворчал Буторин, потирая ушибленное колено. – Видать, у них еще было наблюдение, кто-то еще охранял. Он напал на меня, когда я стоял на лестнице у окна слушал.

– А вот это плохо, – забеспокоился Шелестов. – Как там Борис, вдруг они его заподозрили в соучастии?

Времени было около половины одиннадцатого, когда Коган постучал в дверь квартиры и предупредил, что надо уходить. На улице какой-то шум, а после одиннадцати вечера лучше не появляться, потому что могут останавливать патрули. Борис был очень взволнован, хотя не подавал виду. Что это был за шум? Чем все закончилось? Он догадывался, что это Шелестов или Буторин столкнулись с теми, кто мог охранять встречу со стороны поляков. Как отнесутся теперь к нему самому? Не заподозрят ли в том, что он работает еще на кого-то? Полного доверия к нему все же не было, потому что из комнаты, где проходила встреча, Когана удалили в начало коридора на лестницу. В результате он даже не знал, кто там был, кроме Миколайчика и Юзефа Пжибыша. Он догадывался, что это мог быть американский генерал, но, может, еще кто-то.

Поляки вышли из дома, прошли через подворотню, и к ним сразу подъехала машина. Когана поблагодарили, сказали, что может быть свободным, и велели добираться до квартиры самому. Что это, снова проверка? Хотят узнать, не будет ли их проводник встречаться с кем-то сразу после встречи? Чтобы доложить? «Нет, не будет вам такого подарка», – подумал Коган. Такой вариант они сразу с Шелестовым предположили. Борис перед поляками должен быть чист, как стеклышко.

С Шелестовым Коган встретился только поздно ночью, когда Борис со всеми возможными предосторожностями прибыл наконец на конспиративную квартиру. Буторин сидел тоже там с перебинтованным коленом. Обсуждение было коротким, потому что Коган не смог ничего рассказать.

– Как они хоть отреагировали на шум за окном? – спросил Буторин.

– Слышали, но не особенно беспокоились, – пожал плечами Коган. – У меня такое ощущение, что они предполагали подобное событие. Но после этого шума они почти сразу вышли из комнаты и сказали, что уезжают. Волнения я не заметил. Из квартиры никто больше не вышел, и я не знаю, с кем они там встречались.

Буторин подробно рассказал о том, что слышал он, прежде чем на него напали. Шелестов слушал, сидя за столом, подперев голову кулаком. То, что за ними могут следить и обязательно будут следить, поляки могли вполне предполагать. Вопрос был в другом: а кого они могут обвинить в слежке за собой? Русских, НКВД или поляков из Комитета национального освобождения? А может, британцев, которые могли попытаться выяснить, какие еще есть в Москве контакты у представителей польского правительства в изгнании. Вопрос в другом, а видели слежку те, кто напал на Буторина? Этот человек был один или их несколько охраняли все подходы к зданию. Чей это был человек: от поляков, от американцев или, опять же, от британцев? Вопросов больше, чем ответов.

– Виктор, в результате нападения могли в тебе признать, что ты русский? – спросил Шелестов.

– Не думаю, – отозвался Буторин. – Во время схватки я молчал, а потом уже в подворотне, когда он свалил на меня гору деревянных ящиков из-под бутылок, я, конечно, помянул матушку и всех родственников напавшего на меня, но это вполголоса, да и его след уже простыл к тому времени, когда я там барахтался среди обломков ящиков.

– А тот, кто напал на тебя? Что ты можешь сказать о нем?

– Практически ничего. Он не произнес ни слова, я не слышал ни одного возгласа. А действовал он как… Не было у него первоклассной подготовки в области рукопашной схватки. Может быть, просто навыки хладнокровного убийцы, но не хорошо подготовленного диверсанта. В принципе, он мог меня убить, когда я стоял на лестнице. Я ведь его заметил, когда он уже к самой моей лестнице подошел.

– Хорошо, – вздохнул Шелестов, – итогом сегодняшнего дня будем считать попытку Станислава Миколайчика найти поддержку правительства США в вопросах восточной границы послевоенной Польши. Получат или нет, неизвестно. Американцам важнее Балканы, а Польша для них тоже разменная монета. Но я не думаю, что поляки так просто смирятся с этой ситуацией.

– Думаешь, они пойдут на какую-то провокацию? – спросил Коган. – В их-то положении?

– Да, положение у них не очень простое. Им велят делить власть с комитетом, договариваться с комитетом самим. А это значит, что их участие в послевоенном польском правительстве будет чисто формальным. Меньшинство, которое ничего не решает, но существует.

– Провокация может быть направлена как раз против Комитета, – предположил Буторин, поглаживая ушибленное колено. – Устроить нечто такое, что дискредитировало бы комитет в глазах союзников. И не только комитет, но и Советский Союз.

Берия, выслушав доклад Платова, сразу согласился на этот вариант игры. Пока была возможность снабжать японскую разведку дезинформацией, это надо делать, не меняя ничего в принципе. Через день после событий той ночи, когда Лазарев начал шантажировать Сосновского, точнее, журналиста Пола Дарелла, которым он считал Сосновского, Берия сам поучаствовал в «спектакле». Получив от Платова подтверждение, что предатель Лазарев услышит их разговор, Берия предложил Молотову уединиться в служебной комнате сразу после выхода делегации из зала переговоров.

– Вячеслав Михайлович, – изображая озабоченность в голосе, заговорил Берия. – Мне кажется, что нам нужно прямо дать знать нашим американским партнерам, что раскрывать информацию по Японии рано. Никакой переписки, никаких заявлений в прессе.

– Я согласен с вами, Лаврентий Павлович, – предупрежденный о «спектакле», Молотов посмотрел на часы. – Я совершенно уверен, что нам следует тщательно скрывать наш отказ. Получи сейчас Япония подтверждение того, что мы не станем объявлять ей войну после победы над Германией, и они обрушат на американский флот в Тихом океане всю мощь своей авиации, своего флота. Они снимут часть сил с акватории наших побережий и побережий Китая. Американские коллеги это понимают и поддержат нашу инициативу. Хотя им весьма неприятно будет осознать нашу такую позицию в этом вопросе.

– Меня беспокоит больше возможность утечки информации, – напомнил Берия.

– Я думаю, что вам стоит подготовить перечень вопросов и предложить мероприятия по сохранению этой важной тайны. И доложить на заседании Комитета обороны товарищу Сталину.

– Предложения уже подготовлены, Вячеслав Михайлович, – ответил Берия. – Я лишь хотел заручиться вашей поддержкой в этом вопросе.

– Безусловно, я «за», – кивнул Молотов и, снова посмотрев на часы, вышел из комнаты.

Лазарев подождал, когда комната опустеет, и вышел из своего укрытия. Молодой человек поспешил не на Сретенку, а, выйдя из особняка на Спиридоновке, двинулся совершенно в другую сторону – на Тверской бульвар. Сосновский ждал его там на боковой дорожке, сидя на лавке. Эта лавка весной и летом утопала в цветах сирени, но сейчас кусты выглядели уныло, как и лицо Сосновского. Он старательно всем своим видом выражал уныние, подчеркивая, что осознает свое зависимое положение.

– Ну так что, мистер Дарелл? – Лазарев сел рядом с Сосновским и забросил ногу на ногу. – Вы поговорили с интересующими меня людьми?

– Послушайте, мистер Лазарев, – недовольно ответил Сосновский. – Я понимаю свое положение, но понимаю и ваше тоже. Мне очень не нравится, что вы норовите использовать меня в своих целях. Это непродуктивно, и мне, как американцу, это не нравится. Я привык к отношениям партнерским, взаимовыгодным. Только тогда достигается максимум целей и получается максимальная польза для обоих. Вы не согласны с моей позицией?

– Значит, вы хотите стать партнером и войти в долю? – ничуть не удивился такому заявлению дипломат.

– Самая эффективная работа – работа человека, заинтересованного в конечном результате. Вы же не хотите, чтобы я искал способы избавиться от вас и покинуть эту страну? Вы хотите добиться своих целей с моей помощью. Тогда сделайте меня заинтересованной стороной.

– Ладно, ладно! – резко сказал Лазарев и оглянулся по сторонам. – Я вас понял, Пол. Черт возьми, я согласен взять вас в долю, но только уговор – мы делаем общее дело, и оба заинтересованы в вознаграждении. Вы хотите покинуть Советский Союз и вернуться домой с гонораром. Я тоже хочу этого. Мне здесь оставаться никак нельзя после всего этого. Так что давайте условимся. Вы помогаете мне встретиться с заинтересованными людьми, я возвращаю вам паспорт, но учтите, что это не значит, что вы можете меня обмануть. Учтите, что я все-таки пользуюсь доверием, и у меня больше, чем у вас, шансов утопить вас и выплыть самому, если нас раскроют.

– Думать перед боем о поражении – значит обречь себя на проигрыш, – отмахнулся Сосновский. – Ладно, пойдемте, нас ждут через тридцать минут здесь неподалеку.

Обойдя старые каштаны стороной, они подошли к заброшенной котельной. Ее ремонтировали до войны, пытались сделать резервной, чтобы разгрузить тепловые сети, но еще в 41-м сюда попала бомба, снесла половину стены и повредила не только трубопровод, но и сам котел, работавший на угольном топливе. Запасы угля вывезли из-за его пожарной опасности, сняли часть оборудования для других котельных. А здание с торчащей внутри арматурой, как у скелета погибшего животного, бросили до лучших времен.

Сосновский оглянулся по сторонам и кивнув Лазареву, вошел через приоткрытую створку низких ворот, через которую когда-то загоняли вагонетки с углем. Слева вдоль стены вверх тянулась длинная, с тремя промежуточными площадками железная лестница с перилами. Сосновский повел дипломата наверх. В коридоре они увидели открытую настежь дверь в «операторскую». В комнате на стуле, застеленном газетой, сидела молодая женщина с хищными чертами лица и светлыми волосами, собранными под синим беретом. У окна стоял рослый мужчина в расстегнутом пальто. Он держал руки в карманах брюк и чуть раскачивался с носка на пятку, что-то насвистывая себе под нос.

– О, Пол! – обернувшись, улыбнулся мужчина и кивнул на гостей женщине. – Я же говорил, Ольга, что Пол – человек решительный и деловой.

– Прошу знакомиться, господа. – Сосновский вытянул руку в сторону дипломата и отошел в сторону с видом человека, выполнившего свои обязательства.

– Вас я не знаю, мадам, – с интересом посмотрел на женщину Лазарев и повернулся к мужчине. – А вы, кажется, журналист из Калифорнии. «Джорнелизм куортерли», если не ошибаюсь?

– Совершенно верно, – кивнул мужчина. – Разрешите представиться, журналист Нил Уэлч. А это госпожа Садовская. Она сопровождает меня в этой поездке в качестве помощницы, переводчицы, ну и вообще знатока русской культуры. Госпожа Садовская из семьи эмигрантов, которая осела в Калифорнии еще в 1870 году.

– Георгий Лазарев, – церемонно представился дипломат. – Сотрудник Наркомата иностранных дел. А мистера Дарелла, вы, я думаю, прекрасно знаете. Именно ему я обязан знакомству с вами.

– Да, мы хорошо знаем Пола, – улыбнулась Ольга, а затем продолжила по-русски: – Так для чего вы искали встречи с нами, Георгий?

– Мне кажется, мадам, что желание этой встречи было обоюдным, – строго сказал Лазарев. – Может быть, перестанем играть в великосветскую беседу, а займемся вещами взаимовыгодными? Я предлагаю вам ценную информацию, вы гарантируете мне хороший гонорар за нее и обеспечиваете переход границы и неприкосновенность за пределами СССР. Желательно в США.

– Говорите по-английски, – потребовал Уэлч, и его глаза забегали по лицам Садовской и Лазарева.

Ольга повернулась и быстро перевела слова дипломата. Уэлч покивал, прошелся по пыльному помещению, перешагивая через различный хлам на полу, потом остановился и закурил. Лазарев терпеливо ждал. Сосновский стоял у стены и наблюдал за лицами всех присутствующих в этой комнате.

– Вы понимаете, что качество и ценность предоставленной вами информации должны быть достаточно высоки, чтобы вы могли рассчитывать на такую помощь с нашей стороны?

– Информация носит стратегический характер и способна во многом повлиять на существующее положение дел в мировой политике. Не забывайте, что я сотрудник дипломатического ведомства и отдаю отчет в том, какая информация может влиять на ход истории. Ведь вы, насколько я понимаю, лишь прикрываетесь американскими паспортами. На самом деле информация, которую получите вы, отправится ко двору императора Страны восходящего солнца.

– Да не тяните вы, Лазарев, – негромко произнес Сосновский.

– Хорошо, господа, я предлагаю информацию о том, что Советский Союз принял решение не вступать в войну с Японией после победы над Германией.

Уэлч и Садовская замерли на месте, потом переглянулись и снова уставились на дипломата. В комнате воцарилась практически гробовая тишина. И Сосновский подумал, что попал в точку. Да, эти двое приехали в Москву именно за такого рода информацией, за нее кое-кто готов очень хорошо заплатить или ничего не пожалеть. В разных вариациях это может означать довольно зловещие вещи. Интересно, а кто главный в этой паре американцев?

– Чем вы можете подтвердить этот факт? – спросила Садовская, и Михаил почувствовал, как от волнения ее голос стал низким и чуть хриплым.

– Я пока что говорю, что такая информация есть, и хочу знать, интересует ли она вас, – ответил Лазарев довольно спокойно. – Доказательства? Я смогу их предоставить, но мне нужны гарантии, мне нужно решить вопрос о цене этих сведений.

– Нам нужны гарантии, Джордж, – по-английски заявил Сосновский, выговорив имя Георгий на английский же манер. – Не вам, а нам нужны гарантии. Не забудьте и про меня, и про наше с вами сотрудничество. А вы, господа, учтите, что обманывать не стоит. Может быть, вы еще плохо знаете эту страну. Но никто не может иметь гарантий, что следствие, что НКВД поверит на слово и встанет на одну сторону, а не на другую. Если вы надеетесь, что в случае вскрывшегося скандала, который может разразиться в связи с обвинением в шпионаже, вас просто выдворят за пределы СССР, то вы глубоко ошибаетесь. Вы можете сгинуть в лагерях на Востоке или на Севере, и ваших имен больше никто и никогда не услышит. Так что давайте гарантии, тогда мы с господином Лазаревым будем тоже думать о своих действиях.

Уэлч хотел сказать что-то резкое, возможно, возразить, но Ольга положила руку на его локоть, мгновенно заставив замолчать. Сейчас стало понятно, кто здесь главный, а кто приехал для помощи, для прикрытия, кто нужен как официальная вывеска. Наверное, Платов не найдет компромата на этих людей, наверняка они действительно прибыли на пароходе во Владивосток из Калифорнии. И если это все так, тогда Лазарев попался. Ему наобещают много чего привлекательного, он сделает работу и останется «на крючке». Его поблагодарят, ему заплатят, ему откроют счет в банке и положат туда на депозит круглую сумму. Но вот никто его из Советского Союза в аварийном порядке эвакуировать не станет. Скорее всего, господину Лазареву предложат добыть еще кое-какие сведения, послужить еще немного в качестве разведчика, а уж потом… Так бывает очень часто, и наивные доверчивые люди попадаются на эту удочку. Насколько Лазарев легковерен? Вообще-то в это ведомство наивных и дурачков на работу не берут, но и, с другой стороны, приходят за информацией не дети, совсем не дети, а люди, которые торгуют стратегической информацией, как носками на рынке. Использованного агента, доверенное лицо, пособника могут вообще потом убрать как ненужного свидетеля, и вся тайна операции исчезнет в веках.

Глава 7

То, что Черчилль ведет двойную игру и не все согласовывает с американцами, Сталин понял с самого начала. Об этом не раз говорили ему и Молотов, и Берия, и последний приносил сведения, которые красноречиво подтверждали это. Черчилль хочет перехитрить всех и не остаться крайним в решении польского вопроса. Очень не хочется британскому премьер-министру остаться в истории политиком, который поощрил в Польше народное противостояние на грани вооруженного мятежа, который погасит потом Советский Союз. А он погасит, и вся миротворческая слава останется у Сталина. Он и так заработал себе в этой войне огромный авторитет, а с этим придется считаться. И не терять свой авторитет. Именно поэтому Черчилль и предложил маршалу Сталину встретиться еще раз вдвоем и обсудить польскую проблему.

Перед встречей со Сталиным Черчилль все утро общался с обеими противостоящими польскими сторонами. Он хорошо понимал позицию и Люблинского комитета, и лондонского правительства, но добиться компромисса ему так и не удалось. А ведь предстоящая мирная конференция, которая состоится после окончания войны, не должна стать ареной соперничества, она должна стать ареной мирного урегулирования, где лидером и миротворцем выступит Великобритания и лично он – Уинстон Черчилль. И перед самой встречей со Сталиным Черчилль изложил волнующие его вопросы на бумаге, что было переведено на русский язык. Он решил узнать мнение Сталина, что же еще можно включить в текст предстоящего соглашения между польскими сторонами, чтобы оно устроило всех.

Когда Черчилль передавал Сталину этот документ из рук в руки, ему показалось, что хитрый маршал чуть улыбнулся, как будто ожидал такой трудности, с которой столкнется в польском вопросе британская сторона. На самом деле Сталин и правда все знал. Берия еще вчера поздно вечером обрисовал ему всю картину происходящего, полностью раскрыл ситуацию в среде каждой из противостоящих сил. Берия пообещал встретиться с Польским комитетом национального освобождения и передать ему о поддержке Сталина. Он предложит комитету действовать смелее, но не поддаваться на провокации, не сводить все к упрямому противостоянию, а искать компромиссы. Со стороны советского правительства им будут предложены варианты подобных компромиссов.

– Я думаю, – пробежав глазами текст, Сталин заговорил не спеша, – что если бы в документе было сказано, что линия Керзона принимается в качестве основы советско-польской границы, то тогда документ был бы приемлем.

Сталин принялся набивать трубку, уминать табак желтым пальцем и успел заметить, как добродушные глаза Черчилля вдруг стали холодными и даже злобными. Британец вытащил изо рта сигару, посмотрел на ее кончик и снова сунул в рот. Он никак не рассчитывал на такое поведение Сталина. Ему что, все равно? Черчилль удивлялся тому, что он никак не мог предугадать, спрогнозировать поведение, реакцию этого человека.

– Поляки были бы готовы принять документ, если бы в этом документе было оговорено, что они согласны с линией Керзона как границей, – проворчал Черчилль. – Но они протестуют против нее.

Подтолкнуть Сталина к более активному обсуждению вопроса почему-то не удавалось.

– Это не годится, – покачал Сталин головой и принялся раскуривать трубку. Черчилль чуть было не выругался про себя.

– Я не могу гарантировать, что Соединенные Штаты Америки не поднимут польского вопроса на мирной конференции. Если соглашение не состоится и если сведения об этом проникнут в прессу, то поляки могут поднять шум, и это принесет большой вред президенту на выборах. Поэтому я думаю, что лучше было бы держать все это дело в строгом секрете, включая и тот документ, который я сейчас показал маршалу Сталину, в течение трех недель, пока не состоятся выборы в США.

– Предлагает ли господин Черчилль отложить польский вопрос и думает ли он, что Миколайчику следует вернуться в Лондон, а Моравскому и другим в Люблин? – поинтересовался Сталин, окутываясь клубами душистого табачного дыма.

Он понял, что переиграл британцев так, как и предлагал Берия. Поляков нужно не просто развести, их нужно пока удалить друг от друга. Пусть переписываются и строчат меморандумы, но на мирной послевоенной конференции будет все так, как скажет Москва. Об этом будет время позаботиться. А сейчас лишь будет накаляться обстановка, потому что Миколайчик и его свита готовы на все, лишь бы заручиться поддержкой Запада против коммунистического СССР. И не допустить в Польше прокоммунистического правительства, и не допустить потери Восточных Кресов, как они называют Западную Украину и Западную Белоруссию.

– В Польше до войны было очень мало коммунистов, – попытался сменить тему разговора Черчилль и подойти к проблеме с другой стороны. Но ему это снова не удалось.

– Польский народ рассуждает элементарно, – принялся объяснять Сталин, не поддавшись и не сменив тему разговора. – Поляки считают, что Красная Армия освобождает Польшу, и спрашивают, кто из польских руководителей является другом Красной Армии? Поляки видят, что Люблинский комитет с Красной Армией. Они видят, что англичане вместе с американцами в союзе с Красной Армией, но они спрашивают, почему никого из представителей лондонского польского правительства нет с Красной Армией? Польские крестьяне не могут этого понять. Миколайчик не понимает, какой большой вред наносит ему этот факт. Что касается утверждения, что Польский комитет национального освобождения является выражением русской воли, то это неправильно, так как комитет пользуется широкой поддержкой польского народа. Конечно, в комитете имеются противоречия, но вы знаете, насколько поляки капризный народ.

После этих слов Сталин улыбнулся и вернул Черчиллю его документ, который тот составлял не один день. Чуть наклонившись к Черчиллю, Сталин добавил тоном, как будто делится каким-то секретом:

– Советскому Союзу нужна не просто дружественная, но сильная Польша. Я уважаю многих членов Польского комитета за то, что они понимают, что Советский Союз не попытается угнетать и ассимилировать поляков с русскими, как это делало царское правительство, а что Советский Союз хочет сильной и суверенной Польши. Миколайчик этого не понимает, ибо он не видит разницы между политикой царского и советского правительств по отношению к Польше. На Миколайчика влияет среда, в которой он вращается. Поляки из окружения Миколайчика играют на возможности конфликта между союзниками.

Да, здесь что-то предпринять еще было невозможно. Черчилль это ощутил всем своим естеством. Сталин не возражал, не отказывался, не строил препятствий. Он почему-то умел говорить так убедительно и просто, что невозможно было возразить и не согласиться. А возразить в подобных ситуациях означало бы разойтись во взглядах на мир после войны. И британский премьер-министр вынужден был сказать:

– Независимо от того, является ли это конфликтом между союзниками или критикой Советского Союза, польский вопрос будет гноящейся раной в отношениях между Советским Союзом и англосаксонскими странами. Все дело в том, что поляки боятся формально заявить о том, что они отказываются от своих претензий, хотя они знают, что не получат удовлетворения их. Я буду предпринимать дальнейшие усилия, чтобы убедить поляков согласиться с советской точкой зрения и трезво рассмотреть положение в целом. Поляки должны будут понять, что если они согласятся, то у них будут дружественные отношения с крупнейшим соседом Польши – Советским Союзом. Было бы глупо упорствовать в том положении, в котором сейчас находятся поляки. Я думаю, что будущность мира зависит от дружбы британцев и американцев с Советским Союзом. Буду откровенен, господин маршал, и скажу, что малые европейские страны до смерти напуганы большевистской революцией. Это объясняется тем, что до ликвидации Коминтерна советское правительство заявляло о своем намерении советизировать все страны Европы. Я помню, как в 1919–1920-х годах весь мир дрожал в страхе перед мировой революцией, хотя я уверен, что в Англии не было бы революции.

– Теперь мир не будет дрожать в страхе, – пообещал Сталин таким тоном, как будто имел право успокаивать или не успокаивать весь мир. Это было несколько унизительно слышать, но приходилось согласиться. – Советский Союз не намерен устраивать большевистские революции в Европе. Господин премьер-министр может убедиться в этом на примере Румынии, Болгарии и Югославии.

– Я верю всему тому, что заявляет маршал Сталин, – сказал Черчилль и протянул руку. И тут же понял, что его слова прозвучали до неприличия фальшиво.

Поляков, лидеров Польского комитета национального освобождения Болеслава Берута и Эдварда Моравского, привезли на конспиративную квартиру как раз тогда, когда на Спиридоновке Сталин и Черчилль обсуждали польский вопрос. К удивлению Шелестова, оба поляка хорошо знали Платова. Они поздоровались с ним как со старым знакомым. Оба хорошо говорили по-русски.

– Позвольте вам представить товарища Шелестова, – сказал комиссар госбезопасности. – Сейчас здесь, в Москве, подполковник Шелестов со своей группой обеспечивает не просто вашу безопасность, он пытается помешать утечке информации, а также попыткам провокаций со стороны наиболее экстремистски настроенных политиков.

Болеслав Берут, как узнал Шелестов, был деятельной натурой, хорошим организатором, умным политиком и храбрым воином. Во время войны организовывал подпольную работу на территории Белоруссии. В июле 1943 года вернулся в оккупированную Польшу, где участвовал в движении Сопротивления. Тогда же вступил в новую Польскую рабочую партию, а в декабре 1943 года Берут был избран председателем Крайовой Рады Народовой. Именно его Польский комитет выдвигал кандидатом на пост президента будущей Польской Республики.

А вот Эдвард Моравский был человеком несколько иного склада. Он и внешне был похож на профессора университета, да и по образованию и призванию был юристом, хозяйственником. Этот человек умел заражать идеями, умел организовывать массы. Еще весной 1941 года он вступил в организацию «Баррикада Свободы» и после ареста ее лидеров нацистами вместе со Станиславом Чудобой встал во главе ее. После переименования на втором съезде в апреле 1943 года партии польских социалистов в Рабочую партию польских социалистов он стал членом ее Центрального комитета. А уже в декабре 1943 года принял участие в учредительном заседании Национального совета, став его вице-президентом. А в марте этого года в составе делегации приехал в Москву, чтобы установить контакты с польскими коммунистами, проживавшими в СССР. Тогда же делегация Национального совета была принята Сталиным, где Моравский имел с вождем долгую и содержательную беседу. А в июле 1944 года, как это ни бесило польское правительство в изгнании, в Москве Молотовым и Моравским был подписан польско-советский договор о границе по линии Керзона. Тогда Сталин признал Польский комитет национального освобождения в качестве временного правительства Польши.

– У вас есть какие данные о готовящихся провокациях, товарищ Шелестов? – спросил Берут. – Мы можем обменяться информацией и постараться вместе решить эту проблему.

– Конкретных данных о подготовке чего-то такого у нас пока нет, – ответил Максим. – Мы просто анализируем обстановку здесь, на конференции. А еще у нас есть основания полагать, что Миколайчик привез с собой не только экономистов, юристов и секретарей. Вчера во время тайной встречи Миколайчика и американского представителя в Москве генерала Дина, вашего лондонского оппонента, хорошо охраняли. Среди них были люди с хорошим боевым опытом и готовые убивать. Это слабо походит на мирные переговоры.

– Совершенно верно, – согласился Платов. – Я подтверждаю, что Миколайчик и его переговорная группа активно ищут контакты для решения польского вопроса в свою пользу. Они рвутся к власти и готовы заплатить за это любую цену.

– Мерзавцы, – процедил сквозь зубы Берут. – Русские солдаты льют кровь, освобождают Польшу от коричневой чумы, десятки тысяч поляков сражаются бок о бок с Красной Армией за свободную Польшу, а эти пауки в лондонской банке жрут и друг друга, и норовят укусить и других, сожрать всех противников.

– Они просто рвутся к власти, – ответил не столь эмоциональный Моравский. – Самое опасное, что они за помощь в этом готовы платить не из своего кармана, ибо их карманы пусты. Они готовы платить Польшей. Вот это особенно гадко. Польшей за личные амбиции.

– Скажите, товарищи, а кто такой Юзеф Пжибыш? – поинтересовался Шелестов.

– Полковник Пжибыш? – насторожился Берут. – Вообще-то он полковник Армии Крайовой. Руководил несколькими операциями на территории Белоруссии, оккупированной Польши.

– Операции против немцев? – сразу же попросил уточнить Платов.

– Не совсем. – Берут на миг опустил голову, но потом снова открыто посмотрел на русских. – Дело в том, что лондонское правительство в эмиграции не поощряло активного участия подразделений Армии Крайовой в боевых действиях… против немцев. Нам они объясняли это тем, что хотят сохранить армию для решительных боев за Польшу. А слишком раннее выступление Армии Крайовой приведет к большим потерям. Операции проводились, но большей частью против изменников, предателей Польши, какими они их считали. Часто под этим предлогом случались стычки с подразделениями Армии Людовой, которая подчинялась представителям с территории СССР, сотрудничала с Красной Армией, были бои и с партизанами. Горько думать об этом, но поляки убивали поляков.

– Многие народы прошли через это. И нас не минула чаша сия, – прокомментировал Платов. – Вы можете предположить, для чего полковник Пжибыш здесь, в Москве?

– Возможно, в качестве охраны польской миссии, – ответил Моравский и переглянулся с товарищем. – Но это тревожный факт.

– Возможно, что еще более тревожным фактом является и то, что вместе с Пжибышем мы заметили некую Алицию Вячерек. Эта дама вам знакома?

– Алиция Вячерек террористка. В 1942 году она прошла курс подготовки в Великобритании в управлении «D» службы разведки.

– Управление «D»? – Платов внимательно посмотрел на поляков. – Спецоперации, организация диверсионных операций за рубежом? Ну что же, этого следовало ожидать. Что мы имеем на сегодняшний день? Миколайчик знает о соглашении, которое заключило советское правительство с вами. Это первое. Второе, Миколайчик давит на США, чтобы те активизировали помощь именно правительству в изгнании как, по его мнению, законному правительству. Третье, у Миколайчика и его правительства непримиримая позиция, касающаяся государственной границы между СССР и Польшей. Четвертое, Соединенные Штаты не будут лезть в польский вопрос, потому что истинные интересы у них на Балканах, в Италии и Западной Европе. К тому же США получат свой сектор оккупированной Германии. И пятое, Черчилль высказал Миколайчику свою позицию, соглашаясь на все предложения Сталина по Польше. Единственный выход для Миколайчика – договариваться с вами, войти в состав будущего правительства Республики Польши хоть в каком-то небольшом проценте. И в результате сложившегося положения что предпримет Миколайчик?

– Ну, самое первое, что он уже предпринял, – заговорил Берут, – это начал собирать информацию, искать людей, которые могли бы быть полезными гласно и негласно. Он будет искать способ поссорить США и Великобританию, потому что поссорить одну из этих стран с Советским Союзом сейчас, в существующих условиях, немыслимо. Никто не пойдет на открытую конфронтацию. Всем нужна победа именно Красной Армии над Гитлером. Никто другой, кроме Советского Союза, этого не осилит.

– Все верно. – Моравский откинул седой чуб назад, открывая высокий лоб. – Но Миколайчик может попытаться спровоцировать негативное отношение к нам, к Польскому комитету национального освобождения. Я имею в виду политическую диверсию. Его окружение может инсценировать подготовку кого-то из наших людей для нападения на советского дипломата, на кого-то из британского или американского посольства. Оно может даже осуществить эту попытку. Если вы не недооцениваете Черчилля, то понимаете, что, когда он получит такую информацию или свершившийся факт, он незамедлительно использует его для того, чтобы выторговывать у Сталина уступки.

То, что за ним следят, Коган понял сразу. Но вот кто и зачем это делает, было неясно. В последние два дня он упорно уходил от контактов с поляками, пытаясь спровоцировать их на поспешные действия. И вот теперь слежка! Или поляки перестали ему доверять и хотят найти доказательства его измены или вообще того, что он работает на Моравского или даже на НКВД. Возможно, он срочно нужен людям Миколайчика, тому же самому Юзефу Пжибышу, а они не решаются подойти открыто, боясь выдать себя или навести подозрения на Когана. Решение само пришло в голову.

Коган остановил машину в переулке, поднял капот, включил аккумуляторную лампу и «стал искать причину», почему машина у него заглохла. Достав ключи, он стал подтягивать соединение массового провода на двигателе, когда рядом остановилась машина. Коган повернул голову в сторону человека, который вышел из машины и остановился на тротуаре неподалеку. Машина сразу уехала, а мужчина закурил папиросу, посматривая то по сторонам, то на Когана, возившегося с машиной. «Это как раз то, чего я и ожидал, – подумал Борис, вытирая руки ветошью. – Ну, смелее, приятель. Кто бы ты там ни был, подходи уже и говори, чего тебе нужно». Оперативник не удивился, когда огонек папиросы осветил лицо подошедшего мужчины. Он сразу узнал Юзефа Пжибыша.

– Что произошло, Бартош? – спросил по-русски поляк, называя Когана тем именем, которым тот недавно представился. – Небольшая поломка?

– Все в порядке. Отошел провод, – пояснил Коган и, выключив лампу, опустил капот машины.

– Нужно поговорить, Бартош, – снова заговорил поляк и подошел еще ближе, и продолжил, понизив голос: – Место здесь тихое и удобное. Вы, кажется, хотели участвовать в борьбе Великой Польши за ее достойное место среди европейских народов? Я предоставлю вам такой случай. Это очень важная, но опасная миссия. Вы готовы послужить Польше?

– Вы же знаете, пан полковник, что я готов на все, даже пожертвовать собой. Я сидел здесь в Москве несколько лет и не знал, чем могу помочь. Я понимал, что надо заслужить доверие к себе, нужно быть готовым в любой момент начать борьбу, когда подвернется случай. И он подвернулся в связи с вашим приездом. Говорите, что нужно сделать!

– Давайте сядем в машину, – предложил поляк, – а то слишком подозрительно, что мы стоим на тротуаре и разговариваем.

Коган кивнул, оглянувшись по сторонам. Поздний вечер, по проспекту еще проезжают машины, а вот на таких улочках и в переулках движения почти нет. Нет и прохожих. Приказ о соблюдении светомаскировки еще не отменен, поэтому люди не стремятся гулять по темным улицам[7]. Да и патрулирование в темное время суток усиленное. Поляк, усевшись на переднее сиденье рядом с Коганом, расстегнул пальто, как будто ему было душно.

– Слушайте меня внимательно, Бартош. Вы ведь, работая в кремлевском гараже, знаете многих высокопоставленных чиновников. Вы знаете Андрея Вышинского? Это заместитель советского министра иностранных дел. Или, как их здесь называют, наркома. Вышинский заметный политический и государственный деятель СССР, и на него мы планируем совершить покушение.

– Почему именно на него? – удивился Коган. – Что это даст, что изменит? Террор ради террора?

– Не совсем так, дорогой Бартош, – улыбнулся в темноте поляк. – Это не пустое покушение, не террор, это возмездие, наказание за измену своему народу. Вы, наверное, не знаете, что Андрей Вышинский родился в Одессе. Его отец, выходец из старинного польского шляхетского рода Януарий Феликсович Вышинский, был в Одессе провизором, а его мать учительница музыки. Это обращение ко всем полякам, которые служат исконным врагам, а не своему народу. Сотнями лет Россия угнетала поляков, мы слишком долго входили в состав Российской империи, были вассалами русского царя, но поляки гордый народ, мы не раз поднимали восстания, которые Россия жестко подавляла. Пришло время возмездия, наша борьба скоро приведет нас к независимости Польши.

– Хорошо, – кивнул Коган, решив не комментировать эту горячую националистическую речь. – И что вы планируете, как собираетесь действовать?

– Действовать будете вы, Бартош. Вы получите от нас один большой пакет. Не очень тяжелый, граммов на триста. Вы передадите этот пакет Вышинскому так, чтобы не попасть под подозрение. Вы слишком дороги нам, мы возлагаем и в будущем на вас большие надежды. Вы передадите Вышинскому пакет и скажете, что в нем собраны материалы по польскому вопросу, которые очень помогут во время переговоров отстоять советскую позицию. Намекнете, что там есть материалы, которые дискредитируют и Великобританию, и США в этом вопросе. Но главное, что там есть сведения о намерениях лондонского правительства Польши, правительства в изгнании. Скажете, чтобы Вышинский первым делом сам изучил материалы, прежде чем оглашать их в своем наркомате и предоставлять Молотову.

– Но как же я смогу остаться наедине с Вышинским? – задумчиво произнес Коган. – Я всего лишь работник гаража, а он заместитель наркома. Может быть, заменить водителя и самому сесть за руль, когда Вышинский отправится навещать семью за город? Я подумаю об этом. Но вы мне расскажите, как взорвать эту вашу адскую машину?

– Не надо ничего делать самому, – успокоил поляк. – В пакете, разумеется, взрывчатка. Она сработает, когда кто-то будет вскрывать пакет. Все просто, как видите. Окажитесь, пожалуйста, сами в этот момент подальше. Все-таки там триста граммов взрывчатого вещества. Но это еще не все.

Пжибыш полез во внутренний карман пальто и достал конверт. Конверт был плотный, как будто набит бумагой. А может, не бумагой? Но поляк для уверенности похлопал себя по ладони этим пакетом и сказал.

– А вот этот конверт вы должны оставить где-нибудь так, чтобы его нашла охрана, кто-то из служащих наркомата. Здесь только документы – сведения, подобранные так, чтобы доказать связь Вышинского с польским правительством в изгнании. Доказательства его вредительской деятельности в отношении СССР и в пользу польского правительства. Это должно бросить тень на Люблинский комитет.

– На кого? – Коган сделал вид, что не понял.

– На Польский комитет национального освобождения, на тех, кто продался России и снова хочет сделать Польшу вассалом русской империи.

…Шелестов, выслушав Когана на конспиративной квартире, с опаской посмотрел на конверт, лежащий на столе. Оперативники переглянулись. Каждый подумал, что в этом конверте тоже может оказаться взрывчатка, хотя это было бы уже не логично.

– Надо подменить Вышинского, – предложил Сосновский. – Они постараются следить за Борисом, захотят убедиться, что он передал пакет. Неплохо бы еще, чтобы пакет взорвался и убедил поляков, что их план удался.

– Ты спятил? – уставился на Михаила Шелестов. – Ты понимаешь, что придется все это афишировать на уровне правительства, что может произойти утечка информации, и тогда мы потеряем доверие поляков к Михаилу, а значит, новая пакость может удачно состояться. Но мы уже не будем о ней знать. И что делать с этим пакетом? Любой взрыв в городе можно услышать. И понять, что он произошел не там, где хотелось бы.

– С этим вопросом как раз проще, – пожал плечами Буторин. – Нужно лишь взять двухсотлитровую бочку с водой, а еще лучше обычную железнодорожную цистерну, которую тоже наполнить водой. И взорвать пакет там, внутри. Вода погасит взрывную волну, не даст произойти огненной вспышке. Да и звук будет тише. Я думаю, что как раз документов там внутри нет, там только взрывчатка.

– Черт, опасная затея. – Шелестов посмотрел на Когана. – Ладно, давайте рассмотрим такой вариант – загримировать кого-то под Вышинского, выбрать место, где ему передадут пакет, а Борис предупредит поляков, где и когда сделает это.

– Берия, – вдруг предложил Коган.

– Что Берия? – не понял Шелестов, но потом догадался, о чем речь. А ведь Берия и правда почти похож, тем более издалека, на Вышинского. Носит такие же очки. – Точно! Машину Вышинского мы сможем использовать, но только его самого в ней не будет. Мы взорвем машину на шоссе, на пустынном участке. Вроде бы Вышинский прямо в машине решил ознакомиться с содержимым.

Когда об этом плане доложили Платову, тот молча посмотрел на Шелестова и с минуту ничего не отвечал, размышляя. Потом он подошел к стене, где висела карта Москвы, и постучал карандашом по тому участку, где располагалась площадь Воровского.

– Наркомат, – сказал Платов. – Вышинского мы потом вывезем в другой машине со двора. Это не проблема. Главное, создать ситуацию, когда возле здания наркомата будет только одна машина и никто в течение минуты не выйдет или не войдет в здание. Берия, изображая Вышинского, выйдет и подойдет к машине, Борис подойдет к нему и передаст пакет. Берия сядет на заднее сиденье и уедет. Через тридцать минут на шоссе за пределами Москвы мы взорвем эту машину без людей и быстро оцепим место взрыва силами НКВД. Все, можно докладывать об успехе. Это все просто. Нам нужны доказательства того, что за этим стоят поляки из правительства в изгнании. Вот что важно. Надо, чтобы Пжибыш передал пакет Когану в таком месте, где мы могли бы произвести фотосъемку процесса передачи.

– А если Берия не согласится? – спросил Сосновский.

– Согласится, – уверенно заявил Платов. – Только, ребята, вам придется самим прикрывать Когана. Боюсь, что его постараются убрать после этой операции вне зависимости от того, удастся она или нет.

На следующий день все было готово. Оперативники не знали, какой был разговор у Платова с Берией, но нарком, судя по всему, согласился участвовать в инсценировке. Самым сложным было связаться с Пжибышем, чтобы тот в нужное время и в нужном месте передал Когану пакет со взрывчаткой. Но тут повезло. Борис увидел рядом с группой журналистов перед входом в особняк на Спиридоновке Алицию. Журналисты что-то обсуждали, кто-то, поставив ногу на подножку автомобиля, что-то быстро писал в блокноте, кто-то просматривал на свет проявленную пленку. Полячка стояла неподалеку и курила американскую сигарету, вставленную в длинный мундштук. Коган не спеша двинулся к женщине, стараясь привлечь ее внимание до того, как он подойдет. Алиция увидела его почти сразу и, кажется, поняла, что он хочет поговорить с нею. Женщина быстро оглянулась по сторонам и повернулась к Когану спиной. Он подошел, становился рядом, убеждаясь, что его, кроме Алиции, никто не услышит, и заговорил тихим голосом.

– Через час нужен пакет. Адресат через час уедет из здания на площади Воровского за город к семье. Он будет один, и я смогу передать пакет.

– Где вам передать пакет? – чуть повернув голову, спросила полячка.

– Через сорок минут в продуктовом магазине на углу Кузнецкого Моста и Лубянки.

Именно там гастроном был только один, так что поляки не ошибутся. И до здания наркомата оттуда два шага. Расчет был сделан на неожиданность и срочность. Поляки могли на это «купиться», ведь успех операции зависел именно от неожиданности. Каждый день лишней подготовки и перестраховки мог вообще сорвать весь замысел. Информация могла попасть в НКВД, Вышинский мог уехать за границу со срочным поручением. Если поляки доверяли Когану, то они решатся на его предложение сегодня, а если не доверяют… Тогда просто ничего не произойдет ни сейчас, ни завтра, ни через неделю. Поляки будут искать другого исполнителя, придумывать другую схему без Бартоша Михеляка.

Место для встречи в магазине подготовили с таким расчетом, чтобы расстояние от стены, через которую будет проводиться фотосъемка, до места встречи было не больше трех метров. Трое оперативников с Лубянки: двое мужчин в возрасте и одна крупная дама, будут играть роль покупателей, будут создавать толчею и стараться никого из посторонних не подпускать к Когану, стараться, чтобы посторонний человек не оказался между местом встречи и камерой.

Снимать встречу и передачу пакета попросили надежного человека, старого фотографа Федора Арсеньевича Четверухина. Он сам подобрал двух помощников. Снимать предполагалось с трех точек так, чтобы были видны и лица, и руки, и крупно сам пакет. Подобрать мастерски выдержку и диафрагму мог только Четверухин, потому что менять освещение в магазине было нельзя. Любое изменение обстановки от привычной могло вызвать подозрение.

К назначенному времени все было готово. Оперативники, заняв позиции вокруг магазина, с волнением ждали результата своих усилий по организации встречи. Придут поляки или нет, состоится передача пакета или нет? И все же ожидания оправдались. За несколько минут до назначенного времени на улице появился Юзеф Пжибыш. Размеренным шагом человека, идущего по своим делам, поляк прошел мимо магазина, как будто и не собирался заходить в него. Но, пройдя метров пятьдесят, резко повернулся и таким же шагом пошел назад. Пешего наружного наблюдения за ним установлено не было, поэтому не стоило опасаться, что кто-то из оперативников выдаст себя из-за таких резких маневров поляка.

Пжибыш подошел к магазину, взялся за ручку и, потянув дверь на тугой пружине, вошел внутрь. Сегодня здесь «выбросили» мороженую рыбу, и у прилавка образовалась немаленькая очередь. У соседнего прилавка в очереди стоял Коган, намереваясь купить папирос и хлеба. Поляк деловито покрутился у прилавка с рыбой, продолжая коситься на Когана. И когда тот отошел, засовывая в карман пачку папирос, Пжибыш мгновенно оказался рядом. Он стоял, загораживая Когану дорогу к выходу, и разглядывал пакеты с крупами.

– Разрешите пройти, – негромко произнес Борис обычную для таких ситуаций фразу.

– Да, конечно, – так же привычно отозвался поляк.

Его рука скользнула под пальто, и в руке появился толстый пакет. Коган взял его одной рукой, на несколько мгновений затянув момент передачи пакета. Он сделал одно неосторожное движение, как будто вот-вот выронит пакет. Эта заминка позволила сделать несколько фотографий людям за стеной. Коган, обойдя поляка, направился к выходу, а Пжибыш попросил взвесить ему полкило макаронных изделий.

Поляк не ушел далеко от магазина. Как и следовало ожидать, на улице, правда, с противоположной стороны, находилась и Алиция Вячерек. Наверняка был еще кто-то из поляков, наблюдавших издалека, может, и в бинокль за предстоящей встречей. И вот подъехала служебная машина Вышинского. Шелестов, наблюдавший за всем в бинокль из дома напротив, удивлялся, как Платову удалось организовать и обставить встречу. И не просто на улице, а прямо в Наркомате иностранных дел, откуда постоянно выходят люди, заходят другие, подъезжают и отъезжают служебные машины. А если поляки тоже уловят этот несвойственный для советского ведомства момент? Но тут же как по команде подъехала еще одна машина, из нее вышел человек с портфелем, взбежал по ступеням, и машина уехала. Почти столкнувшись с посетителем или работником наркомата, вышел Вышинский. Человек, встретившийся ему, отошел в сторону и, приподняв край шляпы, поприветствовал. Все было правдоподобно. Вышинский, точнее, человек, очень похожий на Вышинского, ответил таким же жестом, чуть коснувшись пальцами шляпы. Он сбежал к машине, а его рука очень удачно оставалась какое-то время у лица. Только блеснули круглые очки. Это был Берия, Шелестов его узнал, но узнал только потому, что искал отличия, беспокоился, что получится непохоже.

Берия уже сел в машину, но дверь не успела закрыться. К машине быстро подошел Коган и, склонившись у открытой задней двери, что-то стал говорить, потом он вытащил из-под пальто пакет и сунул его человеку в автомобиле. Машина почти сразу тронулась и исчезла за поворотом. Все, дело сделано. Шелестов тыльной стороной ладони провел по лбу, вытирая испарину. Однако момент был напряженный. А Коган, засунув руки глубоко в карманы пальто, пошел вдоль площади и в конце ее сел за руль «эмки». Тронувшись, он свернул на Кузнецкий Мост и двинулся на север. Шелестов сбежал по ступеням и сел в другую машину. Теперь Бориса нельзя было выпускать из поля зрения. Теперь Боря очень опасный свидетель кое для кого.

– Петр Анатольевич. – Четверухин подошел к Платову, когда их привезли в Кремль в служебную лабораторию. – Я хотел вам сказать. Может, это не важно или наивно с моей стороны…

– Что вы, Федор Арсеньевич. – Платов насторожился и, взяв фотографа за локоть, отвел в сторону. – Говорите, что вас волнует!

– Да вот тот человек, которого я снимал. Ну, того, который передавал пакет, он мне знаком. Не знаю уж, важно это или пустяки. Видите ли, я сейчас увидел его и вспомнил, что он был рядом со мной в тот день, когда на меня напали в туалете.

– Простите, Федор Арсеньевич, был рядом с вами где? Уточните, пожалуйста, это важно, – попросил Платов.

– Сначала в зале, где проходила встреча, когда я делал последний снимок и понял, что пленка закончилась. Я попятился, чтобы выйти, и наступил этому господину на ногу. Я машинально извинился и, может, не запомнил бы его, если бы потом не увидел еще и там, в комнате, где мы сдавали аппаратуру. Я увидел его, и сразу вспомнилось, что я наступил ему на ногу.

– Вас так беспокоит этот момент с его ботинком? – улыбнулся Платов. – Или еще что-то. Подумайте, это важно.

– Нет, ботинок – это так… второстепенное. Из-за ботинка я его заметил. Но мне кажется, что он стоял рядом, когда я сказал, что хочу поскорее сам отнести пленку на проявку. Сказал, а когда уходил из комнаты, его там уже не было. И вообще я его потом больше никогда не видел. А вот сегодня…

– Хорошо, Федор Арсеньевич, я вас попрошу тогда сегодня вечером, когда в особняке никого уже не будет, мы приедем с вами, и вы мне все на месте покажете. Где вы стояли, где находился этот человек, а потом то же самое в комнате, где вы сдавали аппаратуру. Хорошо?

Шелестов гнал машину по шоссе, пытаясь догнать Когана. Куда его черт понес, не понимал Максим. Но если поехал, значит, не смог предупредить, значит, возникла такая необходимость. И с пониманием всего этого в душе Шелестова поднималась тревогой. Нет хуже ситуации, когда ты не знаешь причин и не понимаешь возможных последствий. Когда-то, еще до войны, когда Шелестов, да и все его товарищи сидели в камере по обвинению в измене Родине, он познакомился со старым профессором, доктором каких-то наук, связанных с естествознанием. Максим тогда не понял каких, да и не стал расспрашивать. Не то настроение, не то состояние души, чтобы попусту любопытствовать.

Был момент, когда Шелестов смирился с мыслью, что он уже смертник, что обречен на расстрел, а старый профессор держался спокойно, только все время говорил таким спокойным голосом, каким говорил на лекциях перед студентами. Хотя это Шелестов понял уже потом, может быть, такое состояние у профессора как раз и было нервным, может быть, это была крайность, и он спасался от помешательства лишь тем, что говорил о том, о чем много знал, в чем хорошо разбирался.

Профессор говорил о том, что в природе, в материи природы существует один главный закон – Закон причинно-следственной связи. Он говорил, что у всякого явления природы есть своя собственная причина возникновения этого явления и свое следствие. Ни одна капля воды не появляется из тучи просто так, без причины, и ни одна капля воды не падает на землю без последствий. Чего уже говорить об океанах, штормах, грозах, извержениях вулканов. И вторая часть этого закона гласит о том, что причина никогда не бывает одна. Мир – это система, очень сложная, взаимосвязанная, саморегулирующаяся. И каждая частичка этого мира – тоже система, построенная на тех же законах и по тем же принципам. И в каждой системе существует множество факторов, она функционирует из-за множества факторов, что дает системе множественность развития.

Сделал я шаг, не сделал я шаг, совершил или не совершил какой-то поступок, мир все равно изменится, только он будет разным в зависимости от моего поступка. Это надо понимать, прежде чем решаться на какой-то шаг или отказываться от него. Так все просто, когда размышляешь об этом, и как сложно решиться или не решиться на какой-то шаг. Шелестов покачал головой и решил, что не время и не место предаваться пустым размышлениям. Сейчас от них нет никакой пользы. А машина Когана мелькает впереди на шоссе между деревьями все реже. Максим и так уже выжимал из своей машины все, что мог. Он опустил боковое стекло, чтобы вдохнуть прохладный осенний воздух, и почти сразу услышал грохот недалекого взрыва. Где-то правее на параллельном шоссе. Неужели это Платов там уже взорвал машину Вышинского? Значит, все идет по плану? Никакого несчастья случиться не должно было, потому что настоящий пакет у Когана сразу же забрали оперативники с Лубянки и изолировали его. А Борису вручили другой пакет, похожий по размеру, но не похожий внешне. Да и некогда и незачем было изготавливать такой же точно пакет. Коган сунул его в машину, и никто не видел того, как он выглядел в этот момент. Значит, игра продолжается!

…Игра и в самом деле продолжалась по тому плану, который придумал Платов. Когда он убедился, что преследования за машиной Вышинского и наблюдения за ней посторонними нет, Берию пересадили вместе с водителем в другую машину и отправили в Москву. С машиной Вышинского поступили так, как требовала операция. Опытный водитель из числа оперативников с Лубянки разогнал машину и выпрыгнул на ходу, через несколько секунд сработал радиозапал по сигналу, который передали из едущей следом машины. Триста граммов взрывчатки на переднем сиденье сработали как надо.

Взрыв полыхнул ярким огнем и тут же вспучился черно-сизым облаком дыма. От удара машина как будто присела на передние колеса. Вылетело на дорогу лобовое стекло, сорвало правую дверцу, и она отлетела на обочину. Машину понесло юзом по асфальту. Черный след копоти и резины протянулся вдоль обочины, а потом машина перевернулась и упала на крышу в кювет. Через несколько секунд с громким хлопком взорвался карбюратор. Еще через минуту в небо взлетел столб огня, озарив темные деревья, росшие плотной стеной с двух сторон шоссе. После взрыва бензобака машина уже просто догорала в кювете, как мертвый зверь, бившийся до этого в агонии, боровшийся со смертью.

Еще через несколько минут к месту трагедии подъехала машина с пограничниками, которые «случайно проезжали мимо». Район аварии оцепили, а Платов со спокойной душой сел в машину и проселочными дорогами вернулся в Москву. Ну что же, все сделано, как и планировалось. Андрею Януарьевичу предстоит трехдневный вынужденный отпуск за городом с семьей. А потом… потом уже полякам ничего не изменить.

Глава 8

Когда Берия рассказал Молотову, что поляки устроили покушение на Вышинского, Вячеслав Михайлович несколько испугался. Хотя Берия и утверждал, что это дело рук реакционно настроенных поляков из среды лондонского правительства, Молотов все же не был уверен, что все объясняется так просто. В голове билась и другая мысль. А если это провокация, если она устроена самим Берией, если она направлена на срыв каких-то переговоров на конференции, если Берия вдруг волевой рукой устранит эти недостатки, выйдет победителем, а его, Молотова, объявит виновником, подстрекателем и даже изменником. С этим трудно было справиться, но Вячеслав Михайлович понимал, что он начинает бояться Берию. Не опасаться, речь не идет об уменьшающемся доверии. Нет, он просто начинал его бояться. Или бояться лично за себя!

За окнами автомобиля на город уже наползали сумерки, когда Молотов вместе со Сталиным ехали на Спиридоновку на вечернее заседание. Молотов ждал, что Сталин будет расспрашивать его про Вышинского, потребует информации о том, что же случилось с машиной заместителя Молотова, как такое могло произойти. Но Сталин или не знал о происшествии, или ему о том, что произошло на самом деле, уже доложил Берия. И в каком ключе он это доложил?

Сегодня должна была состояться встреча с представителями так называемого Люблинского комитета, а точнее, с Польским комитетом национального освобождения. Ничего срочного и важного. Задача союзников заставить поляков объединиться, погасить вражду между лондонским правительством, которое рвется к власти и хочет быть лидером в польском вопросе, и Люблинским комитетом, который фактически управляет Польшей, ее вооруженными силами. Сложная задача и практически невыполнимая. Молотов это понимал, понимал это и Сталин. Поэтому на сегодняшнюю встречу никаких планов не было. Британия и США поймут, с кем они имеют дело, почувствуют позицию СССР и отложат вопрос до лучших времен. Но это США и Британия, это СССР, а вот что предпримут поляки из лондонского комитета? Они уже начали свои провокации.

Коган ехал на север к Клязьме, напряженно думая о том, что это плохо, что он не успел передать сообщение Шелестову. Сейчас он оказался без прикрытия, а что задумали поляки, остается только гадать. Почему-то опыт подсказывал Борису, что его отправили к берегам водохранилища не для получения польского ордена за помощь в диверсии против Вышинского. И не для вручения ему денежной премии за ту же услугу. Но не ехать он не имел права. Совершенно нельзя исключать, что его приглашают для знакомства с польским резидентом, что его включат в антисоветское польское подполье. Вряд ли у поляков хватает людей на территории Советского Союза, а тем более легально проживающих в Москве. И тем более находящихся на службе в самом Кремле. Коган понимал свою ценность для реакционных польских кругов. И, скорее всего, его ждет внедрение, хотя не стоит расслабляться. Не расслабляться, но ехать надо на встречу обязательно.

Но один маленький ход Коган себе все же позволил. В любой ситуации нужно оставлять себе шанс на независимость действий, на свободу воли. Твоя предсказуемость для противника делает его сильнее, а тебя слабее. И Коган свернул с шоссе на проселок. Так путь длиннее и дорога хуже, возможно, много луж и грязи, но это не так страшно. Зато он приедет к месту встречи, минуя много таких мест, где очень удобно устраивать засады. Машина понеслась между высокими соснами, и сразу почувствовалось, насколько в лесу тише. На шоссе вовсю разгулялся ветер, покачивающий кроны деревьев, гонящий через дорогу павшую листву. Если бы Борис знал, что за ним следом несется его командир. И тем более знал бы, что Шелестов пропустит тот поворот, эту грунтовку, на которую свернул Коган, он бы поступил, наверное, иначе. А сейчас Шелестов мчался по пустынному шоссе, пытаясь увидеть впереди «эмку» Когана.

Что-то темное впереди на дороге Шелестов заметил давно. Скорость он не сбавлял, опасаясь, что это могло быть местом аварии или чего-то похуже. Но когда до препятствия оставалось меньше двухсот метров, он понял, что на дороге лежит ствол упавшего дерева, а перед стволом на деревянной массивной треноге установлен знак объезда. Вокруг ни живой души, но ослушаться указаний знака все равно не удастся, потому что ствол перекрывал всю проезжую часть и объехать через глубокий кювет его все равно не удастся.

Пришлось сбавлять скорость и сворачивать направо на грунтовую дорогу. «Ну, вот оно и началось, – подумал Шелестов с ожесточением. – Все эти самопадающие деревья и откуда ни возьмись новые дорожные знаки вдали от города. И ни души вокруг. Идеально подготовленное для засады местечко. И Коган в эту засаду мог уже угодить. Или она для тех, кто едет следом?» Размышлять об этом уже не было времени. Можно защищаться или нельзя, Шелестов больше не думал. Сработала интуиция: если засада устроена, значит, для нападения, а значит, условности закончились.

В момент автоматной очереди он успел нырнуть с головой под руль и открыть дверь. Машина подскочила на кочке и, взревев, пронеслась в кусты, сминая их по пути. Шелестов успел вывалиться на траву и откатиться в сторону. Каким чудом ему удалось вытащить из кармана пальто пистолет, он и сам не понял. Наверное, просто борьба за жизнь обострила все чувства, мысли и реакции. «Машина цела, – успел подумать Максим, – только лобовое стекло вдребезги. Стреляли, кажется, из ППС. И человек не сразу понял, что его жертвы не было в машине, которая пронеслась мимо него в кусты».

Этого мгновения, пока убийца сообразил, что у него ничего не получилось, Шелестову хватило, чтобы откатиться сначала к крайним кустам, а потом и юркнуть за ближайшую толстую березу. И когда нападавший понял это, то сразу понял и то, что жертва скрылась. Тишина в лесу стояла почти полная, если не считать потрескивания перегретого двигателя застрявшей в кустах машины да раздраженного треска сороки, метавшейся в высокой кроне деревьев у дороги. Шелестов осторожно снял пальто и посмотрел на свою шляпу, валявшуюся в грязной колее. «Ничего, – подумал он. – Главное, что не я сам там валяюсь».

Понимая, что его противник может быть не один и что он догадывается, куда могла спрятаться жертва, Шелестов решил пока отползти в сторону метров на двадцать. Может, враг решит, что он ранен, и подойдет, чтобы добить его. Может быть, стоит притвориться мертвым и лежать на видном месте. Но часто опытные люди не подходят близко, чтобы толкнуть жертву ногой и убедиться, что она мертва. Они просто с расстояния в несколько метров делают один-другой контрольный выстрелы. Желательно в голову. Нет, нас такой вариант не устраивает, решил Шелестов и пополз в сторону от дороги.

Человек все же появился. Высокий мужчина в кожаной летной куртке и черном берете медленно передвигался от дерева к дереву и подолгу задерживался там, прислушиваясь и вглядываясь вперед. Шелестов ждал за стволом дерева, держа руку с пистолетом, согнутую в локте и дулом вверх. Стрелять придется навскидку, почти не целясь. Иначе против автомата ему со своим ТТ не выстоять. Только подпустить ближе и стрелять наверняка.

Ах ты… Этот возглас с нелестными эпитетами чуть было не вырвался из глотки оперативника. Он узнал мужчину с автоматом – это был поляк Юзеф Пжибыш. Вот, значит, как решили. Не нужна им агентура, им нужен международный скандал и власть в Польше. А тут трава не расти, тут они устроили засаду на Когана, который выполнил для них грязную работу. А где Коган на самом деле? Проскочил? Убит? Они просто ждали преследования, слежки? Дурацкая ситуация! Шелестов смотрел, как поляк подходит все ближе и ближе к тому месту, откуда Максим недавно отползал. Еще шаг, и Пжибыш поймет, что находится на мушке. И поляк этого шага не сделал, он все понял немного раньше, но Шелестов опередил своего противника буквально на секунду, – когда голова поляка повернулась в его сторону, когда тот готов был отпрянуть за ствол дерева, Шелестов выбросил вперед руку и дважды выстрелил.

Пжибыш вскрикнул, споткнулся и, выронив автомат, бросился за дерево. По звуку Шелестов понял, что пуля, выпущенная из его пистолета, угодила поляку в автомат и тот от неожиданности выронил его или пуля зацепила его руку. Тем лучше! Однако Пжибыш не собирался сдаваться, видимо, понимая, что выжить он может, только скрывшись от преследования. Может быть, у него есть возможность уйти за границу каким-то путем. Возможно, и так. И поляк бросился бежать, выпустив две пули в дерево, за которым стоял Шелестов. Обе пули угодили в ствол, и как только поляк покинул укрытие и бросился бежать, Шелестов сразу выстрелил ему в ноги и промахнулся.

Максим бежал за поляком, готовясь в любой момент броситься в укрытие, если тот станет стрелять. Так происходило дважды. Пжибыш останавливался всего на миг, стрелял и снова бежал, петляя, стараясь, чтобы между ним и преследователем находилось дерево, кустарник, мешающий прицельной стрельбе. Шелестов остановился в тот момент, когда поляк бежал через кустарник. Он видел его верхнюю часть туловища, но это позволяло определить, где у поляка в этот момент находились ноги, и Шелестов выпустил четыре пули, держа пистолет двумя руками и стараясь не дышать. Поляк рухнул в кустарник, ломая ветки и со стоном скатываясь куда-то в низину.

Оперативник бросился вперед, сокращая расстояние до противника, пользуясь тем, что тот в этот момент не может активно сопротивляться, вести прицельную стрельбу. Шелестов выбежал на край низины, когда поляк только растянулся снизу. Выхода иного не было, и Шелестов рискнул броситься вниз по склону. Поляк ворочался, пытаясь найти пистолет, который вылетел из его руки в момент падения, он был где-то под ним, а поворачиваться мешала рана в бедре. Ее было хорошо видно – темное пятно, расплывавшееся выше колена на левой ноге. Шелестов решил, что если он не успеет добежать, то просто пристрелит поляка. Церемониться было некогда. И он оказался возле раненого в тот момент, когда Пжибыш все-таки нашел пистолет и ухватился за рукоятку.

Ударом ноги Шелестов выбил оружие из руки противника и стоял, тяжело дыша, держа поляка на мушке. Пжибыш тоже дышал тяжело, как запаленная лошадь, но ему еще мешала рана, и лицо поляка начинало бледнеть.

– Не стоило так утруждаться, – проговорил Шелестов. – Вы арестованы.

– Кто вы такой, чтобы меня арестовывать? – проворчал поляк по-русски с заметным акцентом.

– Я просто советский человек, я гражданин страны, которая сражается с фашизмом, а вы на территории моей страны напали на меня и пытались убить. Этого достаточно, чтобы считать вас врагом, человеком вне закона. И долг каждого гражданина СССР уничтожить вас. Это понятно? Еще оружие есть?

– Все руки вверх! – вдруг раздался крик откуда-то сверху. – Бросай оружие, а то буду стрелять. Бросай, это милиция!

«Ах ты, милый», – с усмешкой подумал Шелестов, повернув голову и увидев паренька лет шестнадцати. Тот держал автомат ППШ и целился в него, стоя на склоне. Веснушки и светлые вихры под кепкой он видел хорошо. Бросать пистолет было опасно, хотя все говорило за то, что этот человек не враг и про милицию он кричал не зря. Это подтвердилось очень быстро, когда рядом с пареньком появился милиционер в шинели с погонами старшего лейтенанта и с наганом в руке.

– Старший лейтенант, – крикнул Шелестов. – Я задержал опасного преступника, шпиона. Он вооружен и очень опасен. Правда, немного ранен.

– А вы кто такой? – настороженно спросил милиционер. – Бросьте оружие, иначе я буду стрелять на поражение.

«Этот будет, можно и не сомневаться. Уж очень мы похожи на банду. Или кто-то из нас». Милиционер увидел дерево на дороге, машину в кустах, услышал стрельбу, а теперь еще перед ним предстала и вот эта картина. Он точно решил, что перед ним банда грабителей. Придется сознаваться. И Шелестов бросил свой пистолет вверх на склон.

Милиционер и его молодой помощник начали спускаться, настороженно глядя на незнакомцев. Один лежал на земле, держась за рану на ноге, и стонал, второй стоял в нескольких шагах от него с поднятыми руками. Шелестов мысленно торопил милиционера, ведь поляку срочно нужно оказывать первую помощь. А еще старший лейтенант действовал неосторожно. Оба спускаются, не зная, что творится вокруг, а если и правда тут целая банда? Они же через несколько секунд с этим пареньком окажутся в низине в ловушке и будут как на ладони для любого стрелка.

– Подполковник госбезопасности Шелестов! – представился Максим, показав свое удостоверение. – Перевяжите раненого и охраняйте, как самую большую ценность на свете. Это иностранный шпион и диверсант.

Пока милиционер, оказавшийся местным участковым, со своим молодым помощником занимались диверсантом, Шелестов поднялся наверх и стоял, долго прислушиваясь к звукам. Раздадутся выстрелы или нет. Шума моторов тоже не слышно. Да и как услышишь, когда поднялся ветер, когда с Клязьминского водохранилища слышен шум волн. Надо было что-то решать, и придется положиться на участкового.

– Вы воевали? – спросил Шелестов старшего лейтенанта.

– Так точно. – Участковый чуть ли не вытянулся в струнку. – С первого дня войны до января сорок второго на передовой. После ранения больше года по госпиталям, потом снова попросился, но меня взяли только в тыловую часть. После второго ранения комиссовали вчистую, но вот старый знакомый поверил и взял участковым. Справляюсь, пока здоровья хватает, да и некому больше. Все воюют, а из баб какие участковые милиционеры, да еще в пригородах? Это в столице постовыми девчонок-студенток взяли, а у нас специфика, тут народ знать нужно, жизненный опыт иметь.

– Ну, тогда слушайте приказ: доставить задержанного любой ценой в ваше отделение милиции и посадить под замок под серьезную вооруженную охрану. Я вам дам номер телефона, пусть ваш оперативный дежурный сразу же позвонит в Москву на Лубянку и доложит о задержанном и обо мне. Вы уедете, а я останусь здесь. Мне нужно найти еще одного человека. За диверсанта отвечаете головой, поняли? Сейчас я вам напишу записку с номерами телефонов и моими данными. И кому доложить срочно в Москве.

Коган, когда свернул на грунтовую дорогу, решил, что ему повезло. Хорошая мысль, и пришла в голову вовремя. Сколько он ни обдумывал сложившуюся ситуацию, а все равно ни одного разумного оправдания, зачем ему велели тащиться сюда в такую даль и почему нельзя было поговорить о секретных вещах в Москве, он не нашел. А ведь будь Коган в самом деле служащим кремлевского гаража, он бы не смог так запросто уехать в разгар рабочего дня. Может, поляки и сами до этого додумались и решили устроить проверку. Мол, поедет – значит, врет, не тот он, за кого себя выдает. А может, знали заранее, что спрячут «концы в воду», что нельзя уже возвращаться в Москву Бартошу Михеляку. Это равносильно провалу, он таким поступком провалит свою часть операции. Значит, надо ехать дальше и разбираться на месте. А разбираться – значит, надо взять живым того, кто захочет его ликвидировать. Это серьезное обвинение, такого «колоть» будет легче. Жалко, что я один, но ничего, справлялись и раньше в таких ситуациях, а то и в ситуациях похуже.

Вот и указатель на лодочную базу. Проржавевший лист металла с облупившейся краской. Как воспоминание о довоенных годах. Коган свернул направо и сразу затормозил. Довольно глубокая промоина пересекала грунтовую дорогу. Ничего, кажется, переехать ее можно, решил Борис, и тут слева появилась тень, и что-то металлическое стукнуло в стекло боковой дверцы машины. «Как мальчишка попался», – со злостью подумал Коган, повернул голову и увидел, что снаружи к стеклу прижат ствол пистолета. Мужчина в короткой вельветовой куртке и кепке, надвинутой на глаза, целился Борису в голову и делал знак выходить. Идея открыть дверь сильным толчком, чтобы отвести от себя ствол пистолета, не сработала с самого начала. Мужчина отошел на шаг, когда Коган только взялся за дверь. Пришлось выходить спокойно и без резких движений. Хорошо, что этот человек не стал стрелять сразу, значит, хотят сначала поговорить, а это шанс остаться в живых. Надо выбрать момент, сунуть руку в боковой карман пальто, где лежит пистолет, и выстрелить прямо через карман.

– Руки! Подними руки! – приказал мужчина по-русски с еле заметным акцентом.

Коган поднял, стараясь не показывать, что он оценивает ситуацию вокруг и пытается понять, есть ли тут еще кто. Незнакомец держал пистолет у живота, а не на вытянутой руке. «Не стоит его пугать раньше времени, пусть привыкнет, что я ничего не предпринимаю, не могу предпринять, потому что ничего такого делать не умею. Я диспетчер в гараже и не более того». Повинуясь приказу, пришлось встать лицом к машине и положить руки на крышу, расставив ноги пошире. Холодный ствол тут же уперся Когану в основание черепа. Опытная рука стала обыскивать карманы. «Вот он нашел пистолет в правом кармане, – подумал Коган. – А ведь левой рукой он не сумеет вытащить мое оружие из моего кармана. Сейчас он перехватит свой пистолет из правой в левую. У меня будет секунда на одно резкое движение…»

– Опусти правую руку, – приказал незнакомец. – Медленно двумя пальцами вытащи пистолет и брось в сторону.

Пришлось подчиниться. Коган стиснул зубы от злости на себя за то, что так глупо попался. Пришлось вытягивать пальцами из кармана ТТ и бросать его на землю. Что же дальше? Незнакомец отступил на шаг назад и приказал идти вперед по дороге. Через полсотни шагов он приказал свернуть на еле заметную тропу. «Значит, мы двигаемся в сторону водохранилища, – понял Коган. – Легко избавиться от тела. И я сам иду, не надо меня тащить, и следов моей машины к воде не останется. Разумно!»

В лесу было чуть тише, чем на продуваемом ветром открытом пространстве. Коган решился на эксперимент и зацепился полой пальто за куст шиповника. Его конвоир не стал подходить, но, пока Борис выбирался из цепких объятий шипов кустарника, он успел заметить, что мужчина все время прислушивается. «Ну, это означает, что он здесь один, а это уже хорошо. Сейчас нужно сделать что-то неожиданное», – решил Коган. И этим неожиданным стало то, что Коган буквально выскользнул из своего пальто. Это было неожиданно для конвоира, но Борис не проявлял агрессии, он выдирал пальто из колючек очень бережно, и это выглядело, по его мнению, очень убедительно. Если этот тип сейчас прикажет бросить к черту пальто и идти дальше, то он сразу выдаст свои намерения меня вскоре убить. Трупу пальто не нужно. И он подозревает, что я запаникую, догадавшись обо всем, и ему придется убить меня здесь. А потом тащить на себе и тащить мое пальто, потому что его нельзя оставлять здесь. Сплошные проблемы. Но охранник промолчал, продолжая прислушиваться, то чуть наклонив голову, то, наоборот, задрав подбородок и крутя головой.

И когда пальто полетело ему в голову, конвоир от неожиданности вскинул руки, пытаясь отбросить его. Но обломки колючек, видимо, удачно оцарапали его лицо и руки. Это все дало Когану больше секунды времени, и он воспользовался этим слабеньким шансом ускользнуть, сразу бросившись за кустарник. Выстрела не последовало, а это дало ему еще секунду времени. Коган бежал не зигзагами, потому что при таком способе бега скорость будет очень низкая. Попадут в тебя или нет – еще вопрос, но догонят обязательно. И он бежал так, как его учили, – прямо, но стараясь, чтобы за спиной все время были толстые стволы деревьев.

Первые два выстрела прозвучали, но только одна пуля пролетела так близко, что Коган услышал ее стук при попадании в ствол дерева. Еще рывок вперед, и вот спасительный склон, а внизу грунтовая дорога, которая делает резкий изгиб влево. Коган не задумываясь скатился вниз по склону, вскочил и сразу бросился за поворот. О, счастье! Небольшой холм, за который можно забежать, а потом припуститься прямо в надежде, что преследователь на некоторое время потеряет из виду свою жертву. Но за холмом лес редел, и впереди открывалось пространство до самой воды. Назад пути нет, впереди три каких-то старых строения. Деревянные, ветхие, одноэтажные. Как можно использовать заброшенную с начала войны лодочную станцию, чтобы уйти от преследования? Хотя старый пирс со сгнившими досками настила сохранился, притопленные лодки и с пробитыми днищами на берегу тоже имеются. И одна или две вроде бы в целости. Но бросаться в лодку и грести от берега – дело скверное. Ты долго будешь на виду, и в тебя легко целиться. Чтобы отплыть от берега метров на пятьдесят, времени не хватит. А на таком расстоянии пистолет достанет гарантированно.

Пробежав по чахлой траве и слежавшемуся песку до крайнего домика, который когда-то был раздевалкой и местом для хранения какого-то инвентаря, Коган забежал внутрь через распахнутую настежь дверь и остановился. Шум ветра на берегу не давал возможности услышать приближающегося врага, но здесь можно найти что-то, что можно использовать как оружие. Вот! Это подойдет. Борис подобрал с пола наконечник багра. Судя по остаткам красной краски, багор висел когда-то на пожарном щите. Его не утащили, потому что он был, как водится, не целиком железным, а насаживался на деревянный шест. Все-таки не для пожаров он предполагался, а для возможности зацепить лодку или утопленника. «Да, веселенькие мысли лезут в голову», – подумал Коган и, взяв багор поудобнее, встал сбоку от двери.

Ветер шумел прибойной волной, где-то хлопал на ветру край кровельного железа, но Коган все равно расслышал голоса. Кто-то кого-то окликнул, ему ответили, и они были по обе стороны от его убежища. Поляки, говорят по-польски, различил Борис. Он посмотрел из дверного проема на небо. Кажется, очищается, завтра будет солнечно. Дожить бы! Голос подальше позвал, и Коган услышал, как ему ответил другой мужской голос совсем рядом. Щель в стене рядом с дверным косяком была как раз на уровне глаз. Прежний его конвоир стоял всего в двух шагах и смотрел на своего товарища, который что-то делал у соседнего домика. Слышался стук его шагов по доскам настила. «А ведь они не видели, в какой домик я забежал и забежал ли вообще, – пришло Когану в голову. – А значит, надо рисковать, пока есть хоть какой-то шанс выпутаться из положения, в которое я угодил». Слева у соседнего домика что-то с треском оторвали, а потом с грохотом по полу покатилась какая-то кастрюля или пустой бак. Значит, второй поляк зашел внутрь.

Борис выбежал, даже скорее выпрыгнул из домика и в два прыжка преодолел расстояние до своего противника так быстро, что тот не успел даже обернуться. Не было времени для замахов, нанесения ударов. Коган просто свалил поляка весом своего тела на траву, успев подставить ему под спину обломок багра. Острие легко вошло в тело, с треском прорвалась одежда, и окровавленный металл вышел из груди между ребрами. Продолжая зажимать своей жертве рот, Коган смотрел на соседний домик, опасаясь, что в любой момент оттуда появится второй поляк с оружием на изготовку.

Тело под ним обмякло. Борис схватил пистолет в руке убитого, но не смог сразу разжать пальцы. Мышцы окаменели в спазме, пальцы мертвеца держали рукоятку пистолета с неимоверной силой. В момент смерти свело мышцы. Увы, такое бывает. И когда на пороге домика появился второй поляк, Когану ничего не оставалось делать, как упасть рядом с убитым, схватить его руку и, наведя пистолет на второго противника, нажать несколько раз на спусковой крючок, точнее, на палец убитого, лежавший на спусковом крючке. Выстрел, второй, третий! Первая пуля пролетела мимо, вторая угодила в плечо поляку, а третья попала точно в висок. Мужчина рухнул на доски веранды и замер на месте.

Коган с трудом поднялся и отряхнул руки от песка. Теперь осмотреться, забрать у второго убитого оружие, потому что не факт, что все закончилось, а багор – оружие хорошее, но на один раз. Во второй может уже так не повезти. Он шел по песку, глядя по сторонам. Из-за шума ветра не услышать ни звуков моторов, ни голосов на берегу. Да и темнеет уже. Нужно забрать оружие и двигаться назад к машине. А потом отправиться в город, чтобы доложить о произошедшем. Потом вернуться сюда за телами…

– А вы молодец, пан Бартош! – раздался женский голос, и из двери второго домика прямо перед Коганом возникла Алиция Вячерек. – Не рассчитывала, что вы такой умелый боец.

Пистолет, который держала женщина, смотрел Борису в грудь, лицо Алиции было напряжено. Кажется, она была в панике, не ожидала, что тут произойдет такая бойня. Не нажала бы с перепугу на спусковой крючок. До пистолета второго поляка ему не удалось дойти. Теперь он стоит перед полячкой снова безоружный.

– Я хорошо понимаю, что говорить с вами надо только по-русски? – спросила Алиция. – И не потому, что в городе могут случайно услышать польскую речь. А потому, что вы не понимаете по-польски. Ведь так, пан Бартош? Или как вас зовут?

– Вам удалось меня заманить сюда, – вместо ответа констатировал Коган, пытаясь тянуть время, чтобы понять, что происходит и как ему действовать дальше. Если, конечно, эта дамочка его сейчас просто не пристрелит. – Поздравляю! Блестящая операция. Вы хотите поговорить со мной. Мне кажется, что для этого наступило самое подходящее время.

Коган смотрел в глаза женщине. «Чего она ждет, почему не стреляет? Значит, кого-то ждет. Того, для кого меня здесь и решили “спеленать”. Но когда я сбежал, в меня стреляли “без дураков”, целились, чтобы убить. Ответ на эти вопросы может быть только один. Она поняла, что попала в неприятную историю, что она теперь одна и ей как-то надо спасаться. Сможет она самостоятельно перейти границу или перейти здесь на нелегальное положение? Сомнительно. Она должна была выполнить приказ и вместе с другими уехать в Лондон. А теперь? На этом и придется играть. Ну а если она все же ждет шефа с его подручными, то моя песенка спета».

– Говорить? – осведомилась Алиция. – А о чем мы можем говорить?

– Например, о том, как вам теперь быть, – отозвался Коган. – Вы ведь планировали совершенно иной финал. А теперь что?

– А теперь я выполню то, для чего сюда приехала, – попыталась улыбнуться Алиция, но у нее получился только оскал вместо улыбки. – Я могу застрелить вас на месте и спокойно убраться восвояси.

Ветер неожиданно стал утихать, и с неба заморосил дождь. Коган поежился, стоя в одном костюме. Он посмотрел на небо, потом на домик.

– Давайте войдем туда, – предложил он. – Там сухо, а может быть, и теплее. Там все и обсудим.

– Только не думайте, что вам удастся разделаться со мной так же легко, как и с этими двумя, – сухо сказала Алиция. – Учтите, я стреляю очень хорошо. И реакция у меня отличная.

– Да знаю я. – Коган как ни в чем не бывало двинулся ко входу в домик. – Вы же прошли подготовку в сорок втором году в Великобритании. В управлении «D», если не ошибаюсь? Диверсионная работа за рубежом?

– Откуда вы… – не удержалась от вопроса женщина и вошла в дом следом за Борисом.

Внутри было сухо и еще можно было что-то рассмотреть, пока не совсем стемнело. К своему удовольствию, Коган увидел старый рваный ватник и накинул его на плечи. От ватника нестерпимо воняло, но уж лучше пусть воняет, чем он замерзнет. Алиция заняла положение в нише у выхода, продолжая держать оружие перед собой. Коган подобрал валявшийся на полу стул, проверил его на прочность и уселся в нескольких шагах от диверсантки. Дотянуться до нее в прыжке не удастся. Она точно успеет выстрелить, а вот бросить в нее чем-то… Рваный резиновый сапог лежит неподалеку, тарелка с отколотым краем, жестяная мятая кружка. Слабовато!

– Откуда я знаю? – переспросил Коган. – Вы думаете, что вам удались ваши тайные операции в Москве? Вся ваша делегация во главе со Станиславом Миколайчиком с самого начала была «под колпаком». Мы знали, зачем вы приехали, мы знали, чего вы хотели добиться путем переговоров и не только. И на вас у нас имелось досье, пани Алиция Вячерек, и на вашего Юзефа Пжибыша, подполковника Армии Крайовой. Знаем мы про его участие в операциях против белорусских партизан, бойцов и командиров Красной Армии, Армии Людовой. Вы с самого начала рассчитывали не столько на уговоры и торговлю, сколько на кровавые провокации. И не только против делегации Польского комитета национального освобождения. Вы же не планировали объединяться, вы хотели власти в Польше. И даже не столько вы, поляки, сколько те, кто кормил и поил вас все это время. И до войны, и во время нее. Вас воспитывали в ненависти к России, к русским людям. Ах, Великая Польша от моря и до моря! А знаете, почему Российская империя всегда была такая большая и такой осталась, в тех же границах, а у вас ничего не получилось? Я могу сказать. Дело в вашем национализме! Все, кто не поляки, – все вам враги. Все они заведомо хуже вас и недостойны того, чего достойны поляки. Вы унижали и третировали все народы, кто жил в пределах Польши. И мусульман, и украинцев, и русских, и литвинов, и белорусов.

– А вы всех любили? – проворчала Алиция. – Забыли, как подавляли польские восстания.

– Помню, – усмехнулся Коган. – Вооруженные восстания всегда и все, не исключая нас, подавляли с помощью оружия. Это естественно. А вот в мирное время мы относились к другим народам в пределах России иначе. Мы строили заводы, открывали школы. Заметьте, национальные школы. Там учили родному языку, изучали национальную культуру и русскую тоже, и русский язык тоже. Мы никогда не грабили другие народы, которые вошли в нашу семью, мы помогали им. Мы не англичане, которые всегда высасывали все соки из своих колоний, грабили их.

– И то же самое вы хотите сделать в Польше? Что-то сомнительно!

– Почему вы сомневаетесь? – удивился Коган. – Да вы хотя бы попытались пообщаться с теми людьми, которые оказались гражданами нашей страны после тридцать девятого года. Они жили мирно, свободно, никто не заставлял их говорить только по-русски и забыть свой язык, свою культуру. Вы никогда не видели национальных праздников? Никогда не видели в нашей стране фестивалей национальной культуры, когда собирались коллективы из разных уголков необъятной страны. В национальных костюмах, со своими песнями, танцами, с угощениями. Эх, Алиция. – Коган махнул рукой. – Вы смотрите на мир закрытыми глазами, слушаете то, что вам говорят англичане, а вы поговорите с поляками! Поговорите с представителями других народов, что живут в СССР.

Коган говорил, убеждал, а сам пытался услышать посторонние звуки снаружи. Но там только шелестел дождь, капли барабанили по крыше домика, да где-то внутри капало на пол из-за худой кровли. Алиция слушала молча. И это был хороший признак. Нет, конечно, оставался шанс на то, что ей наплевать на всю его болтовню и она просто ждет, когда придут ее товарищи и все закончится. Для Когана в любом случае закончится неприятно. Но все же опыт работы следователем особого отдела НКВД подсказывал Борису, что Алиция слушает его не просто потому, что есть время, а потому, что ей некуда деваться. Абсолютно некуда. Она в безвыходном положении.

– Я предлагаю вам выход, Алиция, – помолчав, сказал Коган.

– Выход? – со злостью спросила женщина. – Какой? Застрелиться?

– Разве только смерть может быть выходом? А жизнь не может быть достойным выходом, а служение своей родине, своему народу не может быть выходом? Десятки тысяч поляков сражаются с немецкими нацистами! Мы приняли в СССР всех, кто хотел, мы помогли, обучили, дали оружие всем, кто хотел сражаться. Русские умирают за вашу Польшу, а вы что же? Здесь, в тылу, убиваете наших дипломатов, государственных деятелей?

– Мне это простят? – усмехнулась женщина, и Коган заметил, что ее пистолет немного опустился, уже не был направлен в его сторону.

– Не волнуйтесь, Вышинский жив и здоров. Кто же вам даст убить заместителя наркома иностранных дел? Да еще во время международной конференции союзников.

– Жив?! – воскликнула Алиция.

– Ну, вы нас совсем недооцениваете, – рассмеялся Коган. – И Вышинский жив, и Миколайчик завтра уедет восвояси без результата. А Люблинский комитет будет и дальше работать над новыми законами для поляков, для своего народа. А мы будем помогать, чем получится. И советом, и своими жизнями, отданными за Польшу. Хотите помогать своему народу? Оставайтесь. И вам найдется работа!

– Кога-а-ан! – раздался снаружи громкий крик. – Бори-и-ис!

Голос Шелестова невозможно было не узнать. Пистолет снова дернулся в руке Алиции. Она крутила головой, продолжая держать оружие, но в ее глазах уже не было страха. И ненависти не было. Растерянность и нерешительность.

– Не бойтесь, это мой друг и командир. Видите, ничего тайного и нет, все под нашим контролем.

– Борис! – раздался возглас у самого входа в домик.

– Здесь мы, Максим, внутри, – крикнул Коган в ответ.

Внутри шевельнулась тревога. Если она выстрелит, я ее убью! Допрыгну с пулей в сердце и все равно убью. Но прыгать не пришлось. Шаги Шелестова раздались уже близко, и вот его темная фигура закрыла дверной проход.

– Ты здесь?

– Здесь мы, здесь, Максим, – отозвался Коган. – От дождя прячемся. Слушай, ты мое пальто там не нашел?

– Не нашел. – Шелестов включил фонарик, направив луч света в потолок, чтобы рассеянный свет осветил все помещение. Он уставился на женщину с пистолетом в руке, но спокойно добавил: – Зато я там кое-что другое нашел. Все в порядке.

Пистолет в руке Алиции дрогнул, а потом со стуком упал на пол. Коган встал со стула, подошел к женщине и присел рядом на корточки, подбирая с пола пистолет.

– Так будет лучше. Поверьте, лучше. Вы молоды, у вас еще столько впереди всего прекрасного и светлого. Что война? Она закончится, а вот потом будет очень много работы. И у нас здесь, и у вас там, в Польше. Надо просто принять это.

Глава 9

К 22 часам 15 октября все журналисты и фоторепортеры, включая и советских, были удалены из зала под предлогом, что все важные вопросы на сегодня рассмотрены, а вечерняя встреча носит почти личный характер. Американцы и англичане заняли свои места. Генерал Дин все время наклонялся к послу Гарриману и что-то шептал ему, энергично двигая пальцами. Для Сталина эти действия не прошли незамеченными. Голосов слышно не было, и Сталин стал не спеша закуривать.

– Волнуются, – тихо проговорил Молотов, глядя на американцев. – Боятся, что мы передумаем, найдем доводы.

Переводчик Павлов уселся на свое место рядом со Сталиным и откашлялся. Сталин посмотрел на иностранных представителей и кивнул генералу Антонову – можно начинать. Алексей Иннокентьевич сразу перешел к делу, ограничившись лишь коротким вступительным словом о том, что в соответствии с предварительными договоренностями СССР готов выполнить свои союзнические обязательства. Лица членов американской делегации заметно посветлели, и они стали жадно слушать советского генерала, как он описывал советский дальневосточный театр будущих военных действий, указывая протяженность границ Советского Союза с Маньчжурией и Китаем, имеющиеся в районе театра железные дороги и характеризуя четыре возможных направления военных операций против Японии.

Иден схватил карандаш и стал поспешно делать какие-то записи, когда Антонов начал приводить данные о количестве и характере японских вооруженных сил в Маньчжурии и Корее. Особо советский генерал отметил, что на сегодняшний день силы советских войск на Дальнем Востоке настолько ограниченны, что говорить о каких-либо активных действиях в настоящее время невозможно. Для развертывания активных операций необходимо будет накопить на Дальнем Востоке достаточное количество войск, чтобы иметь некоторое превосходство над японцами. Пропускная способность Сибирской железной дороги равна тридцати шести парам поездов в сутки, причем десять пар поездов необходимы для удовлетворения хозяйственных нужд. По ориентировочным расчетам, потребуется пропустить примерно тысячу поездов для того, чтобы создать на Дальнем Востоке равенство в силах с японцами или получить некоторое превосходство над ними. Осуществление этой программы потребует от двух с половиной до трех месяцев. Американцы, услышав это, переглянулись. То ли они рассчитывали на более короткий промежуток времени, который русские отведут на подготовку, то ли, наоборот, удивились скорости предстоящей подготовки.

Сталин не удержался от того, чтобы не вставить свое веское слово. Обычно его добавления уменьшают желания союзников спорить и настаивать.

– В первую русско-японскую войну пропускная способность Сибирской железной дороги составила шесть пар поездов, – принялся уточнять Сталин, жестикулируя раскуренной трубкой. – Тогдашний царский министр Куропаткин молил о том, чтобы довести пропускную способность железной дороги до семи пар поездов. Зная, что двухколейная Сибирская дорога не справится с перевозками снабжения для тридцати пяти – сорока дивизий, Советское Командование считает, что необходимо заранее создать запасы на Дальнем Востоке. В настоящее время на Дальнем Востоке уже имеются запасы на один месяц. Для создания двух-трехмесячных запасов хорошо было бы получить из США продовольствие и горючее, а также рельсы для достройки железной дороги, идущей из Советской Гавани в Комсомольск, и некоторое количество подвижного состава.

Американцы не нашлись, что сразу ответить на это предложение, но оценили способность Сталина из любой ситуации извлекать выгоду. Хотите быстрее, господа, пошевелитесь и вы, вложитесь в процесс подготовки. Вы воюете слабовато. Хотите окончания войны, Красная Армия решит вопрос, но вам придется немного потратиться. Американский посол Гарриман не удержался от вопроса, на который хотел бы получить более конкретный ответ.

– Как скоро после окончания войны с Германией СССР будет готов предпринять наступательные действия против Японии?

Сталин сразу же решил напомнить, что ряд вопросов по Азиатско-Тихоокеанскому региону так и остался нерешенным на переговорах СССР и США. Он спокойно заявил, попыхивая трубкой:

– Помимо осуществления программы концентрации советских вооруженных сил на Дальнем Востоке, необходимо будет выяснить политические аспекты войны с Японией. Советский Союз должен будет знать, за что он будет сражаться. Когда это будет сделано, то СССР будет готов предпринять наступательные действия против Японии через три месяца после окончания войны с Германией.

– Готово ли советское правительство принять из США четырехмоторные бомбардировщики для создания на Дальнем Востоке советских стратегических военно-воздушных сил? – Педант Гарриман шел строго по списку, который получил из Белого дома.

– Было бы желательно получить самолеты, – кивнул Сталин, – но если американцам трудно их поставить, то советское правительство не будет просить об их поставке. Советское командование было бы готово принять сразу двадцать самолетов вместе с инструкторами. Аэродромы в Приморском крае и Петропавловске имеются, но их нужно будет расширить. Некоторое количество этих аэродромов может быть выбрано и подготовлено для американских военно-воздушных сил. Необходимо детально ознакомиться со стратегическими планами англичан и американцев на Дальнем Востоке, которые известны советскому командованию лишь схематично. Это нужно сделать для того, чтобы привести советские планы в соответствие с англо-американскими.

Союзники откровенно успокоились, особенно американцы. Сталин продемонстрировал свое умение держать слово, если его зарубежные партнеры также соблюдают предыдущие договоренности. За всю войну он не раз демонстрировал это качество. Вечером Сталин пригласил Черчилля в Большой театр на балет «Жизель». Однако перед началом вечернего заседания следующего дня секретарь Черчилля известил советскую сторону, что господин премьер-министр не сможет прибыть по причине нездоровья. Сталин выслушал и прошел дальше по коридору, никак не отреагировав на сообщение. Поодаль его поджидал Берия. Уловив взгляд наркома, Сталин подошел к нему:

– Что у тебя, Лаврентий?

– Сегодня утром Черчилль собрал у себя Идена, Исмея и Харви. Позже прибыл Миколайчик с несколькими сопровождающими лицами. Беседа было непродолжительной, думаю, поляки хотели что-то предложить британцам, затеяли торговлю.

– Хватит изгнанному лондонскому правительству торчать здесь, – заявил Сталин. – Надо их убедить, что пора и честь знать.

– Дискредитирующие их материалы готовы. Завтра вечером поляков уже не будет здесь, Коба! Ручаюсь!

Платов распахнул дверь и вошел в гостиную конспиративной квартиры. Коган удивленно посмотрел на комиссара госбезопасности. Платов подошел и обнял Бориса, похлопав его по спине. Потом отстранился и протянул руку Шелестову. За своим начальником группа раньше не замечала такой сентиментальности.

– Спасибо, ребята! – серьезно сказал Платов. – За хорошую работу спасибо! И за то, что живы остались. Дело вы сделали очень важное, для страны важное, для ее внешней политики важное. Можно сказать, что вы поучаствовали в заложении социалистического фундамента будущей Польши. Дружественной нам, союзнической Польши, на которую мы сможем положиться в будущем в противостоянии с буржуазным враждебным миром. Вы с Алицией пока будете здесь. Нельзя вам появляться в городе. Через пару дней все уляжется, уедет лондонское псевдоправительство, и тогда можно будет.

– Кто были эти двое, которые на меня напали? – спросил Борис. – Поляки?

– Да, к сожалению. В тридцать девятом с освобожденной территории к нам прибыло много поляков, которые осели здесь, начали работать. Многие вступали в Войско Польское и сейчас сражаются на фронте. Но среди тех, кого мы приняли, естественно, оказались и экстремисты вроде аковцев, как и этот ваш Пжибыш. Законсервированная агентура, боевики, которые по первому зову должны были выполнить любой приказ. Мы работу в польской среде ведем и будем продолжать вести. Этих убитых опознали, личности установлены. Оперативники будут работать по их связям. Алиция Вячерек дает очень ценные показания, охотно дает. У меня даже зародилась мысль использовать ее в игре с польским эмигрантским правительством. О ее судьбе же никто из поляков не знает. Но это попозже. А завтра утром, Максим Андреевич, я жду вас на площади Воровского в Наркомате иностранных дел. Надо будет поговорить с Миколайчиком и дать напутствия. Пора господам домой.

– А что с Юзефом Пжибышем?

– К этому человеку серьезные претензии. Его опознали. Именно он тогда напал на Четверухина в туалете.

Берия мерил шагами свой кабинет и посматривал на часы. До приезда Станислава Миколайчика оставалось всего пятнадцать минут. Платов и Шелестов сидели у стола для совещаний и смотрели на своего начальника. Берия любил иногда порассуждать на ходу, иногда ему так легче думалось, нужно было какое-то движение тела, помогающее движению мысли. Только хорошо обдуманные, взвешенные неоднократно вещи он мог декларировать сидя, даже развалившись в кресле. Сейчас Лаврентий Павлович пытался еще раз поразмышлять о сложившейся ситуации.

– Что происходит в данный момент? На территории Польши развивается наступление Красной Армии, и польское правительство в изгнании теперь вынуждено предпринять попытку спасти свой авторитет. Не они, не под их руководством, не их стараниями освобождается от нацистов Польша. Другие люди, другие поляки приложили к этому руку. Находящиеся в Лондоне политики панически боятся вести себя пассивно. Они считают, что международная общественность перестанет их признавать из-за их пассивности. У них не было другого выхода, кроме как возобновить дипломатические отношения с СССР, которые были разорваны после того, как стало известно о катынских событиях 1940 года. Главная движущая сила у них сейчас глава правительства в изгнании Станислав Миколайчик. Он самый большой авторитет в том правительстве. Именно он вынудил членов Совета министров дать согласие на проведение именно такой политики в отношении Москвы.

Берия остановился перед картой Европы, некоторое время смотрел на нее, а потом постучал костяшками пальцев по изображению британских островов.

– Премьер-министр Черчилль надеялся урегулировать со Сталиным вопрос о статусе земель, освобожденных Красной Армией еще в 1939 году, а также вопрос легитимности польского эмигрантского правительства. Но для этого нужно было договориться с СССР, а мы там создали уже другое правительство, пользующееся поддержкой большего количества поляков. Надеялся, Петр Анатольевич?

– Конечно, на заднем плане этой игры находился Черчилль, – согласился Платов и поднялся из-за стола, но Берия жестом велел ему сидеть. – Черчилль старался любой ценой направить польское эмигрантское правительство на переговоры с Москвой. Черчилль надеялся таким образом ликвидировать очаг возможных конфликтов в этой части Восточной Европы. Я думаю, что он и не собирался защищать польские интересы перед Сталиным, с которым ему предстояло согласовать новое европейское устройство после победы над Германией. Возобновление дипломатических отношений между Польшей и Советским Союзом позволяет Черчиллю спокойно, если так можно выразиться, умыть руки и не заниматься вопросами потерь, понесенных Польшей. Эти вопросы польское правительство в Лондоне самостоятельно, по своей инициативе обсуждало с Москвой. Я думаю, что для британской политики польское правительство в Лондоне сейчас крайне неудобно.

– Именно, – ткнул в пространство пальцем Берия. – Именно неудобное.

Секретарь доложил, что приехали поляки, но Берия велел провести в кабинет только одного Станислава Миколайчика. Поляк вошел, его широкое благородное лицо было спокойно и чуть надменно. Кивнув в ответ на приглашение Берии садиться, Миколайчик сел за стол для переговоров напротив Шелестова и Платова, сложив руки на папке, которую поляк принес с собой.

– Господин Миколайчик, – произнес Берия, – мы не будем многословными. И не потому, что говорится, что краткость сестра таланта, а еще и потому, что вы торопитесь с отъездом и мы не хотим мешать вам в этом, а, скорее, наоборот. Я пригласил вас перед отъездом для того, чтобы ознакомить с некоторыми документами и фактами, которые будут вам любопытны и которые, я надеюсь, повлияют впоследствии на польско-советские взаимоотношения самым позитивным образом. Вопрос, конечно, так и остался открытым: а кто же будет представлять в этом союзе польскую сторону? Но дело не в этом. Мы предоставляем вам копии документов – это материалы допроса членов вашей делегации, которые совершили уголовные преступления на территории нашей страны во время вашего мирного визита для обсуждения будущего Польши.

– Я вас не понимаю! – с достоинством возмутился Миколайчик. – Это провокация. Члены делегации не могли совершить ничего подобного.

– Господин Миколайчик, мы договорились с вами в начале беседы, что будем краткими, – парировал Берия. – Я не задавал вам вопросов, я лишь констатирую факты. С вашего позволения, я продолжу. Итак, Юзеф Пжибыш, он же полковник Армии Крайовой, участник многих акций устрашения против мирного населения западных районов Белоруссии, Советского Союза, организатор нападения на бойцов и командиров Красной Армии на территории Белоруссии, СССР, Польши. Здесь, в Москве, организовал покушение на члена советского правительства, а именно заместителя наркома иностранных дел Вышинского. В материалах дела есть свидетельские показания и фотографии, на которых член вашей делегации передает агенту пакет со взрывчаткой. Пакет был подменен, и товарищ Вышинский не пострадал. Позже Юзеф Пжибыш напал в ближнем Подмосковье на гражданина Советского Союза, подполковника государственной безопасности Шелестова, сидящего напротив вас, но был ранен и задержан с помощью органов милиции. Другой член вашей делегации, Алиция Вячерек, которая еще в 1942 году прошла обучение диверсионному делу на территории Великобритании, участвовала в нападении вместе с двумя боевиками на другого офицера государственной безопасности. Боевики в схватке погибли, тела их предоставлены для опознания, копии протоколов опознания в деле прилагаются. Оба погибших поляки: Юлиан Палух и Богуслав Бендарчик. Оба являются так называемыми агентами «спящей ячейки».

– Этого не может быть. – Миколайчик оторвался от бумаг и посмотрел на Берию, на Платова, на Шелестова.

Взгляд был у него более чем убедительный, но верить поляку в этом кабинете никто не намеревался. Если лично Миколайчик не отдавал подобных приказов, то он прекрасно знал, в каком окружении едет в СССР на переговоры, с какими людьми он пытается обсудить мирное соседство и взаимопомощь с Советским Союзом.

– Вам предоставили все доказательства, господин Миколайчик. Мы не в кофейне и не на спиритическом сеансе. Гадать, могло или не могло такое быть, мы не станем. Вам предоставлены доказательства, и позвольте напомнить напоследок следующее. Если ваше так называемое лондонское правительство инспирирует агрессивные действия против избранного народом нового правительства Польши, если агрессивные действия коснутся кого-то из членов Польского комитета национального освобождения, эти материалы лягут на стол Сталина, польского правительства, в каком бы составе оно в тот момент не существовало. Материалы будут посланы также правительству США и Великобритании. Мы хотим, чтобы наши и ваши союзники узнали о том, какое истинное лицо вы прятали за красивыми словами. На этом все, отвечать не нужно. Вам рекомендуется в течение двадцати четырех часов покинуть территорию Советского Союза. Прощайте, Миколайчик. И ведите себя впредь осмотрительнее.

Поляк сложил материалы в свою папку, поднялся, чуть помедлив, а потом решительным шагом вышел из кабинета.

Сосновский стоял за высоким круглым столом у стены, которая плавно переходила в сводчатый потолок. Таких столов в этом полуподвальчике на Малой Бронной было штук двадцать. Сейчас посетителей было еще мало. Те, кому надо было опохмелиться с утра, уже приняли свою дозу. Любители постоять за кружечкой пивка с приятелями появятся позже. С обязательной «чекушкой» в кармане. Потому как «пиво без водки – деньги на ветер». Михаил дербанил воблу и вспоминал довоенные годы, когда с воблой проблем не было, когда даже в Москве были специалисты сушить ее и вялить. И вообще, соленая рыбка к пиву – самая замечательная закуска. Жалко, что здесь он не из-за пива и воблы, что этот напиток и рыба всего лишь прикрытие и вести себя надо натурально. Но это просто! И Сосновский взял кружку и приложился к ней, сделав несколько глотков.

– Ну и место вы выбрали! – раздался голос Лазарева.

Сосновский сделал вид, что бросил подозрительный взгляд вокруг, хотя прекрасно знал, что никого из оперативников с Лубянки здесь нет и быть не может. Наблюдение с пивной было снято. Лазарев поставил кружку на стол, с неприязнью посмотрел на стол, газету, распотрошенную воблу на ней. Кажется, пиво дипломат не любил. Ну, во всяком случае, не под такую закуску. «Эх, – подумал Сосновский о Лазареве, – никогда ты не станешь по-настоящему русским. Да вообще порядочным человеком тебе стать уже не грозит. Может, и не расстреляют, но сядешь ты надолго, сволочь».

– Место как место, – ответил Сосновский. – Русские любят такие места. Я принес вам фотоаппарат для съемки на микропленку. Держите.

Оказалось, что в руке Сосновского уже давно зажата небольшая серая коробочка размером чуть больше спичечного коробка. Он подвинул миниатюрный фотоаппарат под краем газеты с воблой к Лазареву, и тот пододвинул его к себе и накрыл ладонью.

– Это «Минокс», – тихо сказал Сосновский, – позволяет делать снимки с расстояния двадцати сантиметров без дополнительной настройки. Сами разберетесь или вам показать, как им пользоваться?

– Кто будет проявлять пленку?

– Найдутся, кто может это сделать квалифицированно и без спешки. Не ваша забота. Ваша забота, господин Лазарев, поскорее выполнить работу. Я не знаю, какие у вас сведения, но по моей информации, полученной из американского посольства, обсуждение вопроса объявления Советским Союзом войны Японии идет уже третий день. И обсуждения уже заканчиваются. Хочу предупредить, что в официальном коммюнике японского вопроса не будет. Это совершенно точно. Так что нужно фото стенограмм по этому вопросу и особенно мнения и ответ СССР. Сможете это сделать?

– Смогу, – ответил Лазарев, поднес к губам кружку с пивом, понюхал и поставил на стол. – Скажите, Дарелл, а почему вы больше не спрашиваете про ваш паспорт?

– А почему вы, Лазарев, больше не обещаете мне его вернуть? Без паспорта я не смогу улететь домой. Я спрошу про паспорт, когда встанет вопрос о выплате вам гонорара. Тогда и поторгуемся.

– Я верну вам паспорт, – пообещал Лазарев. – Не время враждовать и ссориться. Теперь вы, как и я, по уши в этом вопросе. Ни мне, ни вам теперь не отвертеться от обвинения в шпионаже.

К дому, где за городом временно разместили Вышинского с семьей, подъехали две машины. Ворота открылись почти сразу. Это был большой купеческий особняк, который в начале двадцатых экспроприировали и отдали под детское воспитательное учреждение интернатского типа. Там размещалась школа для бывших беспризорников. Потом особняк передали Союзу советских художников после его организации в 1931 году. Какое-то время дом пустовал и как-то незаметно перешел в ведомство Берии, но документов на этот счет никто не видел.

Шелестов вышел из первой машины, следом показалась молодая женщина в строгом жакете, с забранными в узел волосами и в очках с толстой оправой. Берия вышел из второй машины, посмотрел на девушку и, покачав головой, ушел в дом.

– Пойдемте, Людмила Захаровна, – кивнул в сторону дома Шелестов.

Женщина послушно двинулась за Максимом, старательно обходя лужи на асфальте. Туфли на широком каблуке ей явно сильно натерли ноги, и походка у гостьи была немного неуклюжей.

– Зачем вы так оделись? – спросил Шелестов, открывая входную дверь и пропуская женщину внутрь.

– Как так? – не поняла женщина, смутилась и пробормотала: – Мне сказали, что важная аудиенция, что меня примет заместитель наркома Вышинский. А что не так, товарищ подполковник?

Они поднялись на второй этаж и свернули в северное крыло особняка. Берия сидел в кресле у окна холла, из которого во внутренние помещения вели три двери. Сейчас они все были закрыты, а рядом с Берией стоял мужчина с пышной шевелюрой и в белом халате. Он от нетерпения потирал руки.

– Остановитесь! – приказал Берия, и Шелестов, оставив Людмилу одну, отошел в сторону. – Ну, что скажете, Вахтанг Григорьевич?

– Поработаем, Лаврентий Павлович! – с энтузиазмом ответил мужчина в халате. – Тут все очевидно, но ничего страшного я не вижу.

Женщина беспомощно посмотрела на Берию, потом на Шелестова. Берия отпустил мужчину со словами «готовьтесь», а сам подозвал женщину и указал на соседнее кресло.

– Скажите, товарищ Ковалева, вы комсомолка? – спросил нарком.

– Летом меня приняли в кандидаты в члены партии, товарищ нарком! – гордо ответила женщина.

– Ну, совсем молодец, – улыбнулся Берия. – Тогда вот вам как ответственному начинающему работнику на дипломатическом фронте, как достойному кандидату в члены нашей большевистской партии важное государственное задание. Не боитесь?

– Не боюсь, товарищ нарком. – Ковалева сделала попытку встать. – В трудную для нашей Родины, для всего нашего народа минуту бояться нельзя. Нужно отдавать всего себя, как отдают себя до последней капли крови наши бойцы на фронтах.

Берия кивнул Шелестову, продолжая разглядывать женщину с каким-то странным скепсисом. Шелестов взял стул, стоявший у стены, и, подойдя к креслу, сел напротив женщины.

– Задание таково, Людмила Захаровна. В наших рядах завелся враг, человек, который поддался буржуазной пропаганде, для которого наш народ не стал родным, потому что он сам вышел из кулацкой среды, но скрыл это от органов. А теперь хочет предать вас, своих товарищей, товарища Сталина и продать врагам наши секреты. А это значит, что будут новые жертвы на фронтах, будут жертвы среди мирного населения… Вы согласны помочь нам разоблачить врага?

Шелестов специально говорил штампованными фразами, присущими обычным пропагандистским текстам, рассчитанным на эмоции простых людей. С теми, кто каждый день рискует жизнью на фронте, кто сражается с оружием в руках, каждый день теряет товарищей в бою, с теми он говорил бы на другом языке, другими словами объяснял бы. Но эта молодая женщина не видела большого горя. Для нее самый большой страх был связан с бомбежками Москвы, немецкими «зажигалками» на крыше. Да и тушила ли она их, дежурила ли во время налетов ночами на крыше своего дома? Для нее горе страны – это где-то там, а не в соседней квартире. Для нее похоронки – это соседское горе, а не ее собственное. Ей понятнее такие слова, которые ей сейчас говорил Шелестов. Это не эмоции, это убеждение, это ее работа в дипломатическом корпусе, где она делает первые шаги и готова посвятить этому всю свою жизнь. Ну, вот и начинай!

– Да, я согласна, товарищ подполковник, товарищ нарком! А кто же враг? Неужели в нашем наркомате?

В глазах женщины появился не страх, а какой-то азарт. Ей не терпелось разоблачить, вывести на чистую воду. Шелестову это не очень понравилось. Лучше бы она немного волновалась, тогда бы все получилось естественнее. Но, увы, ее из всего женского персонала, подходящего по возрасту, предложили единственную. Да и выбирать более придирчиво времени не было. Сыграет, прекрасно сыграет.

– Вы все узнаете в свое время, Ковалева, – строго предупредил Шелестов. – А сейчас вы пройдете вон в ту комнату, и там товарищи с «Мосфильма» поработают над вашим внешним видом. Ничего страшного не произойдет, но вы выглядите слишком официально, а нам нужно, чтобы мужчина, посмотревший на вас, проникся к вам симпатией.

– Вы хотите сказать, что мне придется… – Щеки женщины мгновенно вспыхнули нездоровым румянцем.

– Что за чушь лезет вам в голову! – Не выдержав, Берия повысил голос. – Вы одеты слишком непривлекательно. Вам придадут образ привлекательной женщины. Вам не нужно никого соблазнять. Только выполнить то, что мы попросим, и все. Ваша женская честь не пострадает. Объясните же ей, Шелестов!

– Слушайте меня и запоминайте, – заговорил Максим. – Завтра вам передадут бумаги со стенограммами и текстом этих стенограмм. Вы пойдете по коридору и встретите молодого человека и попросите его подержать бумаги, потому что вам плохо. Вам сейчас объяснят в той комнате, как вы должны будете изображать полуобморочное состояние. Молодой человек проводит вас в комнату для отдыха персонала и уложит на диван, и вы попросите воды. Этот человек, скорее всего, будет снимать фотоаппаратом ваши бумаги. Вы никак не будете реагировать. Потом он постарается привести вас в чувство, и вы сделаете вид, что пришли в себя. Вы возьмете бумаги и отнесете туда, куда вам велели их отнести в самом начале. Все. Понятно вам? Отправляйтесь!

Шелестов отвел Ковалеву в комнату, где передал ее в руки специалистов из «Мосфильма», которые должны будут сделать ей соответствующую планам оперативников прическу, подобрать одежду. Одним словом, создать не отталкивающий вид, а, наоборот, привлекательный. Лазарев не знает, где и у кого нужные ему документы. Он будет крутиться возле нужного помещения, и ему должна понравиться Ковалева. И Лазарев, обративший на нее внимание, услышит приказ забрать документы у стенографисток и отнести в третью комнату. Он поймет, что за стенограммы понесет Ковалева. Он должен будет увязаться за ней, пофлиртовать и хоть на несколько минут завладеть бумагами.

Когда Ковалева ушла, в холл вышел Вышинский с бумагами в руках. Шелестов поднялся. Берия тоже встал навстречу и протянул заместителю наркома руку:

– Ну как, Андрей Януарьевич? Получилось?

– Да, мне кажется, что текст убедителен, – твердо сказал Вышинский. – Я немного подправил его. Изменил несколько замечания товарища Сталина, придал его высказываниям характерных эмоций. И сожаления американского посла тоже чуть изменил. У Уильяма Гарримана сложились особые отношения со Сталиным. Они часто встречались эти два года, товарищ Сталин иногда задавал послу личные вопросы о семье. Понимаете, немного доверительные отношения. Гарриман, принимая такое отношение к себе, иногда позволяет в суждениях небольшие непримечательные и вполне безобидные вольности. Товарищу Сталину нравится казаться не только политическим партнером, но и как бы другом. Это подкупает, расслабляет противную сторону. Это важно.

Берия и Вышинский сели рядом на диван и стали перебирать бумаги с машинописным текстом, обсуждая каждый пункт, который в данном варианте решения советского правительства был пунктом отказа начать войну с Японией в 1945 году. По крайней мере, в течение года после победы СССР над Германией.

– Здесь мы изменили результаты обсуждения вопроса о передаче США нам самолетов бомбардировочной авиации, – комментировал Вышинский. – Во-первых, мы якобы посчитали, что японская разведка сразу засечет перегон на Дальний Восток бомбардировщиков и подготовку аэродромов. И у нас сейчас нет возможности подготовить имеющиеся аэродромы для приема бомбардировщиков. Долгая зима, ветра, влажный период, короткое лето, вечная мерзлота. В течение года мы обязались, согласно этому тексту, создать своими силами стратегическую авиационную группу. Но не раньше.

– Да, это убедительно, – согласился Берия. – А с вопросом железнодорожных перевозок вы не переборщили?

– Нет, это реальные цифры пропускной способности Сибирской магистрали. Просто мы добавили проблематику состояния железнодорожного полотна и невозможность увеличения количества пропущенных составов. Более того, генерал Антонов высказал здесь свое мнение, которое может показаться объективным. Это количественный состав Квантунской группировки. Мы ссылаемся на разведывательные сведения, которые, по нашему мнению, более велики, чем на самом деле. Антонов в обсуждении здесь высказался о более высоком боевом потенциале японской армии и усталости нашей армии. Должно сработать. Ну и еще о незнакомой местности, небольшого количества картографического материала. Войска не подготовлены к боям в условиях горной местности, в пустынных районах, влажного муссонного климата.

– Итоговые замечания товарища Сталина?

– Вот здесь, – показал Вышинский. – Не раньше года после окончания боев в Европе и окончательной победы СССР над Германией. Советский Союз будет готовиться к затяжной войне вместе с частями Народно-освободительной армии Китая.

– Ну что же. – Берия с довольным видом посмотрел на Вышинского, потом на Шелестова. – Берите бумаги, инструктируйте нашу барышню. И пусть она падает в обморок натурально. Женщины это умеют делать так, что мужчины верят и попадаются на эту удочку в любовных отношениях. Пусть женские чары послужат работе контрразведки!

Людмила Ковалева оказалась хорошей актрисой и убежденным борцом. То, что молодой дипломат положил глаз на эту женщину, да еще и коллегу, стало понятно сразу. Как только Людмила рядом с ним подвернула каблук и ухватилась за руку мужчины, между ними завязался непринужденный разговор, наверняка интонации и многообещающие ответы взволновали Лазарева. И когда ее начальник подозвал девушку и строго отдал ей распоряжение, которое Лазарев смог услышать, желание продолжить знакомство усилилось. Людмила подошла к Лазареву и томным голосом шепнула:

– Не уходите, Георгий Павлович. Я сейчас только материалы отнесу, сдам под расписку, и вы угостите меня гранатовым соком, хорошо?

– Конечно, Людмила! Я бы очень хотел угостить вас, – заулыбался Лазарев.

И когда Ковалева ушла, когда в коридоре не осталось никого из сотрудников дипломатического ведомства, он задумался. Лазарев прекрасно знал, что сегодня заканчивается обсуждение вопроса вступления СССР в войну с Японией. И материалы понесет Ковалева именно по этому вопросу. «Что делать, как поступить? Ударить ее по голове и сбежать с материалами? Поймают, да и она вспомнит, что я был рядом. Убить? Да как же это, у меня же рука не поднимется. О нет, когда на кону вся жизнь, все будущее, надо решаться!»

Шелестов, наблюдавший за Лазаревым, хорошо понимал, какие мысли мучают этого человека, какие сомнения его терзают. Предать Родину тяжело, еще тяжелее убить человека, но на это он не способен, он считает себя интеллектуалом, непризнанным талантом, почти гением. Этот всегда будет кичиться тем, что переигрывает противную сторону, как в шахматной партии.

Ковалева вышла с папкой через несколько минут. Через неприкрытую дверь стало слышно, как в зале для совещаний двигают стулья, раздался гул голосов на русском и на английском языках. Значит, закончилось совещание, все расходятся. Лазарев сразу подошел к женщине.

– Проводить вас, Людочка?

– М-м-м, как приятно! – улыбнулась Ковалева. – Я уже Людочка? Ну, пойдемте, а то у меня голова что-то кружится. Наверное, от вашего внимания и ваших слов, Георгий Павлович.

Они свернули за угол, и тут Ковалева разыграла предобморочное состояние. Она вдруг пошатнулась, схватила Лазарева за руку и сильнее прижала папку к груди.

– Что с вами? – Мужчина обхватил Людмилу за талию и быстро оглянулся по сторонам. – Вам плохо?

– Да, – прошептала Ковалева, – сейчас упаду… Там диван…

Так заманчиво выглядела приоткрытая дверь в пустую комнату, стол, несколько стульев, торшер и небольшой диван у стены. И самое главное, изнутри в замочной скважине торчал ключ. На это Лазарев «купился» больше всего, потеряв всякую осторожность и здравый смысл от ощущения невероятной удачи. Придерживая Людмилу за талию, он буквально втащил ее в комнату и уложил на диван. В голове бились мысли самые невероятные, страшные. Задушить ее и сбежать. Нет, хватятся, нельзя воровать эти документы, НКВД умеет искать. Мужчина, естественно, и не знал даже, что за ним и в эту минуту наблюдали оперативники с Лубянки. При малейшем намеке на покушение на жизнь Ковалевой его бы скрутили в мгновение ока.

Положив под лампой торшера папку, Лазарев открыл ее и стал лихорадочно просматривать машинописный текст. Удача, вот она удача! Это как раз те материалы, что ему нужны. Не будет войны с Японией, еще год не будет. Сталин отказал Америке в помощи. Объективно отказал, убедительно. Да, глупо надеяться… железная дорога, армия, разведка… Гарриман высказывает свое сожаление и передаст американскому правительству решение маршала Сталина…

Лазарев быстро достал из кармана фотоаппарат и начал фотографировать листок за листком. Еще, еще… спокойно, никто не стучит, он же запер дверь изнутри. Еще несколько кадров. Все! Мужчина положил папку под руку Людмилы, лежащей на диване, и слегка похлопал ее по щекам. Он повернул ключ в двери, чуть приоткрыл ее и налил в стакан воды из графина.

– Людочка, что с вами? Вам плохо? Выпейте воды.

– Ох, документы, где они? – Ковалева открыла глаза и стала тревожно озираться. – Вот они! Георгий, у вас есть платок? Намочите его, пожалуйста… мне нужно положить на лоб… да, вот так…

Когда Ковалева скрылась за поворотом пустого коридора, Лазарев устало прижался спиной к стене. Не верилось, что вот так просто ему удалось выполнить задание чужой разведки. «Уж теперь мы поторгуемся, – подумал он, – эти фотографии дорого стоят».

Поезд двигался в сторону Ашхабада, и верблюды стали виднеться за окном чаще, чем автомобили. То, что Уэлч не поведет группу на Дальний Восток, а будет переходить границу где-то в другом месте, было понятно с самого начала. Сейчас было самым важным как можно быстрее убраться с территории СССР. Очевидно, что вариантов перехода границы было несколько. Лазарева от себя Уэлч не отпускал ни на шаг, хотя большую часть времени в дороге ему приходилось изображать из себя больного. Его горло и голова были перевязаны бинтами, а Ольга Садовская очень трогательно ухаживала за американцем: кормила его с ложечки и поправляла подушку, когда он ложился. Таким образом, вся суета с обслуживанием группы легла на плечи Сосновского. Он ходил за чаем, на станциях покупал хлеб, сыр, пирожки, вареные яйца и курицу. Попутно он успевал оставить записку или шепнуть оперативнику, следовавшему в их же вагоне, о положении дел и намерениях шпионской группы. Сосновскому из короткого разговора удалось понять, что Уэлч не намерен ехать до Ашхабада, хотя билеты были куплены до конечной станции.

Когда стало понятно, что пункт назначения будет раньше Ашхабада, Сосновский незаметно вызвал из купе Лазарева. Он поманил его за собой в другой конец вагона. Они подошли к тамбурной двери, Сосновский взялся за ручку и повернулся к дипломату.

– Что такое? – спросил тот, с подозрением хмурясь. – Куда вы меня ведете?

За спиной Лазарева откатилась дверь купе, сильная рука зажал ему рот, а еще две руки беззвучно втащили внутрь. Сосновский не спеша вернулся в свое купе. Садовская сразу стала спрашивать, не видел ли Пол русского, но тот только пожал плечами. Когда поезд тронулся, все молча переглянулись. А еще через час стало понятно, что Лазарев просто сбежал.

– Черт с ним! – сквозь зубы процедила Ольга. – Выдавать нас ему смысла нет. Сам предатель. А нам же без него легче. Не придется с собой тащить.

Около часа ночи, когда поезд остановился на пустынном полустанке среди саксаулов, трое обитателей купе мягкого вагона тихо вышли в тамбур, а потом спустились на насыпь. Уэлч, разматывая ненавистные бинты, от которых у него жутко чесалась голова и шея, поспешил в сторону группы пирамидальных тополей в степи. Когда поезд тронулся, за деревьями загорелись фары большого автомобиля с опущенным мягким верхом. Дорога была жуткая, пыльная, но за четыре часа группа успела преодолеть значительное расстояние, а потом еще пройти перед рассветом около пяти километров, пока не оказалась возле одинокой сакли. Им навстречу вышел немолодой крепкий туркмен с бородой и в бараньей шапке. Уэлч что-то достал из бумажника и протянул проводнику.

– Все здесь? – спросил туркмен по-русски и покачал головой. – Плохо. Слишком много. Так плохо.

Он вел их весь день каким-то тропами, то и дело осматриваясь по сторонам, делая остановки. Долго отдыхать проводник не давал. Пили только воду и ели галеты с сушеным мясом. К вечеру подошли к предгорьям.

– Там граница, – сказал туркмен. – Здесь у пограничников секретов нет, патрули бывают редко. В горах тропы, по которым кони не пройдут. Только человек и козы. Надо дойти до реки, на другом берегу нас ждут. Деньги там отдашь.

Всю ночь сидели под скалами, дрожа от холода. Когда небо посветлело, туркмен сказал, что пора, и пошел первым. Они шли по камням, не видя тропы. Как проводник угадывал дорогу, было непонятно. Сосновский начал хромать и, беззвучно шевеля губами, ругался по-немецки. Уэлч смотрел на него с презрением, а Ольга вполголоса ругала и просила потерпеть. Рассвело. Все четверо уже спускались по склону, где тропа петляла, обходя кусты и валуны, когда-то свалившиеся с горы.

– Стой, стрелять буду! – раздался звонкий молодой голос слева, и над камнями показался молодой пограничник в зеленой фуражке и с винтовкой в руках.

– Скорее! – крикнул туркмен и засеменил на кривоватых ногах вниз по склону.

Он дважды упал, проехал по камням и снова вскочил. Ольга бежала следом, демонстрируя хорошую спортивную форму. Уэлч постоянно оглядывался и по-английски торопил своих спутников. На противоположном берегу речушки, которая лишь чуть покрывала холодной водой скользкие камни, сидел человек в чалме и старом халате. Он смотрел на людей и не шевелился. И тут над горами один за другим хлестнули винтовочные выстрелы. Сосновский внимательно наблюдал за Уэлчем. В этот момент за камнями в двухстах метрах пограничник со снайперской винтовкой взял на прицел нарушителей.

– Вон тот высокий, который идет третьим, – подсказал человек, одетый, как местный охотник. – Сможете?

– В ногу, значит? – уточнил пограничник и затаил дыхание.

Когда Уэлч вскрикнул, рухнул на камни и схватился рукой за окровавленное бедро, Сосновский, бежавший следом, тут же разорвал под рубашкой пакет с куриной кровью, который получил ночью в вагоне. Ольга обернулась и уставилась на мужчин. Уэлч пытался подняться, зажимая рану, но Пол Дарелл хватался за американца окровавленной рукой и хрипел. Ему, судя по всему, пуля пробила грудь. Туркмен что-то крикнул женщине, и та побежала догонять проводника, больше не оборачиваясь, только плотнее прижимая к груди содержимое внутреннего кармана брезентовой куртки. Уэлч свалился на землю и принялся ругаться, молотя кулаками по камням.

– Бросила… она нас бросила… осталось совсем немного… как она могла…

– Очень просто, – спокойно ответил Сосновский, перестав хрипеть, усевшись на камень и отряхивая песок с окровавленных рук. – Это ведь обычное дело, Нил, предательство дело обычное.

Уэлч смотрел на Сосновского так, будто увидел привидение, он перестал стонать и только ошарашенно пялился на него. Подошедшие пограничники распороли штанину американца и стали перевязывать его. Командир наряда в бинокль смотрел, как туркмены уводили от реки русскую женщину. Никто даже не оглянулся на раненых. Посылка отправилась по назначению.

– Кто вы такой, черт возьми? – спросил Уэлч Сосновского, когда его перевязали и дали воды. – Вы тоже предали нас?

– Нет, Нил, я никого никогда не предавал, просто я сотрудник госбезопасности и весь этот спектакль – операция по обезвреживанию шпионской сети.

– А Лазарев?

– Лазарев, естественно, в руках НКВД, и его ждет суровый суд за измену Родине.

– Но вы провалили эту операцию, господин чекист, – усмехнулся Уэлч и устало откинулся на спину. – Хоть что-то приятное за сегодня я все же испытал. Вы провалили, и вас накажут. Материалы ушли через границу и дойдут по назначению.

– Правильно, дойдут, – согласился Сосновский, снимая рубашку и майку и надевая шерстяной свитер вместо окровавленной одежды. – Они и должны дойти.

– Так это что? – Уэлч чуть было не вскочил. – Вы сказали… Значит, все это липа? Дезинформация?

Сосновский промолчал. Хотя все и очевидно, он не имел права говорить вслух. Как и планировалось, подготовка советских войск и переброска на Дальний Восток завершилась в трехмесячный срок. Никто не собирался тянуть время и долго готовиться. Имея такой бесценный опыт боев, который имела Красная Армия, оттягивать операцию было нельзя. Это был долг советского народа: ликвидация последнего очага Второй мировой войны, оказание помощи союзникам по антигитлеровской коалиции и народам оккупированных Японией стран. 9 августа 1945 года советские войска атаковали позиции 700-тысячной Квантунской группировки и в сложных непривычных условиях разгромили ее за три недели. А 2 сентября 1945 года Япония подписала капитуляцию, хотя американцы утверждали, что на капитуляцию Япония пошла, испугавшись чудо-оружия США – ядерной бомбы, спалившей заживо население двух городов. Но это будет еще не скоро, только через несколько месяцев.

Буторин увидел Голубеву, когда она перебегала дорогу по направлению к госпиталю. Он остановил машину и вышел на тротуар. Что случилось, почему она здесь? Он не видел девушку в буфете уже несколько дней, но расспрашивать было некогда, да и стоило ли вообще? Но сейчас было время, и Виктор остановился. Он увидел, как по ступеням спускался мужчина в накинутой на плечи кожаной куртке, а левая рука в гипсе висела на перевязи. Так это же Горячев! Лиза подошла к молодому человеку и осторожно обняла его за шею, потом взяла под руку. Буторин не выдержал и подошел к ним:

– Федор, что это за спектакль? Вот не ожидал от тебя такого фортеля! – засмеялся Буторин и повернулся к девушке. – И ты здесь, Лиза? Ну-ка, рассказывайте, что это у вас за такое странное свидание?

– Да вот, Виктор Алексеевич, – поглаживая гипс, ответил Горячев. – Чуть-чуть не повезло. Словил пулю, но говорят, жить буду и даже счастливо.

Буторин посмотрел на улыбающегося молодого оперативника, на Лизу, которая смущенно, но так трепетно прижималась лицом к плечу Федора. Что тут можно еще сказать и чего тут непонятного? Кажется, у ребят все в полном порядке, а раны заживут, кости срастутся. Дело молодое. Они сели на лавку неподалеку от входа. Федор достал папиросу, спички, но прикурить у него не получилось, и тогда Лиза выхватила у него коробок, зажгла спичку и поднесла к папиросе. Буторин умилялся тому, как девушка смотрела на Федора. Ну, вот и прошли все глупости. Теперь все на своих местах. Горячев курил и рассказывал, как его угораздило попасть под пулю, когда брали банду, как врач сказал, что о службе пора забыть. А потом выяснилось, что в госпиталь из Ленинграда приехал один известный хирург, и он прооперировал руку и даже сказал, что Горячев сможет и дальше работать в уголовном розыске. Просто надо будет долго разрабатывать руку. Но тут, как говорится, все зависит уже от самого пациента.

– Мы будем, обязательно будем ее разрабатывать. Я помогу, – заверила Лиза. – Федя у меня такой герой!

– Мы ведь пожениться решили, Виктор Алексеевич, – сказал Горячев. – Прощай, моя безалаберная холостая жизнь!

– Да, решили, – призналась Лиза.

– Так, может, подбросить вас до дому, Федор? Я на машине. Ты все там же, в коммуналке в Успенском переулке живешь?

– Нет, Виктор Алексеевич. – Лиза буквально взвилась на лавке. – Мы решили так, что жить будем у меня. Может, это и неправильно, что не жена приходит к мужу, но в коммуналке раненому никак нельзя. А у меня квартира хорошая, светлая. Правда же, что в этом нет ничего предосудительного, что Федор переедет ко мне?

– Ребята! – Буторин воровато оглянулся по сторонам, а потом, нагнувшись к молодым людям, тоном заговорщика заявил: – Ребята, у вас будут всегда проблемы до тех пор, пока вы будете оглядываться на мнение других и думать, как это будет выглядеть со стороны – предосудительно или нет! Это ваша жизнь, и вам ее жить. Вы строите свою семью, так зачем вам мнение других людей? Живите спокойно и по жизни идите прямо и с высоко поднятой головой. Главное, жить по чести, поступать по чести и любить друг друга, а остальное мелочи быта.

Они ехали в машине на заднем сиденье. Горячев поглаживал больную руку, а Лиза взахлеб рассказывала о том, что она ушла из кремлевского буфета. Она носила горячие обеды Федору в госпиталь и решила, что должна сама научиться хорошо готовить. Ведь и в буфете она тоже продавала людям приготовленную не своими руками еду. А тут вот загорелось, и она дома стала пробовать, нашла даже в библиотеке кулинарную книгу 1916 года издания. И вот уже две недели пробует готовить сама.

– Правда же у меня хорошо получается? – спросила Лиза Горячева.

Тот помолчал, и у девушки сразу вспыхнуло лицо, она испугалась этой паузы.

– Что? Не нравится? Ты же говорил, что… неужели так плохо?

– Глупая, ты чудесно готовишь! – рассмеялся Горячев.

– Фу, а я думала, что ты скрываешь от меня. – Девушка махнула рукой и стала рассказывать, как собирается осенью поступать в кулинарное училище, и станет поваром, и будет самым лучшим поваром в Москве, и будет работать в каком-нибудь шикарном ресторане, и вся Москва будет говорить о ней. Буторин ехал, слушал и, улыбаясь, думал о том, что вот уже у людей и мысли мирные, и планы строят на послевоенное время. Да и сама война ушла уже далеко от столицы, скоро совсем закончится. А как долго будут ее вспоминать люди?

Нельзя забывать, решил Буторин. Мы столько потеряли жизней, мы столько пережили, что грех забывать. Забывать несправедливо и даже подло. Детей воспитывать надо на подвиге нашего народа, и мы будем их воспитывать. Нельзя забывать еще и потому, что в любой момент в любой точке Земли, а то и возле самых наших границ вновь поднимет голову нацизм, снова оживет коричневая гадина. И тогда придется опять нам брать в руки оружие и снова бить нацистов. И будем бить, и побьем, ведь иначе нельзя. Особенно тех, кто быстро забывает, за что были биты их предки, за какие преступления были биты.

– Виктор Алексеевич, – вдруг сказала Лиза, коснувшись подбородком плеча Буторина, как своего старого взрослого друга. – Скажите, Виктор Алексеевич, а это последняя война на Земле? Неужели людям не надоело воевать, неужели им не страшно?

– Ох, как хотелось бы, Лизонька, ох как хотелось бы, – вздохнул Буторин. – Да только всяким мерзким и жадным людям на Западе не хочется, чтобы страна наша была сильная и богатая, и они не хотят, чтобы мы дружили со всем миром. А им-то, этим подлым людям, хочется, чтобы все зависели от них, дружба им не нужна. Так что… не знаю… Последняя ли это война…

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Винаров И. Ц. Бойцы тихого фронта. – София: Свят, 1989. – С. 195.

2

Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. Встречи. Беседы. Дискуссии. Документы, комментарии. 1941–1945. – М.: Наука, 2004.

3

Здесь и далее из стенографии переговоров по материалам книги: Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. Встречи. Беседы. Дискуссии. Документы, комментарии. 1941–1945. – М.: Наука, 2004.

4

Советские «ФЭДы» были копией немецкой «лейки». Первые аппараты собирались в середине 30-х годов в Детской трудовой коммуне имени Ф. Э. Дзержинского, позднее на специализированном предприятии в Харькове, также носящем имя Дзержинского. Отсюда появилось и название «ФЭД» – Феликс Эдмундович Дзержинский.

5

В 1944 году стало очевидно, что ход войны изменился не в пользу Германии. 10 августа 1944 года в Страсбурге прошел тайный сбор крупнейших немецких промышленников и банкиров. Они должны были разработать тактику обеспечения безопасного будущего для нацистов. Участники встречи понимали, что активы Германии попадут в руки быстро приближающегося противника, если их не обезопасить. Было принято решение вывезти средства так, чтобы затем их можно было использовать для будущего движения по строительству нового рейха. Кроме того, ведущие нацистские деятели желали избежать ответственности за свои преступления и искали безопасные убежища за пределами Германии. Результатом Страсбургской встречи стало зарождение хорошо финансируемой организации, целью которой была помощь в уходе от правосудия. Эта организация получила название «Organization Der Ehemaligen SS-Angehörigen» (с нем. – «Организация бывших членов СС»), известное под аббревиатурой ODESSA.

6

Здесь и далее по материалам книги: Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. Встречи. Беседы. Дискуссии. Документы, комментарии. 1941–1945. – М.: Наука, 2004.

7

Постановлением Государственного комитета обороны от 28 апреля 1945 года в Москве и Ленинграде был отменен режим затемнения и светомаскировки. Было разрешено ввести нормальное освещение улиц, жилых домов и других зданий.

Content

Александр Тамоников
Ночной убийца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания