Маргарита Николаева

Некрополи Петербурга. Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень

Информация от издательства

В книге использованы фотографии из собрания Музея архитектуры им. А. В. Щусева

Николаева, Маргарита

Некрополи Петербурга. Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень / Маргарита Николаева. — Москва: МИФ, 2025.

ISBN 978-5-00214-936-0

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Николаева Маргарита, 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

О чем эта книга

Книга посвящена прошлому и настоящему петербургских кладбищ — от самых первых, появившихся еще до основания Петербурга, до существующих сейчас. Это не научная работа или глубокое исследование, это попытка донести важность и интересность кладбищ до широкой аудитории.

Книга состоит из нескольких глав. Первая глава рассказывает о допетербургских кладбищах — некрополях, существовавших на приневских землях еще до основания города, а также о первых кладбищах Петербурга. Эта глава делится еще на два подраздела: из первого вы узнаете о неофициальных кладбищах начала XVIII века, появившихся сразу после основания города, а из второго — об официальных кладбищах, которые существовали несколько десятилетий.

Во второй главе раскрыт обширный исторический период с середины XVIII века — момента основания крупнейших петербургских кладбищ — и до революционного 1917 года. Появление каждого кладбища в это время было обусловлено различными событиями из жизни Петербурга или целой страны — Российской империи. В главе также отражены особенности районов города, приведены комментарии очевидцев, дневниковые записи.

Третья глава посвящена преимущественно советскому периоду, однако раскрыт и российский период истории петербургских исторических кладбищ[1]. Именно с 1917 по 1990-е годы некрополи по всей стране — и Петербург не стал исключением — менялись радикально. Кладбища и церкви уничтожались, надгробия использовали как строительный материал, а за похороны более не отвечал никто — о том, как так вышло и почему все эти изменения можно было предугадать еще до революции, рассказано в этой главе.

Последняя глава представляет собой небольшой путеводитель по некрополям Петербурга. В него вошли несколько самых любопытных, на наш взгляд, кладбищ и даны общие рекомендации к тому, что можно на них увидеть. Предполагается, что в процессе чтения читатель сам определит интересующие его вопросы и сможет выбрать некрополи, которые захочет посетить. Или не выбрать ни один — мы не настаиваем!

В книге нам хотелось показать историю развития петербургских кладбищ от основания города (и даже до основания) до наших дней, продемонстрировать тесную связь кладбищ с городом вокруг них и доказать, что через некрополи вполне можно считать историю не только города, но и всей страны. Удалось это или нет — решать вам.

Глава 1. Первые петербургские кладбища

В этой главе мы поговорим о кладбищах, существовавших на месте Петербурга до его основания, а также о первых неофициальных (стихийных) и официальных (при церквях) кладбищах.

КЛАДБИЩА ДО ОСНОВАНИЯ ПЕТЕРБУРГА

Санкт-Петербург был основан в 1703 году на приневских землях. Об истории этих мест и населяющих их народов можно было бы снять не один захватывающий фильм: будучи с XII века частью огромной Новгородской земли, в 1617 году, после Смуты и Русско-шведской войны, они отошли Швеции и только через столетие, изменившись под шведским влиянием, снова стали принадлежать России.

Удивительно, что, несмотря на такую богатую историю, очень часто, говоря об основании Петербурга, добавляют, что город появился «на пустом месте». Понятно, что это не соответствует действительности: издревле на этой территории жили люди. Первые поселения на месте нынешнего Петербурга известны еще со времен неолита (например, у р. Охты и в Лахте), и в более поздние времена здесь продолжали жить представители разных народов и вероисповеданий. Исследователи пишут: «С конца XVI века, после неоднократных нападений шведских войск, земли от Финского залива до Ладожского озера фактически перешли под управление Швеции. <…> Многовековая стабильность существовавшей сельской системы расселения Приневья, практически неизменная густота размещения поселений в данном регионе и очень плотная сеть водных и наземных путей сообщения — все это свидетельствует о том, что к моменту основания Санкт-Петербурга эти территории не были пустынными»[2].

План местности, занимаемой ныне Санкт-Петербургом, 1698.

Российская национальная библиотека

Историк Петр Пекарский, опубликовавший в 1860 году статью «Петербургская старина», собрал в ней множество сведений о первых годах существования Петербурга. Например, он предлагает интересное деление города на две части: к Ингерманландии принадлежал левый берег Невы (то есть нынешний Адмиралтейский, Центральный и другие районы), а правый, включая острова, относился к Карелии. Он говорит и о том, что на плане петербургской местности 1700 года на правом берегу Невы от Лахты до Охты обозначено множество деревень, также отдельные поселения были на Аптекарском острове (у ботанического сада), Петербургском (Петроградском острове, по берегу у крепости), Васильевском острове (по берегу у Тучкова моста). Левый берег тоже не пустовал: недалеко от Смольного собора находилось село Спасское, несколько деревень было напротив Выборгской стороны, ряд поселений располагался по Фонтанке и т. п. Об этом же пишет историк П. Н. Петров в журнале «Зодчий» за 1878 год, перечисляя в своем тексте названия и местоположения десятков допетербургских деревень.

Немало исследований было посвящено кладбищам на территории ныне несуществующего города Ниен, находившегося на Охте. Этот город существовал с середины XVII века и был уничтожен во время Северной войны (1700–1721), после чего началось его постепенное забвение и разрушение. Ниен и его археологические памятники были вновь открыты П. Сорокиным в 1990-е годы. Тогда же было обнаружено, что город Ниен был построен на месте еще более ранней крепости Ландскроны, чьи остатки также удалось обнаружить археологам.

На территории Ландскроны и Ниена были обнаружены позднесредневековое кладбище XVI — начала XVII века, остатки иностранного кладбища, а также православные кладбища при церквях. К сожалению, пока что не существует единой экспозиции или музея, где можно было бы ознакомиться с этими уникальными находками. Однако на месте современного Петербурга существовали кладбища не только Ниена, но и других населенных пунктов — например, небольших ингерманландских деревень, разбросанных по всему историческому центру города. Некоторые исследователи отмечают, что их кладбища находились по берегам рек. У карел, которые тоже могли проживать на территории нынешнего Петербурга, кладбища традиционно располагались «…на островах, на мысах и вообще в стороне от деревни, куда обычно не ходили. <…> Вероятно, древние кладбища находились только в ельниках»[3].

Примером таких допетербургских кладбищ можно считать найденное в 1991 году кладбище во дворе Шереметевского дворца, расположенного, кстати, на берегу реки Фонтанки. Случайно найденный при строительных работах некрополь исследовали археологи. В процессе их работы было вскрыто 29 погребений, имевших традиционную христианскую (голова на запад, ноги на восток) ориентировку. Останки находились в деревянных гробах или долбленых колодах с крышками и, вероятно, были завернуты в саван.

Такой гроб может дополнительно указывать на древность погребения: в 1774 году был подтвержден указ 1723 года о запрете изготовления долбленых гробов «из толстых дубов, сосен и ели»[4]. Гробы могли быть из досок (сшивные) или долбленые, но из дешевых пород дерева (ольха, береза).

Предметы быта, найденные во время раскопок (ножи, украшения, обувь), позволили отнести захоронения к допетровскому периоду (XIV-XVII века), но точнее их датировать не смогли. Хотя останки сохранились плохо, археологи сумели установить, что на кладбище были похоронены как младенцы, так и взрослые и пожилые люди, а мужских и женских захоронений было примерно поровну. Более поздние исследования говорят об этом захоронении как об ижорском могильнике.

Описанный выше пример напоминает обычное кладбище при небольшом населенном пункте. Учитывая эту находку, а также ранее перечисленные примеры допетербургских некрополей, можно предположить, что подобных кладбищ на территории нынешнего Петербурга было много[5], но ни одно из них не дошло до наших дней в виде привычного нам некрополя (а не объекта археологических раскопок).

ПЕРВЫЕ ПЕТЕРБУРГСКИЕ (НЕОФИЦИАЛЬНЫЕ) КЛАДБИЩА

История развития кладбищ всегда тесно связана с историей города, где они находятся. Несмотря на то что ранее по религиозным причинам частое посещение кладбищ или использование их для прогулок или иного праздного времяпрепровождения не приветствовалось, кладбища и город тесно проникали друг в друга, становились частями одного целого. Академик Дмитрий Лихачев сказал об этом короче и яснее: «Кладбище — это элемент города, своеобразная и очень ценная часть городской архитектуры»[6].

На момент основания Петербурга уже три года шла Северная война между Швецией и Россией. Война велась в том числе за право выхода к Балтийскому морю и возвращение земель, отошедших Швеции по Столбовскому миру 1617 года. Среди этих земель была и Ингерманландия, ранее принадлежавшая Новгороду.

Пространство вокруг Невы менялось, строить крепость и город пригоняли людей с разных концов России — мало кто добровольно хотел оставить родной дом, семью, привычный уклад жизни и уйти неизвестно куда. Работы по строительству крепости были тяжелыми, а климат, непривычный многим переселенцам, отсутствие нормального жилья и недостаток продовольствия вызывали большую смертность. Некоторые историки сообщали, что «сооружение петербургской крепости стоило жизни 100 тысяч переселенцев»[7]. Цифры, конечно, дискуссионные, для их подтверждения или опровержения необходимы более глубокие исследования, однако то, что смертность в первые годы существования Петербурга была высокой, неоспоримо. И всех умерших нужно было где-то хоронить.

Первые петербургские кладбища, ввиду только что созданного города без четкого плана, были стихийными и появлялись рядом с теми местами, где шла активная стройка, например у Петропавловской крепости. Упоминания об этом можно встретить у историка П. Пекарского: «…крестьян, которые умирали на работах в петербургской крепости, тотчас там же и зарывали»[8].

Аксонометрический план Петропавловской крепости, конец XVIII века.

Российская национальная библиотека

Одно такое кладбище было найдено на Петроградской стороне, на углу Большой Посадской и Малой Монетной улиц, в 2011 году. Согласно археологическим раскопкам, кладбище функционировало небольшой промежуток времени — уже в 1704-1714 годах его перекрыл культурный слой, в 1710-е по территории некрополя проложили дорогу (приблизительно в границах современной Большой Посадской улицы).

Кто был похоронен на этом кладбище? Археологи обнаружили 35 погребений, из которых больше половины принадлежали мужчинам, треть — женщинам. Людей хоронили в неглубоких ямах, завернув в рогожу, без гробов, при некоторых погребенных были найдены нательные кресты. По ряду характеристик похороненные на Большой Посадской близки ижоре — малочисленному народу финно-угорской группы. Исследования также показали, что на мужских скелетах «…прослежены прижизненные травмы со следами заживления: черепа, предплечья и большой берцовой кости, а также один случай прижизненной потери стоп обеих ног без следов заживления»[9]. Учитывая скорое забытье кладбища, его близкое к Петропавловской крепости расположение и особенности останков (например, травмы), археологи предполагают, что «именно эти люди насыпали первые земляные бастионы Петропавловской крепости»[10].

Однако самым известным стихийным кладбищем является обнаруженное в 2014 году массовое захоронение на углу Сытнинской и Кронверкской улиц на той же Петроградской стороне. Археологи Института истории материальной культуры (ИИМК) РАН обнаружили несколько общих и индивидуальных могил начала XVIII века, а также деревянные постройки и сооружения XVIII–XIX веков, фрагменты булыжного мощения, инженерные коммуникации XIX–XX веков.

При этом ни на одной карте это место не значилось как кладбище — вероятнее всего, захоронение было проведено быстро, а место так и не стало официальным кладбищем.

Современные исследователи говорят, что о кладбище на Сытнинской не было известно до раскопок 2014 года. Однако в архивах Петербурга автором этой книги были найдены упоминания этого кладбища в 1930-е годы: «…[кладбище. — Прим. авт.] временное — первых годов строения Петропавловской крепости на территории нынешнего Ситного рынка»[11]. Скорее всего, в 1930-х об этих захоронениях узнали из более ранних газет, где писали об обнаруженных на месте кладбища костях.

Последовавшие исследования показали, что «погребения представляют собой захоронения без гробов, предположительно совершенные единовременно»[12]. Всего были обнаружены останки 255 человек: это были мужчины в возрасте от 10 до 60 лет из Западной Сибири, Казанской, Ингерманландской и Архангелогородской губерний, умершие в период с 1704 по 1710 год. Если 60-летние мужчины среди умерших рабочих вопросов не вызывают, то как объяснить то, что крепость, возможно, строили дети и подростки? Все снова можно объяснить историей: «…из документов начала XVIII в. известно, что крестьяне старались уклоняться от выполнения повинности и нередко посылали вместо себя младших братьев или стариков, чтобы самим остаться дома и обеспечивать жизнь семьи. Подмены и побеги работных людей происходили при смотрах, перекличках, в дороге и в самом Петербурге, что вынуждало правительство прибегать к различным охранным и карательным мерам как по отношению к крестьянам, так и по отношению к несущим за них ответственность приказчикам»[13].

Что мы имеем в итоге: случайно найденные при раскопках захоронения начала XVIII века подтвердили уже известные исторические факты (например, большую смертность первопоселенцев или их этнический состав), дали возможность провести несколько научных исследований, которые цитировались выше, и приоткрыли завесу над первыми годами существования Петербурга. Именно поэтому кладбища важно сохранять и изучать: никогда не знаешь, какие открытия таятся в очередном некрополе.

ПЕРВЫЕ ПЕТЕРБУРГСКИЕ (ОФИЦИАЛЬНЫЕ) КЛАДБИЩА

Информация о первых петербургских кладбищах часто противоречива. При изучении немногочисленных источников и литературы можно подумать, что их авторы опирались на разные документы, не читали работ друг друга, упускали какие-то очевидные вещи. Стоит понимать, что у авторов XVIII, XIX и даже XX века могло не было доступа к документам, которыми исследователи располагают сейчас, не было возможности сопоставлять факты из разных источников. В конце концов, у них не было интернета, чтобы оперативно проверить какую-либо информацию. Так как в этой книге мы ссылаемся не только на первоисточники, но и на литературу XVIII-XX веков, мы допускаем, что в ней могут быть ошибки или логические противоречия. Все эти противоречия мы стараемся подчеркивать в тексте.

Разумеется, та неразбериха с кладбищами, о которой сказано выше (единичные/массовые захоронения не у церквей, а где пришлось), не могла продолжаться вечно — в Петербурге должны были появиться официальные кладбища. Правда, и эти официальные кладбища часто функционировали как придется: вероятно, сказывалось активное ведение боевых действий в ранние годы существования Петербурга, отлаживание различных процессов в только что созданном городе. Да что уж говорить, Петербург был основан на территории, которая только в 1721 году официально отошла России, — то есть почти 20 лет город, ставший столицей империи, находился в Швеции!

Петр I объявляет народу мир со Швецией, Государственный Эрмитаж, 1860.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024 / Фотограф П. С. Демидов

Несмотря на все эти внешне- и внутриполитические трудности, жизнь в новом городе шла своим чередом, люди умирали, кладбища были необходимы. И они появились, оформленные, насколько это было можно, официально. Одним из первых таких кладбищ стал некрополь в Александро-Невском монастыре (лавре).

Монастырь был основан в 1710 году и посвящен Александру Невскому — князю, с которым история приневских земель тесно связана. В 1240 году на берегу Невы произошла Невская битва — одно из сражений новгородцев со шведами за влияние в этом регионе. Битва произошла в Усть-Ижоре, где река Ижора впадает в Неву; однако ранее ошибочно полагалось, что сражение состоялось там, где позднее был заложен Александро-Невский монастырь. Почитание князя во время Северной войны со Швецией явно намекало на то, что Россия намерена повторить успехи XIII века в войне XVIII века.

Первые погребения проходили в Благовещенской церкви монастыря (позднее она многократно перестраивалась): в 1710-1720 годах там по особому разрешению хоронили только приближенных к Петру I военачальников и знатных людей. В Лазаревской церкви также хоронили приближенных Петра и даже его родственников: сестру Наталью Алексеевну и сына Петра Петровича, скончавшегося в младенчестве. Хоронили не только в церквях, но и внутри монастырских стен — это кладбище получило название Лазаревского[14]. К концу XVIII века его границы были определены каменной оградой, и захоронения там продолжались до начала XX века. За стенами Александро-Невской лавры в середине XVIII века существовало отдельное кладбище «попроще» — для жителей близлежащих районов[15]. Никаких следов от него не осталось.

И в монастырских церквях, и на Лазаревском кладбище сохранилось немало надгробий XVIII века, в том числе первой его половины: чаще всего это были плиты из камня или чугуна. Важно помнить, что в лавре хоронили только знатных (и богатых!) людей, поэтому надгробные сооружения на их могилах были соответствующими — богато декорированными, из дорогостоящих материалов.

Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры.

Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный музей городской скульптуры» / Фото автора

Среди первых кладбищ «не для всех» было и еще одно, прямо в сердце только появившегося города — в Петропавловской крепости, рядом с одноименным собором. Кладбище появилось в 1720 году (вероятно, идея принадлежала Петру I) и получило название Комендантского, поскольку хоронили на нем только комендантов Петропавловской крепости вне зависимости от религиозной принадлежности. В некрополе 19 захоронений (комендантов было 32, не всех похоронили в крепости).

Комендант крепости выполнял военно-хозяйственные обязанности: за довольно обширной крепостью и всеми ее постройками (в том числе политическими тюрьмами) необходим был своевременный присмотр. Также комендант принимал участие в некоторых официальных церемониях, например в открытии навигации по Неве — это был большой праздник с участием императора.

Разумеется, кладбищами для знатных дело не ограничилось, был основан некрополь и для обычных людей. Им стало Сампсониевское кладбище на Выборгской стороне, открытое в 1711 году при церкви Св. Сампсония Странноприимца. Церковь была заложена по указу Петра I в 1709 году после победы в Полтавской битве, одном из важнейших сражений Северной войны. Место было выбрано символическое: на Выборгской стороне начиналась дорога в Швецию, проигравшую России битву под Полтавой, а через 11 лет — и всю войну.

Почему церковь так необычно называется? По легенде, Петр I «…имел при этом след. соображение: преп. Сампсон был странноприимец и на Петербургской земле поселились странники, люди пришлые; пусть де они и покоятся под сенью Странноприимца»[16]. Первая церковь была деревянной и быстро пришла в негодность, поэтому в 1728-1740 годах она была отстроена в камне.

Сампсониевское кладбище стало первым городским кладбищем — до того умерших погребали у приходских церквей (многие из таких захоронений впоследствии были закреплены как официальные кладбища) или при собственных домах. Путешественник Иоганн Бернулли пишет, что «…в былое время в Петербурге на дальних улицах валялись трупы, особенно бедных чужестранцев, их пожирали собаки и клевали вороны»[17]. Поэтому важно отметить, что при Сампсониевской церкви было открыто не только православное кладбище, но и кладбище для иноверцев — оно находилось южнее православного.

Сампсониевский собор, конец XIX — начало XX века.

Научно-исследовательский музей при Российской академии художеств

Итак, с 1711 года жители Петербурга должны были хоронить умерших на Сампсониевском кладбище. Интересно, что больше 20 лет Сампсониевское кладбище было бесплатным для погребения не только бедняков, но и богатых — деньги брали только в том случае, если кто-то желал пожертвовать на «церковное строение». В 1732 году императрица Анна Иоанновна, правда, ограничила погребение на кладбище только людьми из прихода, но спустя два года это ограничение было снято. В 1720-1740-х годах кладбище активно функционировало. Сохранилось описание надгробных сооружений, типичных для того времени: «…путиловские каменные плиты, а в редких случаях — чугунные, тонкого размера, без всяких орнаментов, на которых вырезался крест и делалась надпись о лице, покоящемся под плитой»[18]. Надгробия были описаны в 1860-е, и автор отмечает, что подобные надгробия «…доныне можно видеть в оградах […] Сампсониевской церкви».

На кладбище активно хоронили как обычных горожан, так и известных лиц (чиновников, купцов), и даже опальных дворян-заговорщиков. Это, пожалуй, самое известное погребение: в 1740 году на Сампсониевском кладбище похоронили кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, государственного деятеля Андрея Федоровича Хрущева и архитектора Петра Михайловича Еропкина, казненных за антиправительственный заговор, попытки противиться бироновщине, царившей в Петербурге в правление Анны Иоанновны.

Фрагменты надгробных плит XVIII века.

Фото автора

Сампсониевское кладбище было открыто до 1770-х — этими же годами датируются последние известные захоронения. Уже к концу XVIII века кладбище не отмечалось на картах — сейчас на его территории сад и служебные постройки. Так было и в конце XIX века: «…[ограда. — Прим. авт.] застроена также тесно… лишь случайно уцелели исторические могилы Волынского, Еропкина и Хрущова»[19]. Еще раньше, в середине XVIII века, с карт пропало иноверческое кладбище: его территория была отдана под огороды, а позже застроена. В 1892 году на территории южнее Сампсониевской церкви (как раз там располагалось иноверческое кладбище) были найдены каменные надгробные плиты середины XVIII века с надписями на немецком языке. Спустя несколько лет плиты были уничтожены.

Как могли выглядеть эти надгробные плиты? В основном использовали известняковые, реже чугунные плиты с подробным текстом об умершем и эпитафией, и с обязательными адамовыми головами в ногах.

Адамова голова — символ в виде черепа, иногда со скрещенными под ним костями, часто встречающийся на надгробных сооружениях. Считается, что Иисус был распят на могиле ветхозаветного Адама и кровь Иисуса, окропив кости Адама, искупила его грех. «Голова Адама» — символ прощения, надежды и воскресения.

На плитах начала XVIII века мог встречаться причудливый шрифт — вязь. Плиты могли лежать на еще одной плите-основании, что позволяло ей не проваливаться в землю под своим весом. Также вместо плит мог быть поставлен и обычный деревянный крест, однако срок его жизни в петербургском климате был недолог.

Надгробная плита XVIII века с «головой Адама».

Фото автора

Сохранился и памятник Волынскому, Хрущеву и Еропкину: высокая стела в классицистическом стиле с барельефами, сильно контрастирующая с небогатыми плитами у собора — это потому, что установлен памятник был уже в конце XIX века на пожертвования, собранные журналом «Русская старина». Этот журнал, кстати, и стал инициатором установки памятника, а самый большой взнос внесла дальняя родственница Волынского.

В конце XIX века в Российской империи росли антигерманские настроения, поэтому А. П. Волынский, как противник немецкого влияния во времена Анны Иоанновны, получил большую популярность.

Сампсониевское кладбище было не единственным некрополем на Выборгской стороне. Почти на берегу Невы существовало Спасо-Бочаринское кладбище при одноименной церкви, построенной в 1714 году. Иногда церковь называют Тихвинской или церковью в честь праздника Происхождения Честных Древ. Церковь, будучи деревянной, несколько раз перестраивалась, и в 1752 году был выстроен каменный храм, который спустя столетие критиковали за сырость, темноту и тесноту. Это не помешало разместить в церкви фарфоровый (sic!) иконостас, изготовленный на заводе братьев Корниловых в 1880-е годы — большая редкость для того времени, учитывая объем и сложность работы. Стоил иконостас не менее 6000 рублей серебром (около 2 миллионов рублей на современные деньги).

Такое название она имела потому, что этот церковный праздник в народе назывался Медовый спас, поэтому «Спасо-». Но откуда «Бочаринская»? Все дело в том, что неподалеку были Компанейская и Бочарная слободы, где жили работавшие на армию пивовары и бондари (бочары). Вот и получилась «Спасо-Бочаринская».

Кладбище же, вероятно, существовало с 1710-х годов (возможно, и раньше), когда была построена первая Спасо-Бочаринская церковь. В 1746 году, предположительно, указ императрицы Елизаветы Петровны «Об уничтожении кладбищ Калинкинского и Вознесенского и о заведении оных в Ямской Московской слободе, на Охте и на Выборгской стороне» разрешал погребения как раз на этом кладбище — но возможно, что и на других кладбищах Выборгской стороны тоже. Относительно точно можно сказать, что в 1750-е годы, когда освящался главный придел храма, «[на] погосте погребались прихожане»[20]. Погребения продолжались и десятилетие спустя: на кладбище «…при церкви Преображения Древ» хоронили умерших жителей «с Петербургского острова»[21].

С закрытием кладбища такая же неопределенность: можно предположить, что оно было закрыто в 1770-е, когда из-за эпидемии чумы были закрыты все кладбища в черте города по всей Российской империи. Это подтверждает сохранившееся в архиве дело «О запрещении погребения при Тихвинской церкви в связи с существованием кладбища на Выборгской стороне» за 1767 год, где священнослужитель оправдывает погребения небольшим количеством прихожан и тем, что иначе «прокормиться нечем»[22]. В деле также отмечается, что погребать разрешается на других кладбищах Выборгской стороны (видимо, речь идет о Сампсониевском (уже известном нам) и Богословском (о нем ниже) кладбищах).

Правда, есть упоминание о погребении коллежского советника Александра Ульяновича Саблукова в 1773 году, то есть захоронения случались и после предположительного закрытия кладбища. Возможно, что в данном случае было сделано исключение, поскольку на этом же кладбище были погребены жена Александра Ульяновича, Агафья Яковлевна (1717–1769) и дочь Варвара 17 лет. В XIX веке территория кладбища частично была занята церковными постройками, частично осталась зеленой зоной. В 1865 году Спасо-Бочаринская церковь «…была обведена оградою и в ограде сделана каменная часовня»[23].

Иконостас в Спасо-Бочаринском храме на Выборгской стороне, конец XIX века.

Всемирная иллюстрация. — Санкт-Петербург: Изд. Германа Гоппе, 1869–1898

Подобная история случилась и с еще одним кладбищем на Выборгской стороне — только там все еще хуже: если в случае со Спасо-Бочаринским кладбищем можно хотя бы узнать, где оно находилось, то в случае с первым Богословским кладбищем и это непонятно: одни исследователи указывают на его месторасположение в Полюстрово, другие — рядом с пересечением нынешних Минеральной и Арсенальной улиц, а если судить по картам (помня, что раньше они могли быть неточными), оно находилось приблизительно в районе нынешней Чугунной улицы, там же оно отмечается до 1850-х.

Вероятно, путаница связана с разными наименованиями кладбища и указанием их в источниках. Так, в 1715 году при существовавшем уже госпитальном кладбище по указу Петра I была построена церковь Св. Иоанна Богослова. Это же кладбище упоминается как принадлежащее к Сампсониевской церкви, о которой мы говорили выше, и в справочниках отмечается, что оно находилось от церкви (Сампсониевской) в полутора верстах (примерно 1,5 км). Возможно, конечно, что речь идет о разных церквях Иоанна Богослова и разных кладбищах при них на одной и той же Выборгской стороне, но, на наш взгляд, это маловероятно.

Предполагаемое местонахождение первого Богословского кладбища, 1824.

retromap.ru

Сохранились сообщения о том, что в конце 1760-х тела на кладбище не успевали погребать и от них «происходила великая духота»[24]. Богословское кладбище было закрыто в 1788-м — тогда его думали «…несколько приблизить к Сампсониевской церкви на казенную землю и огородить забором, а Богословскую церковь упразднить»[25], поскольку церковь служила пристанищем беглым людям. Позднее церковь разобрали на стройматериалы, но кладбище получило вторую жизнь в 1810 году — после того как Большеохтинское кладбище (речь о нем пойдет далее) оказалось переполненным. После эпидемии холеры в 1831 году старое Богословское кладбище, вероятно, было закрыто окончательно, но год спустя сообщалось, что «…на Богословском кладбище, по неимению ограды, кости человеческие обнажаются хищными зверями и пасется городское стадо, а потому и погребение там… весьма неприлично и даже противно уставам православной церкви»[26]. Возможно, все было не настолько плохо, но история старого Богословского кладбища, думается, все же была окончена в середине XIX века: в 1841 году открылось новое Богословское кладбище — в нескольких километрах от прежнего, а после 1850-х старое кладбище перестало отмечаться на картах.

Разумеется, не только на Выборгской стороне существовали первые городские кладбища: важно помнить, что в начале XVIII века Выборгская сторона — это далекая окраина Петербурга, добираться до которой нужно через реку (а то и не одну). Многие петербуржцы продолжали хоронить своих умерших у церквей рядом с местом, где они жили, поэтому в каждом из районов Петербурга существовали свои кладбища, где шли захоронения в первой половине XVIII века.

На Охте, недалеко от разрушающегося Ниеншанца, рядом со Свято-Троицкой церковью было основано первое Большеохтинское кладбище. Каменная церковь была сооружена в 1731 году, тогда же была построена каменная колокольня, а кладбище обнесено оградой. Уже во второй половине XVIII века кладбище было переполнено, а местность вокруг застроена жилыми домами, поэтому в 1773 году была отведена территория под новое кладбище, с 1775 года получившее название Георгиевского.

Несмотря на открытие нового кладбища, при Свято-Троицкой церкви продолжали хоронить и в 1810-е. В 1830–1840-е Троицкая церковь была разобрана и построена новая, освященная во имя Сошествия Святого Духа. Хоронили и при рядом расположенной Покровской церкви. В 1817 году там была погребена княгиня Надежда Хилкова, а на ее могиле был поставлен удивительный памятник: «…бронзовый монумент… в виде полулежащего рыцаря с крестом и урной в руках, существует доселе [до 1870-х годов. — Прим. авт.]»[27] — то есть это, судя по описанию, была эффигия, вид надгробного сооружения в виде лежащего человека, который встречался еще у этрусков и был особенно распространен в средневековой Европе. Подобные одиночные захоронения по особым прошениям осуществлялись до 1860-х, но позднее прекратились в связи с увеличением территории Георгиевского кладбища.

В Адмиралтейской части, самом центре города, тоже было несколько кладбищ при церквях. Название одного из них — Калинкинского — указывает нам не на церковь (хотя она там была), а на местность: кладбище находилось рядом с деревней Калинкиной. Считается, что ее название — Калинкина — это обрусевшее финно-угорское «Кальюла» или шведское «Каллина». Деревня отмечалась на картах задолго до основания Петербурга, поэтому и кладбище при ней, возможно, тоже старше самого города — хотя в некоторых источниках указывается, что кладбище появилось только в 1720-е.

Сложно сказать, где именно находилось Калинкино (или Калинкинское) кладбище. Даже если предположить, что оно располагалось рядом с церковью, на картах первой половины XVIII и даже начала XIX века отмечена церковь Св. Екатерины, а кладбище — нет. Да и сами старые карты не идеально точные, поэтому понять, где именно находилась церковь, проблематично. Позднее, уже в XIX веке, церковь вообще «переехала» из довольно глухого угла на оживленный Петергофский (теперь — Старо-Петергофский) проспект: в 1830-е годы там была возведена новая церковь Св. Екатерины по проекту К. А. Тона.

Можно было бы подумать, что кладбища и вовсе не существовало, но оно упоминается в официальном документе: указе императрицы Елизаветы Петровны от 10 апреля 1746 года, где говорится о требовании засыпать Калинкинское кладбище землей, «чтоб от того духу происходить не могло»[28], так как бытовало мнение, что трупные запахи вызывают болезни. Раз кладбище закрывают, значит, оно точно было! Это подтверждают и многочисленные упоминания Калинкинского кладбища в справочнике «Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии»: в первом томе говорится сразу о двух кладбищах в Екатерингофе (православном и иноверческом — лютеранском) недалеко от церкви Св. Екатерины на 1720-е годы, а в пятом дается описание некрополя — на тот период, когда он был закрыт распоряжением императрицы.

Верить описанию без оглядки не стоит, так как автор рассуждает о событиях, произошедших за сто лет до него, но взглянуть интересно — это дает представление о кладбищах середины XVIII века (или о том, какими их представляли во второй половине XIX века):

Раз во время проезда в Екатерингоф мимо тамошнего кладбища императрица обратила на него особенное внимание, и оно ей очень не понравилось. Действительно, картина была непривлекательна. Памятников на кладбище не было. Кое-где разбросано было несколько каменных плит, мало заметных для проезжающего мимо кладбища. Могилы обозначались только небольшими земляными насыпями и простыми деревянными крестами. Кресты большею частию стояли полуистлевшие, полуразрушенные, насыпи на свежих могилах, от таяния снега и смерзшейся зимою земли, проваливались. О каком-нибудь порядке и речи не было. Все это произвело на императрицу очень грустное впечатление[29].

Это «грустное впечатление» якобы и повлияло на решение Елизаветы Петровны закрыть Калинкинское кладбище. После такого очень любопытно читать седьмой том того же справочника, где автор сомневается в существовании Калинкинского кладбища, но указывает, что местные жители кладбище помнят, а до 1830-х годов еще можно было увидеть надгробия.

Было еще одно кладбище, оставившее «грустное впечатление» у императрицы Елизаветы, — Вознесенское. Оно находилось у церкви Вознесения Господня, заложенной в 1728 году в Переведенской слободе, где с петровских времен расселяли переведенных (отсюда и название) из разных местностей рабочих Адмиралтейства.

После освящения церкви последовало распоряжение: «…при оной церкви быть погребению мертвых телес, понеже та церковь состоит от жилья не в близости, и погребать те телеса на порозжих местах…»[30] Позднее хоронить стали не только вокруг церкви, но и через дорогу — этот участок отображен на плане Трускотта 1753 года.

В 1732 году в указе Анны Иоанновны и в 1734 году в указе Синода Вознесенское кладбище упоминается как действующее, однако в конце 1730-х из-за подступившей к кладбищу застройки императрица повелела его закрыть. Правда, этого не случилось: например, в 1742 году «…позволено было… Алексею Казакову… погребсти дочь его… при Вознесенской церкви»[31], то есть захоронения продолжались. Именно эта ситуация (действующее кладбище рядом с городской застройкой) и была отражена на плане Трускотта.

Вторая попытка закрыть некрополь имела место в 1746 году и была связана с уже знакомой нам Елизаветой Петровной. Вознесенское кладбище, на пару с Калинкиным, о котором мы говорили выше, огорчило (если верить городским легендам — напугало) ее, за чем последовал указ, закрывающий и Вознесенское, и Калинкинское кладбища и повелевающий их засыпать землей. Но и этот указ не был выполнен, и в 1760-е годы в газетах публиковались объявления о поиске тех, кто будет готов исполнить указ императрицы.

План Трускотта, 1753.

Wikimedia Commons

Вероятно, после 1770-х на Вознесенском кладбище уже не хоронили, и в конце XVIII — начале XIX века его участок через дорогу от церкви был застроен жилыми домами. Кажется, это единственный прецедент столь основательной дореволюционной застройки кладбища. К началу XIX века надгробия остались только у церкви, но до XX века не дожили и они.

У жителей Московской стороны (за Николаевским, сейчас Московским, вокзалом) тоже было собственное кладбище — Ямское, открытое по распоряжению царя в 1719 году. Оно находилось на пересечении нынешнего Лиговского проспекта с Обводным каналом, рядом с церковью Рождества Иоанна Предтечи, построенной в том же 1719 году. Эта церковь — а точнее, отстроенная заново в 1740-е годы — сохранилась на том же месте.

Почему у кладбища такое говорящее название? Правда, с могильными ямами оно никак не связано. Все дело в том, что эта местность с петровских времен была заселена ямщиками — так называли кучеров, перевозчиков грузов, поэтому и кладбище в их слободе стало так называться.

Захоронения на Ямском кладбище производились и до официального открытия — в 1710 году, как пишет священник С. Опатович, там был погребен сын А. Д. Меншикова[32]. В 1732 году на кладбище было разрешено хоронить только людей из прихода, чтобы сократить численность погребенных — из-за низменности мест и близости к воде, — а в 1756 году был издан указ о закрытии некрополя с разрешением хоронить только знатных людей. На кладбище продолжали хоронить до 1770-х.

В 1747 году на Ямском кладбище произошло любопытное: на паперть церкви Рождества Иоанна Предтечи принесли покойника… и оставили его там. Судя по реакции, это никому не понравилось: сохранился документ «О введении дневной ночной караульной службы на кладбищах», где было решено, что «…при тех церквях, при которых мертвые погребаются» нужна охрана, «…чтобы мертвых тел тайным образом приносимых не было»[33].

После закрытия кладбища его территория была частично застроена церковными сооружениями, а частично — отчуждена за церковную ограду: при строительстве Обводного канала (вероятно, в начале XIX века) находили человеческие скелеты. В 1880-е площадь церковной ограды (больше 3 га) называлась у местных жителей «погостом, на память о бывшем здесь кладбище»[34]. «Ограда» также использовалась как место для народных гуляний перед Троицей, а в день рождества Иоанна Предтечи там проводились «народные собрания», подобные тем, что проходили на других городских кладбищах в храмовые праздники (то есть в день памяти того святого, которому был посвящен кладбищенский храм).

Сохранилось ли что-то от кладбища: могилы, надгробия? В 1860-е встречается упоминание о могильном камне, сохранившемся у церкви, на котором «изображено, что под ним покоится прах любимца Петра Великого»[35] — автор заметки предполагал, что речь идет о карлике Якиме Волкове.

Двадцать лет спустя, в 1880-е годы, от кладбища якобы не осталось ни курганов, ни памятников, кроме одного (на могиле местного священнослужителя), также сохранилось несколько вделанных в стены собора надгробных плит — это мы читаем в «Историко-статистических сведениях…», которые собирались священнослужителями. В 1885 году в журнале «Исторический вестник» выходит статья историка П. Полевого «Забытые могилы», где он критикует застройку ограды кладбища: «…в течение десяти лет [с 1875 по 1885. — Прим. авт.]… местный причт постепенно портил прекрасную и обширную ограду своего храма… значительные участки ее отводились под склады разных строительных материалов и застраивались какими-то дрянными домиками, сторожками, заборами, заваливались железом, лесом, плитняком и всякой всячиной». Полевой напоминает причту церкви о существовании в ограде церкви нескольких «…не исторических, но все же весьма интересных могил, которые не мешало бы оградить от весьма бесцеремонного юного поколения, посещающего ограду, а главное — охранить от будущих складов извести, дров и других материалов, под которыми эти немногие уцелевшие могилы могут со временем исчезнуть бесследно» и критикует их (могил) состояние: «…некоторые из надгробных плит… уже сравнялись с землею и “порастают травой забвения”». Историк приводит в своей статье надписи с этих плит, а также эпитафии со своими комментариями. Заканчивает П. Полевой свой текст замечательным пожеланием: «…чтобы местное духовенство отнеслось несколько внимательнее к любопытным могилам, еще уцелевшим в ограде Иоанно-Предтеченского храма, и хоть сколько-нибудь оберегло бы их от дальнейшего разрушения. Надгробный камень петербургского кладбища, пролежавший на могиле около 150 лет, — это для молодого Петрограда уже весьма почтенная старина, заслуживающая полного уважения».

Свои кладбища были и на островах. На Аптекарском острове существовало сразу два кладбища, история которых довольно запутанная.

Первое кладбище находилось на возвышенности у нынешнего Ботанического сада Петра Великого и было иноверческим. Хоронили там уже в начале XVIII века, до основания Сампсониевского иноверческого кладбища, — правда, кладбище там было необлагороженным, а «…почти все тела умерших вырывались из земли ворами и разбойниками, во множестве скрывавшимися в окружавших Петербург лесах»[36]. Из-за этого иностранцы неохотно хоронили умерших на этом кладбище, предпочитая зарывать «…своих усопших, особенно детей, на дворах [имеются в виду дворы жилых домов. — Прим. авт.]»[37]. Неизвестно, когда это кладбище перестало существовать.

Второе кладбище находилось на Песочном проспекте (сейчас — улица Профессора Попова). Его часто называют Карповским по речке Карповке, рядом с которой оно располагалось. Как и в случае с деревней Калинкиной, карпы ни при чем: название, скорее всего, происходит от финского korpi — «дремучий лес». Лес, считается, был еловый, поэтому в некоторых старых книгах река Карповка упоминается как река Еловка.

Время появления этого кладбища остается неясным, но оно упоминается с 1730-х годов. В 1738 году Комиссия о Санкт-Петербургском строении определила Карповское кладбище как единственное для погребения жителей Петербургской стороны, однако это не соблюдалось — хоронить продолжали и на других кладбищах Петербургского острова. В 1740 году на кладбище планировали возвести церковь, однако из-за отсутствия в округе домов (а значит, прихожан и материальных средств) решили ограничиться часовней, которую, правда, так и не построили[38]. В 1756 году кладбище указом Елизаветы Петровны было закрыто (любила эта императрица закрывать некрополи!), но нового кладбища на Петроградской стороне не появилось «за неимением удобного места»[39] (при этом на острове существовали другие кладбища — о них ниже). В 1773 году на кладбище снова разрешили хоронить, но только в том случае, если нет возможности переправлять умерших на кладбища Выборгской стороны. На картах этого периода кладбище отмечается, есть оно и на карте 1776 года.

Генеральный план Санкт-Петербурга Х. М. Рота, 1776.

retromap.ru

С 1794 года кладбище называлось в документах только Карповским и относилось к храму Смоленской иконы Божией Матери на Васильевском острове. Под кладбище была выделена территория в 10 тысяч кв. сажень (4,5 га), обнесенная деревянным забором, также была построена часовня. Поддержание некрополя не приносило доходов, содержать его было тяжело, поэтому в 1795 году незахороненный участок кладбища отдали под огороды за 400 рублей в год. Эти деньги шли церкви, которая, в свою очередь, тратила их на пенсии вдовам и сиротам. Но что получал человек, желающий арендовать часть кладбища под выращивание овощей? «Содержатель огорода» должен был построить и содержать хозяйственные помещения, а также поддерживать в порядке ограду кладбища и мостовую вокруг него. Кроме того, в обязанности арендатора входило следить за тем, чтобы «при обработке огорода» не проводилась раскопка могил, а во время похорон «не допускать бесчинства»[40]. Немало обязанностей для потенциальных огородников!

Сохранилось описание этого кладбища-огорода на 1799 год: некрополь «…великие имеет неудобства, будучи по местоположению своему низко, а потому и водяно, не имея никакой ограды…хотя и была сделана, и после поправляема, но за недостаточным присмотром одного сторожа всегда бывает расхищаема. Сверх всего означенное кладбищенское место не имеет при себе церкви, и состоит в лесу, что для обывателей делает немалое отвращение»[41]. С 1816 года Карповское кладбище по просьбе служителя Смоленской церкви передали в ведение Петропавловского собора. Точно неизвестно, пользовался ли огород при кладбище спросом, но на 1860-е годы Карповское все так же сдавалось в аренду, но уже за 550 рублей в год. Так что вполне вероятно, что пользовался!

С появлением постоянного моста на Васильевский остров (постоянный Тучков мост был открыт в 1835 году) на Карповском кладбище окончательно перестали хоронить умерших. На иностранных картах в 1840 году кладбище еще отмечалось, как и на плане Н. И. Цылова 1849 года.

Страница из «Атласа тринадцати частей С.-Петербурга» Н. И. Цылова, показывающая часть Аптекарского острова с Карповским кладбищем, 1849.

Русское географическое общество

В конце 1860-х годов на кладбище сохранилась «первоначальная деревянная часовня, пришедшая… в крайнюю ветхость, и несколько плитных и гранитных надгробных памятников»[42]. К началу XX века и от этих памятников ничего не осталось.

Карповское кладбище было не единственным некрополем на островах, несмотря на то что в указах императрицы писалось о «неимении удобного места». Встречается упоминание кладбища при церкви Св. Апостола Матфия — в 1732 году там было разрешено хоронить жителей Петербургского острова во время «разлития вешней воды»[43].

Это кладбище неоднократно открывалось и закрывалось: открытое в 1732 году, спустя пять месяцев, в 1733 году, оно было закрыто указом Синода, а спустя еще девять месяцев было открыто снова. Несмотря на эти перипетии, кладбище занимало большую территорию; возможно, что на нем активно хоронили военных, которые были поселены поблизости. Уже к 1768 году это кладбище было закрыто и отдано под огороды. Казалось бы, на Карповском кладбище сделали так же, но нет: там под огороды отдавали пустующие участки некрополя, а кладбище при Матфиевской церкви отдали под огороды, судя по всему, целиком: при его обработке «…находили много камня и кирпича от бывших тут могил»[44].

Кроме кладбища при церкви Св. Апостола Матфия, на Петербургском острове находилось еще одно кладбище — при церкви Преображения Господня в Колтовской слободе. Колтовская слобода, располагавшаяся на северо-западе острова, по легенде, «…получила свое название от фамилии одного из начальников Невского полка, Колтовского»[45]. Церковь в слободе существовала еще с петровских времен и позднее многократно перестраивалась.

В XVIII веке у этой местности была дурная слава: «устная молва старожилов» сохранила указание на то, что недалеко от Преображенской церкви находилась Тайная канцелярия (официально Канцелярия тайных розыскных дел) — орган политического сыска. Первая подобная институция появилась при Петре I, после его смерти была распущена, но в 1731 году была воссоздана императрицей Анной Иоанновной, опасавшейся заговоров против себя. В стенах этой канцелярии «предавались пытке виновные и невиновные жертвы деспотического владычества Бирона, где и погибали под страшными истязаниями»[46]. Умерших под пытками хоронили на рядом расположенном Колтовском кладбище — в архиве церкви до 1870-х годов сохранялись документы об этом, подтверждающие «устную молву».

Приведем отрывок, косвенно доказывающий происходящие в Колтовской слободе ужасы: «…при разрытии фундамента были отрыты железные ножные цепи с двумя широкими кольцами, в которых оказалась часть голенной кости; вероятно, эта цепь была печальным замогильным украшением одного из “колодников”, присылаемых Тайной канцелярией в Колтовскую церковь для погребения»[47].

Официально хоронить на Колтовском кладбище было разрешено в 1733 году (вместо закрытого в тот год кладбища при Матфиевской церкви), хотя хоронили там еще в петровское время. Позднее разрешение хоронить в Колтовской слободе было подтверждено в 1734 году и — еще позднее — в 1755 году. Почему именно в это время? Указом Елизаветы Петровны от 1746 года было запрещено хоронить везде, кроме Ямского кладбища, Охты и Выборгской стороны. Этот запрет сильно ударил по жителям Васильевского и Петербургского островов: перевозить умерших через реки было непросто. Поэтому в 1755 году императрица дала разрешение «усопших со всего Петербургского острова хоронить при… церкви Преображения Господня, что в Колтовской слободе»[48].

К 1779 году это кладбище считалось упраздненным, однако в 1799 году местные жители просили военного губернатора Петербурга открыть кладбище снова: людям приходилось «…сберегать усопшее тело в доме более десяти дней»[49] во время ледохода и ледостава, что было неудобно, а кладбище на Аптекарском острове было расположено низко и подвергалось расхищениям. Кроме того, просители утверждали, что учреждение кладбища могло бы поправить материальные дела церкви, и предлагали удобное место — далеко от жилья, на высоком месте, не подвергавшемся наводнениям. Однако жителям было отказано, «…ибо вокруг оного имеются обитательские дворы и напротив казенная полотняная фабрика, которым может происходить вредный запах, а притом Петербургская сторона имеет довольную обширность земли для кладбища на острове Аптекарском…»[50]. Узнается нынешний бюрократический стиль!

Последний некрополь, о котором мы поговорим, появился позднее, чем все рассмотренные нами ранее. В 1737 году указом императрицы Анны Иоанновны была учреждена Комиссия о Санкт-Петербургском строении[51], которая должна была создать планировочную систему Петербурга и контролировать строительные работы. Эта же комиссия должна была определить подходящие места для кладбищ.

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы на Васильевском острове, XIX век.

© Музей архитектуры им. А. В. Щусева

Именно благодаря комиссии на Малом проспекте Васильевского острова, между 7-й и 8-й линиями, появилось Благовещенское кладбище. Датой его основания можно считать 1738 год, когда императрице Анне Иоанновне «…было подано “доношение” Комиссии о Санкт-Петербургском строении об отводе места для церкви с кладбищем…»[52]. В 1738 году началось строительство деревянной церкви Благовещения Пресвятой Богородицы, завершено оно было к 1742 году. Восемь лет спустя церковь была перестроена в камне.

Первые захоронения на кладбище относятся к 1742 году, однако считается, что захоронения происходили и раньше. Так как Благовещенскую церковь тогда только строили, умерших отпевали в Андреевском соборе на 6-й линии, где было собственное кладбище — никаких следов от него не осталось.

Кладбище при Андреевском соборе в 1730-е годы просили открыть жители острова, однако им было отказано. Сохранились сведения о единичных погребениях у собора в этот период. В 1848 году при строительстве приделов собора были найдены человеческие кости и гробы, а до 1860-х годов в ограде Андреевского собора кое-где виднелись разбитые могильные плиты. Историк В. И. Саитов в начале XX века писал, что «…кладбище в этой местности существовало, по-видимому, еще в петровское время»[53].

На Благовещенском кладбище производились не только обычные захоронения в земле, были устроены и каменные (то есть кирпичные) склепы. Некрополь, по мнению исследователей, был «достаточно элитарным», там были погребены ученый и исследователь Сибири и Камчатки Степан Петрович Крашенинников (1711–1755), ученый и изобретатель Андрей Константинович Нартов (1693–1756), художники Михаил Иванович Махаев (1717–1770) и Антон Павлович Лосенко (1737–1773).

Кроме столь известных людей, на Благовещенском хоронили и лиц попроще — купцов, их жен и детей: детских захоронений на кладбище больше половины. На Благовещенском кладбище перестали хоронить к концу XVIII века: последние известные захоронения датируются 1771 годом. В начале XIX века на месте некрополя разбили огороды, позднее их сменили служебные церковные постройки.

Мы увидели, что, хотя на некоторых кладбищах надгробные сооружения сохранялись с XVIII до XX века, многие некрополи были застроены еще в XIX веке. Почему это произошло? Было ли это законно? Как это увязывалось с высоким уровнем религиозности тогдашнего населения Петербурга (и Российской империи в целом)?

Во Врачебном уставе 1915 года (он повторял более ранние документы XIX века) указывалось, что решение о застройке старого кладбища или близлежащей к нему территории должно приниматься министерством внутренних дел совместно с врачебным управлением после представления ему последним сведений «…об условиях данной местности… с указанием времени закрытия кладбища, характера почвы… уровня почвенной воды, глубины колодцев, находящихся возле таких кладбищ и служащих источниками питьевой воды, и расстояния места предполагаемой постройки жилого строения от закрытого кладбища, а равно и свое по данному делу заключение». При этом любое строительство на кладбищах «среди населенных мест» было запрещено, но можно было «…разводить на кладбищах цветы, кустарники, деревья, как неплодовые, так и плодовые, лишь бы посадкой не истреблять и не вырывать гробов». Получается, что отдача кладбищ под огороды (как поступили с Карповским, Матфиевским и некоторыми другими кладбищами, о которых мы упоминали выше) была законной, а вот их застройка — уже нет. Но и тут все не так однозначно: в том же Врачебном уставе читаем, что в 1913 году «…мед. совет находит, что с санитарной точки зрения не усматривается препятствий к разрешению распашки старого кладбища села Ч., на коем захоронение прекратилось уже более 55 лет, с возведением на этом месте жилых построек». Получается, что в отдельных случаях распашка (то есть уничтожение и гробов, и останков) и дальнейшая застройка вполне себе разрешались. Вероятно, такие случаи допускались и в Петербурге XVIII века, поэтому мы и видим частично или полностью застроенные кладбища еще в дореволюционный период.

Мы указывали на то, что Петербург не был основан на пустом месте, а был будто бы «наложен» на уже существовавшие поселения, речные и сухопутные тракты, вобрав их в себя. Это же, возможно, произошло и с кладбищами: многие некрополи из тех, что мы рассмотрели в этой главе, находились рядом с допетербургскими поселениями, часто — по берегам рек (что может быть отличительной чертой данной местности). Вряд ли мы когда-нибудь сможем быть уверенными в данной теории на сто процентов, но само предположение о том, что многие некрополи Петербурга старше самого города, довольно интересно.

Река Нева, начало XIX века.

The Metropolitan Museum of Art

Вполне возможно, что в этой главе мы перечислили не все первые кладбища: в процессе работы нашлись упоминания о погребениях у Петропавловского собора (вероятно, речь шла о Комендантском кладбище), Троице-Петровского собора (находился на Петроградской стороне, не сохранился), Сергиевского всей артиллерии собора, церкви Рождества Христова на Песках. Информации о них слишком мало, и эти темы ждут своего исследователя.

В завершение разговора о первых кладбищах Петербурга стоит отметить общую тенденцию в истории всех некрополей, о которых мы рассказывали в этой главе: все они «угасли» к концу XVIII века. Почему так случилось? Тому есть несколько причин, и сложно сказать, какая из них повлияла больше, поэтому просто перечислим их — не в порядке значимости.

Итак, на закрытие первых официальных петербургских кладбищ, несомненно, повлияло официальное открытие указом Елизаветы Петровны в 1756 году комплексов Волковских и Смоленских кладбищ, которые почти на весь XIX век стали главными некрополями Петербурга. Этот же указ императрицы запретил хоронить на ранее открытых кладбищах — исключение было сделано только для знатных. Впрочем, как мы увидели, запреты властей не соблюдались строго, но со временем все же возобладали над привычками петербуржцев.

Еще одной причиной мог стать указ 1771 года о закрытии кладбищ в черте города по всей стране и основании новых за его пределами из-за эпидемии чумы. Аналогичный документ «О запрещении на погребение при церквах в черте города…» был опубликован в 1772 году в Петербурге. Возможно, страх перед неизвестной болезнью влиял сильнее, чем указ власти, и потому запрет на захоронения в черте города сработал.

Немаловажно и то, что Петербург разрастался, требовалось больше жилых и торговых площадей, особенно в центре города, и это тоже повлияло на упразднение кладбищ: например, находящееся на Выборгской стороне (довольно далеко от центра) Спасо-Бочаринское кладбище сохранялось до начала XX века, а расположенное неподалеку от Сенной площади Вознесенское было застроено уже в 1800-е годы.

Последней причиной, которую стоит упомянуть, является банальное забытье. Многие погребенные на первых кладбищах города были приезжими людьми, чьи семьи оставались далеко от Петербурга и не имели возможности посещать могилы умерших родственников, соответственно, захоронение довольно быстро приходило в упадок. Чем больше таких бесхозных могил на кладбище, тем быстрее само кладбище можно было закрыть и приспособить под новые нужды.

Кладбища, появившиеся в Петербурге в XIX и даже XX веке, несмотря на внешнее отличие, по своей сути не ушли далеко от кладбищ XVIII века. Об этом противоречии мы и поговорим в следующей главе.

Глава 2. Сто лет петербургских некрополей

В этой главе мы поговорим об обширном периоде с середины XVIII века до революционного 1917 года. В данный период появилось множество новых кладбищ, чьи истории сильно отличались от историй кладбищ первой главы, но были и те, что сохранили в себе идеи прошлого века, отличаясь лишь размерами территорий и видом надгробных сооружений.

В прошлой главе мы говорили о причинах создания новых кладбищ в Петербурге: в первую очередь это была переполненность старых и невозможность (из-за разрастающегося города) прирезки к ним новых территорий. Новые кладбища находились за границами тогдашнего Петербурга, что обусловило их сохранение после эпидемии чумы 1771 года и дальнейшее развитие. Часто образовывались не единичные кладбища, а целые комплексы, состоящие из нескольких некрополей для разных религиозных групп. При этом по своей сути они оставались кладбищами при церквях, только обширнее и дальше от города.

Одним из таких комплексов стали Смоленские кладбища на Васильевском острове: православное, лютеранское и армянское. Первым появилось православное кладбище: оно упоминалось в указе 1732 года: «…на Васильевском острову кладбищное место определено близ Галерной гавани…»[54], но было описано точнее в 1738 году: «…погребению быть надлежит на Васильевском острове у Черной речки, между 18-й и 23-й линиями, к какому месту дорогу расчистить от вновь наростного кустарника и поделать канальцы»[55]. Тогда же были даны рекомендации по благоустройству: «…для возвышения кладбищенских мест поделать вокруг и поперек каналы, в пристойных местах устроить пруды, вынутою землею засыпать низкие места и возвысить; сами кладбища огородить деревянным забором и построить при тех кладбищах деревянные покои для житья караульным и могильщикам и для содержания всяких потребностей к погребению; а те строения, каналы, пруды и городьбу делать и впредь содержать в добром порядке из церковных доходов». Однако хоронили на этой территории и раньше: например, именно там предписали погребать жителей острова, когда им отказали в открытии кладбища при Андреевском соборе (см. первую главу). При этом место все же было неудобное: довольно низкое, часто страдающее от наводнений.

План Смоленского православного кладбища, 1914.

Российская национальная библиотека

Впрочем, на Васильевском острове издавна хоронили и в других местах рядом с Черной речкой: в конце сентября 1863 года был найден «…целый ряд гробов на берегу Черной речки… На берегу Малой Невы также недавно [в 1875 году. — Прим. авт.] отрыты гробы…»[56]. Наличие этих погребений объясняется тем, что в 1710-1725 годах в этой местности были построены казармы Ингерманландского полка и острог воеводской канцелярии, а так как при основании города было разрешено погребать умерших у домов (мы упоминали об этом в первой главе), то и обитателей казарм и тюрьмы хоронили рядом с ними. В 1857 году «…на берегу Черной речки… найдено было много скелетов и между ними один в цепях»[57]. Еще у реки погребали, когда нарушалось сообщение с другими частями города (например, во время ледохода или ледостава), а также хоронили тех, кого нельзя было отпевать (пьяниц, самоубийц).

Вспомните Колтовское кладбище, которое находилось рядом с Канцелярией тайных розыскных дел, где до смерти запытывали людей в период правления Анны Иоанновны, — там тоже хоронили колодников и находили кости в цепях.

Но вернемся к Смоленским кладбищам! Спустя почти 20 лет, в 1756 году, вышел указ Елизаветы Петровны «О назначении места для кладбищ в С.-Петербурге…», где повторно говорилось об открытии кладбища «…ради обывателей Васильевского острова в сторону от Галерной гавани[58]» и заодно о необходимости построить там часовню и оградить некрополь забором. Забор появился в том же году, а вот с часовней все оказалось сложнее. Все работы должны были выполняться за счет церкви, однако ее на кладбище еще не было, как и не было средств на ее постройку. Поэтому церковь было решено возвести за счет губернских (светских) средств. Так в 1756 году на кладбище появилась деревянная церковь, освященная во имя Смоленской иконы Божией Матери. Здание постепенно приходило в негодность, и в 1786-1790 годах на другом месте была возведена каменная Смоленская церковь, стоящая на кладбище и сейчас. Первая же Смоленская церковь полностью обветшала к XIX веку, в 1829 году ее разобрали, а спустя два года на этом месте возвели каменную церковь во имя Святой Животворящей Троицы.

По легенде, так произошло потому, что на Васильевском острове при Петре I жили переселенные из Смоленска рабочие, которые вскоре скончались и были похоронены на берегу Черной речки — отсюда топоним «Смоленское поле» (местность на юг от кладбища) и нынешнее название Черной речки — река Смоленка. Однако документально эта история не подтверждается.

Смоленское кладбище надолго стало одним из главных петербургских некрополей. В основном там хоронили жителей Васильевского острова, и это во многом определило облик и судьбу кладбища. Дело в том, что на Васильевском острове располагались (и располагаются до сих пор) Кунсткамера, Академия наук, Санкт-Петербургский государственный университет, военные корпуса, Горный институт, Академия художеств — многие выпускники и служащие этих институций были погребены именно на Смоленском кладбище. Хоронили там и обычных горожан разного достатка; а с 1841 года кладбище было поделено на семь разрядов, первый из которых был самым дорогим (поскольку покойный погребался прямо в церкви или под ней), а последний, седьмой, — бесплатным. Самые дорогие участки находились рядом с церквями и были благоустроены лучше всего; разумеется, позволить себе погребение на таких участках могли только очень обеспеченные люди. Места на кладбище продавались «навечно», и это часто проявлялось в большом количестве неухоженных могил, особенно в небогатых разрядах. Интересен комментарий священнослужителя Смоленской церкви С. Опатовича, который пишет по этому поводу следующее: «…у католиков и лютеран если в течение десяти лет после погребения покойника место остается запущенным, то расчищается и отдается для погребения нового покойника. <…> Православные, как известно, так не поступают. Они уважают кости почившего и в заброшенной могиле, рассуждая, что родные почившего не всегда могут наблюдать за его могилой, хотя тем не менее будут глубоко огорчены, если эта заброшенная могила занята будет чужим для них покойником. Мы больше обращаем внимание на сердечные чувства близких к почившим людей, нежели на чистоту кладбища, и, если это сталкивается, отдаем предпочтение первому»[59]. Несмотря на такой пламенный комментарий, стоит отметить, что случаи сноса могил и памятников на них для повторного захоронения все-таки бывали на кладбищах того периода.

Как выглядела обычная могила дореволюционного периода? Это был холмик, обложенный дерном, и деревянный крест, так как «обкладка могил дерном, доставляя церкви значительный доход, вместе с тем предохраняет кладбище от вредных испарений, возвышает на них почву и способствует растительности»[60].

На могилах побогаче можно было встретить гранитные и мраморные памятники, над семейными захоронениями — склепы или сени (металлические навесы над могилами; до революции их называли беседками). На Смоленском кладбище отражены многие архитектурные стили, бытовавшие в Петербурге: здесь есть и колонны с саркофагами эпохи классицизма, и типовые для середины XIX века кресты на кубе или на голгофе в виде Гром-камня (как под Медным всадником — это уникальный для Петербурга тип надгробного сооружения), и эклектичное разнообразие неорусских и неоготических (на православном кладбище!) стел и капличек, и модерновые надгробия начала XX века.

Конная статуя Петра Великого в Санкт-Петербурге, 1878–1890.

The Rijksmuseum

Еще одной особенностью Смоленского кладбища, помимо многочисленных погребений художников, архитекторов, деятелей науки и военных, являются погребения местных, петербургских, святых: блаженной Ксении Петербургской (канонизирована в 1988 году) и Анны Ложкиной. По легенде, Ксения была замужем за придворным певчим, а после его смерти раздала все имущество бедным, надела на себя одежду покойного мужа и под его именем скиталась по Петербургу. Считается, что она предсказала смерть императрицы Елизаветы Петровны в 1761 году. Неизвестно, когда Ксения умерла, но погребена она была на Смоленском кладбище. Ее могила стала местом притяжения верующих; они разбирали могильную насыпь, отбивали кусочки от могильной плиты, оставляя на могиле деньги, которые забирали нищие. Первая часовня на могиле Ксении появилась в 1830 году, до наших дней сохранилась сооруженная в 1902 году каменная часовня, куда до сих пор приходят верующие, прося заступничества и исполнения желаний. Схожей была судьба и другой святой, Анны Ложкиной: она также скиталась по Петербургу, обитая в основном на Сенной площади, слыла провидицей и завещала похоронить себя на Смоленском кладбище, что и было сделано. Часовня на месте ее погребения не сохранилась, но память осталась в названии одной из кладбищенских дорожек — Аннинской.

Нет ни одного документального подтверждения как погребения Ксении на Смоленском кладбище, так и вообще ее существования — только народные предания. Сомневались в существовании Ксении и до революции: в личном дневнике 1827 года читаем: «…на Смоленском кладбище начали было открываться мощи Ксении, но скоро уничтожилась слава о них с доказательствами старух…»[61]

Но, пожалуй, самое удивительное в многолетней истории кладбища — празднование церковных дат. В день Смоленской иконы Божией Матери, 28 июля (10 августа по новому стилю), Смоленское кладбище становилось местом народных гуляний — и каких! Сохранилось множество описаний происходящего на кладбище в тот день. В 1858 году актер Петр Каратыгин написал об этом небольшой, проникнутый лиризмом рассказ «День на Смоленском кладбище. Из записок петербургского старожила». Там читаем: «…если б кто из приезжих иностранцев взглянул на эту веселую, праздничную толпу… он никак не догадался бы о цели этого шумного каравана: не было ни одного печального лица; все перегоняли друг друга, все спешили как на званый пир, и у каждого было угощенье под рукой: у того узелок, у другого корзинка; там кулек, здесь торчало бутылочное горлышко… пустопорожних было немного. Странное дело! Наши публичные, официальные гулянья, по их однообразной чопорности, кто-то сравнил с похоронной процессией, а тут, наоборот, прогулку на кладбище можно было принять за самый веселый праздник»[62]. Само кладбище тоже выглядело необычно: «…многие памятники были украшены венками из живых цветов; на редкой могилке не было разбито палатки, сделанной на скорую руку из скатерти; или чистой простыни, на иных были растянуты женские кашемировые платки; разноцветные зонтики необозримой пестротой покрывали все пространство… Повсюду были слышны шум и говор, заунывное приговаривание баб и старух, хохот, плач и визг детей, минорные полутоны нищих, — все это вместе представляло странную, дикую картину!»[63]

Смоленское кладбище 28 июля (рисунок с натуры Н. С. Негадаева, гравюра К. Вейермана, 1872).

Всемирная иллюстрация. — Т. 8. — Санкт-Петербург: Изд. Германа Гоппе, 1872

Священнослужитель С. Опатович спустя почти 20 лет аналогично описывает происходящее 28 июля: «…в праздник Смоленския иконы Божия Матери. Тогда приходят с единственною целью — погулять на кладбище, которое в этот день в недавние годы превращалось в место загороднаго гулянья — Петровский или Крестовский остров. Недоставало только оркестра да цыган. На поле, за кладбищем, устраивались даже качели, по Церковной улице раскидывались палатки с самыми заманчивыми вывесками, между которыми важную роль играли: распивочно и навынос, кушанья и столы и трактиры. Здесь же продавались сигары, табак и папиросы. Торговля шла бойко и на кладбище, на главных аллеях, дым стоял столбом, на каждом шагу встречались пьяные, почти на каждой могиле шло угощение. Священники на кладбище уже и не показывались, потому что на каждом шагу можно было подвергнуться оскорблению. Вечером посетители расходились, впрочем, нередко с помощью приятелей, а то и полиции. Наконец, являлись жандармы и казаки и окончательно очищали кладбище. Теперь эти заманчивыя лавки ставить не позволено, а на кладбище торгуют только квасом, булками, кипятком, мороженым и ягодами. Водку и вообще хмельные напитки приносить на кладбище запрещено, хотя охотники всегда могут доставить их туда из близкой гавани чрез забор. Пьяных теперь [в 1875 году. — Прим. авт.] является гораздо меньше, и вообще гулянье заметно теряет прежний характер»[64].

Подобные гулянья, но куда в меньших масштабах, случались и на другие церковные праздники, однако к XX веку и особенно к 1910-м годам это почти прекратилось — в газете «Петербургский листок» за 1914 год читаем: «…благодаря строгим мерам, принятым заранее, на кладбище почти искоренился старый обычай пьянствовать на родных и чужих могилках». Несмотря на это, на Смоленское кладбище часто приходили просто гулять «…летом в каждый воскресный и праздничный… день»[65].

Впрочем, не только православное Смоленское кладбище заслуживает нашего внимания. Не менее интересна история Смоленского лютеранского кладбища, основанного в 1748 году на противоположном берегу Черной речки — правда, тогда оно чаще называлось просто «немецким». Несмотря на название, погребали там не только немцев, но и англичан, французов, испанцев, португальцев, шведов и многих других (разумеется, далеко не все из них были лютеранами: были и католики, и реформаторы, и т. д.). Однако относилось кладбище к лютеранской церкви Св. Екатерины, стоящей на углу Большого проспекта и 1-й линии. Именно эта церковь отвечала за содержание кладбища и его благоустройство, продажу участков под погребение, ведение учета захороненных.

Любопытно описание территории вокруг кладбища в конце XVIII века: «…в лесистой части острова… чухонская [так раньше называли финнов, или ингерманландцев. — Прим. авт.] деревня, в коей около 20 обыкновенных избушек, а подле оной кладбище для иностранных, в лесу у болотистаго ручейка»[66]. Сложно узнать в этом небольшом описании Петербург, к которому мы привычны!

Несмотря на «лесистую часть острова», вокруг, на иноверческих кладбищах (это отмечали многие современники), всегда царил куда больший порядок, нежели на православных кладбищах. Так, «…купивший семейный участок [на Смоленском лютеранском. — Прим. авт.] обязан в течение трех месяцев обнести его оградой. Каждая могила должна быть обложена дерном или отмечена исправным надгробным памятником, иначе через двадцать пять лет место вновь может быть использовано для захоронения»[67]. На иноверческих кладбищах редко можно было встретить забытое родственниками бесхозное надгробие, ведь если потомки не имели возможности или не хотели поддерживать памятник в порядке, его попросту убирали. Несмотря на такой западный подход к содержанию могил, критикуемый православными священниками с соседнего кладбища, территория лютеранского некрополя постепенно увеличивалась на север, напоминая отзеркаленную букву «Г».

Дорога до немецкого кладбища была в совершеннейшем беспорядке — как минимум в начале XIX века. В 1806 году вышел указ об «устроении» дороги к Смоленским кладбищам, так как дорога «…доселе не вымощена и при необходимом для похорон проезде в дождливое летнее, а особливо осеннее время столь затруднительна, что по низкому там местоположению чрезвычайная грязь (sic!) удерживает проезд в экипажах, кои нередко в грязи ломаются и с телами умерших останавливают даже и пешеходов»[68].

Не только внешнее состояние отличало два кладбища на берегах Смоленки, отличалось и отношение к празднованию церковных дат — настолько, что в конце XIX века «…суровый смотритель немецкого кладбища… восстал против исконного обычая, запрещая своим немцам из подражания русским… 28 июля входить в ворота Божьей нивы со съестными припасами. Строгий блюститель покоя предков даже простер свою ревность до отбирания принесенных снедей и напитков»[69]. Вероятно, такое «восстание» смотрителя кладбища объясняется религиозными причинами, но любопытно встречать заимствования традиций разных культур друг у друга.

План Смоленского лютеранского кладбища, 1914.

Российская национальная библиотека

Смоленское лютеранское кладбище стало вторым иностранным кладбищем Петербурга после Сампсониевского (если не считать кладбища на Аптекарском острове, о котором мы упоминали ранее). На кладбище хоронили людей разного достатка и разных профессий — от простых купцов и биржевых маклеров до приближенных к императорскому двору людей. Надгробные сооружения были соответствующими: встречались и деревянные или металлические кресты с небольшими табличками, где указывалось имя погребенного, и скульптуры, и гранитные или мраморные каплички, и чугунные часовенки, и огромные каменные склепы. Надгробия нередко выполнялись в неоготическом стиле — отсылки к готике Германии и Англии, чьи уроженцы нередко погребались на лютеранском кладбище.

Третье кладбище, расположившееся на берегу речки Черной-Смоленки, — армянское. Оно появилось по прошению «…здешней Армянской церкви Протопопа Стефана об отводе на Васильевском острову при кладбище иноверных особого для их нации места…»[70] в 1791 году, тогда же было дано разрешение на постройку каменной церкви на кладбище. В конце XVIII века построенная церковь была освящена во имя Воскресения Христова, и вокруг нее стал формироваться небольшой некрополь. К концу XIX века на нем было всего 410 захоронений[71] — вероятно, многие надгробия людей небогатых или невысокого сословия были утрачены.

Смоленские кладбища за время своего существования обросли различными сопутствующими учреждениями: при Смоленской кладбищенской церкви была богадельня (там жили вдовы и сироты священнослужителей), церкви же принадлежали несколько каменных и деревянных домов; рядом располагались мастерские по изготовлению и продаже гробов и надгробных сооружений (от деревянных крестов до гранитных и мраморных памятников), вокруг жили священнослужители и работники кладбищ (копатели могил, сторожа и т. д.) — настоящий кладбищенский комплекс!

Квитанция на установку надгробия мастерской гранитных и мраморных изделий А. Баринова.

РГИА, Ф. 218. Оп. 4. Д. 1061. Л. 3

Мастерские надгробных сооружений часто находились у кладбищ, что было весьма удобно. Также надгробия производили и крупные фирмы, например, петербургский завод Ф. К. Сан-Галли. Известные мастерские выпускали даже каталоги своей продукции, где можно было посмотреть образцы надгробий и выбрать понравившийся. Иногда можно было выбрать цвет букв на надгробии (например, золотой или белый) или заказать его покраску — такое часто делали с чугунными крестами, имитирующими дерево, их можно было раскрасить под березу. В нашей коллекции есть каталог одесской фирмы А. Топуза, который можно увидеть ниже; каталоги других фирм могли выглядеть аналогично.

Еще одним подобным комплексом, созданным примерно в то же время, что и Смоленские кладбища, являются Волковские кладбища на другом конце Петербурга.

Как и Смоленские кладбища, Волковские не сразу получили свое название: в указе об основании Волковского православного кладбища оно называлось «…[кладбище] для всей Адмиралтейской стороны на Московской части по сю сторону Волковой деревни»[72], спустя 10 лет встречаются названия вроде «кладбище Московской стороны, что у деревни Волковой», а позднее прижилось и более краткое название «Волково» (сейчас говорят «Волковское»).

Недалеко от будущих Волковских кладбищ находилась Ямская слобода, заселенная со времен Петра I, шла дорога на Новгород и Москву. Но обжитой эта местность была до основания города: там находилась деревня Сутилла (от фин. susi — «волк»; говорили, что в той местности было множество волков), рядом с которой и были открыты кладбища. Кроме деревни Волковой, в XVIII веке находящейся за границами Петербурга, вокруг не было ничего — только болотистая почва, заполненные водой ямы и лес, который постепенно вырубали. Не самый вдохновляющий пейзаж!

На развороте есть изображение памятника и его минимальная стоимость. Каталог А. Топуза, 1904.

Артур Топуз в Одессе. Иллюстрированный каталог памятников. — Одесса: Типо-лит. Франца Мах, 1904

Прежде чем мы начнем разговор о Волковских кладбищах, пожалуй, стоит отметить одну особенность финских названий, которые не в первый раз встречаются нам на страницах этой книги. Из-за многочисленных переходов приневских земель из рук в руки сложно определить, какие топонимы имеют исконно русское название, а какие либо переводились на финский или шведский, либо через звукоподражание были адаптированы с течением времени. Исследованиям допетербургской топонимики посвящено немало научных статей, для нас важно лишь подчеркнуть мультикультурную среду города, существовавшую задолго до его основания и проявляющуюся в названиях некрополей.

Итак, первым Волковским кладбищем стало основанное в 1756 году, в один год со Смоленским православным, Волковское православное кладбище. Оно было открыто вместо Ямского кладбища, закрытого для массовых погребений в том же 1756 году. Изначально Волковское кладбище принадлежало светской власти, но, согласно указу, была построена деревянная церковь Спаса Нерукотворного Образа. Хоронили на кладбище бедняков, за чье погребение платили мало или вовсе не платили, поэтому денег на содержание и облагораживание кладбища и церкви не хватало, а учет погребенных не велся. Попытка упорядочить погребения путем введения билетов приходских священников, где указывались бы как религиозные детали (например, проведение исповеди перед смертью), так и наличие или отсутствие у покойного болезни, привела к очередям и скандалам на кладбище, так как многие просто не знали о введении такой системы: «…одни из погребающих возвращались в город за свидетельством, другие оставляли покойников на произвол судьбы, и причту оставалось или самому доставать свидетельство… или, прождав несколько дней, хоронить без документа, дабы не подвергнуться строгой ответственности за долгое оставление умершего без погребения»[73].

Некоторый порядок стал поддерживаться с 1781 года, когда кладбище перешло церкви. Началось более аккуратное ведение метрических книг, упорядочение продажи мест под погребение; в конце XVIII века к кладбищу была проложена булыжная мостовая (до того к некрополю вела грунтовая дорога, непроходимая в дождливую погоду), территория кладбища была расширена (увеличивалась она и в XIX веке), сооружена ограда с воротами, прорыты канавы для осушения, которые определили направление будущих Литераторских и Волковских мостков; был построен еще один храм — на этот раз каменный, освященный во имя Обновления храма Воскресения Христова в Иерусалиме. Всего к началу XX века на кладбище было возведено пять церквей, а вдоль Расстанной улицы, ведущей к некрополю, были выстроены богадельни и дома, принадлежащие церкви.

Так мог выглядеть магазин по продаже надгробных сооружений. Каталог А. Топуза, 1904.

Артур Топуз в Одессе. Иллюстрированный каталог памятников. — Одесса: Типо-лит. Франца Мах, 1904

Название «Расстанная» эта улица получила по названию трактира «Расстанье», стоявшего у Лиговского канала (да, Лиговский проспект когда-то был каналом). А что означает это странное слово «расстанье»? Возможно, это отсылка к слову «расставанье» — ямщики, жившие в окрестностях, в силу своей работы часто расставались. Конечно, после появления кладбища, к которому вела эта улица, наименование «Расстанная» приобрело новую окраску.

В XIX веке активно шло не только расширение территории кладбища, но и благоустройство старых участков: убирались разрушившиеся памятники, вырубались кусты, высаживались деревья; кладбище осушалось, низменные участки засыпались, чтобы поднять уровень земли, прокладывались новые и ремонтировались старые дорожки, на Волковском православном именуемые «мостками» — они напоминали мостики над болотистой почвой кладбища. Но не все изменения были встречены положительно. Очередной этап благоустройства в 1850-е годы был довольно радикальным: «…из собранных от разрушенных памятников плит [устроили] тротуары, на загроможденном палисадами старом кладбище [проложили] прямые и широкие мостки, сдвинув для этого с мест многие могилы»[74], поэтому вызывал недовольство у людей. Позднее к приведению кладбища в порядок стали, как на иноверческих кладбищах, привлекать родственников погребенных, и если памятник оставался неотремонтированным спустя некоторое время после уведомления, то его убирали и использовали на нужды кладбища.

Мы отмечали выше, что в XVIII веке Волковское кладбище было для бедняков, но уже в XIX веке это стало меняться: на нем стали хоронить и купцов, и военных, и дворян. Постепенно Волковское кладбище приобрело значение некрополя петербургской интеллигенции, в первую очередь литературной: там были погребены писатель А. Н. Радищев, прозванный Екатериной II за критику самодержавия «бунтовщиком хуже Пугачева», поэт А. А. Дельвиг, критики В. Г. Белинский и Н. А. Добролюбов, писатели И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин и многие другие. Именно благодаря средоточию могил писателей, поэтов, критиков одна из частей Волковского кладбища стала называться Литераторскими мостками. А из-за политических взглядов погребенных, многие из которых скептически относились к царской власти и сложившимся общественным устоям, Волковское кладбище стало служить площадкой для оппозиционных выступлений молодежи. Начало им положили похороны Н. А. Добролюбова, после чего подобные политические акции случались регулярно при погребениях или годовщинах смерти передовых деятелей культуры.

В 1885 году Волковское православное кладбище после всех перипетий напоминало райский уголок: «…ныне Волковское кладбище представляет сад или парк, засаженный деревьями и кустарниками разных пород, с палисадами, беседками, памятниками и крестами; летом все это обсажено цветами, украшено венками и гирляндами. Отделяясь оградою от улицы и церковных домов, кладбище с остальных сторон частью обнесено забором, частью ограждено речкой. <…> За Спасскою церковью — большой луг, где летом гуляют и играют дети; за лугом — лесок, постепенно переходящий в частый и высокий березовый лес»[75].

Вторым Волковским кладбищем, открытым после православного, стало лютеранское кладбище. Оно было основано в 1773 году после многочисленных прошений лютеранской церкви Св. Петра и Павла — эта же церковь следила за иноверческим Сампсониевским кладбищем, находящимся на Выборгской стороне, закрытым как раз в 1770-е. Известно, что первым погребенным на новом кладбище был торговец Иоганн Бретфельд — по его имени некрополь долго назывался Бретфельдовым.

Несмотря на то что церковь Св. Петра и Павла несла основные расходы по содержанию кладбища, на Волковском лютеранском хоронили не только лютеран, но и католиков — прихожан храма Св. Екатерины на Невском проспекте, 32. Также к лютеранскому кладбищу примыкали несколько участков, где хоронили евреев, — первый такой участок был выделен в 1802 году.

В XIX веке территория кладбища неоднократно расширялась. Эти изменения требовали и работ по благоустройству, которые продолжались несколько лет: был вырыт пруд, высажены деревья, четко распланированы новые участки. Тогда же кладбище было расчищено от разрушившихся надгробных сооружений. Схема была такой же, как на Смоленском лютеранском: публиковались списки предназначенных под снос памятников с требованием провести их ремонт. Если ремонт не последовал, памятник сносился. Судя по всему, это случалось нередко: «…многие призывы остались неуслышанными, что явилось доказательством той истины, что мертвых в большом городе быстро забывают и лишь редкие семьи через поколение остаются на том же месте»[76]. Впрочем, с середины XIX века на иноверческих кладбищах появилась возможность заказать постоянный уход за надгробием. Родственниками погребенных уплачивалась определенная сумма, и служители кладбища обязывались ухаживать за надгробием и территорией вокруг. Такие памятники не подлежали сносу.

При этом на Волковском лютеранском кладбище с XIX века действовала уникальная система регистрации погребений. Суть ее была в следующем: кладбище было разбито на квадратные участки по двум перпендикулярным линиям: N (nord — север) и O (ost — восток). Эти участки сначала отмечались на планах, а после переносились на территорию кладбища, где были установлены колышки с цифрами. После этого каждое захоронение получало не только свой номер, но и координаты по месту установки надгробия, поскольку одна из точек была привязана к географическим координатам. Вести такой учет было сложно, требовалась специальная подготовка и очень аккуратное оформление документации, однако благодаря этой системе можно было определить место погребения, несмотря на то что надгробие было уже снесено.

Внешним видом некрополь, конечно, отличался от соседнего православного — и дело не только в «большем порядке», типичном для иноверческих кладбищ. Вход на кладбище был оформлен аркой в неоготическом стиле, этот же стиль можно встретить и в надгробных сооружениях, и в оградах могил; среди надгробий часто встречались скульптурные изображения ангелов и плакальщиц (редкие на православных кладбищах). При этом Волковское, как и другие иноверческие кладбища Петербурга, все же нельзя назвать типично европейским некрополем: влияние превалирующей русской культуры было огромным, и на иностранных кладбищах города можно наблюдать любопытный симбиоз множества культур.

Но не только православное и лютеранское кладбища составляли комплекс Волковских некрополей. Рядом с лютеранским кладбищем в 1777 году было отведено место для старообрядческого кладбища федосеевцев.

Старообрядцы появились в XVII веке — это были православные верующие, не принявшие церковную реформу патриарха Никона. Непринятие проявлялось как в трактовке священных текстов, так и в обрядах (например, использование старообрядцами двоеперстия вместо троеперстия для крестного знамения). Старообрядческое течение разделилось на беспоповское и поповское согласия, из которых со временем выделились более мелкие согласия (толки).

Федосеевцы были самой многочисленной старообрядческой общиной в Петербурге, появившейся еще при Петре I, — и это несмотря на то что отношение к старообрядцам в то время было крайне нетерпимым. Полагают, что в столицу федосеевцы попали благодаря заступничеству ближайшего соратника Петра, А. Д. Меншикова, а наличие официального кладбища только закрепляло их позиции, делая некрополь «…центром федосеевского течения в северо-западном крае»[77]. В первой половине XIX века федосеевцы еще подвергались гонениям, но к концу века они почти прекратились — правда, и федосеевцев к XX веку осталось немного: «…федосеевцев становится с каждым днем меньше, молодое поколение переходит в единоверие и даже в православие без всякого принуждения»[78].

Стоит отметить, что старообрядцы тоже были православными, но из-за того, что старообрядческие вероучения считались ересью, самих старообрядцев ранее не считали православными, допуская формулировки «старообрядцы переходят в православие». Правильнее говорить, например, «переходят в никонианство».

В 1793 году рядом с федосеевским кладбищем было открыто кладбище старообрядцев-поповцев, спустя семь лет отошедшее единоверцам. Единоверие было попыткой приобщить старообрядцев к нововерию (появившемуся в результате никоновских реформ) через ряд обрядовых уступок. Московским митрополитом были составлены правила единоверия: так, например, единоверцы «…согласились принимать православных священников, которые оставались в подчинении православного архиерея, но вели службу по старому обряду»[79]. Несмотря на благоволение властей к единоверцам, немногие старообрядцы перешли в единоверие.

Сразу после перехода кладбища единоверцам на нем была построена деревянная церковь Сретения Господня, позднее на кладбище была возведена каменная церковь Благовещения Пресвятой Богородицы. В конце XIX века территория некрополя была расширена, в результате чего, как писали священнослужители, свободных мест для погребения оказалось более чем достаточно — так немного единоверцев жило тогда в городе. Сохранилось описание кладбища на 1916 год: «…под чащей берез расположился могильник. Над каждою могилкою стоит деревянный голубец с деревянным же осьмиконечным крестом. Кругом молитвенная тишина, “меднолитныя иконы”, складни, врезанные в дерево, медные кресты, на крестах — солнце и луна и склоненные “долу” святые»[80].

Волковские кладбища, так же как и Смоленские, обросли кладбищенской инфраструктурой: кроме богаделен и доходных домов, вокруг кладбища (в основном на Расстанной улице) находились «монументные мастерские», где можно было заказать изготовление надгробия или купить готовое, а также лавки, где можно было нанять работников для копки могилы или проведения церемонии похорон любого уровня — от самых дешевых до роскошных. Там же можно было купить венки, гробы и прочую погребальную атрибутику.

Третьим комплексом кладбищ, правда несравнимым по размеру с уже описанными Смоленскими и Волковскими, стали Малоохтинские кладбища — православное и старообрядческое — на правом берегу Невы. Охта, разделенная на Малую и Большую, с петровских времен была и географически, и ментально оторвана от остального города. Географически — потому что в те времена не существовало постоянных мостов на Неве, а ментально — потому что, благодаря отсутствию мостов, а значит, и постоянного взаимодействия с посторонними, на Охте сформировалась своя общность — охтяне. Переселенные из разных губерний (часто с Севера) при Петре I для работы на верфи, будущие охтяне занимались плотницкой работой, но постепенно забросили кораблестроение и занялись столярным ремеслом, в чем были весьма успешны: резные иконостасы с Охты были распространены в разных частях России, а один из охтинских мастеров, Н. А. Леонтьев, даже получил право ставить на своих изделиях «…герб Северо-Американских Соединенных Штатов за искусную резьбу по дереву»[81].

В 1866 году за искусство в судостроении Чрезвычайное посольство от конгресса Соединенных Штатов вручило жителям Череповца американский флаг со своего корабля «Окна в Россию». Для фотографии этого флага жители заказали раму у Н. А. Леонтьева. Изделие вышло замечательным: «…рама сделана в виде окна, в соответствие названию монитора и украшена символами. Так: цветущая рожь изображает изобилие России, русское полотенце — нравственную чистоту русскаго народа, хлеб и солонка — гостеприимство, две звезды — могущество и славу двух великих государств (России и Соединенных Штатов), голубь с масляничною ветвью — взаимный мир между ними, чаша — общение, дружбу и любовь. В состав материала рамы вошли почти все роды дерева — орех, клен, груша, пальма, дерево черное, красное и розовое»[82]. Фотография в раме была отправлена в Америку, где последнюю высоко оценили местные знатоки искусства, и в 1870 году Н. А. Леонтьеву был передан американский флаг, дающий права американского гражданина.

Женщины на Охте занимались торговлей молоком, причем нередко охтянки покупали молоко и молочные продукты у ингерманландцев, а потом сами разносили товары по разным концам Петербурга. Здесь важно подчеркнуть еще одну отличительную черту охтян — женщины-охтянки были независимы от своих мужей: «…муж совершенно не входит в торговлю жены и не имеет права требовать от нее отчета: она сама ведет свои дела и приобретает средства, при помощи которых становится не только в независимое положение от мужа, но нередко приобретает и перевес над ним. Если муж, по слабости, которая сродна большинству русских мастеровых, пропивает свой заработок, то жена держит прилично весь дом и кормит семью»[83]. Воспитывалась такая независимость с детства, поскольку девочки участвовали в торговле, помогая матерям и скапливая собственные деньги, а вырастая, сами собирали себе приданое и выходили замуж не по указке родителей, а по собственному желанию.

Гроб начала XX века.

ЦГАНТД СПб, Ф. Р-488. Оп. 322. Д. 414. Л. 32

В некотором смысле эта вольность проявлялась и в религиозности: многие охтяне, переселенные, как уже отмечалось выше, с Севера, были старообрядцами. Поэтому неудивительно, что на Охте было несколько старообрядческих кладбищ. Одним из таких и было Малоохтинское старообрядческое кладбище, которое упоминается с 1760 года. Оно принадлежало общине старообрядцев-беспоповцев поморского согласия. В отличие от федосеевцев, бывших в жесткой оппозиции с православной (нововерческой) церковью и государством, поморцы были более сговорчивы и готовы на уступки власти[84].

Гонения на старообрядцев, сильные в первой половине XVIII века, в правление Екатерины II были несколько смягчены. В 1768 году Малоохтинскому кладбищу был дан официальный статус, также была расширена его территория, что сделало некрополь одним из важнейших мест для поморцев.

Кладбища были очень важны для старообрядцев, поскольку до конца XIX века им было запрещено строить церкви, появлялись лишь неофициальные часовни-молельни, которые могли быть закрыты в любой момент. В такой ситуации кладбища становились старообрядческими конфессиональными центрами, где были совмещены и обрядовая, и мирская стороны жизни старообрядцев.

В начале XIX века на кладбище были построены молельня, богадельня, больница, а территория некрополя неоднократно увеличивалась. Казалось бы, для старообрядцев настали светлые времена, но не тут-то было. Дело в том, что поморцы почти с основания Малоохтинского кладбища делили его с федосеевцами и это соседство, сопровождаемое частыми диспутами по религиозным вопросам, привело к трагической развязке. Новый виток гонений на старообрядцев в 1840-е годы обрушился в первую очередь на радикальных федосеевцев, но не пощадил и их менее радикальных соседей-поморцев. Богадельня была отдана Императорскому человеколюбивому обществу — в ней освятили православную церковь, а старообрядческое кладбище было закрыто и разграблено: «Малоохтинское кладбище…пришло в крайнее расстройство: некоторые могилы разрыты, все бывшие около могил деревянные палисадники уничтожены, большая часть бронзовых крестов и складней похищены, а деревянные кресты спилены, из надгробных плит лучшие употреблены на тротуары при вновь устроенной богадельне… причем на некоторых плитах оставлены даже делаемые обыкновенно на надгробных памятниках надписи, самая же теска плит для тротуаров, как видно, производилась на кладбище, потому что на нем всюду валяются обломки и разбитые части надгробных камней, а ближайшие к богадельне могилы завалены щебенкою, из разбитых надгробных камней устроены также, вне ограды богадельни, переходные дорожки через лужи; наконец на могилы, прилегающие к богадельне, выливаются помои»[85].

В 1863 году было предложено восстановить Малоохтинское раскольничье кладбище Феодосийского и поморского согласия, когда с просьбой привести его в порядок выступили богатые купцы-поморцы. Стала продвигаться мысль о том, что поморцы притеснены ошибочно, поскольку они лучше федосеевцев: «…поморцы, ошибочно смешанные с феодосиевцами — сектой наиболее вредной, незаслуженно подверглись означенным притеснениям»[86]. В 1865 году кладбище отдали старообрядцам, которые начали приводить его в надлежащее состояние и продолжили хоронить своих умерших. Кстати, после того, как кладбище вернули поморцам, было указано: «…взятые с могил кладбища на богаделенные тротуары плиты возвратить на места, с тем чтобы взамен оных раскольники поставили для тротуаров другую плиту»[87]. То есть за расхищение собственного некрополя старообрядцы должны были еще и заплатить!

Постепенно кладбище было восстановлено, на нем снова появились традиционные для старообрядцев надгробные сооружения: восьмиконечные кресты и голубцы — кресты с «крышей».

Голубцы, или голбцы, — древнейшая форма надгробных сооружений. Изначально это был не крест, а резной столбик под двускатной крышей без каких-либо христианских символов, однако позднее на голбцах стали появляться кресты, а еще позже голубцом стали называть и крест под крышей.

Малоохтинское православное кладбище появилось примерно в то же время, что и старообрядческое. Исследователи пишут, что в 1762 году кладбище уже существовало и на нем была построена часовня, однако впоследствии, в 1781 году, на кладбище была построена и церковь во имя Святой Равноапостольной Марии Магдалины. Некоторые датируют открытие кладбища 1782 годом, то есть уже после постройки церкви.

В. А. Плотников. Вид части старообрядческого кладбища в г. Кеми, 1906–1907.

Научно-исследовательский музей при Российской академии художеств

На кладбище хоронили жителей Малой Охты — людей в основном небогатых, занимающихся ремеслами. Однако были здесь погребены и несколько знаменитостей, например: художник-маринист А. П. Боголюбов, архитектор И. П. Ропет, писатель Н. Г. Помяловский. Судьба последнего еще до смерти была тесно связана с Малой Охтой и местными кладбищами: его отец служил в церкви Марии Магдалины, а описание кладбищ встречается в произведениях Помяловского. Так, в своем рассказе «Поречане» (М.: Правда, 1949) он описал разрушение старообрядческого кладбища: «…кладбище, на котором покоились родные их и земляки, было разметано; могильный камень, дерево, железо и бронза были расхищены, самая молельня обращена в православную церковь». Не обошел он вниманием и православный некрополь, служащий, по его мнению, публичным садом для местных жителей, поскольку других садов в округе не было. Также Помяловский описывал церковные праздники: «…кладбище переполнено нищими, торговым людом и почитателями праздника, из которых, между прочим, большая часть пришла помянуть своих родственников и друзей с самоварами, кофейниками, водкой и закуской. Стон стоит на кладбище, потому что многие, не дождавшись крестного хода, уже успели справить поминальную тризну, — а на тризне, как известно, наш православный народ не ест, а лопает, не пьет, а трескает». Не напоминает ли празднества на Смоленском кладбище?.. Помяловский скончался в 1863 году, однако его связь с Малой Охтой не пропала — в 1913 году его фамилией была названа улица, идущая вдоль кладбища.

Выше Малой Охты была расположена Большая Охта со своими кладбищами. Первое Большеохтинское кладбище при Свято-Троицкой (с 1840-х — церкви Сошествия Святого Духа) и Покровской церквях появилось еще в первой половине XVIII века — мы рассказывали об этом в предыдущей главе. Из-за его переполненности в 1773 году было открыто второе кладбище на Большой Охте, неподалеку от первого. С 1775 года, после постройки церкви Св. Георгия Победоносца, оно стало называться Георгиевским. В 1814 году было окончено строительство второй кладбищенской церкви, освященной в честь Николая Чудотворца — покровителя мореплавателей и судостроителей, которых среди охтян на тот момент было немало.

Отмечалось, что «…несмотря на трудность сообщения между городом и Охтой… когда еще не было ни одного постоянного моста чрез Неву… Георгиевское кладбище еще в прошлом столетии начало быстро замещаться телами умерших городских обывателей. По всей вероятности, сюда многих привлекала для погребения умерших высокая, сухая и красивая местность Охты»[88]. Из-за такой популярности у горожан, а также из-за переполненности соседних кладбищ (первого Богословского и при Свято-Духовской и Покровской церквях) территория кладбища неоднократно расширялась с момента основания до 1860-х годов. В 60-е же годы XIX века были проведены работы по благоустройству старой части некрополя: ее обнесли забором, построили часовню, здание кладбищенской конторы.

С Георгиевским кладбищем с начала XIX века соседствовало единоверческое кладбище. Оно несколько раз расширялось; к началу XX века на нем было построено три церкви — Дмитрия Солунского (1853), Покрова Пресвятой Богородицы (1854) и Преподобной Марии (1902). По названиям двух первых церквей единоверческое кладбище называли Покрово-Дмитриевским.

В 1885 году ансамбль кладбищенских церквей пополнился еще одной — в честь Казанской иконы Божией Матери.

Именно при постройке этой церкви в 1880-е было найдено иноверческое кладбище, о котором мы говорили в первой главе: «…было вырыто 19 крепких дубовых гробов, совершенно пустых. Это служит знаком, что тут было кладбище, и, вероятно, неправославное, так как гробы расположены были не от запада к востоку, а на юго-запад»[89].

Казанская церковь была построена на земле, отведенной кладбищу, как усыпальница для богатых купцов Елисеевых, и туда даже перенесли останки основателя фирмы «Братья Елисеевы» П. Е. Елисеева, скончавшегося в 1825 году и погребенного на Георгиевском кладбище.

Рядом с церковью также начались захоронения — некоторые исследователи выделяют их в отдельное кладбище «при Елисеевской церкви», поскольку оно находилось через дорогу от основного массива Георгиевского кладбища.

На Георгиевском кладбище, как и на Смоленском и Малоохтинском, в церковные праздники проводились гулянья: «…на могиле обычно сидели полчаса, а потом шли на большой луг, еще свободный от крестов и намогильных памятников, и здесь поминали дорогих усопших; на лугу собиралось до тысячи человек, и половина их пела, плясала, водила хороводы, среди поминальщиков бродили цыганки в пестрых платьях, предлагая погадать. К вечеру поминальщики устраивали драки, и нередко на этом лугу происходили убийства»[90].

Любопытно, что в 1801 году был опубликован синодский указ, запрещающий подобные переносы останков, поскольку «…по общему предуверению прикасаться к праху мертвых погребенных вменяется за преступление»[91]. Указ подразумевал исключения из уважения к заслугам или знаменитости рода. Стоит отметить, что подобные перезахоронения все же встречались в разных частях Российской империи, несмотря на запрет.

Как ни странно, именно Большеохтинские (раньше писали Больше-Охтенские) кладбища, будучи не самым крупным кладбищенским комплексом Петербурга, сделали Охту в середине XIX века «…известной жителям Петербурга лишь своими кладбищами Большой и Малой Охты и существовавшей по этому случаю в их воображении как бы конечным пунктом жизненного пути и местом вечного упокоения»[92]. Позднее, с постройкой постоянных мостов и изменением быта охтян, этот стереотип стал меняться, а Охта превратилась в один из многих городских районов.

Церковь во имя Казанской иконы Божьей Матери в Санкт-Петербурге на Большой Охте, начало XX века (не сохранилась).

Российская национальная библиотека

Если Охта когда-то ассоциировалась исключительно с некрополями, хотя там было много чего кроме них, то любопытно посмотреть на места, которые с кладбищами у петербуржцев никогда не соотносились — а все-таки кладбища там были. Речь идет о Каменном острове, любимом месте для отдыха и загородных прогулок. В 1799 году там, рядом с церковью Рождества Иоанна Предтечи, появилось кладбище, где хоронили рыцарей Мальтийского ордена. Кладбище приказал открыть император Павел I, бывший Великим магистром ордена. Некрополь был разделен на три участка: католический, лютеранский и греко-российский (православный). Так в Петербурге появилось еще одно кладбище «не для всех» — правда, ненадолго.

После смерти Павла I и восшествия на престол Александра I кладбище было закрыто, а в 1807 году поступило распоряжение «…ночным временем перенесть гробы кавалеров грекороссийского исповедания для погребения на других кладбищах»[93], а для решения судьбы останков католиков и лютеран уведомить соответствующих духовных лиц. В документах о переносе тел сохранилось упоминание о «назначенных кладбищах у Смоленской» — возможно, рыцарей неправославного вероисповедания похоронили на Смоленском лютеранском кладбище. Православных же погребли на соседнем православном кладбище, однако место их захоронения, как написано было в документах, «приличное… и особенное место, с четырех сторон каналами отделенное», было со временем утеряно.

Не для всех было и открытое в 1823 году Тихвинское кладбище в Александро-Невской лавре. Учреждение нового некрополя в монастыре было обусловлено тем, что существующее с начала XVIII века Лазаревское кладбище было переполнено и для захоронений требовалось дополнительное место. Появившийся некрополь сначала называли Новым Лазаревским, и только с 1876 года, после постройки церкви-усыпальницы во имя чудотворной иконы Тихвинской Божией Матери, оно стало называться Тихвинским.

С 1830-х годов Лазаревское кладбище почти перестали использовать для новых захоронений, перенеся их на Тихвинское. Его постепенно расширяли, и к 1881 году Тихвинский некрополь был уже в два раза больше Лазаревского. Хоронили там преимущественно известных людей того времени: историка Н. М. Карамзина, поэта В. А. Жуковского, баснописца И. А. Крылова, композитора М. И. Глинку, писателя Ф. М. Достоевского и многих других деятелей культуры XIX и XX веков.

Кладбища, как неотъемлемые части Петербурга, принимали на себя все изменения города, будь то война, увеличение количества жителей столицы или смена правителей — следы этого мы уже видели в историях выше. Но на кладбища влияли и различные природные явления, с которыми сталкивался Петербург. Одним из таких явлений стало разрушительное наводнение 1824 года. Наводнения в городе случались и до и после, однако именно наводнение 1824 года, как одно из сильнейших за всю историю города, осталось запечатленным и на стенах Петербурга в виде небольших мраморных табличек, показывающих пугающе высокий уровень воды, и в личных дневниках петербуржцев, и в литературе, как отечественной (вспомните «Медного всадника»), так и зарубежной, и — что интересует нас больше всего — на кладбищах.

Сильнее всего от воды пострадали Смоленские кладбища, находящиеся на Васильевском острове. Вспоминают, что «…заборы вокруг него [православного кладбища. — Прим. авт.] были уничтожены, кресты с могил унесены на Петербургскую сторону, где в казенных заведениях топили ими печи в продолжении целой зимы. Старыя могилы занесены землею, так что после трудно было определить самое их место. После наводнения некоторые совсем не нашли могил своих родственников. Некоторые монументы были свалены и разбиты, другие — подмыты водою, каменныя плиты сдвинуты с места и занесены землею, и весьма многия безвозвратно потеряны. <…> Церковь Св. Архистратига Михаила так повреждена, что не оставалось никакой возможности исправить ее. Вне кладбищенской ограды траурное заведение разрушено, деревянные сараи и заборы при церковных домах и монументныя заведения частию повреждены, частию совершенно разрушены. Поврежден даже один из каменных церковных домов… его северная стена дала капитальныя трещины и отделилась от дома. Своды дали трещины и угрожали падением. Вода проникла и в богадельню и затопила ее… Словом, все кладбище, кроме большой церкви и одного каменного дома, было размыто, разрушено и приведено в страшный беспорядок»[94]. Восстановление кладбища и его инфраструктуры заняло несколько лет.

Несмотря на, казалось бы, удаленность от большой воды, Волковское кладбище тоже было затронуто наводнением: «…на 12 верст [почти 13 км. — Прим. авт.] около П[етер]бурга простиралось наводнение, что гробы с телами мертвых, подмытые водою на Волковом кладбище, плавали по улицам»[95].

Плита на могиле погибших от наводнения 1824 года.

Фото автора

В приведенных выше отрывках рассказывается о сильнейших разрушениях кладбищ, которые, впрочем, со временем были ликвидированы. А вот одно из пригородных кладбищ, Красненькое[96], хранило вещественное напоминание о страшных событиях 1824 года. Там была установлена надгробная плита на могиле 160 человек, работников чугунолитейного завода и их родственников, погибших во время наводнения. Надпись на чугунной плите была обращена к посетителям кладбища: «Читатели. Се памятникъ Божiя наказанiя. Здѣсь сокрыто 160 телъ обоего пола православныхъ Христианъ и невинныхъ Младенцевъ казеннаго Чугунно-Литейнаго Завода, Утопшихъ въ день Страшнаго наводненiя 1824 года Ноября 7 дня…» За текстом шли цитаты из Библии, а под ними была размещена «голова Адама» — символ смерти и будущего воскрешения. Это надгробие, на наш взгляд, можно считать памятником всем погибшим в ноябре 1824 года, счет которым шел на сотни.

После наводнения Петербург продолжал жить, пострадавшие кладбища восстанавливались, открывались новые. В 1826 году на незначительно пострадавшей территории, в двух верстах (около 2 км) от уже известной нам Волковой деревни, была отведена земля под еще одно иноверческое кладбище — мусульманское, или, как тогда писали, магометанское. Из указа об отведении земли следовало, что крестьяне Волковой деревни не против открытия кладбища при условии постройки ограды и наличия присмотра за некрополем. Интересно, что в этом же указе говорится о наличии кладбища на этом месте с давних времен, то есть указ лишь официально закрепил издавна существовавший некрополь.

Хоронили на мусульманском кладбище чаще всего татар, поэтому появилось еще одно название этого некрополя — Татарское. Татары были одними из строителей Петропавловской крепости наравне с выходцами из Западной Сибири, Ингерманландской и Архангелогородской губерний: «…когда строилась земляная Санкт-Петербургская крепость, оную татары, бывшие в службе, дерном укладывали…»[97] Некоторые из первостроителей оставались в Петербурге, занимаясь торговлей или состоя в услужении.

Открытие собственного кладбища позволило мусульманам проводить погребения по своим обычаям: умершего хоронили утром в день смерти до захода солнца, а если человек умирал вечером или ночью, его хоронили на следующий день. Умерших погребали без гробов, облачив тело в саван и слегка повернув голову в сторону священной Каабы, куда мусульманин обращает лицо во время молитвы.

Еще одним событием, сильно повлиявшим на Петербург и его кладбища, стала разразившаяся спустя семь лет после наводнения холера. Это была первая (но не последняя) эпидемия холеры в городе, однако именно она оказала наибольшее влияние на городские кладбища.

Холера — кишечная инфекция, быстро распространяющаяся в условиях скученности населения, грязной питьевой воды и несвоевременной медицинской помощи. В XIX веке холера в большинстве случаев приводила к критическому обезвоживанию организма — и смертельному исходу.

В Петербург холера пришла после юга страны и после Москвы, где она была в 1829-1830 годах, — казалось, было время подготовиться, однако ее ход и последствия оказались не менее сокрушительными, чем ход и последствия наводнения. В неведомое ранее заболевание не верили: в народе считали, что никакой холеры нет, а умирают люди от отравлений. В отравлениях же обвиняли врачей или поляков — холера в Петербурге совпала с жестоким подавлением польского восстания против Российской империи. Недоверие власти и медикам, всеобщая паника и подозрительность вылились в холерные бунты, крупнейший из которых удалось подавить только выходом императора Николая I к людям.

Так описывает происходящее в городе летом 1831 года журналист А. В. Никитенко: «Болезнь свирепствует с адскою силой. Стоит выйти на улицу, чтобы встретить десятки гробов на пути к кладбищу. Народ от бунта перешел к безмолвному глубокому унынию. Кажется, настала минута всеобщего разрушения, и люди, как приговоренные к смерти, бродят среди гробов, не зная, не пробил ли уже и их последний час»[98].

Благодаря печальному опыту городов, столкнувшихся с холерой раньше Петербурга, были выработаны особые правила погребения жертв: гробы необходимо было смачивать специальным раствором, засыпать углем и жженой известью и только потом землей, но самым важным было запретить доступ людей к холерным могилам. Так как запретить доступ к могилам на обычном кладбище было затруднительно, были организованы специальные места для захоронений. В некоторых случаях это были участки при уже существующих кладбищах (например, участок рядом с Волковым магометанским и Смоленским кладбищем), в некоторых — вновь открытые кладбища из числа закрытых в XVIII веке (например, Колтовское), в некоторых — отдельные участки подальше от города: на Малой Охте, на Выборгской стороне на Куликовом поле, за Балтийским вокзалом.

Холерные кладбища подчинялись полиции, а не церкви, поэтому погребения проводили без религиозных обрядов — однако и тут были исключения. С. Опатович, служивший на Смоленском кладбище, писал: «…при погребениях не соблюдалось строгого различия между умершими от холеры и других болезней. На холерном кладбище погребено много и таких, которые умерли от простого расстройства желудка, за то и подле церкви погребались холерные, хотя и секретно. <…> Стали обращаться с просьбами [о проведении треб. — Прим. авт.] к священникам Смоленско-кладбищенской церкви, но у них не было приказания ходить на холерное кладбище, и потому они сочли за лучшее оставаться дома. Только когда прошло первое впечатление, священник Иоанн Гуляев с причетником Степаном Евсеевым отправились на холерное кладбище и там нашли столько треб, что решились поставить палатку и жить пока окончится холера, изредка только наведываясь домой…»[99] Опатович отмечает, что священники неплохо заработали на холерных требах — по слухам, в неделю они получали 400 рублей (около 400 тысяч рублей на современные деньги). Так что не для всех холера оказалась трагическим событием.

Все холерные кладбища после спада эпидемии оказались либо закрыты (как в случае с Колтовским кладбищем и Куликовым полем), либо использованы для других захоронений (на Волковом, например, стали хоронить самоубийц, а после — умерших в госпиталях), либо присоединены к кладбищу и закрыты позднее (в случае со Смоленским и Малой Охтой), и только холерное кладбище за Балтийским вокзалом спустя некоторое время стало самостоятельным городским кладбищем. После постройки на нем церкви Святителя Митрофана Воронежского в 1835 году кладбище стало называться Митрофаньевским. Впоследствии на кладбище было построено еще два храма, часовня и богадельня. Территория некрополя несколько раз расширялась, и к началу XX века Митрофаньевское кладбище стало одним из крупнейших в Петербурге.

Хоронили на кладбище преимущественно небогатых людей, хотя и дорогие разряды в некрополе тоже были — рядом с церковью. Правда, нередко землю под дешевые или бесплатные разряды увеличивали за счет уменьшения территории дорогих — видимо, особым спросом они не пользовались.

Первыми захороненными на Митрофаньевском кладбище, как уже отмечалось, оказались умершие от холеры жители Петербурга, и среди них были не только бедняки: от холеры умирали и богатые, и знатные люди. В числе таких на Митрофаньевском были погребены, например, польская пианистка М. Шимановская, адмирал В. М. Головнин и др.

Рядом с Митрофаньевским находилось еще одно кладбище — Громовское старообрядческое. Оно принадлежало старообрядцам-поповцам Белокриницкого согласия и было открыто в 1830-е годы. Свое название кладбище получило по фамилии купцов Сергея и Федула Громовых, богатых лесопромышленников и авторитетных старообрядцев.

В 1846 году в селе Белая Криница (в XIX веке — территория Австрии, сейчас — Украины) были рукоположены первые старообрядческие священники. После этого старообрядческая иерархия получила название Белокриницкой, и ее центром стало Рогожское кладбище в Москве. Громовское же кладбище было старообрядческим поповским центром для северо-запада Российской империи.

Старообрядцам поповского согласия, в отличие от беспоповцев, были необходимы священники и места для проведения служб (часовни, церкви), поэтому репрессии против старообрядцев, вспыхнувшие в 1840-е годы, особенно болезненно отразились именно на поповцах. Была закрыта моленная (домовая церковь), принадлежащая старообрядцам несколько десятков лет, и община направила ходатайство о постройке новой моленной на Громовском кладбище. Удивительно, но старообрядцам разрешили постройку церкви — возможно, надеясь, что «…удовлетворение этого ходатайства должно успокоить умы многочисленного раскольнического населения в России, принадлежащего к поповскому согласию, а вместе с тем и дать правительству возможность подготовить… скорое примирение старообрядцев с православной церковью»[100].

Вскоре кладбище стало центром петербургских поповцев. Рядом были построены два дома, в которых располагались богадельни и квартиры служителей кладбища. В 1860-е территория некрополя была расширена, а в 1912 году взамен деревянной церкви на Громовском кладбище был заложен каменный Покровский храм, строительство которого велось по проекту московского архитектора Н. Г. Мартьянова до 1915 года.

Как и на других старообрядческих петербургских кладбищах, на Громовском можно было увидеть восьмиконечные кресты, гранитные каплички, саркофаги и каменные склепы, декорированные плиткой и облицовочным кирпичом. Сбоку от входа в некрополь был небольшой пруд, по церковным праздникам использовавшийся для водосвятия — молебна, при котором происходит освящение воды.

Не только в холерный период кладбища XVIII века открывались вновь. В 1841 году было открыто Богословское кладбище, правда, от прежнего кладбища осталось только название. Новое Богословское кладбище было открыто несколько севернее прежнего, «…в месте незаселенном, примерно в четырех верстах от ближайших Сампсониевской и Спасо-Бочаринской церквей»[101]. Долгое время на кладбище была только часовня, лишь в 1916 году там освятили деревянную церковь Св. Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова.

На Богословском кладбище хоронили небогатых жителей Выборгской стороны, отдельные участки были для умерших в военных госпиталях, а также скончавшихся в Пантелеймоновской больнице для душевнобольных. Из-за отсутствия кладбищенской церкви должного присмотра за кладбищем не было, управление кладбищем велось, по жалобам того времени, непрозрачно. Все эти проблемы сопутствовали кладбищу до конца XIX века, сохранились они и в начале XX века.

Новые кладбища появлялись и на юге Петербурга. В 1843 году рядом с Волковским магометанским кладбищем было открыто отдельное персидское кладбище — персы, принадлежащие к шиитской ветви ислама, не могли допустить погребения своих близких на Татарском кладбище, где погребали суннитов. Наличие персидского кладбища в северном городе может удивить, однако связи персов с Петербургом установились еще в начале XVIII века: персидское посольство было первым прибывшим в Петербург иностранным посольством. Позднее в город несколько раз приводили настоящих слонов — это были своеобразные подарки персидского шаха, вызывавшие в столице изумление и переполох (слоны не всегда подчинялись погонщикам). Петербургская персидская община была небольшой, ее представители нередко занимались торговлей.

Еще одним открытым в 1840-е годы иноверческим кладбищем стало лютеранское кладбище, расположенное севернее Митрофаньевского. Иноверческие некрополи обычно открывались по просьбе религиозной общины, и это кладбище не стало исключением: оно было открыто в 1845 году по просьбе финской церкви Св. Марии. В ходатайстве пастор писал, что для финнов не существует бесплатных разрядов для погребения на уже действующих иноверческих кладбищах (Смоленском, Волковском и пригородном Тентелевском), что довольно затруднительно для бедных прихожан. Спустя некоторые время на этом же кладбище стали хоронить и шведов, прихожан церкви Св. Екатерины.

Новодевичий монастырь и кладбище в Санкт-Петербурге, начало XX века.

Российская национальная библиотека

Кладбища, о которых мы упоминали выше, были предназначены для всех жителей Петербурга вне зависимости от их достатка: на большинстве кладбищ были и дешевые, и бесплатные разряды. Таких разрядов не было только в Александро-Невской лавре и в открытом в 1849 году кладбище при Воскресенском Новодевичьем монастыре. Хотя история монастыря отсчитывается с середины XVIII века, земля под его строительство на Царскосельской дороге (сейчас — Московский проспект) была отведена только в 1848 году. Год спустя началось строительство монастырских зданий, тогда же состоялись первые захоронения на кладбище. В первые годы существования монастыря погребения были единичными, однако вскоре Новодевичье кладбище стало одним из самых престижных в Петербурге.

В 1856 году на кладбище была построена церковь-усыпальница во имя иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость». В ней был погребен А. Н. Карамзин, сын известного историка, поэтому церковь часто называли «карамзинской». В 1883 году была освящена вторая церковь во имя святого пророка Ильи, построенная по проекту Л. Н. Бенуа. Эта церковь также являлась усыпальницей — в ней похоронили лесопромышленника, мецената И. Ф. Громова и его супругу.

Илья Федулович Громов был сыном Федула Григорьевича Громова — того самого, в честь кого Громовское старообрядческое кладбище получило свое название. Сыновья Ф. Г. Громова в XIX веке перешли в никонианство, они сами и их семьи были погребены на Новодевичьем кладбище.

Разумеется, хоронили на Новодевичьем не только в церквях-усыпальницах. Некрополь делился на два церковных разряда (они располагались у «карамзинской» и Ильинской церквей) и четыре общих разряда. Дешевых и бесплатных разрядов не было, стоимость мест начиналась от 50 рублей и доходила до 500. Недешево стоили и сопутствующие услуги, например вечный уход за могилой. Все эти суммы шли монастырю и тратились в том числе на поддержание некрополя[102].

Новодевичье кладбище в Санкт-Петербурге, начало XX века.

Российская национальная библиотека

Сохранились фотографии, позволяющие увидеть Новодевичье кладбище на рубеже XIX–XX веков. На них видны склепы и кресты, прямые дорожки, подстриженные кусты и деревья, венки и цветы на оградах и памятниках — некрополь поддерживался в образцовом порядке.

На Новодевичьем кладбище хоронили значимых государственных и общественных лиц. В их числе были писатель Н. А. Некрасов, поэт Ф. И. Тютчев, художники Л. Ф. Лагорио, М. А. Врубель, композиторы Э. Ф. Направник, Н. А. Римский-Корсаков, архитекторы Л. Н. Бенуа, А. Л. Гун, министр внутренних дел В. К. Плеве и многие другие.

В 1856 году свое кладбище появилось у католиков — до того их хоронили на Сампсониевском кладбище (до его закрытия в конце XVIII века), а также на Смоленском и Волковском лютеранских кладбищах. Несколько раз с начала XIX века католическая община получала отказ на просьбу об открытии собственного кладбища: не помогали жалобы ни на плохую транспортную доступность до Смоленского кладбища (первый постоянный мост на Васильевский остров был построен только в 1850 году), ни на завышенную стоимость погребения. От нескольких предложенных участков — у Смоленского лютеранского и недалеко от Богословского кладбища — католики отказались сами, поскольку участки были небольшими, а кроме того, «первое место, на Гаванском поле <…> по низкому местоположению и топкости грунта, при ежегодных возвышениях воды, в особенности весною совершенно неприступно <…> а второй участок <…> за Муринскою заставою — как по отдаленности своей, так и по малому количеству земли»[103].

Называли кладбище по-разному: чаще всего кладбищем Св. Марии, но также и Выборгским, и просто католическим. Мы используем название «Выборгское римско-католическое кладбище».

На отведенной территории почти сразу же построили часовню по проекту Н. Л. Бенуа и здания для сторожей и могильщиков, а само кладбище обнесли забором. Часовня была освящена в 1859 году во имя Посещения Пресвятой Девой Марией Елизаветы. В 1870-е годы часовня была перестроена, появилась колокольня — работы вновь велись по проекту Н. Л. Бенуа. Кладбище было разделено на участки по разрядам погребения; так же как и на других кладбищах, бралась плата за установку памятника, ограды, за проведение панихид и другие религиозные службы. Если за могилой не осуществлялся уход, ее сносили — уже знакомое нам правило, действовавшее на всех петербургских кладбищах.

В 1870-е, кроме перестройки церкви, реконструировалось и кладбище: «…все дорожки на кладбище ремонтировали, повысили (засыпав строительным мусором и землей), утрамбовали, сделали новые мостки через канавы. Дорожки также обсадили деревьями, для погребения священников был выделен первый ряд каждого из четырех кварталов, прилегающих к церкви…»[104] В то же время, а именно в 1873 году, началось ведение метрических книг, куда записывали в том числе погребаемых на кладбище. К концу XIX века некрополь был почти полностью захоронен, поэтому в 1905 году было подано прошение о прирезке к нему еще одного участка земли. В прошении было отказано, а с 1912 года вообще предписано хоронить умерших на загородных кладбищах, однако захоронения проводились и после этого.

На Выборгском римско-католическом кладбище можно было увидеть неоготические склепы, скульптурные надгробия, стелы, увенчанные небольшими крестами, гранитные плиты, ажурные металлические кресты и ограды; из простых надгробных сооружений — деревянные, а с начала XX века и бетонные кресты.

Можно заметить, что кладбища в XIX веке открывались в стороне от города — там, где еще была свободная земля. Исключение составляли только кладбища, открытые в лавре: Тихвинское, о котором мы говорили ранее, и Никольское, открытое в 1861 году. Землю под третье (!) монастырское кладбище отвели ближе к Неве на территории, на которой ранее предполагали устроить сад. Сначала кладбище называлось просто новым, потом — Засоборным (из-за своего местоположения за Свято-Троицким собором), а с 1877 года стало именоваться Никольским по построенной на территории церкви Св. Николая Чудотворца.

Никольское кладбище изначально имело регулярную планировку, которая удачно учитывала особенности расположения некрополя: «…ведущая от главного входа к церкви Никольская дорожка продолжается за мостом через пруд, образуя центральную продольную ось. Она ориентирована на апсиду Троицкого собора, и таким образом некрополь включается в единое архитектурное пространство лаврского ансамбля»[105].

Новое кладбище не имело бесплатных разрядов и предназначалось, как и другие монастырские некрополи, для богатых и знатных. На Никольском было множество каменных склепов (некоторые были даже с отоплением!), декорированных глазурованным кирпичом или плиткой «кабанчик», металлических сеней, застекленных с использованием витражного стекла, кованых оград, гранитных и мраморных надгробий различных исторических стилей, встречались и скульптурные надгробия. Все эти памятники принадлежали писателям, архитекторам, художникам, музыкантам, именитым военным, а также первым авиаторам, например Л. М. Мациевичу. Гибель Мациевича во время очередного полета стала первой авиационной трагедией Российской империи. Гроб с телом авиатора на кладбище провожало огромное количество людей, растянувшихся по улицам Петербурга. Сохранились фотографии К. Буллы с могилы Мациевича, на которой видно венки в овальных футлярах с прозрачной крышкой. Подобные футляры нередко встречались на похоронах известных петербуржцев. Иногда в таких футлярах размещали и фотографии умерших: «Некоторые из венков были заключены в неуклюжие глухие металлические футляры с замком, похожие на ванночки для купания детей. <…> Был обычай выставлять фотографии умерших: они прикреплялись в рамках к могильным крестам или же укреплялись внутри футляров для венков, которые в таких безобразных футлярах и вешались на крестах»[106].

Похороны Л. Мациевича, 1910. Фотография ателье Буллы, сентябрь 1910 года, Санкт-Петербург.

ЦГАКФФД СПб. Фотодокументы. Оп.1Е-13. Ед. хр.11276

Во второй половине XIX века, когда и было открыто Никольское кладбище, в моде был историзм — стиль, основанный на обращении к прошлому. Такие стили, как неоготика, неорусский, неоклассицизм и т. д., были особенно популярны и встречались в архитектуре не только зданий, но и надгробных сооружений.

Среди известных погребенных на Никольском — издатель А. С. Суворин. Он похоронил на монастырском кладбище дочь и двоих сыновей, что тяжело переживал, и в 1896 году так описывал свои будущие похороны: «…скоро ляжешь в ту могилу, на которой трое лежат уже. Легко себе вообразить все это. Как понесут, как поставят в церковь и где, как и что будут говорить, как опустят гроб, как застучит земля о крышку гроба… кладбище очень близко от Невы. Душа моя будет вылазить из гроба, пробираться под землею в Неву, там встретит рыбку и войдет в нее и будет с нею плавать»[107]. Умер Суворин только в 1912 году.

Никольское кладбище было последним открытым в границах Петербурга. С момента открытия комплексов Смоленских и Волковских кладбищ прошло больше ста лет, и, несмотря на многочисленные прирезки земель к их территориям, свободного места для новых захоронений почти не оставалось. Схожая ситуация была и на многих других городских кладбищах. Первая комиссия по этим вопросам была создана в 1854 году, однако результатом ее работы стало лишь увеличение территории существующих кладбищ. В 1865 году была учреждена новая комиссия, которая изучила состояние городских кладбищ и порекомендовала открытие новых кладбищ за городом. В конце 1860-х годов начались поиски подходящих для погребения земель вдоль железной дороги.

Идея учреждения кладбищ за чертой города была позаимствована из Европы. Широко был известен пример Парижа, где в начале XIX века городские кладбища были закрыты, останки извлечены и частично перенесены на загородные некрополи, а частично — в катакомбы. Не менее знаменитым был пример Лондона, за пределами которого в 1854 году было открыто частное (!) Бруквудское кладбище, добраться до которого можно было по специально построенной железной дороге.

В 1866 году в Петербурге разразилась очередная эпидемия холеры, но к ней и власти, и общество отнеслись куда спокойнее, чем 35 лет назад. В городе не было бунтов, не открывались и специальные кладбища, разве что летом 1866 года был выпущен указ «Об устройстве в С.-Петербурге на всех городских кладбищах особых бараков для помещения там, на определенный срок, тел умерших от холеры». Это было необходимо, поскольку при временных холерных больницах не всегда было возможно устроить морг, а постройка таких бараков сразу на кладбищах могла бы уменьшить распространение холеры среди населения.

Не обошлось без проблем: согласно указу, устройство бараков шло за счет городской думы, но все работы необходимо было согласовывать с церковью. Один такой барак появился на Большеохтинском кладбище, однако «…при постройке барака дума не входила ни в какие условия с теми лицами, которым принадлежала занятая бараком земля. Впоследствии… кладбищенская администрация… уплатила за эту землю из церковных сумм сто пятьдесят рублей… <…> …в конце… 1882 года барак, с самого основания не ремонтированный, признан ненужным, продан городскою управой с торгов и в настоящее время [в 1883 году. — Прим. авт.] разобран»[108].

Никольское кладбище, 1894.

Российская национальная библиотека

Очередная эпидемия холеры только убедила власти в необходимости открытия загородных кладбищ. В 1871 году был опубликован указ «Об устройстве кладбищ в С.-Петербурге», где отмечалась необходимость покупки за счет города земли и отвода «…избранных под устройство кладбищ мест по Николаевской железной дороге и по Старо-Парголовской дороге»[109] — в то время это были южные и северные пригороды Петербурга. При успешной покупке новые кладбища планировалось открыть не позднее лета или осени 1872 года.

В этом же указе говорилось не только об открытии новых кладбищ, упоминались и кладбища старые. Согласно указу, необходимо было расширить Большеохтинское кладбище, вследствие чего «…воспретить привоз покойников на три существующие кладбища — Митрофаньевское, Волковское и Смоленское — из больниц и других богоугодных заведений, направив их на новые кладбища». Таким образом планировалось значительно уменьшить количество погребений на городских кладбищах, а впоследствии прекратить их вовсе. При этом одним из пунктов указа было поручить церквям за свой счет устранение на действующих кладбищах «…главнейшего из присущих там неудобств — наполнения могил водой… [путем] дренирования, возвышения кладбищ насыпями и т. п.», поскольку санитарное состояние городских кладбищ, как тогда считалось, было неудовлетворительным и наносило вред окружающим. С этими же целями в указе говорится о поручении соответствующим комиссиям провести опыты над разложением трупов. Это исследование было необходимо для разрешения или запрета погребений на Смоленском православном кладбище, где еще оставались пустые участки.

Что необычного было в указе 1871 года? Во-первых, как мы видим, новые кладбища предполагалось открыть за счет светской власти. Все расходы по ним нес город, а плата за погребения, в свою очередь, должна была идти городу, а не церкви, как раньше. Во-вторых, об открытии кладбищ не ходатайствовала какая-либо религиозная община, как мы это неоднократно видели ранее. В-третьих, в указе видна попытка «сверху» реорганизовать сложившиеся в Петербурге порядки погребения, что не могло не встречать противодействия как со стороны церкви, теряющей в случае успеха предприятия средства к существованию, так и самих горожан, чей религиозный быт был привязан к городским некрополям.

Но осуществление указа началось: в июне 1872 года у железнодорожной станции Обухово была куплена огромная (больше 130 га) территория, разделенная железной дорогой на две неравные части: меньшая была отдана под иноверческие кладбища (лютеранское, католическое, магометанское и иудейское), большая — под православное кладбище. Оно имело регулярную планировку; собирались благоустроить участки посадкой деревьев и кустов, проложить мощеные дороги для проезда и дорожки для прохода, вырыть канавы для осушения территории. На покупку только земли город потратил 146 500 рублей серебром — на современные деньги это около 52 миллионов рублей (!). Разумеется, власти планировали со временем окупить все свои траты продажей мест под погребение, установкой памятников и другими кладбищенскими услугами.

В августе 1872 года на православном кладбище был заложен храм во имя Преображения Господня, поэтому оно стало называться Преображенским. В это же время в городе, на Александровском плацу за Александро-Невской лаврой, было заложено здание приемной станции. К концу осени приемная станция была соединена веткой с Николаевской железной дорогой, что позволило доставлять тела умерших на кладбище специальными поездами. Также были наняты служащие и священнослужители, доставлены церковная утварь и книги для записи погребенных.

Стоит отметить, что, так как кладбище принадлежало городу, священнослужители получали жалованье (зарплату). Это было радикальным отличием от городских кладбищ, где доход священнослужителя напрямую зависел от платы за погребение, проведение служб, пожертвований от людей, посещающих кладбищенские церкви. Власти объясняли это тем, что священник должен быть не только исполнителем духовных треб на кладбище, но и утешителем скорбящих, поэтому он не должен заниматься какими-либо денежными расчетами — то есть священник, по сути, становился светским человеком, выполняющим определенную работу и получающим за нее зарплату.

С декабря 1872 года кладбище было открыто для захоронений, вскоре став основным местом погребения петербургских бедняков. Дорогие разряды оставались пустыми, несмотря на рекламу кладбища путем публикации брошюр, информирующих горожан о загородных кладбищах. Дешевые и бесплатные же разряды заполнялись быстро. Кладбище оставляло тягостное впечатление: «…ничего нет унылее этого кладбища! Голая глинистая равнина, бурая вода, выступающая всюду, где лишь на пол-аршина вырыта яма, и бесконечные, бесчисленные бугорки и кресты, кресты без конца. Нет ни камней на могилах, ни памятников — только маленькие, белые, деревянные кресты. Кладбище бедноты»[110].

План Преображенского кладбища, 1873.

Российская национальная библиотека

Немногие петербуржцы действительно хотели бы быть погребенными на этой «голой глинистой равнине». Собственно, поэтому-то идея постепенного закрытия кладбищ в черте города и перемещения всех погребений на пригородные кладбища нравилась далеко не всем. Когда в конце 1870-х появились заявления о «…вредном влиянии на невскую воду кладбищ»[111], начались разговоры о закрытии всех кладбищ, находящихся по берегу Невы, включая недавно расширенное Большеохтинское и только-только открытое Преображенское. Многие священнослужители были уверены, что сообщения о вредности городских кладбищ были специально растиражированы властями, поскольку сооружение загородных кладбищ не окупалось. Особенно протестовало Волковское кладбище, заявляя в числе прочего об оскорбительности «…для русского православного народа в применении ее [меры о закрытии кладбищ. — Прим. авт.] к одним только русским православным кладбищам»[112].

В действительности же иноверческие кладбища в черте города также предполагалось закрывать, а захоронения переносить в пригород. Такая мера была предпринята в начале XX века в отношении, например, католического кладбища. Акцент в первую очередь на православных кладбищах, вероятно, был сделан потому, что они были больше по площади и принимали куда большее количество тел, нежели кладбища иноверческие.

Однако последующими исследованиями, включающими в себя в том числе эксгумацию тел, было доказано, что кладбища, при соблюдении правил погребения (глубина могилы, верно рассчитанный срок разложения тела в почве и т. п.), не только не вредны, но и превратили «…болота и бесплодные пустыни окрестностей Петербурга… в парки — резервуары чистого воздуха»[113]. Заодно было указано, что больший вред Петербургу наносят заводы и фабрики, а также скученность жилых помещений — вот уж неожиданный вывод! Эти данные и «спасли» Преображенское кладбище, и показали, что городские кладбища не приносят вреда — а именно это было одной из причин открытия новых кладбищ за городом. При этом у городских кладбищ все еще было достаточно проблем, о которых пойдет речь ниже.

Емкая оценка Преображенского православного кладбища со стороны церкви была дана одним из служивших там священников в 1884 году: «…это устройство [кладбища. — Прим. авт.], введенное на новых началах, имеет характер слишком казенный, официальный и мало соответствует тем патриархальным, добрым и свободным отношениям, которые составляют отличительный характер Богослужения православного. Церковный причт поставлен только как совершитель треб и служения по требованию светских распорядителей, а не по личным желаниям православных. Устранение же причта от надзора и распоряжения церковной утварью и предоставление ему какого-то “религиозно-нравственного надзора за могилами” даже стоит в противоречии с духом православной церкви. Не здесь ли заключается причина того, что загородные “казенные” кладбища пользуются малым сочувствием общества? Все эти неудобства сознаются, кажется, и самими распорядителями делом. <…> Дальнейший опыт представит это все в настоящем его виде и укажет средства к установлению порядков, более удобных и более соответствующих духу православной церкви»[114].

Иноверческие Преображенские кладбища также не пользовались спросом у жителей столицы: на католическом и лютеранском хоронили всего по нескольку сотен человек в год в дешевых и бесплатных разрядах, на магометанском не хоронили вовсе, поскольку за погребение требовалось заплатить, а «…по мусульманским правилам никакой платы за места для могил не должно быть взымаемо»[115]. Исключение составило только иудейское (еврейское) кладбище. Еврейская община еще в 1870 году обратилась к городской думе с просьбой предоставить участок земли под отдельное кладбище, что и было сделано. В 1873 году общине был предоставлен один из участков Преображенского кладбища, где в 1873-1874 годах были построены молитвенный дом, дома для работников и служебные сооружения. Для захоронений кладбище было открыто в 1875 году. Всеми работами по кладбищу, начиная от организации похорон и заканчивая благоустройством некрополя в целом, занималось кладбищенское управление еврейской общины. Благодаря работе управления на кладбище был выстроен новый молитвенный дом, составлены план некрополя и списки погребенных (включая тех, кто был похоронен на еврейских участках Волковского кладбища), проведены многочисленные работы по благоустройству, за которыми следил архитектор кладбища.

Приемная станция Преображенского кладбища, 1873.

Российская национальная библиотека

По указу 1871 года, кроме Преображенских кладбищ, было открыто еще одно загородное кладбище недалеко от станции Парголово Финляндской железной дороги.

От устройства кладбища по Старо-Парголовской дороге, как было сказано в указе, пришлось отказаться, поскольку вокруг было множество дач, чьи владельцы не желали потерять свой доход. Кроме того, возникли сложности с устройством железнодорожной ветки — для ее сооружения потребовалось бы прорыть находящуюся в той местности Поклонную гору.

Земля для него была куплена в 1874 году, тогда же была заложена и вскоре освящена церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, поэтому кладбище стало называться Успенским. Как и в случае с Преображенским кладбищем, тела планировалось доставлять по железной дороге. Территория Успенского кладбища, так же как и территория Преображенского, была заранее распланирована: были предусмотрены участки для погребения католиков и лютеран; размечены разряды (включая бесплатный), вырыты канавы, проведены дорожки — на все этапы работы, включая выкуп земли, проведение ветки железной дороги, устройство станции, постройку церкви и домов для служащих, город потратил больше 100 тысяч рублей серебром (на современные деньги это больше 35 миллионов рублей). Хоронить на Успенском кладбище начали с января 1875 года. Активно использовались дешевые и бесплатные разряды, но количество погребенных в год все равно было небольшим — как и Преображенское кладбище, Успенское было глубоко убыточным. Городские же кладбища продолжали получать доход и развиваться: например, в 1883 году Волковское православное кладбище оказалось «…соединено с городом удобным и дешевым путем сообщения — по конно-железной дороге [конке. — Прим. авт.]»[116]. Почему же новые и устроенные по европейскому образцу кладбища не стали привлекательными для петербуржцев?

Отчасти мы уже ответили на этот вопрос выше: это и доказанная безвредность городских кладбищ при соблюдении правил погребения (которые, впрочем, могли нарушаться в условиях недостатка мест для погребений), и активное противодействие со стороны церкви, считающей новые кладбища «казенными» и «бездуховными», и нежелание людей, чьи родственники были погребены на городских кладбищах, отрываться от своих корней и годами складывавшихся традиций. Но было и еще кое-что: из-за недостатка средств не получалось своевременно благоустраивать участки (отводить воду, прокладывать дорожки, высаживать обещанные деревья, кусты и цветы), не хватало денег и на устройство кладбищенских церквей: «…утварь и обстановка погребения на загородных кладбищах может служить доказательством небрежения к усопшим, и многие, особенно из богатых, никогда не согласятся отпевать своих родственников при такой обстановке»[117].

Император Александр II на смертном одре, 1881. Фотография С. Левицкого.

Российская государственная библиотека

Впрочем, не все были против загородных кладбищ. В 1877 году в журнале «Зодчий», издаваемом Обществом архитекторов, писали следующее: «…центральное кладбище в Вене устроено местным муниципалитетом с целью улучшения гигиенического благосостояния города. Погребения будут производиться под строгим надзором особых лиц. На старых кладбищах временно допущено погребение… после этого… похороны будут производиться исключительно на новом кладбище. <…> Нет сомнения, что эта хорошая мера, раньше или позже, будет принята повсюду, особенно в больших городах с густым населением, где вопрос о кладбищах должен занимать весьма видное место в ряду мер к улучшению санитарного состояния городских жителей»[118]. Вероятно, со временем Преображенское и Успенское кладбища, оторванные от городских служб, смогли бы нарастить собственную инфраструктуру и стать коммерчески успешными проектами, однако последующие исторические события не дали этому случиться.

Тем не менее на загородных кладбищах, в частности на Преображенском, отпечаталось множество исторических событий конца XIX века. Одним из таких событий стало убийство Александра II в 1881 году. Как связано убийство императора и пригородное кладбище? Дело в том, что там были погребены казненные организаторы убийства: А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Н. И. Кибальчич, Т. М. Михайлов и Н. И. Рысаков. Похороны были тайными: «Пять наспех сколоченных ящиков, вымазанных черной краской, привезли в товарном вагоне под надзором полиции на станцию Обухово. <…> Без отпевания казненных опустили на дно приготовленной накануне ямы в самом дальнем углу кладбища, рядом с могилами самоубийц»[119]. Косвенно убийство императора повлияло и на другие кладбища города. Сохранились воспоминания, что после 1 марта был ограничен проезд через заставы: всех проезжавших нужно было допрашивать, а так как «…кладбища находятся за заставой, то некоторые покойники и сопровождающие их родственники не были пропущены через заставы»[120]. Это ограничение вызывало всеобщее недовольство — кроме похорон, оно мешало торговле — и в конце марта было отменено.

Празднование 200-летия Санкт-Петербурга, 1903. Фотография ателье Буллы, 16 мая 1903 года, Санкт-Петербург.

ЦГАКФФД СПб. Фотодокументы. Оп.1Е-5. Ед. хр.4417

В 1900 году на заседании городской думы один из ее гласных, А. Н. Оппенгейм, указал на возможность появления в Петербурге альтернативы привычному погребению — «трупосожигания», то есть кремации. Объяснил он это тем, что при колоссальном росте Петербурга, активном заселении близлежащих пригородных местностей и огромных затратах, которые потребуются на приобретение земли под захоронения, иначе будет невозможно урегулировать вопрос переполнения городских кладбищ. Дума, ознакомившись с заявлением, запросила заключение городской управы и санитарной комиссии по этому вопросу. Вскоре заключение комиссии было представлено: в нем говорилось о полезности уничтожения трупов путем сжигания с санитарной точки зрения, а существование «крематориума» вместе с благоустроенными кладбищами было признано желательным. При этом в заключении отмечалось, что после постройки крематория его использование не должно было носить обязательного характера, а предоставляться только желающим. Однако в тот момент идея «трупосжигания» развития так и не получила.

Три года спустя Петербург отмечал свое двухсотлетие. Центр города был любопытно украшен: например, напротив Гостиного Двора «…устроен дикий уголок первобытной Невы: скалы, ели, и среди них с топором в руке стоит Петр, как бы озирая простор перед собой…»[121], была отражена и морская тематика, встречалось множество российских триколоров, различных изображений Петра I и Николая II. Однако многие отмечали тревожность, разлившуюся в городе, ждали волнений и провокаций, а в праздничном декоре видели отсылки к смерти и похоронам: «…везде елки, елки без конца, словно на похоронах по первому разряду. <…> Народа — гибель. <…> Ни шуток, ни смеха — точно громадная процессия медленно движется за гробом, или крестным ходом». Отдельные места в городе прямо напоминали кладбище: «Отступя от памятника [“Медного всадника”. — Прим. авт.], полукругом расставлены, начиная от царской палатки, увитые ельником мавзолеи со щитами на них. На каждом щите — года смерти царей: 1725 — год смерти Петра, 1727 — Екатерины I, и т. д., и т. д. <…> Не забыт и несчастный Иоанн Антонович: год его царствования красовался тоже. На последнем мавзолее виднелся на щите только вензель: H. II. Впечатление было такое, словно мы попали на Александро-Невское кладбище. Чья фантазия родила эти мавзолеи — не знаю!»

Однако куда больше центр Петербурга стал напоминать кладбище в 1905 году — году, когда началась первая в стране революция, страшным событием которой стало 9 января, Кровавое воскресенье — расстрел мирной демонстрации рабочих на Дворцовой площади. В тот день погибли 130 человек, их имена были приведены в газете «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции». Впоследствии погибших — не всех — похоронили в братской могиле на Преображенском кладбище. Однако список в 130 имен сразу же был поставлен под сомнение: полагали, что власти могут специально преуменьшать количество жертв, а настоящее число погибших может идти на сотни и даже тысячи.

Упущения в этом списке действительно были: например, очевидцы сообщали о погибших во время стрельбы детях, однако в списке нет ни одного ребенка.

При этом даже тогда, в 1900-е, не все соглашались с этими цифрами. В 1908 году писатель и библиограф С. Минцлов специально поехал посмотреть на могилы жертв 9 января: «…как-то странно в ряд, без насыпей, стояло несколько разноцветных деревянных крестов. Эта-то площадка и оказалась братской могилой; на ней толпилось человек пятнадцать простонародья. Кресты были исписаны ругательствами по адресу Николая II. На крестах значилось несколько имен убитых 9 января; поставить их разрешили с трудом и то только недавно; раньше могила эта представляла собой подзаборный пустырь с бугром. <…> Могила в общем не велика; утверждают, что в ней положено 1500 человек, но верить этому не приходится; глубина ее быть сколько-нибудь значительной не могла, благодаря близости подпочвенной воды, и если положено там 200 человек, то и этого чересчур много. Вероятно, часть убитых, кроме, конечно, отысканных и увезенных родственниками, похоронили в разных местах. Осмотр братской могилы убедил меня в неимоверности раздутости цифры январских жертв»[122].

Преображенское кладбище, впрочем, в публичном поле появлялось не только как место погребения террористов и жертв революции. В 1907 году в городской думе снова обсуждали «…самый существенный и самый практический вопрос: вредит ли здоровью жителей кладбище»[123]. Уже встречавшийся нам на страницах этой книги А. Н. Оппенгейм в докладе думе наконец-то заключил, что «…при хороших, соответствующих почвенных условиях и при правильном ведении кладбищенского дела общественное здоровье опасности со стороны кладбищ не подвергается». Казалось бы, можно выдохнуть, но не тут-то было: Оппенгейм заметил, что этих двух условий как раз и недостает кладбищам Петербурга! Далее он объяснил, что основаниями для закрытия городских кладбищ были «насыщение почвы продуктами трупного разложения» и появление из-за этого «могильного запаха», который, может быть, и безвреден, однако «…производит неприятное впечатление и лишает атмосферный воздух… чистоты». Кроме того, по его словам, городские кладбища еще в 1870-е были переполнены: в дешевых разрядах Смоленского православного кладбища тела якобы зарывали всего на 6 вершков (26,4 см), что было грубым нарушением правил, а в некоторых разрядах Митрофаньевского захороненные зимой гробы и вовсе стояли в воде, поскольку весной неглубокие могилы просто вымыло. Однако кроме уже известной нам риторики о плохом состоянии городских кладбищ, доклад 1907 года имел в себе и кое-что новое — критику загородных кладбищ, в частности Преображенского.

Могилы жертв Кровавого воскресенья на Преображенском кладбище, 1905.

Wikimedia Commons

Оппенгейм отметил, что при планировке Преображенского кладбища была допущена крупная ошибка: полагалось, что и оно, и Успенское кладбище смогут функционировать вечно за счет своей обширной территории. При этом совершенно не учитывался кладбищенский период и рост населения Петербурга, особенно населения бедного. Поэтому-то бесплатные и дешевые разряды кладбищ оказались вскоре переполненными. По мнению А. Н. Оппенгейма, это переполнение еще не являлось критическим, однако в скором времени могло потребовать расширения кладбища и изменения его планировки, изначально рассчитанной на другую скорость захоронений. Был сделан ряд выводов касаемо как устройства Преображенского кладбища, так и городских некрополей вообще, и вновь — на этот раз подробнее — был поднят вопрос об учреждении в Петербурге «крематориума».

Кладбищенский период — время, за которое тело успевало разложиться в почве определенного кладбища и освободить место под новое погребение. Кладбищенский период не был универсальным, он зависел от свойств почвы. Аналогичное понятие существовало и в Европе.

Идея кремации пришла в Россию из Европы, где с середины XVIII века велись дискуссии о возможности такого метода захоронения. Первый крематорий был построен в Милане в 1876 году, после чего они появились в Германии (1878), Франции (1887), Швеции (1887), Англии (1885). В своем очерке о «крематориуме» А. Н. Оппенгейм подчеркивает, что с религиозной точки зрения после отпевания тела безразлично, «…опускается ли он [труп. — Прим. авт.] в могилу с тем, чтобы в течение многих лет, служа пищей червям, подвергаться отвратительному уничтожению и превращению в прах посредством гниения и минерализации, или вдвигается ли он в особо устроенную печь с тем, чтобы при температуре воздуха, нагретого от 850 до 1000 градусов, превратиться в тот же прах через 1,25–1,5 часа времени»[124]. Автор говорит о возможности использовать «огненное погребение» для погибших от заразных болезней, а также для тех, у кого нет родных (то есть тех, чье погребение обеспечивает город), утверждая, что кремация будет стоить не дороже нынешних трат на доставку тела на пригородное кладбище, оплату погребальных принадлежностей и работы могильщиков. Подытоживая, Оппенгейм заявляет, что «…учреждение крематориума не связано с уничтожением кладбищ, и то и другое должны иметь полное право на совместное существование, причем крематориум, со своей стороны, может только способствовать правильному функционированию кладбищ и, как мне кажется, недалеко уже то время, когда наступит пора и для Петербурга вступить на путь, предуказанный ему опытом многих городов Западной Европы». Но и в этот раз, несмотря на одобрение идеи «крематориума» санитарной комиссией и городской думой, дело дальше не пошло. А спустя пару лет Синод и вовсе выпустил «Заметку о сжигании трупов с православной церковной точки зрения», где отмечалось, что «…самым естественным способом погребения признаётся предание трупов земле. Предание тела близкого не земле, а огню представляется по меньшей мере как своеволие, противное воле Божией, и дело кощунственное»[125].

Параллельно с критикой и исправлением санитарного состояния кладбищ в XIX веке шло понимание ценности кладбищ как архитектурных ансамблей, мест, где судьбы людей переплетались с художественными формами, создавая уникальную и своеобразную атмосферу — для каждого кладбища свою. Кладбища появлялись в путеводителях по Петербургу: например, в 1838 году было опубликовано сочинение В. Бурьянова «Прогулка с детьми по С.-Петербургу и окрестностям», где в качестве точек маршрута упоминались Большеохтинские, Волковские, Смоленские кладбища, а также Лаврские некрополи. Автор говорит даже о Ямском кладбище, закрытом более полувека назад: «…гробницы, когда-то великолепные, теперь полуразвалившиеся, заросли тернием»[126]. К каждому кладбищу давался небольшой комментарий, упоминались известные надгробия, церкви. Краткие рассказы о городских некрополях есть в справочнике «Весь Петербург в кармане» (1851 года)[127], встречаются кладбища и в более поздних справочниках и путеводителях.

Вероятно, тут тоже не обошлось без европейского влияния: многие люди (преимущественно, конечно, из высших сословий), выезжающие за границу, посещали местные кладбища. Например, вот поэт В. Жуковский описывает свою поездку в Швейцарию в 1832 году: «…прекрасный вид Люцерна. У ворот остановились и осмотрели кладбище…»[128], а вот историк М. Погодин в 1839 году пишет о посещении Рима: «…пошли на кладбище, очень хорошо устроенное, для иностранцев: англичан, русских…»[129] Примеров можно привести еще десятки, если не сотни.

Сподвигло ли это петербуржцев гулять по городским кладбищам? Полагаем, что да — однако те, кто бывал за границей, не могли не сравнивать петербургские кладбища с европейскими. Далеко не всегда это сравнение оказывалось в пользу первых. Например, в дневниках уже знакомого нам историка М. Погодина можно прочесть такое описание богатейшего петербургского некрополя в Александро-Невской лавре: «Невское кладбище — это есть очевидное доказательство нашего равнодушия, беспечности, косности! <…> Тысячи петербургских жителей бывали в чужих краях. Ну я и говорю им: вы видели Campo-Santo во Флоренции, в Пизе, в Ферраре… Вы знаете верно кладбища в Гамбурге, в Любеке, во Франкфурте? Сравните же их в вашем воображении с Невским кладбищем, и, если вы не покраснеете до ушей, если вы не почувствуете стыда, самого неприятного, досадного, если вам не сделается очень неприятно, так… так вы потеряли национальное сознание. Что до меня, я ходил ныне по Невскому кладбищу с прискорбием, которое усиливалось еще мыслями о нелепых воплях модного прогресса. Вот он прогресс! Полюбуйтесь — один камень на боку, другой без углов, третий с разбитой надписью; к иным и не пройдешь из-за каких-то репейников, а к другим извольте пробираться по настланным доскам, вроде тех, которыми закрываются канавы или стоки нечистот в уездных городах. Я думал, что и по городам эти настилки уже вывелись, а они здесь еще красуются, в Северной Пальмире, на Невском кладбище. Невское кладбище — да ведь это Вестминстер новой русской истории! Ведь это место священное для всякого порядочного Русского! …я не сказал еще ни слова о безобразных заборах или стенках каменных, покачнувшихся на сторону, об отвратительных сторожках, с ушатами и ведрами перед дверями, и со всякою домашнею рухлядью, об этих дверях или воротах, чрез которые насилу пробьешься… А я скажу в заключение: так, так, это правда, — и вот доказательство нашего невежества, равнодушия, беспечности, косности»[130].

Кроме критики, М. Погодин предлагал и решение проблем: отправить профессора из Академии художеств в Европу («хоть в Любек или Гамбург»), а после «…вместе с инженером, поручить им устроение по образцу иностранных кладбищ: исправить памятники, проложить дороги, посадить деревья и цветы, построить новые решетки, ворота. Потом надобно снять план с кладбища и вывесить на воротах с алфавитными списками всех камней. Мне надо гробницу Сперанского, я ее найду в плане и пойду прямо на указанное место, не путешествуя между камнями и не подвергая опасности изломать себе ногу». Правда, как мы увидели в случае с Преображенским и Успенским кладбищами, регулярный план кладбища, прокладка дорог и высадка цветов не являются универсальным решением проблем петербургских некрополей.

В 1907 году о проблемах петербургских кладбищ заговорили с новой силой не только благодаря вышеупомянутому докладу А. Н. Оппенгейма — в свет вышла статья искусствоведа Н. Н. Врангеля «Забытые могилы». В ней освещались проблемы не санитарного, но культурного характера. Статья начиналась словами «Нигде не гибнет столько произведений искусства, как в России» и была посвящена надгробным памятникам на Лазаревском и Смоленском православном кладбищах. Критика внешнего состояния некрополей была не нова: мы уже встречали ее и относительно лаврских кладбищ (выше — у Погодина, 1863 год), и относительно закрытого в XVIII веке Ямского (в первой главе, у Полевого, 1885 год). Разумеется, критических замечаний было куда больше, чем отражено на страницах этой книги. Однако статья Врангеля впервые «…обратила внимание читающей публики на удручающее состояние кладбищ, где гибнут художественные ценности»[131] и привлекла интерес к этой теме, задев даже Академию художеств.

Несколько лет спустя, в 1910 году, городская дума решила создать «…особый капитал “для охранения могил известных деятелей на литературном и ученом поприщах” и поручила… составить их список»[132]. С 1911 года стали выделять средства на охрану могилы М. В. Ломоносова; Академия художеств заказывала фотографирование художественных надгробий на городских кладбищах, занималась изготовлением гипсовых моделей со скульптурных памятников лаврских кладбищ (возможно, это было последствием «Забытых могил») — все это было первыми шагами по сохранению уникального наследия петербургских некрополей.

С несколько иной стороны к сохранению кладбищ подошел историк В. И. Саитов. В 1912 году вышли первые тома подготовленного им «Петербургского некрополя» — масштабного исследования петербургских кладбищ, проведенного в 1907-1911 годах. В рамках исследования Саитов с помощниками обследовал больше 50 городских и пригородных кладбищ, переписав с их памятников имена, даты жизни и сохранившиеся эпитафии.

Императорская Академия художеств, 1912.

Wikimedia Commons

При отборе имен В. И. Саитов придерживался сословного принципа, поэтому в справочнике указаны данные с надгробий дворян (или их однофамильцев), представителей духовенства и богатого купечества, а также выдающихся лиц вне зависимости от их сословного положения. Все имена были даны в алфавитном порядке.

Этот многостраничный справочник стал важным документом, объединившим в себе краткие исторические справки о кладбищах и имена тысяч людей, чьи могилы сохранялись на кладбищах Петербурга и его окрестностей[133].

В справочнике Саитова отразились и несколько сохранившихся до 1910-х годов некрополей XVIII века: Сампсониевское и Спасо-Бочаринское на Выборгской стороне, Ямское у Обводного канала, Колтовское на Петроградской стороне (на котором хоронили в холерный 1831 год), Благовещенское на Васильевском острове. На этих кладбищах, по большей части уже заросших деревьями, занятых огородами или церковными постройками, сохранились отдельные надгробия, которые и были упомянуты в «Петербургском некрополе». Также историк упоминает первое Большеохтинское кладбище (у Свято-Духовской церкви) на Охте, на котором единичные захоронения проводились до 1860-х, и Комендантское в Петропавловской крепости, где захоронения продолжались до 1910-х годов.

Несмотря на положительный сдвиг в сфере сохранения некрополей, это все еще были единичные случаи, а проблемы некрополей, неоднократно озвученные выше, никуда не делись. Мы уже говорили о запрете кремации, о нередко неудовлетворительном внешнем виде и санитарном состоянии кладбищ. К проблеме с внешним видом кладбищ можно добавить еще и их расхищение. Несмотря на наличие сторожей и в целом уважительное (из-за религиозности) отношение к могилам, нередки были случаи краж металлических деталей с надгробий (венков, барельефов, досок) с целью их последующей продажи. Встречались и самые настоящие расхищения могил — один из таких случаев описал в дневнике А. Блок: «Вечером сторож Смоленского кладбища открыл, только благодаря своей храбрости, отвратительнейшую штуку. Он поймал какого-то бродягу, занятого раскапыванием свежей могилы в 1-м разряде. По-видимому, оборванец хотел поживиться и был пойман только случайно. Он успел уже докопаться до гроба и развинтить крышку. Тут-то сторож и накрыл его — и поднял такой неистовый крик, что скоро подоспели на помощь и потащили тщедушнейшую фигурку прочь»[134]. Поэт назвал этот случай непомерным и страшно редким, однако возможным.

Но было ли еще что-то, какие-то еще проблемы? Здесь мы подходим к, пожалуй, самой большой сложности — превалированию церкви над светской властью в вопросах погребения. Это выражалось и в глобальном, и в частном. К последнему можно отнести ситуацию, случившуюся в 1909 году. Тогда Синод запретил хоронить юриста и члена Государственной думы О. Я. Пергамента в черте города, поскольку считалось, что он покончил с собой — в то время самоубийц было запрещено хоронить на обычных кладбищах.

Похороны О. Я. Пергамента, 1909.

Новая иллюстрация. — № 22. — Санкт-Петербург: С. М. Проппер, 1909

Самоубийство считалось страшным грехом; самоубийц хоронили без отпевания на участках за пределами кладбищ. В большинстве случаев эти участки не имели оград и даже минимального благоустройства, не отмечались на картах и не упоминались в метрических книгах или иных церковных материалах; на могилах не было памятников. Зная все это, родственники могли скрывать настоящую причину смерти, в том числе через подкуп священнослужителя или врача.

Близкие Пергамента настаивали, что он умер от разрыва сердца и хоронить его можно по общему порядку. К разбирательствам подключили не только председателя Думы Н. А. Хомякова, но и министра внутренних дел П. А. Столыпина, после чего Пергамента все же разрешили похоронить в городе — но не в лавре, как предполагали изначально, а на Смоленском кладбище[135].

А что же относится к глобальному? Например, запрет Синодом кремации, о котором уже было сказано, или получение кладбищенскими церквями доходов с похорон и всяческих сопутствующих религиозных обрядов. Даже за установку памятника на кладбище нужно было доплатить — это объяснялось тем, что наличие памятника на могиле накладывает на церковь необходимость его охраны. Конечно, некоторая часть уплаченных сумм тратилась на поддержание некрополя в должном состоянии (особенно это касалось дорогих кладбищ вроде Новодевичьего), но многое шло и исключительно на содержание самой церкви и священнослужителей. Этот веками сложившийся порядок был весьма выгоден церкви, и потому его изменение или разрушение (например, путем появления частных компаний, занимающихся вопросами погребения) было недопустимо. Выгоден этот порядок был и консервативным слоям общества, однако он тормозил естественное развитие похоронной сферы, которое в Европе, например, давно ушло вперед. При этом церковь, безусловно, играла очень значимую роль в жизни человека, а также выполняла важную работу по документированию основных этапов его жизни: рождения (крещения), заключения брака и смерти (погребения).

В 1895 году вышел небольшой рассказ «Шесть дней в роли факельщика» писателя Н. Н. Животова. Автор устроился работать факельщиком в похоронное бюро, что позволило ему увидеть бизнес изнутри, и рассказал, как владельцы бюро и приказчики, ведомые одной только наживой, бесчеловечно и бездуховно обирают нищих, а их работники пьянствуют и опускаются. Заканчивается этот обличительный для частного похоронного бизнеса текст так: «…высказываю надежду, что на указанные возмутительные безобразия, сопровождающие почти каждые похороны, будет обращено должное внимание и безобразия эти отойдут в область преданий. Необходимо, казалось бы, передать дело погребения и устройства похоронных процессий в распоряжение церквей, монастырей или благотворительных заведений». Возможно, Животов, автор более десятка сочинений об Иоанне Кронштадтском и других религиозных деятелях, был несколько предвзят, поэтому и предпочитал развитию частного бизнеса церковь.

Все эти проблемы и сложности, возможно, решились бы со временем — но его больше не было. В 1914 году Российская империя вступила в Первую мировую войну, которая оставила свой след на петербургских кладбищах в виде могил погибших от ран солдат, чье число только росло и росло. А за Великой войной начались великие потрясения.

Глава 3. Советский период петербургских кладбищ

Революционные события 1917 года изменили многое. Трансформации в законодательной сфере, антирелигиозная пропаганда и государственные репрессии — вот лишь краткий перечень того, что привело похоронную сферу в состояние крайнего упадка, а кладбища оказались либо сильно разрушенными, либо полностью уничтоженными. Однако, несмотря на кажущуюся радикальность изменений, при ближайшем рассмотрении видно, что они во многом наследуют дореволюционным порядкам. О том, как это возможно, мы и поговорим в этой главе.

23 февраля (по новому стилю — 8 марта) началась Февральская революция. Ее итогами стало отречение императора Николая II и создание Временного правительства, а также Петроградского совета — и все это на фоне продолжающейся Первой мировой войны. Петербург, еще в 1914 году переименованный в Петроград, начал меняться.

Первые новшества в сфере некрополей появились сразу после Февральской революции: возникла идея проведения торжественных похорон жертв революции[136] с последующим созданием памятника на месте их погребения. Новой власти это было необходимо для создания революционного места памяти, закрепления себя в пространстве города. Первоначально памятник планировали разместить на Дворцовой площади, однако после протеста деятелей искусства (в том числе художников А. Н. Бенуа, И. Я. Билибина, К. С. Петрова-Водкина, Н. К. Рериха, писателя М. Горького) мемориал было решено устроить на Марсовом поле, бывшем в дореволюционном городе местом неухоженным, пыльным, но тем не менее часто используемым для народных гуляний и военных смотров. Дату похорон назначили на 23 марта, но место начали готовить заранее: освобождали территорию, разрыхляли почву, копали ров.

Демонстрации на улицах Петрограда, 1917.

Jones, Stinton. Russia in revolution; being the experiences of an Englishman in Petrograd during the upheaval, 1917 / Wikimedia Commons

Некоторые городские кладбища еще задолго до Февральской революции могли считаться «революционными местами памяти»: например, рядом с Волковскими и Смоленскими кладбищами с начала XX века проходили так называемые «маевки», где собирались революционно настроенные рабочие: отмечали Первомай, выпивали, выступали с речами[137]. Обычно такие демонстрации очень быстро разгонялись властями, и их участники нередко спасались от городовых, убегая через кладбища.

Вместе с этим новые власти решали, кто будет захоронен на Марсовом, составляли именные списки погибших в февральских столкновениях. Многих из них к началу марта уже похоронили, поэтому из первоначального списка в 266 человек осталось 184, включая и единичный перенос уже погребенных останков одного из рабочих. Также был разработан особый церемониал, исключающий проведение религиозных обрядов над покойными, при этом «…родственники могли совершить религиозные обряды предварительно, а также разместить на гробах белые кресты»[138]. Это вызывало недовольство многих верующих (казаки, например, вовсе отказались участвовать в церемонии), однако сторонники революции горячо поддерживали новые гражданские похороны: «…конечно, похороны должны быть гражданскими, вне вероисповедания, так как хоронить придется людей разных исповеданий, людей верующих и… совершенно равнодушных к вопросам религии»[139].

При этом весь день 23 марта совершали заупокойные службы в военных храмах, а спустя некоторое время религиозные обряды (отпевание) были проведены и на Марсовом поле.

Торжественные похороны начались 23 марта утром и продолжались до позднего вечера. Гробы, обитые красной тканью и украшенные еловыми ветками, опускали в могилу под выстрелы из Петропавловской крепости. На церемонии присутствовали как члены Временного правительства, Петроградского совета и Государственной думы, так и обычные горожане — всего, по разным подсчетам, участвовало от 350 до 800 тысяч человек.

Красный цвет гробов — привычный для революции — вызывал возмущение у некоторых очевидцев тех событий: «…и потом, не нечестие ли выкрасить гробы в красный цвет? Есть лишь два христианских цвета для гробов: белый и желтый; это так известно, что об этом даже не упоминается в катехизисе. Таким образом, этим дьявольским измышлением выкрасить гробы в красный цвет осквернили покойников. Этого только не доставало!..»[140]

После первого массового погребения на Марсовом поле продолжали хоронить, но уже в индивидуальном порядке. Все погребенные были революционными деятелями или военными, погибшими на фронтах Гражданской войны, — в их числе были В. Володарский, М. Урицкий, С. Восков. Удивительно, но среди похороненных есть и ребенок — восьмилетний Костя Мгебров-Чекан, погибший в 1922 году. На Гражданской войне он, конечно, не был, мальчик «воевал» на другом фронте — культурном. Будучи сыном артиста, он с пяти лет выступал перед рабочими и солдатами, читал революционные стихи. Нерегулярно, но погребения продолжались и в 1930-е, а последнее состоялось в 1933 году.

Еще в 1917 году было решено облагородить братские могилы, построить временный памятник. Был объявлен конкурс проектов, и среди представленных были весьма необычные идеи. Например, один из авторов предлагал устроить «…одернованную земляную насыпь, которая впоследствии может быть употреблена на планировку Марсова поля. На жертвеннике может быть устроена вольтова дуга под красным стеклом»[141] — очень в духе революционного времени! Однако победил более консервативный проект архитектора Л. В. Руднева. Его постройка продолжалась два года, обновленный мемориал был открыт 7 ноября 1919 года, но еще несколько лет после этого продолжалось благоустройство самого Марсова поля: высадка кустов, деревьев, сооружение клумб.

В том же 1917 году в центре Петрограда появилось еще одно кладбище. Оно возникло напротив Свято-Троицкого собора Александро-Невской лавры, когда летом 1917 года там похоронили несколько погибших в уличных боях с большевиками казаков. Однако после того как большевики пришли к власти, могилы казаков были уничтожены, а перед собором начались погребения революционеров, партийных работников, военных, ученых, а также обычных горожан. Кладбище стали называть Коммунистической площадкой. В качестве надгробных сооружений новой элите нередко устанавливали перебивки — дореволюционные надгробия, которые были использованы повторно (как правило, с уничтожением информации о прежнем владельце).

Перебивка (также рециркуляция надгробий, перелицовка надгробий) — наш термин; названа так потому, что с каменных надгробий (обычно гранитных) стесывали данные о первом погребенном и выбивали новые данные, то есть буквально «перебивали» надгробие. Перебивки могли изготавливать прямо на могиле, могли перемещать в границах кладбища, а также в границах города. Феномен перебивок характерен в первую очередь для советского времени, однако вторичное использование надгробий встречалось и до революции — примеры этого мы видели в предыдущей главе.

Кладбище у Свято-Троицкого собора не стало важным некрополем для новой власти, в отличие от Марсова поля. Марсово же поле, как и было задумано, стало символом революции и всего, что она привнесла в город и страну. Не все принимали эти изменения; для таких людей Марсово поле было «…грязными могилами, в которые была свалена разная революционная падаль»[142]. Да и Петроград в целом нередко сравнивали с кладбищем: «…нет больше Петровского “окна в Европу”… Петербург обратится в кладбище, в русскую Помпею»[143]. Эти сравнения стали особенно горько звучать после Октябрьской революции, когда пало Временное правительство, а большевики окончательно укрепились во власти.

Перебивка на «комплощадке»: советская табличка упала, обнажив оригинальную гравировку. Надгробие принадлежало доктору медицины Г.-Т. Мейеру, умершему в 1846 году.

Фото автора

В 1918 году в Петрограде не стало спокойнее. Всего через два месяца после Красного Октября у Таврического дворца большевики расстреляли мирную демонстрацию в поддержку Учредительного собрания — органа, который должен был определить государственное устройство страны. Погибших похоронили на Преображенском кладбище рядом с расстрелянными в 1905 году. Эти похороны превратились в «…многотысячную демонстрацию, проходившую под лозунгом: “5 января 1918-го — 9 января 1905-го. Жертвам, павшим в борьбе за народовластие”»[144]. Вероятно, из-за такого внимания к революционным могилам Преображенское кладбище в 1925 году было переименовано в кладбище Жертв 9 января.

Летом — будто бы мало было революционных потрясений — в город пришла очередная эпидемия холеры. Новая власть по-новому подошла к возникшей проблеме: появилась идея «…впрягать “буржуазию” в телеги для возки трупов и заставлять ее рыть холерные могилы»[145]. Смертность, впрочем, по сравнению с предыдущими эпидемиями была невысока, что не мешало скептически настроенным к большевистской власти отпускать подобные комментарии: «…уже было до 1000 заболеваний в день. Можно себе представить ярость большевиков! Явно, что холера контрреволюционна, а расстрелять ее нельзя. Приходится выдумывать другие способы борьбы»[146].

А в конце 1918 года был принят декрет, напрямую повлиявший на городские кладбища, — «О кладбищах и похоронах». Декрет отменял разряды и плату за место на кладбище, а также закреплял переход всех кладбищ, крематориев и моргов в ведение местных советов депутатов.

Кроме того, были национализированы и частные похоронные бюро, причем никакой компенсации бывшим собственникам выплачено не было, потому что все бюро «приносили крупную прибыль их владельцам и [являлись] органами эксплуатации наемного труда. [Поэтому] национализированное имущество вполне окупило себестоимость его прежним владельцам, почему… никакой оплате не подлежит»[147] — то есть государство просто забрало себе частный бизнес, не компенсировав собственникам убытки.

Вкупе с вышедшим в начале года декретом «Об отделении церкви от государства…» это означало, что с конца 1918 года церковь более не могла содержать кладбища, проводить обязательные религиозные обряды с умершими (по желанию родственников и за их счет обряды могли проводиться), а также вести учет погребенных — отныне факт смерти необходимо было регистрировать в органах ЗАГС, а погребение было невозможно без выписки о регистрации. Эти декреты полностью уничтожили существовавшую ранее систему церковного учета, лишили церковь возможности получать доходы, а погребение перевели в разряд светских, а не религиозных услуг, оплата которых возлагалась на государство. Создавалось впечатление совершенно нового подхода к похоронной сфере, однако «…в действительности же многие положения нового похоронного законодательства отсылают к дискуссиям и инициативам дореволюционной поры»[148].

Вы могли заметить, что в декрете «О кладбищах и похоронах» сообщается о переходе кладбищ, крематориев и моргов. Если с кладбищами и моргами все понятно (хотя морги как таковые были в основном при больницах), то о каких крематориях речь? Ведь в дореволюционной России ни одного общедоступного крематория так и не появилось! Видимо, авторы декрета работали наперед — только в 1919 году в Петрограде была учреждена Постоянная комиссия по постройке первого государственного крематориума и морга, которую возглавил Б. Г. Каплун.

Отдельные случаи сжигания тел до революции все-таки встречались: на форте «Александр I» (второе название — «Чумный», поскольку там была размещена лаборатория по исследованию чумы) сожгли тела погибших от чумы врачей; также в начале ХХ века крематорий существовал во Владивостоке, однако пользовались им, вероятно, только японцы.

Сама идея кремации была не нова — в городе предлагали устроить крематорий и до революции; тогда же, в начале XX века, отмечали, что с религиозной точки зрения нет разницы, кремирован человек или похоронен в земле. Поэтому заинтересованность новой власти в кремации могла быть обусловлена не столько антирелигиозными настроениями (церковь, как вы помните, была против кремации), сколько развитием идей предшественников и созданием нового, революционного способа погребения. Некоторые исследовательницы впоследствии отмечали, что «…пропаганда кремации виделась большевикам удобным инструментом секуляризации повседневности… и укоренения в населении утилитарно-прагматического взгляда на все стороны человеческой жизни, включая смерть»[149].

При этом, вероятно руководствуясь именно антирелигиозными соображениями, выбрали место для постройки первого крематория на территории Александро-Невской лавры. Был организован конкурс проектов крематория (отдельно был конкурс на проект кремационной печи). К проекту крематория были составлены подробные требования, из которых самым любопытным можно считать наличие 2-3 комнат для священнослужителей — это подтверждает мысль о двойственности отношения к кремации у большевиков. После определения проекта-победителя на территории лавры началась стройка, однако к концу 1919 года стало понятно, что для продолжения строительства не хватает ни средств, ни материалов, ни рабочих рук. Поэтому было решено построить временный крематорий. Место под него нашли на Васильевском острове недалеко от Смоленских кладбищ, в доме Рожкова, где раньше располагались бани[150].

Здание спешно реконструировали, соорудили печь и уже в конце 1920 года произвели первую кремацию. Нередко на сожжениях присутствовали зрители, как родственники покойных, так и любопытствующие, в числе которых были организатор крематория Б. Г. Каплун, поэт Н. С. Гумилев, художник Ю. П. Анненков, писатель К. И. Чуковский, оставивший такие воспоминания о крематории: «…все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивают места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах»[151].

Несмотря на то что власти старались популяризировать кремацию, размещая объявления и плакаты в газетах, люди не желали подвергать тела близких «огненному погребению», а вскоре из-за недостатка топлива (дров) работа крематория была прекращена. Всего за два месяца работы кремировали меньше 400 человек, причем только нескольких покойных кремировали по их или родственников завещанию. Комиссия по постройке крематория вскоре тоже была распущена, а крематорий в Александро-Невской лавре так и остался недостроенным.

Пока новая власть разбиралась с крематорием, национализированные кладбища продолжали разрушаться. Горожане нередко содействовали этому: в архивах сохранился протокол на гражданку Иванову-Барковскую, где указывалось, что она «…ломала на Волковом кладбище с могил кресты, полесадники и торговала ими»[152]. Гражданка в ответ объясняла, что «ломала кресты, полесадники… безработная, на руках двое детей, которым нечего есть, посему к этому и прибегнула». Подобные случаи краж с кладбищ были нередки, не всегда лишь они оставались закрепленными в официальных протоколах. Упоминание о разрушенных кладбищах можно найти в дневнике А. Ахматовой: «Все старые петербургские вывески были еще на своих местах. Но за ними, кроме пыли, мрака и зияющей пустоты, ничего не было… Сыпняк, голод, расстрелы, темнота в квартирах, сырые дрова, опухшие до неузнаваемости люди. В Гостином Дворе можно было собрать большой букет полевых цветов, догнивали знаменитые петербургские торцы. Из подвальных окон Крафта еще пахло шоколадом. Все кладбища были разгромлены. Город не просто изменился, а решительно превратился в свою противоположность».

На одном из таких разгромленных кладбищ — Смоленском православном — в августе 1921 года похоронили Александра Блока. Гроб несли на руках от дома поэта на Офицерской улице[153] до кладбища: «По залитым августовским солнцем пустынным улицам города, израненного Гражданской войной и разрухой, двигались… около полутора тысяч человек — огромная толпа в обезлюдевшем Петрограде…»[154] Ахматова писала, что «…хоронил его [Блока. — Прим. авт.] весь город, весь тогдашний Петербург или, вернее, то, что от него осталось»[155]. Именно смерть Блока для многих прочерчивает линию между окончательно ушедшим в прошлое Петербургом и новым Петроградом.

Невский проспект, 1898.

The Rijksmuseum

Однако уже осенью 1921 года старый Петербург воскрес — правда, в виде одноименного общества, целью которого было изучение, популяризация и охрана Петербурга и его окрестностей, в том числе и кладбищ. Для изучения и проведения реставрационных работ члены общества взяли в аренду Лазаревское кладбище, которое «…было закрыто для доступа публики и для новых захоронений. Мера эта применена была для пресечения замеченных хищений многих бронзовых художественных частей памятников со стороны злонамеренных лиц. Этим закрытием кладбища удалось спасти многие памятники от окончательного разрушения и даже уберечь их от намеренного слома, что часто случается при рытье могил в переполненных старых кладбищенских участках»[156]. Аналогичные работы проводились и на других городских кладбищах — например, на Смоленском православном снимали мраморные и бронзовые бюсты из-за угрозы их похищения. Все снятые с надгробных сооружений детали хранились в здании общества в Волховском переулке.

Выше мы упомянули, что Лазаревское кладбище было отдано в аренду. Это не было исключительной мерой: в 1920-е, период новой экономической политики (НЭП), кладбища действительно можно было брать в аренду при условии нецелесообразности их содержания за счет государства. Возможно, это было завуалированным подтверждением того, что у властей просто не оказалось денег на содержание некрополей. Признать этот факт означало признать важную роль церкви в уходе за кладбищами, чего делать было категорически нельзя.

Это также давало властям возможность привести разрушенные некрополи в относительный порядок не за государственный счет — очень удобно! Появившимся шансом воспользовались представители армянской общины: в 1922 году ее представители получили разрешение взять Смоленское армянское кладбище, «…не могущее принести доход ввиду малочисленности населения в Петрограде армян»[157], в аренду до 1925 года. Годом позже аналогичный договор заключили представители еврейской общины, взявшие в аренду еврейское кладбище (бывшее Преображенское). Всего за время НЭПа были арендованы еще несколько некрополей: Волковское магометанское, Малоохтинское старообрядческое, Громовское и пригородное Пороховское. Несложно заметить, что не были арендованы православные кладбища, а также лютеранские и католические. Можно предположить, что первые не отдавали в аренду как «могущие принести доход», а вторые и третьи просто некому было отдавать: Первая мировая война, революция 1917 года и закрепление власти большевиков привели к тому, что многие жители Петрограда, особенно имеющие иностранные корни, покинули город.

Могила Александра Блока, вторая половина XX века.

Государственный мемориальный музей — заповедник Д. И. Менделеева и А. А. Блока

Остальные кладбища в начале 1920-х пыталось поддерживать государство: в 1923 году ставили новый забор на Митрофаньевском православном, чинили канализацию на Волковском лютеранском кладбище, приводили в порядок Литераторские мостки Волковского православного кладбища. Однако список работ выглядел более чем скромно по сравнению со все растущими разрушениями городских некрополей, к которым добавились и последствия наводнения, случившегося в 1924 году уже в Ленинграде (из Петрограда в Ленинград город стремительно переименовали после смерти В. И. Ленина в январе).

Как и сто лет назад, особенно оно затронуло Смоленские кладбища, однако на этот раз и другие пострадали не меньше. На пригородном Успенском кладбище ветром было повалено и сломано до 600 деревьев, частично разрушены служебные постройки, на пригородном же Серафимовском унесены деревянные мостки и пешеходные мостики. В Александро-Невской лавре, на Новодевичьем и Волковских православном и лютеранском кладбищах оказались повалены заборы, на Смоленских лютеранском и армянском кладбищах вода не только повалила заборы, но и залила их так, что проникнуть туда не представлялось возможным. Разрушения же Смоленского православного заборами не ограничились: «…все кладбище, за исключением небольшой части, расположенной около церкви… залито водой, так что проникнуть в него не представляется возможным, в части же доступной осмотру оказалось: склепы размытыми, ограждения могил поломанными и местами снесенными водой, фундаменты у многих памятников размытыми, так что многие памятники покосились и грозят обрушением; много старых деревьев вырваны с корнями или сломаны… <…> …дорожки Мраморная, Поперечная и Нарвская обратились в бушующие потоки, вода, устремляющаяся по ним, размыла набережную реки Смоленки и образовала водопады. Нарвскую дорожку вода настолько размыла, что обнажила и вынесла гробы, которые в спешном порядке были вновь зарыты в другом месте. От размыва и разрушения канализационной трубы на Поперечной дорожке образовался ключ, бьющий фонтаном… то обстоятельство, что вода, несмотря на образовавшиеся три потока, до сих пор [спустя два дня после наводнения. — Прим. авт.] стоит на кладбище, указывает на полную порчу канализации кладбища»[158].

Наводнение внесло еще больше сумятицы в попытки государства хоть как-то привести кладбища в порядок. Еще одним способом это сделать, кроме аренды кладбищ, уже упомянутой выше, было восстановление частного бизнеса: была разрешена организация «…погребальных братств, похоронных бюро и магазинов по продаже ритуальных принадлежностей»[159]. Этим правом пользовались — например, в 1922 году Д. И. Барышев подал прошение об открытии кустарной гробовой мастерской на Васильевском острове. Сначала ему выдали удостоверение о регистрации гробовой кустарной мастерской, где было запрещено пользоваться наемным трудом, но некоторое время спустя Барышев зарегистрировал уже «Бюро похоронных процессий» в качестве мелкопромышленного предприятия, куда можно было нанять не более 10 работников.

Кроме воссоздания частного бизнеса и сдачи кладбищ в аренду, власти прибегли к еще одному способу наведения порядка: вернули уничтоженные декретом 1918 года разряды на кладбищах. Теперь за погребение снова нужно было платить, причем если раньше церковь покрывала расходы на дешевые и бесплатные похороны за счет распределения средств с более богатых похорон, то в 1920-е этим уже никто не занимался. Сохранились списки погребенных на пригородных кладбищах у Старой Деревни, где, кроме имен покойных, указаны номера разрядов (от 1-го до 6-го) и их стоимость (1-й разряд стоил 720 рублей, 6-й — 60, детская могила в 6-м разряде — 30 рублей, прямо как до революции, когда за детскую могилу брали половину от стоимости взрослой). Не только правила оплаты детских могил были взяты с дореволюционного образца: также нужно было доплачивать за установку надгробия — вспомните, какое возмущение это вызывало у некоторых и до революции! А еще при наличии средств можно было устроить фамильный склеп, «…где гробы не отделяются слоем земли или наглухо не замуровываются друг от друга»[160]. Ни о каком равенстве похорон уже не могло быть и речи, а идея социальных похорон, оплачиваемых государством, полностью провалилась.

К сожалению, неудачи преследовали и общество «Старый Петербург». В 1926 году из-за финансовых проблем у него забрали здание на Волховском переулке, где хранились свезенные с кладбищ детали надгробий и многие другие спасенные обществом ценные предметы — например, иконостасы из некоторых закрытых церквей. Многие из этих предметов оказались утеряны. Однако члены «Старого Петербурга» продолжали следить за Лазаревским кладбищем: отреставрировали несколько надгробий, изготовили четыре футляра для защиты памятников от снега, «…что являлось в кладбищенской практике большой новостью»[161]. Небольшое количество отреставрированных надгробий объясняется тем, что у общества просто не было денег, даже у сторожа кладбища не было постоянной зарплаты — только бесплатное жилье.

Надгробная плита Д. Г. Ржевской.

Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный музей городской скульптуры»

Надгробная плита И. И. Ржевского.

Фото автора

Также общество занималось исследовательской работой: делались зарисовки и планы Лазаревского кладбища, изучались биографии погребенных, а также проводились экскурсии и доклады «…с диапозитивами на тему по истории кладбища и развития надгробных форм»[162]. Также организовывались раскопки, во время которых были найдены надгробные плиты первой половины XVIII века, в том числе и древнейшие из сохранившихся надгробных памятников Петербурга — плиты И. И. и Д. Г. Ржевских (1710-1720-е годы). Власти, а именно Похоронное отделение Отдела коммунального хозяйства — ОКХ (а кладбища после революции перешли в коммунальное хозяйство), помогали исследователям: вывозился грунт после раскопок, прокладывались мостки, изготавливались футляры для защиты памятников зимой, был построен сарай для их хранения летом, организована уборка мусора.

Не всем кладбищам Ленинграда так везло. Пока за Лазаревским некрополем был организован минимальный присмотр и даже проводились исследовательские и реставрационные работы, остальные кладбища продолжали разрушаться от человеческих рук, погодных условий и отсутствия своевременного ремонта. С 1927 года началось закрытие некрополей: под него попали Тихвинское и Никольское кладбища в лавре, оба Митрофаньевских кладбища (на закрытие православного кладбища могло повлиять его плохое санитарное состояние, жалобы на которое поступали с 1924 года, а также переполненность), Малоохтинское православное. Закрытие последнего из-за антисанитарии и неблагоустроенности (интересно, а кто же должен был следить за этим после того, как кладбища отошли местной власти?) вызвало ожесточенные споры между горожанами и властями. Власти настаивали на том, что Малоохтинское «…переполнено до отказа, подходящих участков для прирезки нет, канализационный сток устроен непосредственно в Неву»[163], при этом рядом есть Большеохтинское кладбище, где можно хоронить умерших. Упорство же местных жителей, не желающих закрытия кладбища, списывалось на инициативу «…духовенства, обслуживающего кладбище и рискующего потерять источник дохода после его закрытия»[164]. Отчасти это могло быть правдой, однако после 1918 года в плохом состоянии кладбища духовенство уж точно винить было нельзя.

Перебивка на «комплощадке»: надгробие Н. М. Палецкого, крест стесан до пики.

Фото автора

В 1928 году власти задумались о том, чтобы составить новые расценки на места на кладбищах. В списке кладбищ для перерасчета значилось Малоохтинское православное с указанием, что его закрытие отложено до 1 января 1929 года. И кто же рисковал «потерять источник дохода»?

В одно время с закрытием некоторых кладбищ шло расширение уже существующих: пригородных Киновиевского и Серафимовского, городских Богословского, Большеохтинского, Волковского православного и Новодевичьего. Для захоронения умерших в конце 1920-х активно использовались пригородные Преображенское (Жертв 9 января), Киновиевское, Серафимовское и Успенское кладбища, городские Богословское, Волковские, Большеохтинские и Новодевичье кладбища. Продолжали действовать и другие кладбища Ленинграда, например Смоленское лютеранское. В отсутствие присмотра новые могилы появлялись на кладбищах хаотично, среди уже существующих, часто бесхозных, дореволюционных надгробий. Раннесоветские надгробные сооружения выглядели совсем не так, как до революции: в основном это были простые деревянные или металлические кресты или бетонные раковины, но встречались и перебивки — их устанавливали не только на «комплощадках».

В конце 1920-х годов НЭП уже шел к своему закату, и, хотя разряды на кладбищах еще сохранялись, сдачу кладбищ в аренду уже свернули: в 1928 году еврейской общине отказали в аренде кладбища, поскольку, во-первых, оно приносит доход, который можно использовать на другие кладбища, а во-вторых, арендаторы кладбища совершают религиозные обряды и «…оказывают религиозное влияние на лиц, погребающих своих родственников»[165] — стоящие причины для отказа в аренде!

Одновременно с закрытием кладбищ власти вернулись к идее крематория — спустя семь лет после первой неудачной попытки. В январе 1928 года состоялось заседание комиссии коммунальных предприятий секции коммунального хозяйства, где выступал Г. Г. Бартель — активный пропагандист кремации. Бартель представлял Московское коммунальное хозяйство и рассказал о работе открытого в 1927 году крематория в Москве, раскритиковав в числе прочего его внутреннее устройство.

Возможно, в ленинградском крематории планировали установить ту же печь, что и в московском, а именно печь немецкой фирмы Topf (J. A. Topf & Sohne, Erfurt). Гвидо Бартель писал, что «…лучшая постановка крематорного хозяйства и кремационного дела — в Германии, лучшие крематории — германские, лучшие системы кремационных печей — немецкие»[166]. Эти же печи использовались нацистами для массового уничтожения людей в концлагерях.

В конце заседания его участники пришли к выводу, что крематорий желательно открыть до 1930 года, но действовать нужно осторожно с учетом опыта Москвы и заграницы, также необходимым сочли провести деятельную пропаганду среди населения. В итоге, несмотря на все-таки объявленный несколькими месяцами позже конкурс, крематорий в Ленинграде так и не построили.

К концу 1920-х годов заинтересованность большевиков в кремации сошла на нет. На постройку крематориев и поддержание их работы требовалось немало средств, которых у государства не хватало. Кроме того, даже при наличии крематория в Москве немногие выбирали кремацию в качестве способа погребения. Отчасти это было связано с плохой работой крематория (нехватка топлива, дороговизна кремации), отчасти — с многолетней традицией погребения в землю. Немаловажным было отсутствие значимых для того общества людей, чьи тела были кремированы после смерти. Например, если бы тело В. И. Ленина после его смерти кремировали (вождь, кстати, был не против), то количество желающих быть кремированными, на наш взгляд, могло бы возрасти.

При этом отмечалось, что «…постройка крематория, как это показывает практика Москвы, отнюдь не разрешает вопроса о разгрузке городских кладбищ, по крайней мере на ближайшие десятилетия, пока не будут окончательно преодолены религиозные и бытовые предрассудки широких масс. Вследствие этого центр внимания должен быть обращен на усиление использования… загородных кладбищ с постепенной ликвидацией городских и обращением их в парки, каковыми они в сущности и являются для ближайшего населения, заполняющего все кладбища по праздничным дням»[167].

Интересно, что в 1921 году сочли недопустимой «ни с экологической, ни с политической точек зрения» предполагаемую вырубку деревьев на Богословском кладбище, поскольку «…при будущей перепланировке Петрограда [кладбища] войдут как составная часть в так называемый “зеленый пояс”, который должен предохранять город в его жилой зоне от вредного влияния дыму и копоти фабричных и заводских предприятий, выносимых по перепланировке на периферию»[168]. Годом позже Похоронное отделение возбудило ходатайство о приравнивании пользования кладбищами к садам — то есть идея о превращении городских кладбищ в парки и сады существовала с самого начала 1920-х годов.

В отсутствие крематория захоронения продолжались привычным способом на кладбищах, хотя отмечалось, что городские кладбища являются умирающим фондом. Эта несколько пафосная, но все же весьма правдивая фраза как нельзя лучше характеризовала то, что происходило на ленинградских кладбищах в конце 1920-х. Выше мы неоднократно говорили о разрушениях, сопровождающих некрополи в течение всего десятилетия, однако на рубеже 1920-х годов это стало особенно очевидным — утраты фиксировались в официальных документах. Например, в мае 1928 года в Похоронное отделение был подан рапорт со следующим содержанием: «…вообще за последнее время участились случаи хищения на кладбище [Смоленском лютеранском. — Прим. авт.], стали ломать решетки склепа, кресты чугунные с целью добычи свинца и тем приводят в разрушение места. Все это происходит из-за неимения охраны на кладбище. Так как таковой действительно не имеется»[169]. На пригородных кладбищах ситуация была не лучше: на Благовещенском кладбище в Старой Деревне мало того, что памятники и склепы находились в полуразрушенном состоянии, так и некоторые склепы были открыты, и в них находились останки трупов в разбросанном виде и в воде.

Однако наиболее показательным, на наш взгляд, является пример пригородного Тентелевского кладбища, находившегося недалеко от Митрофаньевских кладбищ. В июне 1928 года оно было осмотрено, в результате чего было установлено, что «…на кладбище сохранилось много имеющих архитектурное значение памятников XVIII и XIX веков, которые, находясь без всякой охраны, разрушаются и растаскиваются»[170]. Представители Похоронного отделения, «…ставя своей задачей сохранить уцелевшие памятники от дальнейшего разрушения»[171], обратились за консультацией в Музей города.

Тентелевское кладбище на плане города, 1913 (справа).

Wikimedia Commons

Меньше чем через месяц Музей города сообщил, что памятники Тентелевского кладбища следует разбить на три категории для их дальнейшего использования:

1) часть перенести в существующие парки для их украшения;

2) часть передать в Музей города;

3) остальные использовать как материал.

Музей города был закрыт в том же 1928 году, поэтому, вероятно, ни одно надгробие сохранено не было. А использование надгробных сооружений в качестве паркового декора и памятников как строительный материал практиковалось не только на Тентелевском кладбище, это экстраполировалось абсолютно на все некрополи Ленинграда и его пригородов вне зависимости от их статусности. Так, например, выглядело в годы разрушений Никольское кладбище: «…очень живописное: почти девственный лес… Старые склепы здесь разрушали, а камни и мрамор выносили из кладбища. В одном месте я наткнулся на артель рабочих за завтраком. Они полукругом сидели на железной ржавой коробке с выбитыми стеклами…»[172] Сохранились и описания того, как рыли на Никольском могилы: «…взобравшись со своей работой на нашу могилу, закидав ее всяким мусором, досками, камнями… [рабочие кладбища. — Прим. авт.] прямо лепят чужую могилу к моей стене и изгороди»[173]. И это Никольское кладбище, когда-то одно из самых престижных в городе!..

Свидетели тех событий назвали эти разрушения работами по изъятию бесхозного материала для утилитарных требований промышленности и строительства и отмечали, что это дело на первых шагах своего развития было организовано плохо и в результате изъятия погибло много ценных художественных памятников. Не ясно, как это новое дело можно было поставить на правильные рельсы, ведь ценность того или иного памятника была весьма субъективной; куда более ценным являлся ансамбль кладбища, состоящий из множества надгробий и других архитектурных сооружений, нередко расположенных рядом по особому умыслу — например, из-за желания покойных быть погребенными рядом или из-за стилевой общности. Именно эти ансамбли и уничтожались по всему Ленинграду. Зафиксированные же в официальных документах и личных дневниках свидетельства уничтожения некрополей приводят к мысли, что «…многие кладбища, так и не дождавшись переоборудования в парковые пространства, целенаправленно уничтожались новой властью и приводились в бесхозное состояние»[174].

Этой участи лишь отчасти удалось избежать Лазаревскому кладбищу, все еще находящемуся под присмотром общества «Старый Петербург». В начале 1930-х годов в Ленинграде по предложению Народного комиссариата просвещения РСФСР (Наркомпроса) было решено создать кладбища-заповедники — по примеру уже созданного в Москве кладбища-заповедника в Донском монастыре. Для этой роли были выбраны Лазаревский некрополь и Литераторские мостки Волковского кладбища. Решение о создании заповедника и случаи уничтожения надгробий на кладбищах «…натолкнули на мысль о переносе на Лазарево кладбище с других кладбищ тех памятников, которые являются ценным дополнением к экспозиции будущего заповедника»[175].

Решение создать кладбище-заповедник в Москве было вызвано уничтожением большинства монастырских кладбищ города и последовавшим на это обращением Союза писателей с просьбой сохранить хотя бы некрополь Донского монастыря.

Останки для захоронения, перевезенные со Смоленского кладбища в 1929–1934 годах.

ЦГАИПД СПб, Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Л. 20

Представители ленинградского Отдела коммунального хозяйства в ответ на предложение Наркомпроса сообщили, что «…вопрос об организации кладбищ-заповедников в б. Александро-Невской лавре и на Волковском кладбище для сосредоточения на них останков выдающихся деятелей, разсеянных по всем кладбищам г. Ленинграда, поставлен… своевременно»[176], а также отметили, что родственники умерших неохотно соглашаются на перезахоронение останков, поэтому полагается «…целесообразным издать по РСФСР особое распоряжение, обязывающее родственников не чинить препятствий при перезахоронении». Фактически предлагалось лишить родственников покойных права решать что-либо относительно их останков — теперь мертвые принадлежали государству.

Первые переносы захоронений (преимущественно со Смоленского и Волковского православных кладбищ) прошли осенью 1931 года. Далеко не всегда надгробия переносили вместе с прахом умершего, иногда эксгумация не проводилась. Однако перенесенные памятники не были в безопасности — их расхищали прямо на Лазаревском кладбище, причем, как оказалось, делал это сторож. Не только воровство угрожало кладбищу-заповеднику: в 1932 году организации Союзтранс и Осоавиахим подали заявления на занятие Лазаревской и Благовещенской церквей Александро-Невской лавры под слесарную мастерскую и опытную школу, при этом в Благовещенской церкви хранилось множество надгробных памятников, в том числе скульптурных. В результате поднявшейся волны возмущения Лазаревское кладбище было официально объявлено музеем, тогда же к нему были присоединены Тихвинское кладбище и Благовещенская церковь. Кроме того, в решении Ленсовета «О превращении Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры в кладбище-музей надгробных памятников» говорилось о «…“перенесении прахов известных общественных деятелей, писателей и художников” в музейный некрополь, где… разрешалось ликвидировать “позднейшие, не представляющие собой художественного значения памятники”»[177], то есть одновременно с переносом захоронений с разрушающихся кладбищ позволялось разрушать и Лазаревское.

Иногда памятники по разным причинам (они могли быть уже утрачены или же были слишком сложными для переноса) не переносили, а прах, наоборот, переносили. В таком случае на кладбище, куда перенесли останки, ставили другой памятник.

Надгробие Н. А. Некрасова.

Российская национальная библиотека

Такие же процессы шли на Тихвинском кладбище лавры и на Литераторских мостках, с 1935 года считающихся музеями-некрополями. На Тихвинском кладбище создавался Некрополь мастеров искусств, куда перенесли захоронения Н. А. Римского-Корсакова, В. Ф. Комиссаржевской и других деятелей культуры. Для создания «пушкинской экспозиции» на Тихвинское перенесли захоронения А. А. Дельвига, друга Пушкина, и К. К. Данзаса, секунданта поэта.

На Литераторские мостки с середины 1930-х стали переносить памятники как с участков Волковского кладбища, так и с других некрополей, при этом уничтожались уже существующие на кладбище надгробия. Перенесены были захоронения И. С. Тургенева, М. Е. Салтыкова-Щедрина, с закрытого и уничтожаемого Митрофаньевского кладбища — М. И. Пыляева и многих других. Были предложения перенести и Ф. М. Достоевского, а также Н. А. Некрасова, поскольку он чужд «…на фоне буржуазной обстановки Новодевичьего кладбища»[178]. Можно заметить, что это обоснование ссылалось на творчество Некрасова, действительно имевшее небуржуазный характер, однако сам Некрасов любил охоту, игру в карты и был не чужд типичной барской жизни. Да и памятник поэту выглядел на Новодевичьем кладбище вполне органично. Поэтому кажется важным еще раз подчеркнуть глубокую субъективность суждений о соответствии и несоответствии личностей или их надгробий какому-либо месту. Создание музеев-некрополей, подобных Лазаревскому, Тихвинскому и Литераторским мосткам, разрушало существующие «живые» ансамбли кладбищ и создавало искусственные ансамбли, подчиненные определенной идее. Однако это позволяло сохранить отдельные надгробные сооружения в принципе, а также давало возможность их последующего изучения, что, без сомнения, являлось важным положительным фактором.

Состояние кладбищ, ставших «донорами» для музеев-некрополей, было не лучше: помимо расхищений самих захоронений, сносились церкви на Большеохтинском, Волковском, Смоленском кладбищах; церкви, избежавшие сноса, использовались под склады и производства. Разбирались под разными предлогами и те церкви, вокруг которых в XVIII веке существовали кладбища: Спасо-Бочаринскую церковь, к примеру, разобрали для расширения трамвайных путей, тогда же снесли храм в Колтовской слободе. Несмотря на то что на некоторых некрополях проводились работы по благоустройству (например, на Волковских лютеранском, старообрядческом и единоверческом кладбищах произведены работы по осушке), в 1936 году власти рассматривали вопрос о закрытии 10 кладбищ, в том числе Большеохтинского, Волковского, Громовского, Смоленского. Были намечены и новые кладбищенские участки на границах города (например, у станции Шушары на юге, а также у деревни Пискаревка на севере). Также было указано, что «…дело с ликвидацией вышеперечисленных кладбищ и организацией новых подвигается крайне медленно вследствие целого ряда затруднений организационного и материального характера»[179], при этом некоторые пригородные некрополи и даже городские (Малоохтинское православное, к примеру) уже были уничтожены целиком.

В то же время были попытки пресечь расхищение надгробий и изготовление перебивок: в 1939 году готовился проект мероприятий, направленных на улучшение состояния кладбищ. В него входили как предложения по благоустройству некрополей (постройка заборов, ремонт мостов и очистка канав), так и более радикальные для конца 1930-х годов идеи. Среди них были предложения ужесточить правила изъятия и ликвидации надгробий, прекратить демонтаж бесхозных надгробий, если они не разрушены, установить охрану на кладбищах, а также запретить производство надгробий из материалов с других могил с введением уголовной ответственности за хищения надгробных сооружений — фактически проект запрещал перебивки и существенно усложнял работу по уничтожению некрополей. Вероятно, именно поэтому в проект были внесены смягчающие его правки (отменяющие, в частности, пункт о запрете демонтажа бесхозных надгробий в хорошем состоянии), но и в новой версии документ так и не был принят.

В конце 1930-х годов некоторые кладбища, уже будучи местами погребения горожан и каменоломнями для нужд социалистического строительства, стали свидетельствами преступлений государства против своих граждан. Одним из них стало кладбище Жертв 9 января (бывшее Преображенское) — в конце 1937 года там тайно хоронили расстрелянных НКВД людей. Эта страшная страница истории ленинградских кладбищ вскоре сменилась еще одной, не менее страшной: в 1941 году, спустя почти два года после начала Второй мировой войны и несколько месяцев после нападения нацистской Германии на СССР, Ленинград оказался окружен вражеской армией.

Блокада Ленинграда началась 8 сентября 1941 года и была полностью снята только 27 января 1944 года. До прорыва блокады в январе 1943 года в городе катастрофически не хватало продовольствия, а вкупе с особенно холодной, затянувшейся зимой и постоянными обстрелами это привело к огромному количеству жертв среди мирного населения. Люди умирали в своих квартирах и на работе, падали замертво на улицах, а живые шли мимо и ничем не могли помочь. Свидетельствами того ужаса стали сотни блокадных дневников, которые вели жители города: «…покойников уже складывают при домах, где-нибудь в сараях, так как хоронить некому и негде»[180], «убирают покойников с верхних этажей. <…> Покойнички-то промерзшие, как камень, и тащат их за ноги, вот они и стучат по ступенькам. Теперь, милая, нет сил на носилочках носить»[181].

В первое время погибших хоронили в индивидуальных могилах, однако вскоре смертность резко возросла — и почти на всех кладбищах города появились братские могилы: мирных жителей и военных хоронили на Богословском, Большеохтинском, Волковском и Смоленском православном, отдельные захоронения были на Смоленском лютеранском, Малоохтинском старообрядческом. Под блокадные захоронения был выделен участок рядом со Смоленскими кладбищами (Остров Декабристов), а также с Волковским магометанским (Ново-Волковское кладбище). Хоронили даже на уже закрытых и полностью или частично уничтоженных кладбищах вроде Малоохтинского православного и Митрофаньевского. Так как еще до войны территория Ленинграда значительно увеличилась, в его границах оказалось множество некогда пригородных кладбищ, где также проводились массовые захоронения: на Красненьком, Серафимовском. Но умерших было так много, что с зимы 1942 года была выделена отдельная территория на севере города (рядом с уже существующим кладбищем у деревни Пискаревка), куда свозили тела с улиц города и захоранивали в общих траншеях. Через несколько месяцев в Ленинграде заработал крематорий — для его устройства переоборудовали печь на Кирпичном заводе № 1, куда также отвозили тела погибших. Пепел захоранивали в находящихся рядом карьерах. По разным оценкам, в осажденном Ленинграде умерли от 600 тысяч до миллиона человек.

В военные годы некоторые кладбища использовали не только для погребения — на Смоленское православное, например, привозили неразорвавшиеся бомбы, из которых на кладбище демонтировали взрыватель. Понятно, что на кладбищах это делали из-за их безлюдности и наличия большой территории в пределах города. Иногда деревянные надгробные сооружения (кресты, ограды) использовались жителями города в качестве топлива — попытки пресечь это были, однако уследить за всеми некрополями в условиях военного хаоса было невозможно.

Памятник защитникам Ленинграда на братской могиле Красненького кладбища.

Фото автора

После окончания войны на братских могилах (гражданских и воинских) появлялись памятные знаки — иногда их делали из дореволюционных надгробий. Возникла и идея создать общий памятник жителям блокадного Ленинграда, погибшим и выжившим, на месте массовых захоронений у деревни Пискаревка. Постепенно на кладбищах налаживалась жизнь: они почти не пострадали от обстрелов, только на Тихвинском (Некрополе мастеров искусств), где многие памятники были заранее закрыты, от прямого попадания бомбы было разрушено надгробие В. Н. Асенковой, перенесенное на кладбище несколькими годами ранее. В 1947 году были наконец открыты для посещения Лазаревское (Некрополь XVIII века), Тихвинское кладбища и Литераторские мостки, а также Благовещенская усыпальница, где в годы блокады было сохранено множество образцов мемориальной скульптуры. Перенос захоронений в музейные некрополи продолжался и после войны, но проводился уже не в таких больших масштабах, как раньше.

Состояние кладбищ было не лучше довоенного: война прервала все попытки хоть как-то улучшить похоронную сферу и благоустройство некрополей, но и остановила уничтожение многих кладбищ и церквей — далее мы увидим, что остановка была временной. Послевоенное состояние некрополей не торопились исправлять: слишком много было разрушений жилого фонда, социальной инфраструктуры и других, более важных для существования объектов. Объекты же похоронной сферы считались не столь важными. Люди, столкнувшись со смертью близкого, оказывались предоставлены сами себе: «Каждая семья самостоятельно искала, где можно изготовить гроб, занималась подготовкой места погребения, изготовлением и установкой памятника. …В обществе распространилась практика ритуального бриколажа, то есть самостоятельного изготовления похоронных аксессуаров из подручных материалов. Так, памятники делались из обрезков труб, старых механических деталей, металлических перекрытий и т. д.»[182]. Тогда же особенно расцвела культура перебивок — в ситуации, когда надгробие было просто негде купить, повторно использованные чужие надгробия вполне подходили. Кресты из обрезков труб, ограды из машинных деталей, перебивки из дорогого гранита — так выглядели некрополи послевоенного Ленинграда. Физик С. И. Вавилов описал советские кладбища того периода так: «…странные парки концентрированного горя и фанаберии даже за гробом»[183].

Постепенно сформировались своеобразные «специализации» кладбищ, например: на Серафимовском кладбище хоронили военных, на Богословском или Литераторских мостках — деятелей науки и культуры[184]. Для захоронений партийных деятелей нередко использовались «комплощадки», появившиеся на многих городских кладбищах. Проводились захоронения на прирезанных к Ново-Волковскому кладбищу участках, а также на других кладбищах города, в том числе старинном Большеохтинском, в котором «слились» некогда раздельные Георгиевское и единоверческое кладбища. Аналогичный процесс прошел на Волковском лютеранском кладбище, где также продолжались захоронения на всех участках сразу, и от границ между лютеранским, единоверческим и старообрядческим кладбищами не осталось и следа — кладбища сохранились только в названиях дорожек.

Примеры перебивок на Богословском кладбище.

Фото автора

В 1960 году после нескольких лет строительства состоялось открытие Пискаревского мемориала — того самого памятника жителям блокадного Ленинграда, о сооружении которого шла речь сразу после войны. Архитекторами стали А. В. Васильев и Е. А. Левинсон, совместившие в мемориале архитектуру, поэзию, скульптуру и музыку. Проекты мемориала неоднократно менялись, двигаясь в сторону упрощения архитектурных форм, с одной стороны, и усложнения скульптурного оформления, с другой. У входа, на верхней террасе, были возведены два павильона-пропилеи, в которых размещался музей. За павильонами в день открытия мемориала, 9 мая 1960 года, был зажжен вечный огонь. За ним находилась лестница, по которой можно было спуститься к главной аллее, ведущей вдоль братских могил. При строительстве траншеи, в которых хоронили умерших в блокаду, объединили насыпными холмами в 186 братских могил: слева хоронили военных, справа — мирных жителей блокадного Ленинграда. Аллея вела к центру мемориала, скульптуре Матери-Родины — шестиметровой статуе на шестиметровом же постаменте. На стене за скульптурой в граните были вырезаны рельефы, отражающие военный и гражданский быт в блокаду, а также стихи Ольги Берггольц. Выбитые в граните слова «никто не забыт и ничто не забыто» на долгие годы стали девизом всех людей, кому дорог мир.

В 1960-е всему Ленинграду стало известно не только о Пискаревском кладбище. В 1966 году громко прозвучало название Комаровского кладбища, небольшого некрополя при поселке Комарово: 9 марта на нем похоронили поэта Анну Ахматову. Почему именно там? В конце 1940-х в Комарове был создан «академический поселок», где размещались дачи деятелей науки и культуры, там же была известная «ахматовская будка», куда к ней приезжал в числе прочих молодой поэт И. Бродский. До 1950-х на Комаровском кладбище хоронили только местных жителей, однако после погребения там в 1957 году филолога В. Ф. Шишмарева некрополь стал местом упокоения ленинградской интеллигенции, причем интеллигенции определенного толка. Не зря писали, что «…быть похороненным в Комарове в 1950-1970-е годы был поступок, определение своей общественной позиции»[185]. Да и невозможно представить могилу Ахматовой на чинном советском Богословском кладбище или даже на Литераторских мостках.

Активные действия на городских кладбищах стали происходить в конце 1960-х. К тому времени уже было закрыто Ново-Волковское кладбище, где много хоронили после окончания Второй мировой войны, и требовались новые участки для захоронений горожан. На 1967 год действующими кладбищами считались Северное (бывшее Успенское), Жертв 9 января (бывшее Преображенское), Киновиевское (основанное в пригороде до революции) и Лахтинское на северо-западе Ленинграда. К полузакрытым кладбищам относились Еврейское, Ново-Волковское, Пороховское, Красненькое, Серафимовское, Большеохтинское, Богословское и Шуваловское, а также Казанское кладбище в Пушкине и кладбище в Старо-Паново. Закрытыми, то есть теми, где не допускались погребения, считались Волковские православное и лютеранское, Громовское, Малоохтинское старообрядческое, Никольское, Новодевичье, Пискаревское мемориальное, Смоленские православное, лютеранское и армянское, а также кладбище Остров Декабристов.

В генеральном плане Ленинграда была предусмотрена постепенная реконструкция закрытых кладбищ «…ввиду истечения необходимого 25-летнего срока для их ликвидации… в зеленые насаждения общего пользования (парки, сады, скверы)»[186]. Также планировалась «…организация нового Южного кладбища… расположенного юго-западнее Пулковских высот. <…> [и] …Северо-восточного кладбища на территории… поселка Ковалево… <…> Кроме того, в соответствии с генеральным планом развития г. Ленинграда, предусматривается строительство… крематория с колумбарием[187]», то есть, кроме открытия новых кладбищ, власти города в очередной раз решили построить крематорий. Кладбища в близлежащих к Ленинграду небольших городах (Петродворце, Пушкине, Колпине, Сестрорецке, Зеленогорске и др.) также предполагалось расширить или выделить новые участки. Любопытно, что идея превратить городские кладбища в парки не пропала со временем, а, напротив, еще больше усилилась.

Впрочем, как и сто лет назад, горожане не спрашивали разрешения для использования кладбищ так, как им было удобно. Для многих ленинградцев кладбища были излюбленными местами для прогулок, в том числе с детьми и домашними животными. Особенно актуально это было для жителей Васильевского острова, поскольку комплекс Смоленских кладбищ был крупнейшим зеленым массивом этого района. Православное кладбище, например, нередко использовалось для прогулок и даже катаний на лыжах.

Однако решение превратить кладбища в парки — впрочем, ничего нового — дало феноменальный сбой, вылившийся в огромный скандал. Все началось с решения Ленгорисполкома № 793 от 16 сентября 1968 года, где говорилось о создании мемориального кладбища на территории Новодевичьего монастыря. Казалось бы, печальный опыт создания музейных некрополей в лавре в 1930-е должен был показать всю несостоятельность этой идеи, однако работа пошла: специально созданные комиссии были направлены на закрытые кладбища Ленинграда: Волковские православное и лютеранское, Малоохтинское старообрядческое, Никольское, Новодевичье, Смоленские православное, лютеранское и армянское. Задачей комиссии было определить надгробия для переноса на Новодевичье кладбище, а остальные захоронения, за исключением памятников под охраной и посещаемых могил, предполагалось демонтировать с благоустройством территории для создания парков — все согласно генеральному плану Ленинграда 1966 года.

Вывоз разрушенных надгробных сооружений Новодевичьего кладбища, 1968.

ЦГАЛИ СПб, Ф. Р-229. Оп. 2. Д. 51. Л. 37

Комиссии работали в ударном темпе: осмотр всех восьми кладбищ был совершен за 11 (!) дней. Для каждого кладбища были составлены списки надгробий, состоящих под охраной государства, списки посещаемых могил (не подлежащих сносу), а также списки предполагаемых к переносу надгробий — на кладбищах их отмечали написанными краской буквами «НД» (Новодевичье). В списках давались краткие комментарии относительно личности погребенного или внешнего вида памятника. В этих списках было много ошибок, как в статусе памятников, так и в фамилиях погребенных, что неудивительно, учитывая сроки выполнения работ и период их выполнения — декабрь, один из самых неудобных месяцев для полевых работ. Однако эти ошибки не помешали предложить к переносу 50 надгробий со Смоленского православного кладбища, 11 — с армяно-грегорианского, 66 — со Смоленского лютеранского, 28 — с Волковского православного, 51 — с Волковского лютеранского, 5 — с Никольского и столько же с Малоохтинского, всего 216 надгробий[188]. Многие из этих надгробий были многосоставными, и можно только гадать, как именно их бы перевозили и сколько бы средств на это потратили. Еще интересно отметить, что с лютеранских кладбищ предполагали перевезти больше надгробий, чем с православных, — по этим цифрам можно сделать вывод об архитектурном богатстве некрополей, несмотря на разрушительные 1930-е годы.

Но еще до осмотра кладбищ на самом Новодевичьем начали ликвидировать могилы, которые не содержатся родственниками, и убирать надмогильные сооружения, не представляющие художественной и историчной ценности. Таких, как можно догадаться, на богатейшем кладбище дореволюционного Петербурга оказалось большинство. Рабочие разрушали склепы, разламывали памятники, часто разбивая их. Целые надгробия отвозили на склады монументных мастерских для переработки, при этом за каждое надгробие назначалась цена, нередко заниженная. Например, надгробие некоего С. А. Иванова, скончавшегося в 1897 году, а именно «…часовенка на высоком пьедестале в хорошей сохранности из черного полированного гранита/мрамора, высокий гранитный поребрик и ограда художественной ковки»[189], предполагалось продать за 100 рублей.

Страшные разрушения Новодевичьего кладбища не остались неизвестными широкой общественности: в августе 1969 года в газете «Комсомольская правда» была опубликована статья «Стыдно!», в которой была раскритикована не только продажа надгробий, но и действия Ленгорисполкома с перечислением всех лиц, причастных к разрушению некрополя. Удивительная гласность! Также авторы статьи осудили происходящее на тех самых восьми кладбищах: «…мы пытались выяснить в Ленгорисполкоме, чем вызвано решение № 793, которое послужило основанием для фактической ликвидации восьми исторических кладбищ города. Нам ответили, что за последние годы ленинградские кладбища пришли в такое запущенное состояние, что портят вид города и мешают благоустройству. Что же касается реставрации старинных надгробных памятников, а также необходимой охраны кладбищ, то у Ленгорисполкома на это якобы нет средств. Поэтому эти кладбища нужно ликвидировать, а наиболее ценные захоронения перевезти на территорию Новодевичьего кладбища, где организовать новый образцово-показательный некрополь. Как будто речь идет о создании нового универмага с роскошными витринами для эффектного показа!»

Возмущению не было предела. Статью обсуждали многие, в числе прочего ей было посвящено целое заседание Президиума Совета Ленинградского городского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ЛГО ВООПИиК), созданного в 1965 году в целях привлечения общественного внимания к охране памятников. Протокол этого заседания как нельзя лучше демонстрировал отношение общества к разрушениям городских некрополей: «…уничтожены захоронения видных ценных деятелей. Работа была поручена невеждам. <…> Вывезено 400 монументов, а раздавлено тракторами — 800. Преступление продолжается и сейчас. Рабочие ломами вскрывали склепы для грабежа их. Кости трупов выбрасывались и засыпались землей», «…я бываю на кладбище, грабеж продолжается. <…> Правда, после появления статьи отношения иначе. Но разгром продолжается… <…> Рабочие сами говорят, что происходила продажа надгробий частным лицам», «…на кладбище все время происходят пьянки… <…> …уничтожена могила Краевских, снесли склеп и засыпали песком… <…> Рабочие говорят, что приказано все часовни и мавзолеи взорвать», «уничтожать 8 кладбищ нельзя»[190] — не было ни одного человека, кто одобрял бы столь варварские работы по созданию мемориального кладбища. Итогом заседания стало обращение Президиума Совета ЛГО ВООПИиК к Ленгорисполкому с просьбой «…дать указания о прекращении работ по сносу захоронения и памятников на Ново-Девичьем кладбище до окончательного изучения ценных захоронений. Утвержденная исполкомом комиссия по определению памятников, а также захоронений недостаточно изучила материал и определила на снос захоронения в количестве 800 мест, среди которых оказались могилы известных в русской истории людей… <…> [и] …создать рабочую комиссию из компетентных в вопросах истории, искусства и литературы людей для уточнения списка могил, подлежащих сносу»[191]. Обращение было подписано председателем президиума, директором Эрмитажа Б. Б. Пиотровским.

В результате была признана поспешность решения Ленгорисполкома и в связи с этим допущение целого ряда ошибок. Были даны и рекомендации, среди которых предлагалось пересмотреть решение Ленгорисполкома № 793 в отношении сроков исполнения с учетом всей сложности создания некрополя, а также изучить снятые памятники, восстановить необоснованно снятые и привлечь к проекту мемориального Новодевичьего кладбища общественность. Разрушение восьми некрополей — Волковских православного и лютеранского, Малоохтинского старообрядческого, Никольского, Новодевичьего, Смоленских православного, лютеранского и армянского — было остановлено, однако в большинстве случаев уже утраченные надгробные сооружения так и не были восстановлены. А мемориальное кладбище в Новодевичьем монастыре так и не появилось.

Любопытно, но описанный выше скандал навел одного из участников заседания ВООПИиК на неожиданную мысль: надо строить крематорий, а не создавать мемориальное кладбище. Идея эта, хотя и не относящаяся к теме обсуждения мемориальных кладбищ и создания парков, показывает актуальность вопроса для горожан. Строительство крематория, запланированное еще в 1966 году, началось в 1970-м и продолжалось три года. В 1973 году, спустя больше 70 лет после первых идей о кремации и больше 50 лет после первых попыток создать общедоступный крематорий в городе, идею наконец удалось реализовать. При крематории был открыт колумбарий для размещения урн с прахом. За несколько лет до открытия крематория было открыто Южное кладбище, ставшее одним из основных мест погребения ленинградцев, — выполнение плана развития Ленинграда шло полным ходом.

Продвигались не только планы по открытию кладбищ. Выше мы отмечали, что переносы захоронений хотя и сходили на нет, но все же продолжались, несмотря на то что из Новодевичьего кладбища не получилось сделать музейный некрополь. В середине и конце 1970-х годов произошло несколько весьма показательных, на наш взгляд, случаев переноса — одних из последних для ленинградских кладбищ. Забавно, но оба переноса были со Смоленского лютеранского кладбища и именно тех надгробий, что планировали перенести на Новодевичье кладбище несколькими годами ранее. В 1975 году в результате проверки надгробий Смоленского лютеранского, находящихся под государственной охраной, было установлено, что надгробие скульптора Ф. Галеотти в виде вазы на высоком постаменте было разрушено: ваза сброшена и частично разбита. Учитывая высокое художественное значение надгробия и его светский характер, вазу с надгробия (но не надгробие целиком!) предложили передать музеям Петродворца, что и было сделано — ваза была установлена перед дворцом «Коттедж» в парке Александрия. На лютеранском кладбище остался только постамент.

Второй случай произошел несколькими годами позже. На Смоленском лютеранском кладбище в 1824 году был погребен инженер А. Бетанкур. Его надгробие в виде шестиметровой чугунной колонны, увенчанной вазой, находилось на кладбище ровно до того момента, как соотечественники Бетанкура, испанцы, решили возложить цветы к его могиле. Смоленское лютеранское кладбище находилось в таком плохом состоянии, что надгробие инженера вместе с останками в 1979 году спешно перенесли в Некрополь XVIII века, где отреставрировали, чтобы не ударить в грязь лицом перед иностранной делегацией. Делегация, как вспоминал один из участников тех событий, осталась довольна.

В конце 1970-х годов вновь появились предложения по использованию территорий закрытых кладбищ для городского строительства. К тому времени в Ленинграде было 7 действующих, 8 полузакрытых и 14 закрытых кладбищ. Отмечалось, что «…генеральным планом развития Ленинграда, утвержденным… в 1966 году, к 1990 году намечалось превратить большинство городских кладбищ в парки и сады… <…> [однако] …использование их [территории закрытых кладбищ. — Прим. авт.] для нужд городского строительства, как показало обследование кладбищ, не может быть однозначным, т. е. только в качестве объектов озеленения»[192]. Были предложены и конкретные решения: изъять больше 30 га из территории Смоленских кладбищ под парки, а существующие там захоронения перенести, разделив территорию кладбищ на две зоны: мемориальный парк-некрополь и сохраняемое благоустроенное закрытое кладбище. Армянское и Малоохтинское кладбища предполагали полностью превратить в сад с перезахоронением останков из посещаемых могил на одном из действующих кладбищ города, а имеющиеся ценные памятники и надгробия с непосещаемых могил перенести в какой-либо парк-некрополь. Другие закрытые кладбища также планировалось поделить на зоны с переносом захоронений. Итог был следующий: «…всего из всей площади закрытых кладбищ, равной 175,5 га, в результате предполагаемого зонирования их территорий около 40 га займут мемориальные парки-некрополи, 45–50 га составит площадь сохраняемых закрытых кладбищ, около 80 га территории отойдет под сады и парки и примерно 10 га будет изъято под дорожное строительство»[193].

Какими знакомыми кажутся эти слова, не правда ли? Как и во всех предыдущих случаях, кладбища по большей части остались в своем неизменном состоянии. К сожалению, несмотря на невыполнение очередного плана по использованию территории кладбищ, некоторые некрополи все-таки пострадали от «городского строительства». Например, в 1980-х часть Смоленского православного кладбища отвели под постройку заводских цехов, а на нескольких участках Смоленского лютеранского кладбища построили пожарную часть. В то же время через Большеохтинское кладбище проложили дорогу — проспект Энергетиков. Надгробия с утраченных участков либо переносили на соседние, либо разбивали и использовали как строительный материал.

Важно отметить происходящие в конце 1980-х годов события, связанные с изменениями политической обстановки в стране. Либеральные реформы, гласность и доступность ранее засекреченной информации сделали возможными для исследований некогда закрытые темы. В 1989 году стало известно о Левашовской пустоши — месте массового захоронения жертв политических репрессий 1930-х и 1950-х годов. Несколько позже стало известно и о захоронениях расстрелянных на Преображенском кладбище, о которых мы упоминали выше. Открывшаяся людям информация о государственных репрессиях, необоснованных массовых убийствах и многолетней лжи побуждала многих пускаться в исследования истории собственных семей, позволила искать и добиваться правды.

Исследования велись и на городских кладбищах, правда, связаны они были не с взаимоотношениями человека и государства, а с историей некрополей, биографиями людей, архитектурой. В 1987 году была создана комиссия «Некрополь», занимавшаяся изучением кладбищ. Члены комиссии проводили просветительские лекции, готовили научные статьи, публиковали архивные материалы. Одним из результатов их работы стала книга «Исторические кладбища Санкт-Петербурга», вышедшая в 1993 году. Это первая со времен публикации «Петербургского некрополя» В. И. Саитова книга, рассказывающая об истории петербургских кладбищ, их особенностях и связях с городом вокруг. В книге также были приведены обширные статьи по архитектуре кладбищенских церквей, стилистике надгробных сооружений, эпитафиям.

Публикаций о петербургских кладбищах становилось только больше: в 1998 году вышли работы, посвященные лютеранским кладбищам. Материалы о Смоленском лютеранском были подготовлены Р. Лейноненом и Э. Фогт и включали в себя подробнейшую карту некрополя с отметками всех (!) захоронений, что авторы видели на территории. К карте прилагался алфавитный список погребенных, причем к каждому имени были приведены его перевод на русский или немецкий язык, а также зарисовки надгробия. Работа о Волковском лютеранском была не менее важной: ее автор, В. Г. Бем, составил описание 2000 сохранившихся памятников и привел данные о 3760 погребенных до 1936 года, также были опубликованы подробные планы всех участков кладбища. Исследования не прекращались и в 2000-е: выходили справочники по художественным надгробиям некрополей Александро-Невской лавры, справочник по Новодевичьему кладбищу с исторической справкой о некрополе, списком всех погребенных и детальными картами, подробная работа по уничтоженному Выборгскому римско-католическому кладбищу и Благовещенскому кладбищу XVIII века. Все эти издания демонстрировали возросший интерес к некрополям, осознание их ценности не только как объектов культа, но и как объектов исследований.

Примерно в тот же период многие надгробные сооружения на петербургских кладбищах получили статус объектов культурного наследия (ОКН). Аналогичный статус получили и некоторые кладбища, например историческая часть Смоленского православного кладбища. Хотя надгробия включали в перечень ОКН и ранее, одно из самых массовых включений произошло в 2001 году — правда, в основном это были памятники, уже признанные ОКН в советский период. Список объектов пополнялся и потом, но уже единичными включениями.

Что представляет собой статус объекта культурного наследия? Это значит, что объекты охраняются государством: объекты культурного наследия нельзя снести, любые работы на них должны проводиться профессиональными реставраторами после историко-культурной экспертизы, рядом с ОКН запрещено строительство и другие работы, а их порча или хищение грозят уголовной ответственностью. На практике, однако, у государственных институций не хватает ни материального, ни человеческого ресурса для проведения работ по сохранению объектов культурного наследия, поэтому, несмотря на свой статус, многие ОКН находятся в удручающем состоянии.

Важно отметить, что к надгробиям и кладбищам, признанным ОКН, применяется не только № 73-ФЗ «Об объектах культурного наследия…», но и № 8-ФЗ «О погребении и похоронном деле». Это тоже накладывает ограничения на работы по сохранению ОКН, поскольку ответственность за захоронение несут родственники покойного (или иные лица, имеющие подтверждающие документы), а в случае исторических кладбищ и дореволюционных захоронений установить ответственных и получить их разрешение на работы крайне затруднительно.

Но исследованиями и новыми статусами дело не ограничивалось: в 2000-е за некрополи пришлось вновь бороться, хотя казалось, что эпоха посягательств на кладбища ушла в прошлое. После публикации проекта «Измайловская перспектива», предполагавшего застройку почти всей территории уничтоженного Митрофаньевского и снесенной в советские годы части Громовского кладбищ, появилась общественная организация «Санкт-Петербургский Митрофаниевский союз». Организация, в которую входили и потомки погребенных на Митрофаньевском кладбище, выступала за создание на месте утраченных кладбищ мемориального парка, апеллируя к Федеральному закону № 8-ФЗ «О погребении и похоронном деле», запрещающему строительство на местах погребений. На кладбище был установлен поклонный крест, организован небольшой мемориальный участок, где были установлены найденные во время работ надгробия. После проведения историко-культурных экспертиз и под давлением общественности часть территории Митрофаньевского кладбища была выведена из проекта. Но прошло еще несколько лет столкновений властей и активистов, пока в 2014 году Митрофаньевское кладбище не получило статус объекта культурного наследия, что окончательно защитило его территорию от застройки. Митрофаниевский союз продолжает работать до сих пор: его члены занимаются историей некрополей, изучают биографии погребенных и намереваются добиться создания мемориального парка на месте уничтоженных кладбищ.

Говоря об исторических изысканиях и политической борьбе за некрополи, важно упомянуть еще один способ исследования — археологический. Он особенно полезен, когда внешние атрибуты кладбища (например, надгробные сооружения) утрачены. Так, недавно в результате изысканий были определены границы Калинкинского кладбища, закрытого в XVIII веке: это дворовая территория между домами 60, 60ж, 62, 62 м, 64 по Рижскому проспекту и домом 39к2 по Курляндской улице. Само кладбище в 2023 году было включено в перечень выявленных объектов культурного наследия согласно распоряжению Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Санкт-Петербурга (КГИОП).

Интересный факт удалось раскопать и о кладбище при Матфиевской церкви, отданном под огороды еще в XVIII веке (церковь была снесена в 1930-е, от нее остался лишь небольшой холм в нынешнем Матвеевском саду на Петроградской стороне). Оказалось, что существование этого якобы обширного кладбища не подтверждается археологическими раскопками: исследования, проведенные в 2021 году, «…не подтвердили существования на данном месте кладбища, во всяком случае обширного и действующего продолжительное время»[194]. Теперь предстоит провести дополнительные изыскания, чтобы узнать, действительно ли кладбище прежде было на этом месте или же когда-то давно в тексты закралась ошибка. Как видим, в исследованиях некрополей сложно поставить финальную точку — кладбища всегда найдут чем удивить.

Подводя итог советскому (и немного российскому) периоду, важно еще раз подчеркнуть огромные, невосполнимые утраты, которые понесли некрополи Петербурга. За XX век были полностью уничтожены десятки городских и пригородных кладбищ, многие из которых мы даже не упомянули на страницах этой книги. Были снесены десятки церквей, во многих из которых также были погребения. Память об этих потерях собирается и хранится историками, краеведами, неравнодушными людьми, что мы полагаем очень ценной работой по восстановлению справедливости и сохранению исторической памяти. Продолжающиеся же исследования в сфере петербургских и допетербургских кладбищ являются важными ключами к изучению истории города и его жителей.

Глава 4. Кладбища сегодня

Многие кладбища Петербурга, несмотря на все исторические события, сохранились и продолжают удивлять посетителей. Сейчас они все так же отличаются друг от друга, как и сто лет назад; у каждого своя атмосфера и свои интересные детали, которые хочется увидеть. Эта завершающая глава — своеобразный краткий путеводитель по кладбищам современного Петербурга.

Путеводитель получился тематический: мы собрали вместе кладбища, объединенные исторической эпохой, религиозной принадлежностью или статусностью. Важно: в путеводителе отражены далеко не все петербургские некрополи.

Несмотря на произошедшие в XX веке события, в Петербурге все еще можно посетить многие кладбища XVIII века. Так, хотя Сампсониевские кладбища были закрыты больше двухсот лет назад, мы все еще можем представить, как они выглядели раньше — все благодаря найденным во время современных археологических изысканий на территории некрополя старинным надгробиям: в основном это известняковые плиты с причудливым шрифтом и обязательными адамовыми головами в ногах. Увидеть эти редкие для Петербурга примеры надгробных сооружений первой половины XVIII века можно в галереях Сампсониевского собора. Там же сохранились вмонтированные в стены памятные плиты. О самом кладбище напоминает небольшая стела в виде надгробия слева от храма с надписью «В память о захоронениях Сампсониевского кладбища XVIII века».

Схожие плиты XVIII века можно увидеть и на территории Ямского кладбища рядом с церковью Рождества Иоанна Предтечи. Некоторые плиты имеют трапециевидную форму, расширяясь сверху и сужаясь внизу, — это такая архаичная отсылка к крышке гроба, «поднявшейся» на поверхность земли. А рядом с плитами был установлен памятный знак с надписью «В память о погребенных на Иоанно-Предтеченском Ямском кладбище XVIII век».

Фрагменты надгробных плит XVIII века.

Фото автора

Надгробия знатных людей того же периода можно увидеть на Лазаревском кладбище лавры — сейчас это музейный Некрополь XVIII века. Однако если надгробные сооружения Сампсониевского и Ямского кладбищ можно осмотреть бесплатно, то для входа в Лазаревский некрополь придется приобрести билет — еще один неочевидный минус музеев-некрополей.

Надгробные плиты XVIII века на Ямском кладбище.

Фото автора

Некоторые кладбища XVIII века можно осмотреть иным способом: например, Вознесенское кладбище удачно «отпечаталось» на современных картах: обратите внимание, какая странная форма у Красноградского, бывшего Вознесенского, переулка — будто бы он что-то огибает. Это что-то — часть Вознесенского кладбища, застроенная, но напоминающая о себе спустя два столетия.

Совсем недавно стало возможным осмотреть и Калинкинское кладбище — правда, на кладбище это совершенно не похоже, это обычный двор жилых домов по Рижскому проспекту (дома № 60, 60ж, 62, 62 м, 64) и Курляндской улице (№ 39к2). Пусть деревни Калинкиной давно нет, нет и привычного в нашем понимании кладбища, но топоним сохранился: вы можете перейти реку Фонтанку по каменному Старо-Калинкину мосту к бывшей деревне. Если держать в голове, что по Фонтанке в XVIII веке проходила граница Петербурга, то невольно вспоминается Калинов мост через реку Смородину из русских сказок. Там это довольно хтоническое место: Калинов мост соединял мир живых и мертвых, его название происходит от глагола «калить» то есть очень сильно нагревать, а название реки Смородины — однокоренное со словом «смрад». Впрочем, вряд ли деревня Калинкина и ее кладбище когда-то были таким же жутким местом. Или все-таки были — не зря же именно это кладбище так напугало императрицу Елизавету?..

Как мы успели увидеть, судьба некрополей XVIII века в Петербурге сложилась по-разному как до революции, так и после, и тем удивительнее, что по некоторым из первых петербургских кладбищ еще можно прогуляться, осмотреть надгробные сооружения и при должном воображении воочию представить себе городской некрополь начала XVIII века: с каменными плитами, вошедшими в землю и глядящими на прохожих через пустые глазницы «голов Адама», подтопленными дорожками и редкими деревьями. Эта полуфантастическая картина сильно отличается от того, какими мы видим исторические кладбища сегодня.

Вероятно, после посещения кладбищ XVIII века вам захочется сравнить их с кладбищами XIX века. И тут для вас открывается богатство выбора, которое не уничтожил даже страшный ХХ век: можно ознакомиться с православными кладбищами, иноверческими (лютеранскими, еврейским, мусульманским), старообрядческими и кладбищами «не для всех»[195].

Среди петербургских православных кладбищ отдельно хочется выделить Смоленское православное кладбище — огромный некрополь, где нашлось место захоронениям и XVIII, и XXI века. Рядом с церковью Смоленской иконы Божией Матери можно провести полдня, рассматривая детали старинных надгробий. Среди них выделяется памятник Н. А. Стенбок-Фермор, богатейшей женщины Российской империи, в виде саркофага, полностью покрытого цветами. Привлекают внимание и огромная голгофа в виде Гром-камня, и скульптурные надгробия, и многочисленные ажурные кресты. С роскошными дореволюционными надгробиями соседствуют скромные советские бетонные кресты и многочисленные современные памятники, среди которых встречаются и весьма необычные примеры в виде мобильного телефона или шахматной доски.

Рядом со Смоленским православным расположены армянское и лютеранское кладбища. На армянском, несмотря на наличие любопытных дореволюционных надгробий, превалируют колоритные современные памятники. Совершенно иная ситуация на лютеранском кладбище, где почти нет современных надгробий и очень мало советских, большую часть некрополя занимают дореволюционные надгробные сооружения: стелы, плиты, неоготические каплички и часовни, сохранились даже склепы и несколько скульптурных надгробий. Смоленское лютеранское выглядит куда более неоднородным по сравнению с монолитным по своей архитектуре Волковским лютеранским кладбищем, однако в таком разнообразии стилей чувствуется чарующая живость этого некрополя, заставляющая приходить туда снова и снова.

Из других иноверческих кладбищ можно отметить Волковское мусульманское и Еврейское (Преображенское) кладбища. Из-за долго существовавшей традиции не устанавливать надгробные сооружения на мусульманском кладбище преобладают советские и современные памятники. Иная ситуация на еврейском кладбище, где сохранилось множество склепов и дореволюционных надгробий, но немало и советских надгробий (в том числе перебивок), а также современных памятников.

Интересно посмотреть на два сохранившихся в городе старообрядческих кладбища: Малоохтинское и Громовское. На них можно увидеть плиты конца XVIII века — редкий случай для Петербурга, саркофаги на львиных лапах первой половины XIX века, восьмиконечные кресты и голубцы. Конечно, почувствовать себя на старообрядческом русском севере не получится — слишком много советских и современных надгробий вокруг, но получить иной культурный опыт получится точно. Заодно стоит обратить внимание на надписи на памятниках: на Громовском кладбище нередко можно увидеть дату смерти вплоть до часа, но так и не узнать дату рождения погребенного. А на Малоохтинском другая особенность: старообрядцы-поморцы вели летоисчисление от создания мира, а не от Рождества Христова, поэтому, если увидите на надгробии год смерти, скажем, 7379 — не пугайтесь.

Для подведения итогов знакомства с дореволюционными некрополями стоит посетить Никольское и Новодевичье кладбища. Вот уж где не придется искать что-то интересное специально! На обоих кладбищах можно обратить внимание на декоративную отделку склепов, представленную мозаикой, росписями по штукатурке, метлахской плиткой, блестящей плиткой «кабанчик», архитектурным металлом — коваными скамьями, оградами. Интересно, что некоторые могильные ограды выглядят точно так же, как решетки балконов доходных домов Петербурга — например, в точности совпадают балконная решетка дома № 127 по Садовой улице и ограда могилы Л. А. Кизель недалеко от входа на Новодевичье кладбище (11-й участок). Это объясняется тем, что производитель продавал решетку для разных целей: можно было приобрести ее для дома, а можно — для кладбища. Узоры метлахской плитки на кладбищах тоже нередко совпадают с узорами в петербургских парадных. Все это только усиливает образ кладбища как некоего города в городе, позволяет бесконечно любоваться архитектурными деталями, общими для живых и мертвых.

Ограда могилы Л. А. Кизель на Новодевичьем кладбище и балконная решетка дома на Садовой улице.

Фото автора

С дореволюционным периодом все понятно, насмотрелись! Где же искать типичные могилы советского периода? На наш взгляд, самыми любопытными советскими кладбищами, несмотря на их дореволюционное прошлое, являются Богословское и Серафимовское кладбища. На обоих хоронили как обычных граждан, так и известных деятелей того времени, поэтому получится сравнить разные надгробные сооружения одного периода. Обратите внимание на футляры с фотографиями и цветами внутри, очень похожие на дореволюционные футляры для венков, о которых мы говорили во второй главе.

Футляры для фотографии.

Фото автора

Еще на этих кладбищах можно искать перебивки, особенно их много на Богословском кладбище. На Серафимовском также можно изучить современные стили надгробных сооружений: там хоронили многих известных личностей 2000-х годов, от военнослужащих до преступников.

Надгробие И. Дациаро в 2021 году.

Фото автора

Стоит напомнить, что сравнивать каменные дореволюционные надгробия с советскими крестами из труб неверно: до революции каменные надгробия могли позволить себе только обеспеченные люди, остальные довольствовались деревянными крестами, которые до нашего времени не сохранились. Правильнее сравнивать богатые дореволюционные надгробия с надгробиями советских элит — партийных, военных, культурных.

Еще любопытно может быть взглянуть на два уничтоженных в советские годы некрополя: Выборгское римско-католическое и Митрофаньевское кладбище. Почему именно эти два кладбища? Потому что на них, несмотря на чудовищные разрушения, продолжается жизнь. На римско-католическом можно осмотреть не так давно отреставрированную церковь Посещения Пресвятой Девой Марией Елизаветы, где частично сохранились убранство усыпальниц, фрагменты надгробных плит. На территории вокруг церкви можно найти несколько чудом сохранившихся надгробий, в том числе огромный гранитный шар — памятник И. Дациаро, первому в России издателю высококачественной художественной полиграфической продукции. Несколько лет назад автор этой книги вместе с другими активистами смогли установить принадлежность надгробия именно Дациаро, в чем помогли потомки семьи, предоставив фото кладбища 1907 года.

На Митрофаньевском кладбище церкви нет — ее снесли в 1930-е, — зато там можно увидеть куда больше надгробий, чем на Выборгском римско-католическом. Однако не все эти надгробия изначально находились на Митрофаньевском. Как же так вышло?

Дело в том, что в процессе расхищения некрополей в советские годы многие надгробия были использованы в качестве строительных материалов: нередко из них делали поребрики, опоры заборов и другие полезные новому государству вещи. Некоторые такие надгробия оказывались на улицах города уже в наше время — с одним из них автор книги столкнулась летом 2021 года. Как выяснилось, ни одна государственная институция не знала, что делать с надгробиями, оказавшимися в центре Петербурга в качестве строительного мусора. Зато это знали активисты Санкт-Петербургского Митрофаниевского союза, любезно разрешившие перевезти найденное надгробие на мемориальный участок Митрофаньевского кладбища. Впоследствии автором книги туда же были перевезены еще шесть надгробий, найденных в Петербурге не на кладбищах. Вполне вероятно, что их количество еще увеличится — слишком масштабным было уничтожение кладбищ в 1920–1980-е годы.

Перевезенные с городских улиц надгробия.

Фото автора

Заканчивая этот своеобразный путеводитель, нельзя не сказать о том, чего многие из вас, скорее всего, ждали, открывая эту книгу, — о мистических историях и кладбищенских легендах. Хотя эти истории очень часто надуманные и не имеют под собой реальных фактов, расскажем одну — о летающем гробе над Волковским кладбищем, записанную еще в 1910 году. История такая: один мужчина увидел, как над Волковым кладбищем ночью летает гроб, и решил рассказать об этом друзьям. Те ему, разумеется, не поверили, но согласились пойти ночью на кладбище, чтобы проверить. Шли поздно, шли долго — за город, Волково кладбище неблизко. Дошли, расположились, ждут… Тишина, темнота, вокруг ни души — только могильные кресты. Страшно. И вот они видят — только представьте, — над кладбищем, на расстоянии примерно 40 метров от земли, в воздухе плавно колыхается черный гроб! Мужчины в шоке, если не сказать больше — получается, не врал товарищ, гроб-то существует! Тут гроб вдруг опустился на землю. Они бегут туда — и что же они видят на месте упавшего таинственного гроба? «…Самый обыкновенный бумажный змей… только ему придана форма гроба, выкрашен черною краскою с полосками из золота»[196].

Эту короткую историю мы приводим не только с целью рассмешить, но и желая напомнить, что отношение к кладбищам как к местам мистическим, полным нежити и секретов, усиливает стигматизацию некрополей, придавая им окраску чего-то иррационального, потустороннего. Не отнимая этой атмосферы, стоит сказать, что кладбища действительно являются своеобразными окнами в прошлое, капсулами времени, хранящими в себе судьбы давно ушедших людей, однако в этом нет никакой мистики. Некрополи, конечно, могут стать фоном для таинственных историй, но важно помнить, что кладбища сами по себе — это неотъемлемая часть города, архитектурные ансамбли, сохраняющие в себе прошлое, настоящее и иногда даже будущее. Кладбища ценны как исторические источники, как зеленые зоны и объекты для самых разнообразных исследований. Кладбища могут быть бесконечно интересными. Надеемся, только что прочитанная книга помогла вам в этом убедиться.

Адреса кладбищ

Здесь дан список петербургских кладбищ, упомянутых в книге, указаны их современные названия (в скобках даны дореволюционные названия), адреса и координаты. В случае, если кладбища были закрыты и/или уничтожены, дан адрес объекта, находящегося на территории кладбища или наиболее близкого к нему. То же касается кладбищ, «слитых» друг с другом, например, Волковских лютеранского и старообрядческого, Георгиевского православного и единоверческого, — в этом случае дан современный адрес «главенствующего» некрополя.

Глава 1

1. Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века), Свято-Троицкая Александро-Невская лавра, 59.923263, 30.387324.

2. Комендантское кладбище, Петропавловская крепость, 59.950307, 30.317083.

3. Сампсониевское кладбище, Сампсониевский сад, Большой Сампсониевский пр., 41, 59.968380, 30.345347.

4. Спасо-Бочаринское кладбище, Тихвинский сквер, ул. Комсомола / ул. Михайлова, 59.954809, 30.361679.

5. Первое Богословское кладбище, Чугунная ул., 59.973589, 30.372458.

6. Первое Большеохтинское кладбище, Большеохтинский сквер, Большеохтинский пр., 3, 59.946023, 30.409808.

7. Калинкинское кладбище, Рижский пр., 62, 59.912671, 30.273278.

8. Вознесенское кладбище, Вознесенский пр. / Красноградский пер., 59.925852, 30.307299.

9. Ямское кладбище, Лиговский пр., 128, 59.916328, 30.352375.

10. Кладбище на Аптекарском острове (у Ботанического сада Петра Великого) — нет точного адреса.

11. Карповское кладбище, ул. Профессора Попова, 38л, 59.970895, 30.291956.

12. Кладбище при церкви Св. Апостола Матфия, Матвеевский сад, Большая Пушкарская ул., 59.961334, 30.309477.

13. Колтовское кладбище, Новоладожская ул., 6, 59.962252, 30.273011.

14. Кладбище при Андреевском соборе, 6-я линия Васильевского острова, 1159.939789, 30.283159.

15. Благовещенское кладбище, Благовещенский сад, 7-я линия Васильевского острова, 59.946479, 30.274453.

Глава 2

1. Смоленское православное кладбище, Камская ул., 24е, 59.946117, 30.253059.

2. Смоленское лютеранское кладбище, наб. р. Смоленки, 27, 59.950132, 30.254953.

3. Смоленское армянское кладбище, наб. р. Смоленки, 29б, 59.947895, 30.254010.

4. Волковское православное кладбище, Камчатская ул., 6а, 59.900620, 30.354626.

5. Волковское лютеранское кладбище, наб. р. Волковки, 1, 59.903720, 30.364521.

6. Волковское старообрядческое кладбище, наб. р. Волковки, 1, 59.903720, 30.364521.

7. Волковское единоверческое кладбище, наб. р. Волковки, 1, 59.903720, 30.364521.

8. Малоохтинское православное кладбище, Малоохтинский парк, 59.932417, 30.406037.

9. Малоохтинское старообрядческое кладбище, Новочеркасский пр., 12к3, 59.937026, 30.412141.

10. Большеохтинское (Георгиевское) кладбище, пр. Металлистов, 5, 59.949065, 30.431801.

11. Единоверческое кладбище (Покрово-Дмитриевское), пр. Металлистов, 5, 59.949065, 30.431801.

12. Кладбище при Елисеевской церкви, пр. Металлистов, 3, 59.944510, 30.421696.

13. Кладбище у церкви Рождества Иоанна Предтечи, Каменноостровский пр., 83, 59.980900, 30.300494.

14. Тихвинское кладбище (Некрополь мастеров искусств), Свято-Троицкая Александро-Невская лавра, 59.922749, 30.386116.

15. Красненькое кладбище, пр. Стачек, 98, 59.863373, 30.262193.

16. Мусульманское (магометанское) кладбище, Волковский пр. / ул. Салова, 59.883885, 30.355529.

17. Митрофаньевское православное кладбище, Малая Митрофаньевская ул., пересечение с Митрофаньевским ш., 59.896400, 30.302339.

18. Митрофаньевское лютеранское кладбище, Малая Митрофаньевская ул., 10к5, 59.895825, 30.309584.

19. Громовское старообрядческое кладбище, Старообрядческая ул., пересечение с Митрофаньевским ш., 59.888528, 30.304151.

20. Второе Богословское кладбище, пр. Мечникова, 31, 59.989508, 30.394552.

21. Персидское кладбище, Волковский пр. / ул. Салова, 59.883885, 30.355529.

22. Новодевичье кладбище, Московский пр., 100, 59.897442, 30.325525.

23. Выборгское римско-католическое кладбище, Минеральная ул., 21д, 59.966264, 30.369228.

24. Никольское кладбище, Свято-Троицкая Александро-Невская лавра, набережная р. Монастырки, 1б, 59.921507, 30.390565.

25. Кладбище Жертв 9 января (Преображенское), пр. Александровской Фермы, 20а, 59.852562, 30.435782.

26. Еврейское (Преображенское) кладбище, пр. Александровской Фермы, 12б, 59.857490, 30.452310.

27. Северное (Успенское) кладбище, пос. Парголово, 60.076818, 30.213224.

Глава 3

1. Марсово поле, 59.943176, 30.332202.

2. Коммунистическая площадка, Свято-Троицкая Александро-Невская лавра, 59.920803, 30.387401.

3. Киновиевское кладбище, Октябрьская наб., 16, корп. 3, 59.909754, 30.428724.

4. Тентелевское кладбище, ул. Маршала Говорова / Химический пер., 59.891681, 30.280953.

5. Благовещенское кладбище в Старой Деревне, Приморский пр., 79, 59.983202, 30.262436.

6. Литераторские мостки, Расстанная ул., 30, 59.904273, 30.359312.

7. Остров Декабристов, пр. КИМа, 59.947123, 30.245660.

8. Серафимовское кладбище, Серебряков пер., 1, 59.991804, 30.270409.

9. Ново-Волковское кладбище, ул. Салова, 59.881218, 30.360145.

10. Пискаревское мемориальное кладбище, пр. Непокоренных, 72, 59.994342, 30.420603.

11. Комаровское кладбище, пос. Комарово, ул. Озерная, 52, 60.203957, 29.799585.

12. Пороховское кладбище, Рябовское ш., 78, 59.971842, 30.504435.

13. Шуваловское кладбище, Выборгское ш., 106а, 60.053554, 30.306770.

14. Южное кладбище, Волхонское ш., 1б, 59.767562, 30.269308.

15. Ковалевское кладбище, Рябовское ш., пос. Ковалево, 59.995077, 30.562133.

16. Крематорий, Шафировский проезд, 12а, 59.993894, 30.461955.

Список источников и литературы

Источники

1. Акт государственной историко-культурной экспертизы земельного участка, подлежащего воздействию земляных, строительных, мелиоративных и (или) хозяйственных работ, предусмотренных статьей 25 Лесного кодекса Российской Федерации работ по использованию лесов (за исключением работ, указанных в пунктах 3, 4 и 7 части 1 статьи 25 Лесного кодекса Российской Федерации) и иных работ в случае, если федеральный орган охраны объектов культурного наследия и орган охраны объектов культурного наследия субъекта Российской Федерации не имеют данных об отсутствии на указанных землях объектов археологического наследия, включенных в реестр, и выявленных объектов археологического наследия (земельного участка по объекту: «Строительство второй нитки Главного канализационного коллектора северной части Санкт-Петербурга (1 этап)», по адресу: г. Санкт-Петербург, Приморский район, пос. Ольгино), 2023. — 148 с.

2. Археологическое наследие Санкт-Петербурга. Вып. 2. Древности Ижорской земли. — СПб.: ИИМК РАН, СЗИ наследия, 2008. — 215 с.

3. Бем В. Г. Волковское лютеранское кладбище Санкт-Петербурга = Wolkowo luterischer Friedhof in St. Petersburg: справочник-путеводитель на немецком и русском языках. — СПб.: Рус. — Балт. информ. центр БЛИЦ, 1998. — 179 с.: табл., ил., пл.

4. Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии / изд. С.-Петерб. епарх. ист. — стат. ком.: [в 10 вып.]. — СПб., 1869–1885.

5. Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751 год, сочиненное г. Богдановым, со многими изображениями первых зданий. — СПб.: [Тип. Воен. коллегии], 1779. — 740 с.

6. Лапшин В. А. Первые строители Петербурга // Земля наша велика и обильна: сб. ст., посвящ. 90-летию А. Н. Кирпичникова. — СПб.: Невская тип., 2019. — С. 258-266.

7. Научный отчет о проведении мониторинговых археологических работ на территории Санкт-Петербурга в 2004 г. / Северо-Западный НИИ наследия ИИМК РАН. — СПб., 2004.

8. Новые данные об утраченных кладбищах XVIII–XIX вв. на территории Петербурга по результатам разведок 2020–2023 гг. / М. И. Бажин, А. А. Гущин, Е. Ю. Кононович, А. М. Смирнов // Бюллетень Института истории материальной культуры Российской академии наук. — СПб., 2023. — № 14.

9. Петербургский некрополь: в 4 т. / изд. вел. кн. Николай Михайлович. — СПб., 1912–1913.

10. Полное собрание законов Российской империи. [Собрание 1-е. С 1649 по 12 декабря 1825 г.]. — СПб.: Тип. 2-го Отд-ния Собств. Е. И. В. канцелярии, 1830.

11. РГИА. Ф. 797. Оп. 33. Отд. IV. Д. 134. Дело о передаче Малоохтинского раскольнического кладбища с находящимися на нем богадельнями из ведения человеколюбивого общества в ведомство поморского согласия.

12. РГИА. Ф. 826. Оп. 2, 1842 г. Д. 105. Дело о разрешении могилевским архиепископом всех римско-католических церквей в России устройства католического кладбища по Петергофской дороге за Нарвской заставой.

13. РГИА. Ф. 1689. Оп. 1. Д. 40. Документы, связанные с установкой и оплатой надгробного памятника Бриско (Briscoe) на Смоленском кладбище в г. Петербурге мастерской гранитных и мраморных изделий Баринова А. А., заказанного священником Юнгом (Joung): распоряжения, квитанции, расписки, с описанием памятника, оценкой и перечнем произведенных работ (упоминаются: Чирков П., Иванов Г. Я., Фогель В., Тутенберг Г. Г.). Англ., рус., нем. языки. На бланках магазина и мастерской Баринова А. А. Конверт.

14. Устав врачебный, изд. 1915 г. и по прод. 1912 и 1913 гг., и узаконения по врачебно-санитарной части, дополненные постатейными разъяснениями Сената и правительственных установлений, правилами и инструкциями / сост. пров. Л. А. Колычев. — Пг.: Издание юридического книжного магазина В. П. Анисимова, [1915]. — VIII, 660 с.

15. ЦГА СПб. Ф. Р-134. Оп. 13. Д. 218. По обв. Ивановой-Барковской в ломке крестов и оград на кладбище.

16. ЦГА СПб. Ф. Р-765. Оп. 1. Д. 2. Списки похоронных бюро г. Ленинграда и служащих треста.

17. ЦГА СПб. Ф. Р-1938. Оп. 3–1. Д. 739. Дело по регистрации: бюро похоронных процессий, Барышев Дмитрий Иванович.

18. ЦГА СПб. Ф. Р-3166. Оп. 2. Д. 24. Переписка с Похоронным отделом о возможности эксплуатации крематория.

19. ЦГА СПб. Ф. Р-3180. Оп. 2. Д. 49. Докладные и акты Похоронного отделения об убытках, причиненных наводнением кладбищам города.

20. ЦГА СПб. Ф. Р-3183. Оп. 1. Д. 20. О сдаче в аренду Смоленского армяно-грегорианского кладбища.

21. ЦГА СПб. Ф. Р-3199. Оп. 6. Д. 63. Протоколы заседаний ОКХ, переписка с ВЦИК РСФСР, трестом «Похоронное дело» об организации кладбищ-заповедников в б. Александро-Невской лавре и на Волковском кладбище, о внесении изменений в классификацию профессий, о проведении ремонтных работ на Преображенском кладбище.

22. ЦГА СПб. Ф. Р-3199. Оп. 13. Д. 570. Протокол совещания ОКХ о Похоронном отделении и кладбищах в связи с реорганизацией подотдела благоустройства, докладная записка о передаче кладбищ и похоронного отделения в ведение райсоветов.

23. ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ и др. (список рабочих и служащих Похоронного отделения на 1 апреля 1928 года).

24. ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 64. Материалы по постройке крематориума.

25. ЦГА СПб. Ф. Р-3219. Оп. 1. Д. 61. Переписка с управлением похоронного дела о выполнении строительно-технических работ.

26. ЦГА СПб. Ф. Р-3221. Оп. 1. Д. 11. Списки и ведомости на выдачу жалованья служащим и рабочим, Благовещенско-Серафимовское и Крестьянское кладбище.

27. ЦГА СПб. Ф. Р-8774. Оп. 1. Д. 25. Переписка с Комиссариатом по внутренним делам СКСО, с Отделом внутреннего управления при Петроградском Совете и отделами райсовета о передаче национализированных похоронных бюро и кладбищ в ведение…

28. ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Переписка с партийными, хозяйственными организациями и отдельными лицами о реорганизации Лазарева и Волкова кладбища в музеи-заповедники, о работе молодых театров и о новых материалах в Публичной библиотеке.

29. ЦГАИПД. Ф. Р-4000. Оп. 5. Д. 224. Воспоминания о маевке на Волковом.

30. ЦГАИПД. Ф. Р-4000. Оп. 5. Д. 917. Воспоминания о маевке за Смоленским кладбищем на Гаванском поле.

31. ЦГАЛИ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 20. Акты обследования кладбищ Ленинграда.

32. ЦГАЛИ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 51. Документы о состоянии Новодевичьего кладбища.

33. ЦГАНТД. Ф. 386. Оп. 3–2. Д. 49. Кладбища. Пояснительная записка.

34. ЦГАНТД. Ф. 386. Оп. 3–2. Д. 51. Использование территорий закрытых кладбищ.

35. ЦГАНТД. Ф. 386. Оп. 3–3. Д. 117. Использование территории закрытых кладбищ для городского строительства в 1979-1990 гг.

36. ЦГАНТД. Ф. 386. Оп. 3–3. Д. 118. Использование территорий закрытых кладбищ для городского строительства в 1979-1990 гг. Схемы кладбищ Ленинграда.

37. ЦГАНТД. Ф. Р-415. Оп. 22. Д. 1. Почвенное и огневое захоронение умерших в период блокады в Ленинграде.

38. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 3022. О введении дневной ночной караульной службы на кладбищах.

39. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 6246. О погребении умерших на кладбище при Иоанновской церкви на Выборгской стороне.

40. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 6764. О запрещении погребения при Тихвинской церкви в связи с существованием кладбища на Выборгской стороне.

41. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 8442. О запрещении на погребение при церквах в черте города, о необходимости отведения под кладбища участков выгонной земли за городом.

42. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 8990. О разрешении хоронить жителей Петербургской стороны на кладбище Аптекарского острова только в том случае, если нет возможности переправлять умерших на кладбище Выборгской стороны.

43. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 1945. Об отдаче части земли Карповского кладбища под огороды частным лицам.

44. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 2. Д. 3747. О захоронении на Каменноостровском кладбище кавалеров духовного ордена Иоанна Иерусалимского независимо от их вероисповеданий.

45. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 9. Д. 260. О захоронении на Каменноостровском кладбище кавалеров духовного ордена Иоанна Иерусалимского независимо от их вероисповеданий.

46. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 10. Д. 1266. По отношению Конторы артиллерийского и инженерного военного госпиталя о разрешении на погребение умерших в госпитале воинских чинов на Богословском кладбище.

47. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 12. Д. 265. О разрешении на устройство нового кладбища, на постройку часовни и покупку дома для жительства церковнослужителей Преображенской церкви при фарфоровых заводах.

48. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 13. Д. 238. По запросу Петербургской управы благочиния о высылке документов и планов кладбища на Аптекарском острове.

49. ЦГИА. Ф. 19. Оп. 120. Д. 402. Об открытии кладбища при колтовской церкви Преображения Господня.

Литература

1. Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Петербурга: ист. церков. энцикл.: в 3 т. — СПб.: Лики России, 2003. — 435 с.

2. Бартель Г. Огненное погребение. Кремация. — М., 1928.

3. Блокада глазами очевидцев. Дневники и воспоминания / сост. С. Е. Глезеров. — СПб.: ИТД «Остров», 2012. — 224 с.: ил.

4. Борисов Л. И. Жестокий воспитатель. — Л., 1968.

5. Бурьянов В. Прогулки с детьми по Петербургу: соч. — СПб., 1838.

6. Всемирная иллюстрация. — 1872. — Т. VIII, № 7.

7. Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного. — СПб., 1794. — 794 с.

8. Весь Петербург в кармане: справочная книга для столичных жителей и приезжих, с планами Санкт-Петербурга и 4 театров, составленная Алексеем Гречем. — 2-е изд., испр. и доп. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1851. — VI, 630 с., 5 л. пл.

9. Григорьев М. А. Петербург 1910-х годов. Прогулки в прошлое / сост., авт. вступ. ст. и коммент. Л. С. Овэс. — СПб.: Российский институт истории искусств, 2005. — 280 с., ил.

10. Животов Н. Н. Шесть дней в роли факельщика. — СПб., 1895. — 28 с.

11. Записки графа Н. Е. Комаровского. — М., 1912.

12. Игнатова Е. Записки о Петербурге: жизнеописание города со времени его основания до 40-х годов ХХ века: в 2 кн. — СПб.: Амфора, 2005. — 815 с.

13. Измозик В. С., Лебина Н. Б. Петербург советский: «новый человек» в старом пространстве. 1920-1930 годы. (Социально-архитектурное микроисторическое исследование.) — СПб.: Крига, 2010. — 248 с.

14. Каратыгин П. А. День на Смоленском кладбище. Из записок петерб. старожила. — СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1858. — 42 с.

15. Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга. — СПб., 2011.

16. Комаровский некрополь. Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга: исследования и материалы. Вып. 4. — СПб.: «Белое и Черное», 1997. — 464 с.: ил.

17. Конкка У. Вечная печаль. Карельские обрядовые плачи. — Петрозаводск; М.: Common Place, 2022.

18. Лаврентьев Н. В., Таболина Г. С. Благовещенское кладбище на Васильевском острове // Вестник Национального научного комитета по историческим некрополям НК ИКОМОС, Россия. Вып. 1. — 2019. — 88 с.

19. Лихачев Д. С. Письма о добром. — М., 2006. — С. 101.

20. Малышева С. Ю. «На миру красна»: инструментализация смерти в Советской России. — М.: Новый хронограф, 2019. — 464 с.

21. Материалы к истории римско-католического прихода во имя Посещения Пресв. Девой Марией св. Елисаветы и к истории католического кладбища Выборгской стороны в Санкт-Петербурге: сб. / сост. С. Г. Козлов-Струтинский; ред. И. М. Шейнман. — Гатчина: СЦДБ, 2010. — 192 с.

22. Мохов С. Археология русской смерти. Этнография похоронного дела в современной России. — М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники»: Common Place, 2021. — 192 с.

23. Мохов С. Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия. — М.: Common Place, 2020. — 328 с.

24. Муравьев А. В. Старообрядцы. Другие православные. — М.: Эксмо, 2021. — 140 с.

25. Обласов Ю. А., Брюхов Г. В., Хусаинова А. А. Формирование и типологизация общественных кладбищ в XVII–XX вв. на территории Санкт-Петербурга в контексте общеевропейских тенденций // Вестник БГТУ им. В. Г. Шухова. — 2023. — № 3. — С. 84-96.

26. Оппенгейм А. Н. О городском Преображенском кладбище: Докл. С.-Петерб. гор. думе пред. С.-Петерб. гор. сан. комис. д-ра мед. А. Н. Оппенгейма. — СПб.: С.-Петерб. гор. тип., 1907. — 26 с.; 24 см. — (К вопросу об оздоровлении города Санкт-Петербурга).

27. Оппенгейм А. Н. О крематориуме: докл. С.-Петерб. гор. думе пред. С.-Петерб. гор. сан. комис. д-ра мед. А. Н. Оппенгейма: Как прил. к докл. «О городском Преображенском кладбище». — СПб.: С.-Петерб. гор. тип., 1907. — 10 с., 4 л. ил.; 24 см. — (К вопросу об оздоровлении города Санкт-Петербурга).

28. Пекарский П. Петербургская старина // Современник. — 1860. — С. 336.

29. Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703-1782. — СПб.: Тип. Глазунова, 1884. — XXIII, 848. — 246 с.

30. Петров П. Н. С.-Петербург в застройке и сооружениях // Зодчий. — 1878. — С. 124-128.

31. Погодин М. П. Заметки и выписки из газет. Несколько дней в Петербурге. Невское кладбище. — М.: Унив. тип., [1863]. — 7 с.

32. Полевой П. Забытые могилы // Исторический вестник. — 1885. — С. 672-676.

33. Простосердов А. И. Волковское единоверческое кладбище: к столетию его Благовещенской церкви, 1816-1916. — Пг., 1916. — 64 с.

34. Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. — СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1889.

35. Руднева М. М. Блокадный дневник (1942–1942) / послесловие и публикация А. Л. Маковского. — СПб.: Коло, 2020. — 132 с.

36. Сафонов М. А. Загадочное видение в Петербурге на Волковом кладбище. — М.: [А. С. Балашов], 1910 (тип. п/ф. «Ломоносов»). — 1 с.

37. Семенцов С. В. Градостроительное развитие территорий Приневья до основания Санкт-Петербурга: Водская пятина и Ингерманландия // Вестник СПбГУ. — Сер. 15. — 2015. — Вып. 1. — С. 156.

38. Силантьева В. А. Нормативно-правовое регулирование погребального процесса в России в период эпидемий XVIII–XIX вв. // Вестник Костромского государственного университета. — 2023. Т. 29, № 1. — С. 189-195.

39. Соколова А. Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. — М.: Новое лит. обозрение, 2022. — 456 с.

40. Список лиц, убитых и умерших от ран в разных больницах г. С.-Петербурга, полученных 9 января 1905 года // Ведомости С.-Петерб. градоначальства. — 1905. — № 18 (22 января).

41. Шерих Д. Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры. — 2014. — 287 с.

42. Элиашевич И. Я. Спутник безбожника по Ленинграду. — Прибой, 1930. — 69 с.

43. Leinonen R., Voigt E. Deutsche in St. Petersburg. Ein Blick auf den Deutschen Evangelisch-Lutherischen Smolenski-Friedhof und in die europäische Kulturgeschichte / Institut Nordostdeutsches Kulturwerk Lüneburg. — Lüneburg: Verlag Nordostdeutsches Kulturwerk, 1998. — Bd. 1. 168 S.; Bd. 2. 410 S.

Электронные ресурсы

1. 1917. Столкновение с бездной. — URL: https://1917.tass.ru/article/5-aprelya (дата обращения: 12.06.2024).

2. Академический проект Н. Н. Врангеля. — URL: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6908.php### (дата обращения: 12.06.2024).

3. Археологи «зачищают» бывшее Сампсониевское кладбище под застройку. — URL: https://era-group.livejournal.com/462972.html (дата обращения: 05.01.2024).

4. Громовское раскольничье кладбище в Петербурге // Христианское чтение. — 1888. — URL: https://scientific-journals-spbda.ru/f/1888-0102-09.pdf (дата обращения: 09.06.2024).

5. Дневник А. А. Ахматовой. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/2143 (дата обращения: 13.06.2024).

6. Дневник И. Бернулли. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/3927 (дата обращения: 09.06.2024).

7. Дневник А. Блока. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/13 (дата обращения: 13.06.2024).

8. Дневник А. Богданович. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/15 (дата обращения: 10.06.2024).

9. Дневник С. И. Вавилова. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/117 (дата обращения: 13.06.2024).

10. Дневник Ф. В. Винберга. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/2543 (дата обращения: 17.06.2024).

11. Дневник З. Н. Гиппиус. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/212 (дата обращения: 17.06.2024).

12. Дневник В. Жуковского. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/849 (дата обращения: 09.06.2024).

13. Дневник И. В. Июдина. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/841 (дата обращения: 09.06.2024).

14. Дневник С. Р. Минцлова. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/535 (дата обращения: 09.06.2024).

15. Дневник П. Морриса. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/570 (дата обращения: 12.06.2024).

16. Дневник А. В. Никитенко. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/475 (дата обращения: 17.06.2024).

17. Дневник М. Погодина. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/769 (дата обращения: 12.06.2024)

18. Дневник А. С. Суворина. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/672 (дата обращения: 16.06.2024).

19. Дневник Н. Тургенева. — URL: https://corpus.prozhito.org/person/3574 (дата обращения: 17.06.2024).

20. Дневник Р. Хин-Гольдовской — URL: https://corpus.prozhito.org/person/1145 (дата обращения: 17.06.2024).

21. История. Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. — URL: https://voopik.ru/voopiik/history/ (дата обращения: 13.06.2024).

22. Итальянцы в Петербурге. — URL: https://whatiscemetery.com/daziaro (дата обращения: 14.03.2024).

23. Карта расположения ингерманландских деревень. — URL: https://paperpaper.io/finn-map/ (дата обращения: 01.09.2023)[197].

24. Курбатов А. В. Обувь первых строителей Петербурга (по материалам раскопок на ул. Сытнинской в 2013–2014 гг.) // Бюллетень ИИМК РАН. — № 5. — URL: https://docs.yandex.ru/docs/view?url=ya-disk-public%3A%2F%2Fw6JcqkFc8iGcs9Iixu%2FOc4s7hDmI4eZas0g17SPNd2w%3D&name=elibrary_25049201_72525613.pdf (дата обращения: 15.09.2023).

25. Лебина Н. Обрядность красного огненного погребения. — URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/teoriya_mody/20_tm_2_2011/article/19012/ (дата обращения: 20.06.2024).

26. Левашовская пустошь. — URL: https://lev.mapofmemory.org/ (дата обращения: 17.06.2024).

27. Майстренко И. К. Фарфоровый иконостас из коллекции музея Императорского фарфорового завода. — URL: http://www.repin-book.ru/gmir-maistrenko.html#rem1 (дата обращения: 23.01.2024).

28. Новодевичье кладбище. — URL: https://вноводевичий. рф/cimetry (дата обращения: 13.06.2024).

29. Охранные археологические раскопки по адресу: Санкт-Петербург, Сытнинская ул., д. 9, 11, проведенные в 2014 г. — URL: https://www.old.archeo.ru/polevye-issledovanija/annotacii-polevyh-rabor-2015/solovjov-s-l-sytninskaja-2014 (дата обращения: 15.09.2023).

30. Площадь Жертв Революции // Топонимический портал Санкт-Петербурга. — URL: https://www.toponimika.spb.ru/cat/pl-zhertv-revolyutsii.html (дата обращения: 12.06.2024).

31. Помяловский Н. Г. Поречане. — URL: http://az.lib.ru/p/pomjalowskij_n_g/text_1863_porechane.shtml (дата обращения: 17.06.2024).

32. Притыкин Д. Общество «Старый Петербург». — URL: https://spb.iofe.center/node/89 (дата обращения: 13.06.2024).

33. Проект оформления (временного) братской могилы жертв Революции на Марсовом поле в Петрограде. — 1917. — URL: https://collection.artsacademymuseum.org/entity/OBJECT/73598?query=%D0%BC%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D0%BB%D0%B0%20%D0%BC%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%BE%D0%B2%D0%BE%20%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D0%B5&index=0 (дата обращения: 12.06.2024).

34. Распоряжение КГИОП от 20.09.2023 № 803-рп «О включении в перечень выявленных объектов культурного наследия выявленного объекта археологического наследия “Калинкинское (Екатерингофское) кладбище” и об утверждении границ территории выявленного объекта культурного наследия». — URL: http://publication.pravo.gov.ru/document/7801202309280013 (дата обращения: 29.08.2024).

35. Расстрельные места и захоронения. Преображенское кладбище. — URL: https://bessmertnybarak.ru/article/preobrazhenskoe_kladbische/ (дата обращения: 14.06.2024).

36. Санкт-Петербургский Митрофаниевский союз. — URL: http://spb-mitrofan-society.org/tentel.php (дата обращения: 08.05.2024).

37. Сорокин П. Е. О сохранении Ниеншанца. — URL: https://www.kunstkamera.ru/files/lib/987-5-88431-196-1/987-5-88431-196-1_06.pdf (дата обращения: 31.08.2023).

38. «Унисто-Петросталь» выселяют с кладбища первых строителей. — URL: https://www.fontanka.ru/2015/04/23/170/ (дата обращения: 15.09.2023).

39. Цендровская Н. Нехороший квартал Петербурга. — URL: https://antennadaily.ru/2020/08/06/nehoroshi-kvartal-peterburga/ (дата обращения: 27.01.2024).

40. Широбоков И. Г., Учанева Е. Н. Первые строители Петербурга: некоторые результаты изучения скелетных останков из коллективных захоронений в районе ул. Сытнинской // Бюллетень ИИМК РАН. — № 5. URL: https://www.academia.edu/19740847/Первые_строители_Петербурга_некоторые_результаты_изучения_скелетных_останков_из_коллективных_захоронений_в_районе_ул_Сытнинской_Бюллетень_ИИМК_РАН_охранная_археология_2015_5_С_239_248.

Мы приложили все усилия, чтобы связаться с правообладателями. Если вы являетесь правообладателем напечатанного в этой книге произведения и мы по каким-то причинам не смогли связаться с вами, пожалуйста, обратитесь в издательство «МИФ» по адресу: be_better@mann-ivanov-ferber.ru.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Креативный директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на обложку вародзу

Дизайн обложки Валерия Шило

Бильд-редактор Мария Мирон

Корректоры Юлия Никитенко, Лилия Семухина, Надежда Болотина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2025

Примечания

1

В тексте используется термин «исторические кладбища» — это кладбища, основанные до 1917 года. Термин введен исследователями петербургских кладбищ А. В. Кобаком и Ю. М. Пирютко.

2

Семенцов С. В. Градостроительное развитие территорий Приневья до основания Санкт-Петербурга: Водская пятина и Ингерманландия // Вестник СПбГУ. Сер. 15. 2015. Вып. 1. С. 156.

3

Конкка У. Вечная печаль. Карельские обрядовые плачи. М.: Common Place, 2022.

4

Инструкция сотскому с товарищами: указ от 19 декабря 1774 года.

5

Например, еще один ижорский могильник был обнаружен археологами на Стрелке Васильевского острова (у Пушкинского дома).

6

Лихачев Д. С. Письма о добром. М., 2006. С. 101.

7

Пекарский П. Петербургская старина // Современник. 1860. С. 336.

8

Пекарский П. Петербургская старина // Современник. 1860. С. 336.

9

Лапшин В. А. Первые строители Петербурга // Земля наша велика и обильна: сб. ст., посвящ. 90-летию А. Н. Кирпичникова. СПб.: Невская тип., 2019.

10

Лапшин В. А. Первые строители Петербурга.

11

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. Р-24. Оп. 2В-1. Д. 1012.

12

Широбоков И. Г., Учанева Е. Н. Первые строители Петербурга: некоторые результаты изучения скелетных останков из коллективных захоронений в районе ул. Сытнинской // Бюллетень ИИМК РАН. 2015. № 5.

13

Широбоков И. Г., Учанева Е. Н. Первые строители Петербурга…

14

Адреса всех кладбищ, упомянутых в тексте, собраны в конце книги.

15

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга. М.: Центрполиграф, 2009.

16

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии / изд. С.-Петерб. епарх. ист. — стат. ком.: [в 10 вып.]. СПб., 1869–1885. Вып. 7. 1883.

17

Дневник И. Бернулли.

18

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 1. 1869.

19

Полевой П. Забытые могилы // Исторический вестник. 1885.

20

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 6. 1878.

21

Центральный государственный исторический архив (ЦГИА). Ф. 19. Оп. 1. Д. 6246.

22

Центральный государственный исторический архив (ЦГИА). Ф. 19. Оп. 1. Д. 6246.

23

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

24

ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 6246. Л. 33.

25

ЦГИА. Ф. 19. Оп. 1. Д. 6246. Л. 33. Оп. 10. Д. 1266. Л. 2.

26

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

27

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

28

Об уничтожении кладбищ Калинкинскаго и Вознесенскаго и о заведении оных в Ямской Московской слободе, на Охте и на Выборгской стороне: указ от 10 апреля 1746 г. // Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). 1746. Собр. 1. Т. 12, № 9276.

29

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 5. 1876.

30

Цендровская Н. Нехороший квартал Петербурга. URL: https://antennadaily.ru/2020/08/06/nehoroshi-kvartal-peterburga/.

31

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 3. 1873.

32

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

33

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

34

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

35

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883. Вып. 1. 1869.

36

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

37

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1889.

38

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 2. 1873.

39

О назначении места для кладбищ в С.-Петербурге; о глубине могил и зарывании оных: указ от 11 мая 1756 года.

40

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 1. 1869.

41

ЦГИА. Ф. 19. Оп. 120. Д. 402.

42

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 1. 1869.

43

О назначении кладбищ в Санкт-Петербурге: указ от 6 октября 1732 года.

44

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

45

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

46

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

47

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

48

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 6. 1878.

49

ЦГИА. Ф. 19. Оп. 120. Д. 402.

50

ЦГИА. Ф. 19. Оп. 120. Д. 402.

51

В эту комиссию входил архитектор Петр Еропкин, в 1740 году казненный за государственную измену и погребенный на Сампсониевском кладбище, — мы говорили о нем выше.

52

Лаврентьев Н. В., Таболина Г. С. Благовещенское кладбище на Васильевском острове. СПб.: ИПК «Береста», 2019.

53

Саитов В. И. Петербургский некрополь. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1912.

54

О назначении кладбищ в Санкт-Петербурге: указ от 6 октября 1732 года.

55

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

56

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

57

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

58

О назначении места для кладбищ в С.-Петербурге; о глубине могил и зарывании оных: указ от 11 мая 1756 года.

59

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

60

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

61

Дневник И. В. Июдина.

62

Каратыгин П. А. День на Смоленском кладбище. Из записок петерб. старожила. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1858.

63

Каратыгин П. А. День на Смоленском кладбище. Из записок петерб. старожила. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1858.

64

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

65

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

66

Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного. СПб., 1794.

67

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

68

О содержании в зимнее время Невских мостов и об устроении дороги к кладбищам Васильевской части: указ от 6 июля 1806 года.

69

Всемирная иллюстрация. 1872. Т. VII, № 7.

70

Об отводе места на Васильевском острове при кладбище для погребения Армян: указ от 15 февраля 1791 года.

71

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

72

О назначении места для кладбищ в С.-Петербурге; о глубине могил и зарывании оных: указ от 11 мая 1756 г. // ПСЗРИ. 1756. Собр. 1. Т. 14, № 10553.

73

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 10. 1885.

74

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 10. 1885.

75

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 10. 1885.

76

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

77

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

78

Простосердов А. И. Волковское единоверческое кладбище: к столетию его Благовещенской церкви, 1816-1916. Пг.: Тип. О-ва распр. религ. — нрав. просв., 1916.

79

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

80

Простосердов А. И. Волковское единоверческое кладбище: к столетию его Благовещенской церкви, 1816-1916.

81

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

82

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

83

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

84

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

85

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 797. Оп. 33. Отд. IV. Д. 134. Дело о передаче Малоохтинского раскольнического кладбища с находящимися на нем богадельнями из ведения человеколюбивого общества в ведомство поморского согласия.

86

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 797. Оп. 33. Отд. IV. Д. 134. Дело о передаче Малоохтинского раскольнического кладбища с находящимися на нем богадельнями из ведения человеколюбивого общества в ведомство поморского согласия.

87

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 797. Оп. 33. Отд. IV. Д. 134. Дело о передаче Малоохтинского раскольнического кладбища с находящимися на нем богадельнями из ведения человеколюбивого общества в ведомство поморского согласия.

88

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

89

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

90

Борисов Л. И. Жестокий воспитатель // Избр. произведения: в 2 т. Л.: Худ. лит. Ленингр. отд-ние, 1968. Т. 1.

91

О невырывании из земли для перенесения в другие места мертвых дел, преданных оной уже несколько времени: указ от 24 декабря 1801 года.

92

Комаровский Н. Е. Записки графа Николая Егоровича Комаровского. М.: О-во ревнителей рус. ист. просвещения в память имп. Александра III, 1912. 112 с.

93

ЦГИА. Ф. 19. Оп. 9. Д. 260.

94

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

95

Дневник Н. Тургенева.

96

Сейчас Красненькое кладбище входит в границах Петербурга (располагается по адресу: пр. Стачек, 98).

97

Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751, сочиненное г. Богдановым со многими изображениями первых зданий. СПб.: [Тип. Воен. коллегии], 1779.

98

Дневник А. В. Никитенко.

99

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 4. 1875.

100

Громовское раскольничье кладбище в Петербурге // Христианское чтение. 1888.

101

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

102

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

103

Материалы к истории римско-католического прихода во имя Посещения Пресв. Девой Марией св. Елисаветы и к истории католического кладбища Выборгской стороны в Санкт-Петербурге / сост. С. Г. Козлов-Струтинский. Гатчина: СЦДБ, 2010.

104

Материалы к истории римско-католического прихода во имя Посещения Пресв. Девой Марией св. Елисаветы…

105

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

106

Григорьев М. А. Петербург 1910-х годов. Прогулки в прошлое. СПб.: Российский институт истории искусств, 2005.

107

Дневник А. С. Суворина.

108

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 7. 1883.

109

Об устройстве кладбищ в С.-Петербурге: указ от 20 октября 1871 года.

110

Дневник С. Минцлова.

111

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 8. 1884.

112

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 8. 1884.

113

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 8. 1884.

114

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 8. 1884.

115

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

116

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 10. 1885.

117

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

118

Центральное кладбище в Вене // Зодчий. 1877.

119

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

120

Дневник А. Богданович.

121

Дневник С. Минцлова.

122

Дневник С. Минцлова.

123

Оппенгейм А. Н. О городском Преображенском кладбище: докл. С.-Петерб. гор. думе пред. С.-Петерб. гор. сан. комис. д-ра мед. А. Н. Оппенгейма. СПб.: С.-Петерб. гор. тип., 1907. 26 с.

124

Оппенгейм А. Н. О городском Преображенском кладбище.

125

Лебина Н. Обрядность красного огненного погребения. URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/teoriya_mody/20_tm_2_2011/article/19012/.

126

Бурьянов В. Прогулки с детьми по С.-Петербургу: соч. СПб., 1838.

127

Весь Петербург в кармане: справочная книга для столичных жителей и приезжих, с планами Санкт-Петербурга и 4 театров, составленная Алексеем Гречем. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Тип. Н. Греча, 1851.

128

Дневник В. Жуковского.

129

Дневник М. Погодина.

130

Погодин М. П. Заметки и выписки из газет. Несколько дней в Петербурге. Невское кладбище. М.: Унив. тип., 1863.

131

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

132

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

133

В тексте этой главы мы не говорили о пригородных кладбищах (за исключением Преображенского и Успенского), только упоминали несколько из них — Красненькое, Тентелевское. Разумеется, их было намного больше: свои кладбища были практически во всех близлежащих к столице населенных пунктах. Многие из них были расположены при церквях и представляли собой небольшой архитектурный ансамбль.

134

Дневник А. Блока.

135

Дневник С. Минцлова.

136

Марсово поле с 1918 года называли площадью Жертв Революции. Противоречивое название (жертвами революции можно считать как защищавших царский режим, так и борющихся с ним) существовало до 1944 года.

137

ЦГАИПД СПб. Ф. Р-4000. Оп. 5. Д. 224. Воспоминания о маевке на Волковом.

138

Измозик В. С., Лебина Н. Б. Петербург советский: «новый человек» в старом пространстве. 1920-1930-е годы. СПб.: Крига, 2010.

139

Измозик В. С., Лебина Н. Б. Петербург советский: «новый человек» в старом пространстве. 1920-1930-е годы. СПб.: Крига, 2010.

140

Дневник П. Морриса.

141

Проект (временного) оформления братской могилы жертв революции на Марсовом поле в Петрограде, 1917.

142

Дневник Ф. В. Винберга

143

Дневник Р. Хин-Гольдовской.

144

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

145

Дневник З. Н. Гиппиус.

146

Дневник З. Н. Гиппиус.

147

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб). Ф. Р-8774. Оп. 1. Д. 25. Переписка с Комиссариатом внутренних дел Союза коммун Северной области (СКСО), с Отделом внутреннего управления при Петроградском Совете и отделами райсовета о передаче национализированных похоронных бюро.

148

Соколова А. Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое лит. обозрение, 2022.

149

Малышева С. Ю. «На миру красна»: инструментализация смерти в Советской России. М.: Новый хронограф, 2019.

150

Современный адрес: 14-я линия Васильевского острова, 97, однако от крематория там ничего не осталось.

151

Измозик В. С., Лебина Н. Б. Петербург советский: «новый человек» в старом пространстве. 1920-1930-е годы.

152

ЦГА СПб. Ф. Р-134. Оп. 13. Д. 218. По обв. Ивановой-Барковской в ломке крестов и оград на кладбище.

153

Сейчас это улица Декабристов; в доме 57 находится Музей-квартира А. А. Блока, где он жил с 1912 года до своей смерти.

154

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

155

Дневник А. А. Ахматовой.

156

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Переписка с партийными, хозяйственными организациями и отдельными лицами о реорганизации Лазарева и Волкова кладбища в музеи-заповедники, о работе молодых театров и о новых материалах в Публичной библиотеке.

157

ЦГА СПб. Ф. Р-3183. Оп. 1. Д. 20. О сдаче в аренду Смоленского армяно-грегорианского кладбища.

158

ЦГА СПб. Ф. Р-3183. Оп. 1. Д. 20. О сдаче в аренду Смоленского армяно-грегорианского кладбища.

159

Мохов С. Археология русской смерти. Этнография похоронного дела в современной России. М.: Common Place, 2021.

160

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ и др. (список рабочих и служащих Похоронного отделения на 1 апреля 1928 года).

161

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Переписка с партийными, хозяйственными организациями и отдельными лицами о реорганизации Лазарева и Волкова кладбища в музеи-заповедники, о работе молодых театров и о новых материалах в Публичной библиотеке.

162

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Переписка с партийными, хозяйственными организациями и отдельными лицами о реорганизации Лазарева и Волкова кладбища в музеи-заповедники, о работе молодых театров и о новых материалах в Публичной библиотеке.

163

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ.

164

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ.

165

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ.

166

Бартель Г. Огненное погребение. Кремация. М., 1928.

167

ЦГА СПб. Ф. Р-3199. Оп. 13. Д. 570. Протокол совещания ОКХ о Похоронном отделении.

168

ЦГА СПб. Ф. Р-3166. Оп. 2. Д. 24. Переписка с Похоронным отделом о возможности эксплуатации крематория.

169

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ.

170

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63. Постановления, протоколы, сметы и другие материалы о работе религиозных двадцаток, об охране и эксплуатации кладбищ.

171

ЦГА СПб. Ф. Р-3200. Оп. 1. Д. 63.

172

Игнатова Е. Записки о Петербурге: жизнеописание города со времени его основания до 40-х годов ХХ века. СПб.: Амфора, 2005.

173

Игнатова Е. Записки о Петербурге: жизнеописание города со времени его основания до 40-х годов ХХ века. СПб.: Амфора, 2005.

174

Мохов С. Археология русской смерти.

175

ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Переписка с партийными, хозяйственными организациями и отдельными лицами о реорганизации Лазарева и Волкова кладбища в музеи-заповедники, о работе молодых театров и о новых материалах в Публичной библиотеке.

176

ЦГА СПб. Ф. Р-3199. Оп. 6. Д. 63. Протоколы заседаний ОКХ, переписка с ВЦИК РСФСР.

177

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

178

ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1012. Переписка с партийными, хозяйственными организациями и отдельными лицами о реорганизации Лазарева и Волкова кладбища в музеи-заповедники, о работе молодых театров и о новых материалах в Публичной библиотеке.

179

Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга.

180

Руднева М. М. Блокадный дневник (1942–1942) / послесловие и публикация А. Л. Маковского. СПб.: Коло, 2020.

181

Блокада глазами очевидцев. Дневники и воспоминания. СПб.: Остров, 2012.

182

Мохов С. Археология русской смерти.

183

Дневник С. И. Вавилова.

184

Конечно, эти специализации носили условный характер, и на Серафимовском можно найти надгробия деятелей культуры (например, скульптора В. В. Исаевой), а на Богословском есть немало могил военных.

185

Комаровский некрополь. Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга: исследования и материалы. Вып. 4. СПб.: «Белое и Черное», 1997.

186

ЦГАНТД. Ф. 386. Оп. 3–2. Д. 49. Кладбища. Пояснительная записка.

187

Колумбарий (от лат. columbarium — голубятня, columba — голубь) — место для хранения урн с прахом.

188

Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ). Ф. 229. Оп. 2. Д. 20. Акты обследования кладбищ Ленинграда.

189

ЦГАЛИ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 51. Документы о состоянии Новодевичьего кладбища.

190

ЦГАЛИ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 51. Документы о состоянии Новодевичьего кладбища.

191

ЦГАЛИ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 51. Документы о состоянии Новодевичьего кладбища.

192

Центральный государственный архив научно-технической документации г. Ленинграда (ЦГАНТД). Ф. 386. Оп. 3–2. Д. 51. Использование территорий закрытых кладбищ.

193

ЦГАНТД. Ф. 386. Оп. 3–2. Д. 51. Использование территорий закрытых кладбищ.

194

Новые данные об утраченных кладбищах XVIII–XIX вв. на территории Петербурга по результатам разведок 2020–2023 гг. / М. И. Бажин, А. А. Гущин, Е. Ю. Кононович, А. М. Смирнов // Бюллетень Института истории материальной культуры Российской академии наук. СПб., 2023. № 14.

195

На всех этих кладбищах можно увидеть советские и современные надгробия, однако дальше мы расскажем про те некрополи, где советских и современных памятников больше всего.

196

Сафонов М. А. Загадочное видение в Петербурге на Волковом кладбище. М.: [А. С. Балашов], 1910 (тип. п/ф. «Ломоносов»).

197

Издание «Бумага» признано иностранным агентом на территории РФ.

Content

Маргарита Николаева
Некрополи Петербурга. Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень

Информация от издательства

О чем эта книга

Глава 1. Первые петербургские кладбища

Глава 2. Сто лет петербургских некрополей

Глава 3. Советский период петербургских кладбищ

Глава 4. Кладбища сегодня

Адреса кладбищ

Список источников и литературы

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания