ЛИЦОМ ВНИЗ

Антология греческой прозы XIX века

Предисловие

Счастлив, кто падает вниз головой:

Мир для него хоть на миг — а иной.

Владислав Ходасевич, 1922

Предлагаемая вниманию читателя книга — антология новогреческой прозы второй половины XIX — начала XX века — запоздала более чем на столетие.

Название сборника «Лицом вниз»[1] отражает, как кажется, непредсказуемость этих текстов и их новаторский характер и перекликается со знаменитой строчкой Ходасевича, послужившей эпиграфом к этому предисловию[2].

Речь идет о прекрасной прозе, яркой и оригинальной, — возможно, лучшем из того, что было написано по-новогречески. Все авторы, представленные в данном сборнике, в большей или меньшей степени находятся в диалоге с европейской литературой и некоторыми шедеврами русской прозы XIX века (в частности, как будет показано ниже, с Достоевским). Однако парадоксальным образом имена писателей, представленных в сборнике, до сих пор практически неизвестны в России. Скажем больше: они и в Греции известны недостаточно, — точнее, речь идет о знаменитых писателях, но все большее количество читателей вынуждено читать некоторых из них в переводе (sic!) на новогреческий, то есть на тот вариант новогреческого языка, который называется «димотика».

Дело в том, что почти все тексты, включенные в настоящий сборник, написаны на кафаревусе — архаизированном книжном варианте греческого языка, сочетающем древнегреческую морфологию и новогреческий синтаксис. Кафаревуса (гр. «καθαρεύουσα», букв. «очищающая») — это язык, формально созданный в конце XVIII — начале XIX века с тем, чтобы стать официальным языком молодого греческого государства. Это был язык, очищенный от иностранных заимствований и включавший многочисленные кальки французских выражений, созданные с опорой на древнегреческую морфологию.

В сущности, нельзя утверждать, что кафаревуса явилась созданием греческих интеллектуалов конца XVIII века. Этот язык явился естественным продолжением и воплощением давней традиции, архаизаторской языковой политики, тенденции к постоянному возврату к эталонным образцам древнегреческого, это книжная форма греческого языка, которая культивировалась на всем протяжении существования Византии и восходит, по всей вероятности, к периоду аттикизма. В период турецкого владычества установка на архаизацию стала единственной надеждой на сохранение идентичности и национальной памяти греков. Не случайно для датировки греческих текстов исследователи часто руководствуются принципом: чем архаичнее текст, тем современнее автор.

Кафаревуса существовала параллельно с димотикой, «народным» языком, явившимся продолжением греческого койне. При этом понятие «кафаревуса» весьма размыто и неопределенно. Три главных прозаика Греции XIX века — Пападиамандис, Визиинос и Роидис — писали на кафаревусе, при этом речь идет о трех разных идиолектах, мгновенно опознаваемых и при этом совершенно различных. Фактически каждый литератор, писавший на кафаревусе, создавал свой собственный язык.

На протяжении длительного времени все официальное общение, университетские лекции, академический и юридический дискурс использовали исключительно кафаревусу. Любая рефлексия, рассуждение на абстрактные темы требовали использования кафаревусы. Это создавало странную раздвоенность сознания, когда высокий и низкий, сакральный и профанный, отвлеченный и бытовой дискурсы строго различались.

Решение языкового вопроса определенным образом коррелировало и с политической позицией. Последнее справедливо и для ХХ века, в доказательство можно привести то, что все прогрессивные правительства от Элефтерия Венизелоса в 1917 году до Андреаса Папандреу поддерживали димотику, в то время как консервативные и реакционные режимы (с единственным исключением — правительства Иоанниса Метаксаса, но об этом речь пойдет ниже) выступали против включения димотики в систему образования.

Вплоть до утверждения димотики в качестве государственного языка Греции кафаревуса служила для выражения консервативных идей правой партии, в то время как «левое» движение требовало языковой демократизации. Это привело к тому, что в 1950–1970‐х годах языковой стиль стал четко ассоциироваться с политическими взглядами и служил маркером отдельных групп единомышленников.

История введения преподавания на димотике правительством диктатора Метаксаса удивительна и достойна изложения. Впрочем, при ближайшем рассмотрении эта история идеально соответствует идеологической канве греческого языкового вопроса. В октябре 1936 года министр образования диктаторского правительства Метаксаса Константинос Георгакопулос разослал циркуляр по школам, утверждая, что сторонники димотики являются противниками национальной идеи. Реформы в системе образования интерпретировались им как попытка насаждения коммунизма. Последнее никого не удивило, поскольку все консервативные партии в Греции всегда поддерживали кафаревусу. Но диктатор занял совершенно неожиданную позицию применительно к димотике. Через месяц после своего прихода к власти он заявил в интервью, данном им газете, что димотикизм был чисто национальным явлением, он не имеет ничего общего с коммунизмом. Затем после отставки Георгакопулоса Метаксас назначил себя министром образования (1938–1941), и, хотя сам он всегда использовал в официальных речах кафаревусу и никогда не рассматривал перспективу превращения димотики в официальный язык государства, он немедленно учредил комитет, в который ввел Манолиса Триандафиллидиса и поручил ему составление современной грамматики новогреческого языка. Грамматика была напечатана в июне 1941 года. Метаксас даже написал введение к грамматике, в котором он утверждает, что грамматические правила привнесут в общее состояние вещей порядок и дисциплину, которых так не хватает грекам, и позволит им урезать их чрезмерно развитый индивидуализм. В свете последних событий сложно не изумиться проницательности Метаксаса. Но, как показывает практика, попытка свести греческий язык к кодифицированной «строгой» димотике явилась утопией, совершенно в духе Просвещения. Дух греческой вольности оказалось весьма трудно обуздать — особенно в его языковом воплощении.

Тем не менее следует отметить, что часто называемая «государственной грамматикой» или «официальной грамматикой» грамматика Триандафиллидиса до сих пор является самым авторитетным справочником по современной грамматике новогреческого языка. При этом Триандафиллидис очень определенно утверждал, что не ставит себе целью описать разговорный язык. Речь в данном случае идет о прескриптивной грамматике, которая основана на языке народных песен и подвергает этот язык стандартизации.

Отмена кафаревусы как официального языка в 1976 году и прекращение преподавания древнегреческого в школе привели к абсурдной ситуации — для современных молодых людей в Греции тексты, включенные в сборник, являются в определенной степени недоступными (многие из них, как было отмечено выше, переведены на димотику). Это поистине драматическая коллизия: представим себе ситуацию, если бы современный носитель русского был не в состоянии понимать язык Пушкина, Лескова, Толстого и Достоевского.

Однако ситуация с кафаревусой, на которой писали выдающиеся литераторы XIX века, гораздо сложнее, чем представляется на первый взгляд. На протяжении столетий византийские интеллектуалы, а затем их потомки и преемники, жившие уже в Османской империи, прежде всего воспринимали писание по-гречески как экзерсис, риторическое и стилистическое упражнение, заботясь прежде всего о грамматической правильности и верности древнегреческим эталонам. В их невероятно сложных и грамматически совершенных текстах отсутствует спонтанность и элемент импровизации.

При первом же приближении к текстам, представленным в сборнике, становится очевидна поразительная языковая свобода и раскрепощенность авторов. Языковая свобода коррелирует со свободой идеологической — не случайно именно сегодня греческая проза XIX века снова «входит в моду», становится объектом пристального внимания литературоведов, философов и прочитывается заново. Это по-настоящему модернистская проза, ее новаторство является совершенно естественным и спонтанным.

Тексты, входящие в сборник, не вполне однородны: несмотря на идею создания очищенного от заимствований, совершенного языка, каждый из писателей, представленных в данном сборнике, пользуется собственным языком, смешивающим «высокую кафаревусу», авторскую игру слов и различные языковые стили.

Таким образом, перед переводчиком стояла чрезвычайно сложная, почти нерешаемая задача — дать читателю почувствовать ритм, фактуру и атмосферу этой насыщенной прозы, где язык, собственно, является главным действующим лицом. Основным аргументом противников возможности адекватного перевода является постулат о невозможности перевести культурный контекст: случай греческой прозы XIX века — максимально сложный с этой точки зрения.

Вторая половина XIX века — весьма запутанный, драматический и интересный период истории Новой Греции. В 1821 году произошла греческая революция, позади осталась мрачная эпоха туркократии. Происходит становление греческой государственности и напряженные поиски национальной идентичности.

«We are all Greeks» («Мы все греки»), — писал Перси Биши Шелли, боготворивший античную Грецию. Не вполне ясно, имел ли он при этом в виду своих современников, говоривших по-гречески. Скорее всего, не имел. В век Просвещения эту фразу могли повторить за ним многие европейцы.

Всеобщее преклонение перед идеалами Древней Греции ставило перед потомками греков сложную, почти нерешаемую задачу — сохранить неизменным язык, который по определению должен меняться вместе с обществом. Сложность греческой языковой ситуации, раздвоенность языкового сознания греков, диглоссия и полиглоссия — все это (и многое другое) явилось следствием того, что греки очень рано — уже в V веке до н. э. — осознали эталонную значимость своих текстов, стали воспринимать кодифицированную норму как национальное достояние.

Очевидно, что идея о преемственности греческой культуры, о том, что новые греки действительно являются наследниками тех, великих, далеко не всем кажется бесспорной. Многие утверждают (и не без оснований), что античное наследие было получено греками ready-made в виде готового пакета в эпоху Просвещения, из рук Европы и, в отличие от европейцев, им не нужно было прилагать усилий, чтобы переработать и адаптировать для восприятия это наследие.

Действительно, многое о своем античном прошлом греки стали узнавать в эпоху Просвещения после длительного и тягостного периода туркократии. Сейчас нам известно, что даже о своих народных песнях они стали задумываться после выхода в свет народных греческих песен, собранных и изданных замечательным французским романистом, историком и фольклористом Клодом Форьелем. И тем не менее из рук Европы греки получили в XVIII–XIX веках, возможно, и забытое — но свое.

В этом отношении тексты, собранные в данном сборнике, очень показательны. Представлены все слои греческого общества — от аристократа Теотокиса до разночинца Визииноса. Но для всех этих писателей характерна ярчайшая индивидуальность и абсолютная свобода: спонтанность, суровый дарвинизм в сочетании с элементами магического реализма (в прозе Пападиамандиса), космополитизм и новаторство (у Мицакиса), психологизм и терапевтическая авторефлексия у Визииноса, обостренное чувство социальной несправедливости Вутираса и его фантастический дар рассказчика, эпическая интонация Теотокиса, вырастающая из народных песен.

Авторы, представленные в сборнике, категорически не похожи между собой, однако их объединяет одна общая черта: они свободны от мучительного сопоставления себя с Древней Грецией, не рефлексируют по поводу античного наследия и древнегреческой мифологии, не пытаются уложить свое творчество в прокрустово ложе архаизаторства. Прямых отсылок к античности в этих текстах нет, и это не случайно. Авторам не нужно обосновывать и доказывать свою «греческость». И именно поэтому поразительная героиня Пападиамандиса, кажется, восстанавливает своим существованием какие-то еще догреческие балканские архетипы, неуловимо напоминая нам о Медее.

Мы надеемся, что эта прекрасная и неожиданная проза придет к своему читателю и продолжит существование на русском языке, изменяя литературный ландшафт нашего отечества.

Ф. А. Елоева

Александрос Пападиамандис

Биография писателя

Александрос Пападиамандис родился в 1851 году на острове Скиатос, в западной части Эгейского моря, в обедневшей семье потомственных священников. В семье было трое сыновей и четыре дочери, своим не вышедшим замуж сестрам Пападиамандис помогал всю жизнь, очень рано научившись сочувствовать страданиям женщин и их тяжкой судьбе.

В раннем детстве Пападиамандис стал петь в церковном хоре, прекрасно знал церковную литургию, в детстве пробовал писать иконы — глубокая вовлеченность в церковную обрядность будет сопровождать писателя всю жизнь. В школе он учился с большими перерывами, семья бедствовала, и мальчик должен был помогать отцу. В 1872 году Александрос едет на Афон, где на протяжении восьми месяцев остается послушником. Однако, решив, что «не достоин ангельского чина», он возвращается в мир, поступая в Афинский университет.

В это же время он начинает активно заниматься журналистикой и литературными переводами (в университете он увлеченно учит английский и французский). Знакомство с известным издателем Власисом Гаврилидисом увеличило его заработки. Тем не менее в жизни писателя мало что изменилось: всю жизнь его сопровождала бедность; казалось, что первого числа каждого месяца, получив гонорары, он делал все возможное, чтобы от них избавиться — отсылал значительную часть на Скиатос, просто раздавал, отдавал долги — и оставался почти нищим, «монахом в миру», как он сам себя назвал. Он писал свои рассказы и заметки на краешке стола в таверне, носил одну и ту же одежду, почти что живописные лохмотья — на фотографиях поражает сходство Пападиамандиса с Верленом. Такой образ жизни он вел на протяжении многих лет, он очень мало общался с людьми (хотя довольно рано сформировался круг людей, близких к нему и восхищавшихся его творчеством, в который входили известные литераторы и издатели), очень много писал, не успевая выполнять заказы, и в конце жизни много пил.

В 1908 году Пападиамандис возвращается на Скиатос, в 1911-м умирает.

На Скиатосе он продолжает писать, последние рассказы написаны на димотике.

«Убивица» («Φόνισσα») — главное произведение Пападиамандиса

«Убивица»[3] — одно из самых знаменитых произведений греческой литературы и безусловно самая известная повесть Пападиамандиса.

Сюжет повести поражает — главная героиня, мудрая, разумная, физически сильная и ловкая, как бы вышедшая из «Материнского права» Бахофена Хадула, или Франгоянну, занимается врачеванием и помогает женщинам всего острова при родах и в иных ситуациях. Она преданная мать и рачительная хозяйка. Повесть начинается со сцены, когда глубокой ночью, укачивая новорожденную болезненную внучку, старуха размышляет о беспросветности женской жизни и о том, что рождение девочек, которым нужно собирать приданое, делает жизнь семьи совершенно невыносимой. Внезапно она душит свою внучку. Эта сцена отчасти напоминает рассказ Чехова «Спать хочется» с той разницей, что размышления Хадулы, приводящие к преступлению, основаны на выверенных и точных социологических наблюдениях. Это не спонтанное действие, а результат логической операции. Далее на всем протяжении романа Франгоянну продолжает убивать девочек, хладнокровно и методично.

При этом она действует совершенно бескорыстно и убеждена, что зло творится во благо людей и оправдано высшим судом. В описании убийств девочек, которые осуществляет Хадула, есть элементы натурализма, читатель понимает, что имеет дело с серийным убийцей.

Тем не менее при чтении повести возникает странное чувство, которое усугубляется по мере развития сюжета. Не возникает сомнений, что автор сочувствует своей героине и, возможно, отчасти побаивается ее. Пападиамандису вполне удается сделать жертвой эмпатии и читателя, который с ужасом следит за действиями Хадулы, но одновременно опасается, что она будет схвачена.

Описывая родной Скиатос, Пападиамандис, вслед за Прустом с его Комбре и Фолкнером с его Йокнапатофой, создает свой собственный мир, наслаждаясь каждой деталью: холмы, зеленые лощины, таинственые овраги, морские берега наполняют его страницы, однако этот мир не выдуманный, а совершенно реальный. Кажется, что автору важно, чтобы тот Скиатос, который он помнит, существовал вечно на страницах его книг.

Проза Пападиамандиса глубоко этнографична, в первом же предложении повести он неожиданно упоминает о местном названии приступки у камина, «фугоподаро», описывая дремлющую возле больной новорожденной внучки Франгоянну. Это очень характерный прием, который не зависит от напряженности повествования. Кажется, что Пападиамандис наслаждается диалектизмами и этнографическими деталями.

Принято считать, что с прозой Пападиамандиса на смену романтизму приходит реалистическое направление. Но это не вполне так. Творчество Пападиамандиса глубоко сюрреалистично и включает элементы магического реализма, что местами напоминает произведения латиноамериканских писателей — Маркеса и Кортасара. Безусловно, эта писательская манера сочетает в себе и архаизаторство, и новаторство, если воспользоваться терминологией Тынянова. Пападиамандис прекрасно осведомлен о том, что происходит в современной ему европейской литературе. Но с другой стороны, в его сознании звучат псалмы и демотические народные песни.

«Пападиамандис — Достоевский греческой литературы». «Апории» Пападиамандиса

«Пападиамандис — Достоевский греческой литературы» — это сравнение принадлежит выдающемуся греческому поэту Костису Паламасу; сегодня оно воспринимается как отчасти стертое клише. Оппоненты утверждают: единственное, что оправдывает такое сравнение, — это некоторое сходство тем и мотивов повести «Убивица» и романа «Преступление и наказание».

В 1889 году Пападиамандис переводит с французского языка «Преступление и наказание»: итальянскому исследователю Маттео Миано принадлежит ряд статей о Пападиамандисе как переводчике. В этих статьях Миано убедительно показывает, что пассажи, переведенные Пападиамандисом, ближе к Достоевскому, чем к французскому тексту-посреднику. Последнее он объясняет не метафизикой, а реальными схождениями автора и переводчика.

Роман «Преступление и наказание» был опубликован в России в 1866 году, переведен Пападиамандисом и увидел свет в Греции в 1889-м, повесть «Убивица» издана в Греции в 1903-м. Совершенно очевидно, что повесть написана под влиянием «Преступления и наказания», но отличий здесь, как кажется, больше, чем совпадений. Тем не менее сопоставление с романом Достоевского повести Пападиамандиса может быть оправданным — работает эффект остранения. При приближении к творчеству Пападиамандиса выявляются противоречия, которые можно назвать «апориями» Пападиамандиса — диаметрально противоположные суждения критиков и читателей — разные мифологии, связанные с писателем.

1. Александрос Пападиамандис воспринимается сегодня в Греции как один из самых выдающихся греческих прозаиков. Однако за границами Греции писатель практически неизвестен.

Первый роман «Переселенка» был напечатан в 1879 году, но известность пришла к писателю после короткого рассказа «Христов хлеб». При жизни гораздо большей популярностью пользовался его троюродный брат, писатель Александрос Мораитидис.

В настоящее время становится очевидным, что слава Пападиамандиса только растет — сегодня это знаменитый в Греции писатель, окруженный магическим ореолом. Критики и читателя спорят о нем с все большей страстностью, при этом при чтении критических работ часто возникает сомнение, что многие авторы, воспевающие патриархальность и глубокую религиозность, кротость и смирение автора, действительно прочли его тексты. Точнее, прочли до конца. Ниже будет сделана попытка пояснить эту мысль.

2. «Гениальность Достоевского не вызывает сомнения у читающей публики всего мира. Достоевский был неповторим. Ни его духовные искания, ни его „средства передвижения“ не предполагали никакой возможности повторения», — писал в своем эссе о русской прозе Иосиф Бродский[4]. У читателя может возникнуть ощущение, что он не понимает Достоевского, но сомнения в его величии не возникает. С Пападиамандисом дело обстоит гораздо сложнее. Его творчество рождает совершенно противоположные точки зрения: от мнения, что Пападиамандис — величайший писатель Греции, до полного неприятия его творчества. Так, замечательный литературный критик, написавший одну из самых известных на сегодняшний день историй греческого языка, К. Димарас сказал по поводу Пападиамандиса буквально следующее: «Пападиамандис легко читается теми, кто не привык к высокой литературе, он не требует никакой предварительной подготовки. Бедность выражений принимается за лаконичность, претенциозность за изысканность, игра слов за духовность»[5].

Однако сегодня Пападиамандис представляется одним из самых сложных для восприятия писателей Греции, а его поэтичность может быть поставлена в один ряд с Соломосом и Элитисом, посвятившим ему восторженное эссе «Магия Пападиамандиса».

3. Пападиамандис происходит из традиционной православной семьи, бедного островного клира[6]. Его проза представляет собой идеальное воплощение незамутненной и ясной православной идеи. Оппоненты этого мнения утверждают, что проза Пападиамандиса содержит огромное количество языческих и мистических элементов. Творчество писателя предоставляет критикам широкие возможности фрейдистских толкований. Кроме того, многие произведения пронизаны идеями дарвинизма и натуралистической школы. Часто говорят о том, что аскетизм писателя (он никогда не был женат и жил в бедности) явился абсолютно вынужденным — всю жизнь он должен был содержать незамужних сестер и очень сильно страдал от бедности. Пападиамандис стал первым писателем в истории Греции, жившим на литературный заработок. Он писал за деньги, страшно спешил и практически никогда не правил свои сочинения — последнее очень напоминает стиль работы Достоевского. Очевидно, что спешка во многом определила неповторимый стиль обоих авторов. Под конец жизни Пападиамандис не мог больше справиться с тяготами жизни и начал пить.

4. Пападиамандис — самый греческий из греческих авторов. Сторонники этой точки зрения признают факт мистической и языческой окрашенности его творчества, но постулируют его абсолютную оригинальность, аутентичность и полную независимость от европейской традиции. Оппоненты данной точки зрения справедливо утверждают, что Пападиамандис вошел в греческую литературу как переводчик (занимаясь поденным литературным трудом), у него было прекрасное европейское образование, он переводил с французского и английского и умер с томиком Шекспира в руках. Сильное влияние на него оказали Диккенс, Эдгар По, Достоевский и Верлен (многие, лично знавшие Пападиамандиса, отмечали его портретное сходство с Верленом).

Проблема перевода повести и греческий «языковой вопрос»

Повесть «Убивица» переведена на многие европейские языки. Переводчики сразу сталкиваются со сложностью перевода греческого заголовка (см. сноску 1). В греческом слове «φόνισσα» звучит патетика древнегреческой трагедии, почти отсылка к «Медее» Еврипида, что сложно передается в переводе на другие языки.

Дальше всего, как кажется, в переводе заголовка отступает от оригинала тонкий исследователь и прекрасный знаток Пападиамандиса Ги Сонье, ср. Les Petites Filles et la Mort «Девочки и смерть» (букв. «Маленькие девочки и смерть»)[7].

Звучание заголовка сразу погружает нас в зловещую атмосферу женского мира Пападиамандиса.

Сонье отмечает в своих комментариях к переводу о том, что французский язык оказался совершенно не приспособленным к передаче всей мощи регистров того удивительного языка, на котором пишет Пападиамандис. Он сложнейшим образом переплетает высокую кафаревусу, описывая магическую красоту природы Скиафоса, народный говор острова, разговорную кафаревусу, на которой общались представители бедного клира, — при этом он, очевидно, совершенно не задумывается, в отличие от своих современников, о проблеме языкового выбора. Язык его свободно льется, что, в частности, обусловлено спешкой (как и в случае Достоевского).

«Убивица» как социологическая повесть

Некоторыми критиками произведение Пападиамандиса воспринимается прежде всего как социальный роман. В своей повести автор поразительно точно описал ситуацию, царившую в его время на Скиатосе: работать приходилось в основном женщинам, в то время как мужчины стремились эмигрировать (что также отображено в «Убивице», вспомним сыновей Франгоянну).

Пападиамандис был очень хорошо осведомлен о жизни традиционного общества в целом и о положении в нем женщин, а также знал о том, что в 1836 году жители острова Скопелос требовали упразднить приданое, так как вокруг при загадочных обстоятельствах гибли маленькие девочки (видимо, матери, будучи не в состоянии обеспечить своих дочерей приданым, убивали их). Писатель прекрасно знал посвященные этой теме народные песни, где часто встречается утешительная присказка, которой было принято утешать мать, лишившуюся дочери: «Тебе повезло, что ты выдала ее замуж всего с одним куском ткани»[8].

Ономастика повести

Интересна ономастика повести: имя главной героини символизирует некую раздвоенность. С одной стороны, имя, которое ей было дано при крещении, — Χαδούλα (Хадула). В корне этого имени многие усматривают слово «χάδι»[9], что намекает на материнскую ласку, которой была обделена в свое время главная героиня и которую она сама была неспособна дать своим детям и внукам. С другой стороны, по мужу она зовется «η Γιαννού η Φράγκισσα» (Янну Франгисса), то есть супруга Γιάννη του Φράγκου (Янниса Франга), и это, по словам Ги Сонье, «вторжение чего-то ненавистного, чужого»[10]. Известно, что франкское, чужеземное начало исторически очень отрицательно воспринимается в греческом мире. Это связано с мрачными воспоминаниями о грабежах крестоносцев, в частности о страшном разграблении Константинополя в 1202 году. Во всем образе главной героини отражается это несоответствие, дисгармония, контраст двух противодействующих направлений. Этот мотив явно присутствует в описании ее внешности: «Хадула, которую также звали Франгоянну или просто Янну, была статной женщиной около шестидесяти лет, с суровыми чертами лица и мужским характером. Над верхней губой у нее виднелись маленькие усики».

Подчеркивается жизненная сила Франгоянну, ее стать, та легкость, с которой она справляется с тяготами жизни. Но положительные качества преданной жены, матери и бабушки внезапно приобретают мрачноватый характер, автор подчеркивает мужеподобность Хадулы, унаследованную ее дочерьми, и ее черные усики, становящиеся в романе таким же метонимическим приемом, как и белые плечи Анны Карениной у Толстого.

Жизнь главной героини полна противоречий. Она все время занималась тем, что помогала людям с помощью трав: с одной стороны, лечила от недугов, а с другой — помогала девушкам избавиться от нежелательного плода, вызывая с помощью народной медицины выкидыш. Самое большое противоречие мы наблюдаем в действиях главной героини: она убивает, но как бы действуя по Божьему указанию. Нарочитая нейтральность авторской интонации, нежелание автора судить свою героиню составляет специфику повести Пападиамандиса и очень сильно отличает ее от романа Достоевского.

Интересно, что внучку и первую жертву Франгоянну звали так же, как и ее, — Хадула. Поэтому многими исследователями было отмечено, что все действия главной героини символически можно представить как самоубийство. Также специально подобраны имена родителей маленькой Хадулы, то есть дочери и зятя Франгоянну. Их зовут Констандис Трахилис (Κωνσταντίνος Τραχήλης) и Дельхаро Трахилена (Δελχαρώ Τραχήλαινα)[11]. В этом, как отмечает Сонье, есть некая предопределенность судьбы их дочери[12].

Одна из форм имени сына Франгоянну — Митрос («Μήτρος»). Сонье усматривает здесь отсылки к Деметре, μητέρα γη, «мать-земля», а также слово «μήτρα», «матка». Это подчеркивает связь Митроса с матерью и напоминает, что он «обладал острым, женским умом, как говорила его мать, „умом, что порождает“»[13].

Имя матери героини — Дельхаро — составное. Первая часть имени, δελής или ντελής[14], являет ее стремительную, естественную натуру, напористость, символизирует собой сильное природное явление. Вторая часть имени, по мнению Сонье, напоминает излюбленную в народных песнях игру слов «χάρος/χαρά»[15]. Значение всего имени «колеблется между насильственной смертью и „дикой радостью“, которую в какой-то момент испытала Франгоянну, пытаясь задушить дочь Янниса Лирингоса»[16].

Связь автора со своей героиней. Диалектика Франгоянну

Многие исследователи подчеркивают, что в «Убивице» голоса автора и главной героини иногда сливаются настолько, что читатель не всегда понимает, кому принадлежат формулируемые мысли. Так происходит в следующем пассаже[17]: «Что касается младшенькой, Криньо, пусть и ее Бог научит уму-разуму! Как бы там ни было, мать не собирается — у нее просто больше нет сил — так мучиться, чтобы ее сосватать, как она намучилась со старшей дочерью. Но я вас спрашиваю, и впрямь нужно плодить так много девиц? А если они уже родились, стоит ли их растить?»

Осмелимся предположить, что в данном случае наблюдается именно совпадение некоторых идей героини и автора (отметим, что последнее никогда не имеет место в случае романа Достоевского, где автор имплицитно, но очень последовательно выражает свое несогласие с Раскольниковым). Конечно, это не значит, что Пападиамандис до конца оправдывает преступления главной героини, но до определенной степени он разделяет логику ее рассуждений и в форме утрированно зловещего сюжета пытается внушить читателю мысль о трагической безысходности женской доли.

По мнению М. Пери, героиня не является просто «объектом описания и обсуждения», она — «носитель идеологии, самостоятельный субъект»[18]. Это похоже на Достоевского, так как главная особенность русского писателя — идеологичность его персонажей: основу образа составляет идея, а человек является носителем не столько поступков, сколько идеи. Или, точнее, идея становится в нем поступком[19].

В повести «Убивица» автор также всеведущ. В отличие от повествователя в «Преступлении и наказании», он выражает свою позицию менее эксплицитно, реже вмешивается в повествование. Рассмотрим несколько примеров, когда это происходит. Первый — в самом начале, еще до первого убийства, совершенного Франгоянну[20]: «Франгоянну уже несколько дней жадно поджидала, когда у девочки случится судорога — ведь тогда она точно не выживет, но, к счастью, этого не происходило».

Эта поразительная цитата не случайно находится в фокусе внимания исследователей. Еще до совершения всех преступлений автор, играя словами и опираясь на диссонанс «жадно» и «к счастью», уже вступает во внутренний конфликт с героиней и подготавливает читателя к мрачному развитию событий.

В том же ракурсе очень интересен следующий эпизод с Ксенулой. Когда будто бы благодаря пожеланию Франгоянну девочка падает в колодец, мы читаем следующее[21]: «Неужели Господь (она правда посмела такое подумать?) услышал ее пожелание, и ей даже не пришлось прикладывать рук, всего-то достаточно пожелать — и ее желание будет услышано».

На наш взгляд, очевидно, что в скобках ремарка автора, ужасающегося логике своей героини. Хотя существует другое мнение, что это косвенная речь самой героини и так выражается ее религиозный страх перед тем, что она делает. С точки зрения таких исследователей, которые решительно не хотят признать того, что Пападиамандис отчасти разделяет идеологию своей макабрической героини, это первое проявление совести, которая потом будет мучить старуху кошмарами и галлюцинациями. Подобная позиция кажется нам неоправданной, создается впечатление, что критики боятся объективно оценить диалектику взаимоотношения автора и героини. Интересно, что эту же ремарку использует и Сонье, но для доказательства прямо противоположного тезиса. Основываясь на данной цитате, он строит теорию о том, что для автора в «Убивице» главная героиня является чем-то большим, чем просто героиня романа, она не находится под его властью, а сосуществует с ним[22]. Последнее утверждение, как уже было сказано, применимо и к Достоевскому.

Мысли, что для Пападиамандиса Франгоянну является особенной героиней, Сонье находит два автобиографических подтверждения в самой повести. Первое — это название сосны, под которой спасалась мать главной героини, известная ведьма, и которая, по мнению Е. Алисидиса, олицетворяя Природу, выстраивает некоторую логическую цепочку воплощения материнского начала (то, что он называет «μητρότητα»). В основании этой цепочки находится сосна семейства Мораитисов («Πεύκος του Μωραΐτη»), а далее идут мать Франгоянну Дельхаро, сама Франгоянну, ее дочери и, возможно, внучки[23]. Очень важно, что к роду «Μωραΐτης» принадлежала мать самого Пападиамандиса. По мнению Сонье, тот факт, что в романе в истоках «материнской» генеалогии главной героини находится имя родственника писателя, да еще и по материнской линии, отражает личное отношение автора к Франгоянну.

Второе автобиографическое доказательство того, что Франгоянну чрезвычайно близка писателю, мы находим в словах песенки, которую вспоминает мучимая кошмарами героиня «ωσάν μοιρολόγι» («как причитание»)[24].

«Μαννούλα μου, ήθελα να πάω, να φύγω, να μισέψω, τον ριζικού μου από μακριά την πόρτα ν’ αγναντέψω.Στο σκοτεινό βασίλειο της Μοίρας να πατήσω, κ’ κεί να βρω τη μοίρα μου, και να την ερωτήσω…»

«Мамочка, как бы хотела я скрыться и навсегда убежать и за дверью участи своей издалека наблюдать. В темное царство Судьбы ступить и там найти судьбу свою и ее спросить…»

Это отрывок из стихотворения самого Пападиамандиса «К моей матери», в котором прослеживаются проходящие через всю повесть два мотива: связь с матерью и мрак на душе. Конечно, сложно устоять от соблазна отождествить самого писателя с его героиней. Ги Сонье по этому поводу заметил: «Исходя из разных точек зрения, Франгоянну, нравится нам это или нет, ЕСТЬ сам Пападиамандис, возможно, даже больше, чем Флобер — мадам Бовари».

На этом можно было бы поставить точку. Но повесть Пападиамандиса не приемлет окончательных суждений — все в ней открыто. Она продолжает идти к читателю, но окончательно к нему не пришла — неясно, придет ли когда-нибудь. История написания «Убивицы» — это в какой-то степени и история рецепции, история прочтения выдающимся греческим писателем текста Достоевского. И здесь захватывающе интересной становится диалектика взаимоотношения перевода и творчества.

Можно сказать, что гений Достоевского подарил Греции ее самую загадочную и, возможно, лучшую повесть — по крайней мере, явился одним из факторов, приведших в действие спусковой крючок фантазии писателя. Так же, как философские открытия Михаила Бахтина, теория полифонизма и диалогизма стали следствием его прочтения Достоевского. Воистину — неисповедимы пути литературы…

Ф. А. Елоева, А. М. Резникова

Убивица

Глава 1

Сомкнув веки и опустив голову на приступок камина, который в народе называют фугоподаро[25], бабка Хадула Франгисса жертвовала своим сном, бодрствуя у колыбели больной внучки. Что до роженицы, матери несчастного младенца, то она недавно заснула на низком топчане.

Подвешенная лампа мерцала у камина. Света от нее не было, она лишь отбрасывала тень на немногочисленную убогую мебель, казавшуюся ночью чище и наряднее. От трех наполовину истлевших головешек и большого бревна камин заполнился пеплом, а пылающие угли да слабо потрескивающий огонь навевали старухе сквозь дремоту образ ее младшей дочери, Криньо. Если бы та сейчас была в комнате, она бы тихо пропела: «Если он друг, да будет он счастлив, если же враг, пусть лопнет…»

Хадула, которую также звали Франгоянну, или просто Янну[26], была статной женщиной около шестидесяти лет, с суровыми чертами лица и мужским характером. Над верхней губой у нее виднелись маленькие усики. Размышляя о своей жизни, она приходила к выводу, что не делала ничего иного, как только обслуживала других. Девочкой она обслуживала родителей. Выйдя замуж, стала служанкой собственному мужу, однако благодаря своему характеру и отсутствию оного у супруга она была ему также опекуншей. С рождением детей Хадула превратилась в их рабыню. Когда же дети обзавелись своими детьми, старуха стала заботиться о внуках.

Девочка родилась две недели назад. У ее матери были тяжелые роды. Это она спала на кровати — старшая дочь Франгоянну, Дельхаро Трахилена. Они поторопились крестить ребенка на десятый день, так как девочка тяжело болела: ее мучил кашель, сыпь и периодические судороги. Как только ребенка покрестили, в первый же вечер болезнь как будто отступила, и кашель немного поутих. На протяжении многих ночей Франгоянну не смыкала глаз и, прогоняя дремоту, сидела подле малютки, которая даже не представляла себе, какие страдания она причиняет другим и сколько мучений ее ожидают, если она выживет. И конечно, она не понимала того вопроса, который ее бабка тихо задавала себе: «Господи, зачем и это дитя появилось на свет?»

Старуха убаюкивала девочку и над люлькой бедняжки могла бы сложить песнь о своих страданиях. Прошлой ночью она действительно довела себя до исступления, вспоминая все свои мучения. В виде образов, сцен и видений Хадула представила свою жизнь — напрасную и тяжелую.

Ее отец был бережливым, трудолюбивым и законопослушным. Мать — злобной, богохульной и завистливой. Одной из известных ведьм того времени. Умела колдовать. Пару раз она чуть было не попалась в руки клефтам, молодцам Каратассоса, Гацоса и других предводителей Македонии[27]. Они хотели отомстить ей, потому что она навела на них порчу и дела их шли из рук вон плохо. Они три месяца ничем не промышляли, и не было у них удачи в разбое ни у турок, ни у христиан. И даже правительство Коринфа не высылало им никакой помощи.

Они гнались за ней от вершины горы Аи-Танасу до равнины Пророка Ильи, с высокими платанами и обильным источником, и оттуда до Меровили[28], что располагался у склона горы, сквозь лесные дебри и заросли кустарников. Она попыталась было укрыться в лесной чаще, но ей не удалось провести преследователей. Шорох кустов, сам ее страх, от которого трепетали листья на ветках, выдали девушку. Она услышала свирепый голос:

— Ну что, девка, вот мы тебя и поймали!

Ведьма выскочила из кустов и понеслась, словно вспугнутая горлица, и ее широкие белые рукава напоминали крылья. Не было никакой надежды на спасение. Хотя, когда за ней охотились в первый раз, ей удалось скрыться где-то под Башней, так как в том месте было очень много тропинок. Здесь, в Меровили, совсем не было ни дорожек, ни лабиринтов, только деревья да непроходимые дебри. Молодая, тогда еще новобрачная, Дельхаро, словно косуля, прыгала босая от куста к кусту, ведь незадолго до этого она сбросила тапки (один подобрал в качестве трофея ее преследователь) и колючки впивались ей в пятки и раздирали до крови стопы и лодыжки. И когда она уже почти отчаялась, у нее появилась идея.

Там, за кустами, на склоне горы, находилась единственная ухоженная оливковая роща, называвшаяся сосной Мораитиса. Старик Мораитис, дед владельца рощи, перебрался в эти места из Мистры[29] примерно в конце прошлого века — в эпоху Екатерины Великой и Орлова. Знаменитая сосна стояла посреди рощи словно великан среди лилипутов.

Ствол тысячелетнего дерева, который не могли бы объять и пять мужей, был полым внизу, у корней. Пастухи и рыбаки опустошили его: ради лучин они вынули его сердце и выпотрошили внутренности. Однако даже с такой ужасной раной в своем чреве сосна простояла еще три четверти века, до июля 1871 года, когда местные жители на расстоянии многих верст, у моря, почувствовали сильный подземный толчок. В ту же ночь гигант рухнул.

В этом углублении, где спокойно могли разместиться двое людей, и поспешила схорониться Дельхаро. Только отчаявшийся человек решился бы на подобное: спрятаться как будто понарошку, словно ребенок, играющий в прятки. Конечно же, сзади преследователям ее не обнаружить, но спереди-то она была у них на виду! Если бы трое клефтов обошли сосну, то заметили бы, как Дельхаро застыла внутри дерева.

Но трое мужчин пробежали мимо. Двое из них даже не обернулись, думали, что «девка» помчалась вперед. И лишь третий нервно оглянулся в последний момент и посмотрел тут и там, только на ствол сосны не взглянул. Он обвел ее взглядом вместе с другими деревьями, не догадываясь, что внутри ствола есть дупло, где прячется человек. Да даже если б он и знал об этом дупле, в тот момент ему и в голову не пришло заглянуть туда. Он посмотрел, не разверзлась ли где земля, поглотив ведьму, ведь не было видно никакой дыры, где она могла бы спрятаться. Дриады, лесные нимфы, которых Дельхаро обычно призывала во время колдовства, защитили ее, ослепили гонителей, напустив на них зеленую тьму, и они ее не нашли.

Молодая дева выскользнула из их когтей и спаслась. И всю свою жизнь она продолжала наводить порчу на клефтов — так что их работа совсем разладилась и они больше не учиняли разбоев, до тех пор пока с Божьей помощью не наступил мир и султан Махмуд даровал Греции так называемые Чертовы острова[30], переставшие быть беспризорными. Грабеж сменился налогообложением, и весь избранный народ стал работать на огромный главный рот-желудок, не имеющий ушей.

Хадула Франгисса родилась в то время и помнила все, что впоследствии рассказывала ей мать. Позже, когда она подросла и ей исполнилось пятнадцать лет, при правлении Каподистрии[31] наступило мирное время, и родители сосватали ее за Янниса Франга, которого она позже назвала Колпаком и Счетом.

Хадула не случайно дала эти два прозвища своему супругу. Колпаком она его нарекла еще до замужества, подтрунивая над ним с девичьим лукавством и не думая о том, что он станет ее суженым: вместо фески юноша носил что-то наподобие колпака, пепельно-красного цвета, с длинной кисточкой. Счетом она прозвала его позже, после свадьбы, так как он любил повторять фразу «Таков вышел счет», притом что сам был не в состоянии ни сложить небольшую сумму, ни посчитать две поденные оплаты. Если б не Хадула, то его бы обсчитывали каждый день. Ему бы никогда не оплачивали по-честному его труд на кораблях, на верфи или в шлюпочной мастерской, где он работал плотником и конопатчиком.

Яннис долгое время был подмастерьем ее отца, занимаясь тем же ремеслом. Увидев, насколько тот бесхитростен, неприхотлив и скромен, старик начал ценить своего ученика и решил женить его на своей дочери. В качестве приданого молодым достался ветхий заброшенный домик в старой Крепости, где какое-то время до революции 1821 года жили люди, а также участок в местечке под названием Бахча, находившемся за опустевшей Крепостью, на обрывистом берегу, в трех часах езды от нынешнего городка. Также он дал им аршин поля размером с носовой платок и еще одно, поросшее бурьяном поле, на которое также претендовал сосед. Другие соседи говорили, что оба поля, из-за которых ссорятся эти двое, присвоены незаконно, они монастырские, то есть принадлежат закрытому монастырю. Такое приданое дал старик Стафарос за своей дочерью. А ведь она была у него одна. Для себя же, своей жены и сына он придержал два недавно построенных дома в новом городе, два виноградника поблизости, две оливковые рощи, несколько пашен и всю скопленную наличность.

Вот о чем вспоминала Франгоянну в ту ночь. Шел одиннадцатый вечер после родов ее дочери. Девочке вновь стало хуже, и она ужасно мучилась. Больной она появилась на свет. Уже из чрева матери боль начала преследовать ее…

В этот момент послышался судорожный кашель и прервал воспоминания старухи. Она приподнялась с убогого тюфяка, на котором лежала, склонилась над ребенком и попыталась помочь ему. Янну поднесла к лампе маленький пузырек и дала младенцу лекарство. Дитя проглотило жидкость и через мгновение срыгнуло.

Роженица начала ворочаться на своей низкой и узкой кровати. Видимо, ей не спалось, и она с закрытыми веками как будто пребывала в полудреме. Девушка открыла глаза и, приподнявшись, спросила:

— Маменька, как она?

— Ну как она может быть? — ответила строго старуха. — Спи давай! Ей что — уже кашлянуть нельзя?

— Тебе-то как кажется, мама?

— Ну что мне может казаться?.. Она ребеночек, младенец… вот, пожалуйста, еще одна появилась на этот свет! — Старуха произнесла это с горечью в голосе.

Вскоре роженица, немного успокоившись, заснула. Старуха перед заутреней ненадолго сомкнула глаза, после того как петух пропел в третий раз. Она проснулась, услышав голос своей дочери, Амерсы, которая жила в соседнем доме — та пришла рано утром справиться о здоровье роженицы и ребенка и о том, как провела ночь их мать.

Амерса, вторая дочь Франгоянну, осталась незамужней, уже почти старой девой. Домовитая, «хозяюшка», славная ткачиха, она была очень смуглой, высокой, мужеподобной — и все ее приданое, а вместе с ним свадебные вышивки, работа ее рук, уже много лет хранилось в большом грубом сундуке, где поедалось молью и короедами.

— Доброе утро! Как дела? Как прошла ночь?

— Ах, это ты, Амерса… Ну вот еще одна ночь прошла.

Старуха только проснулась и потирала глаза, бормоча что-то себе под нос. Вдруг послышался шум из-за соседней низкой перегородки. Это был Констандис Трахилис, муж роженицы, спавший за тонкой деревянной стеной рядом с другой девчушкой и маленьким мальчиком. Он только проснулся и стал собирать свои инструменты — тесла, пилы, рубанки, чтобы отправиться в шлюпочную мастерскую, где он работал поденщиком.

— Ты только послушай, какой тарарам он тут устроил! — проворчала старуха. — Вот не может он по-тихому собрать свои железяки. Услышь его кто-нибудь, Бог знает, что подумает!

— «Бедному собраться…» — иронично произнесла Амерса и засмеялась.

Шум от инструментов, которые Констандис где-то там за перегородкой бросал к себе в короб — тесла, пилы, сверла и тому подобное, разбудил роженицу, его жену.

— Мама, что это за шум?

— А ты как думаешь? Это Констандис свои инструменты собирает! — вздохнула старуха.

— «…только подпоясаться», — закончила пословицу Амерса.

Тогда из-за перегородки послышался голос Констандиса.

— Проснулись, мамаша? — спросил он. — Как провели ночь?

— Как, как… Как курица на мельнице, пей свою ракию.

Констандис показался в зимовке. Он был широкогрудый, нескладный — «непутевый», как его называла теща, — и почти лысый. Старуха указала Амерсе на бутылек с ракией, что стоял на полке над камином, и кивнула, чтобы та налила стопку Констандису.

— А инжир есть на закуску? — спросил мужчина, взяв стопку из рук свояченицы.

— Да откуда ж ему взяться?! — проворчала старуха. — Нам бы раздобыть сорок лепешек, — добавила она, подразумевая непредвиденные расходы, случавшиеся обычно в бедных домах, когда на них обрушивается какое-нибудь «счастливое событие» — например, рождение девочки.

— Много хочешь — мало получишь, — сказала Амерса, вспомнив еще одну пословицу.

— Мало вы меня цените, и кривой зять — в радость, — нисколько не растерялся Констандис. — Ну, будем! Чтоб дожила до сорокового дня!

И опустошил залпом стопку ракии.

— До вечера!

Констандис взвалил на себя сумку с инструментами и отправился в мастерскую.

Глава 2

Огонь в камине угасал, лампа мерцала, роженица дремала на своей кровати, в люльке кашлял младенец, и старуха Франгоянну, как и в предыдущие ночи, лежала на матрасе, не смыкая глаз.

Петух пропел первый раз, и вот ей снова, словно видения, стали являться воспоминания. Когда ее выдали замуж, «захомутали», и в качестве приданого отдали ветхий домишко в старой, пустой Крепости, худородный участок в северной дикой глубинке да пашню, на которую также имели притязания сосед и монастырь, она вместе с мужем поселилась в доме вдовы-золовки и разжилась небольшим хозяйством. В ее рядной записи при этом было указано, что за нее отдали столько-то платьев, сорочек, подушек, а также две медные посудины, сковороду, таган и тому подобное. Даже столовые приборы были указаны в записи.

Уже на следующий день после свадьбы ее золовка разобрала все вещи и обнаружила, что из списка не хватает двух простыней, двух подушек, одной медной посудины, а также целого комплекта одежды. В тот же день она потребовала у тещи восполнить недостающее, на что корыстолюбивая старуха ответила: «Что отдала, то отдала, и хватит с вас». Тогда сестра пожаловалась своему брату. И когда он рассказал все своей молодой жене, та ответила: «Если б ты думал о своей выгоде, то никогда бы не согласился на дом в Крепости, где живут одни призраки. И зачем тебе простыни да сорочки, коли ты не смог вытребовать добротный дом, виноградник и оливковую рощу?»

Пока они еще были помолвлены, Хадула в самом деле попыталась нашептать что-то такое своему жениху. Хотя она и была совсем юной, благодаря своей натуре и примеру матери, вольному и невольному, она сделалась хитра не по годам. Но ее мать, почуяв неладное и испугавшись, что маленькая Ведьма, как она обычно называла свою дочь, надоумит жениха потребовать большее приданое, установила суровый надзор над парой, не позволяя им и словом перемолвиться. Она так поступала якобы под предлогом соблюдения морали:

— Я свою вахту не пропущу, а то еще подложит мне ребеночка… маленькая Ведьма! — сказала старуха.

Видите, она использовала слово из профессиональной лексики мужа («вахта» — дежурство на корабле). Но на самом деле она это сделала, чтобы не давать большее приданое.

Однажды вечером, накануне помолвки, жених вместе со своей сестрой пришел к родителям невесты обсудить приданое. Старик-судостроитель диктовал рядную запись чтецу Сивиану, певчему из церкви, который, достав из-за пояса бронзовую чернильницу, а из длинного, похожего на кобуру футляра — гусиное перо, и разместив на коленях Деяния апостолов и кусок плотной бумаги поверх книги, начал писать под диктовку старика: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… я выдаю свою дочь Хадулу за Иоанна Франга и даю ей, во-первых, свое благословление…» Хадула все это время стояла напротив очага, рядом с грудой одежды — там, где высилась гора из одеял, покрывал, подушек, покрытая сверху шелковой простыней и увенчанная двумя огромными подушками, — неподвижная и величественная, как та гора. При этом она беспокойно и очень осторожно посылала тайные знаки жениху и его сестре, чтобы те не соглашались на «дом в Крепости» и «пашню в Стивото» в качестве приданого, а запросили дом в новом городе, а также виноградник и оливковую рощу поблизости.

Напрасно. Ни жених, ни его сестра не заметили этих отчаянных жестов. Зато старуха, ее мать, хоть из вежливости и стояла лицом к будущим родственникам, все же находилась вполоборота к дочери, и вдруг как будто кто-то сообщил ей, что что-то неладно, она резко повернулась к ней и все увидела.

Старуха бросила на дочь взгляд, полный угрозы:

— Ах ты, маленькая ведьма! — прошипела она сквозь зубы. — Ну, погоди у меня! Я-то тебе устрою!

Но тут же осеклась, подумав, что не стоит угрожать дочери. Она испугалась, что та нажалуется отцу, и тогда станет только хуже. Старик, скорее всего, уступит мольбам единственной дочери и даст за ней большее приданое. Посему она замолчала. А Ха-дула недоумевала, почему, когда они остались наедине, ее мать, подававшая ей до этого знаки, в первый раз в жизни не стала ни кусать, ни щипать, ни царапать свою дочь, что она делала постоянно.

Стоит заметить, что дом в старой, ненаселенной деревне казался разумным приданым, ведь в Крепости еще оставались дома и некоторые семьи проводили там лето и до сих пор верили в «старую деревню» — идею, которую выдумали старики. Они не могли привыкнуть ни к новому порядку вещей, ни к мирной жизни без налетов разбойников, пиратов и турецкой армии, и им казалось, что проживание в новом городе временно и что скоро люди вновь поспешат вернуться к своим старым, знакомым домам. И хотя все вспоминали Крепость и скучали, мечтали и говорили о ней, но не переставали строить дома в новом поселении, что в тысячный раз доказывает: люди говорят одно, делают другое и невольно подражают друг другу.

Итак, через две недели после помолвки справили свадьбу. Так распорядилась теща. Ей, мол, не нравилось, что жених захаживает к ним домой, как он это привык делать, будучи подмастерьем и учеником ее мужа. И вот пожилая сестра, сама вдова с двумя сыновьями (один, подросток, также работал на верфи) и маленькой дочерью, приняла в свой дом новую семейную чету. Через год родился первый ребенок, Стафис, за ним Дельхаро, потом Ялис, Михалис, Амерса, Димитрис и последней Криньо.

Поначалу казалось, что в доме царит мир. Затем, когда стали подрастать старшие дети невестки, а двое детей золовки уже были достаточно взрослыми, в доме разразилась война. Тогда Франгоянну, которая, повзрослев, приобрела опыт и стала гораздо мудрее, удостоилась, как она сама скромно говорила, собственного дома благодаря своей сноровке и бережливости.

В первый год она смогла построить только четыре глинобитные стены да крышу. На второй год «замостила» три четверти дома, то есть положила пол разнородными досками — старыми вперемешку с новыми, и, не теряя времени, в предвкушении, когда же она наконец «высвободится» от деспотичной золовки, которая с годами вела себя все более странно, собрала пожитки и вместе с мужем и детьми переселилась в свой «уголок», в свое «гнездо», на свой кусочек земли. В тот день, по ее словам, она испытала самую большую радость за всю свою «жисть».

Франгоянну как будто заново переживала все те события во время долгих бессонных январских ночей, когда за окном время от времени свистел северный ветер, стуча по кровле и в окна, и она не смыкала глаз подле люльки своей маленькой внучки. Было три часа ночи, и петух снова пропел. Девочка, ненадолго успокоившись, начала кашлять с новой силой. Больной появилась она на свет, к тому же, видимо, простыла на третий день, когда ее купали в корыте, и подхватила ужасный кашель. Франгоянну уже несколько дней жадно поджидала, когда у девочки случится судорога — ведь тогда она точно не выживет, но, к счастью, этого не происходило. «Она сама будет мучиться и нас будет мучить», — сказала старуха сама себе так тихо, что никто не услышал.

Тут Франгоянну приоткрыла воспаленные от бессонницы глаза и покачала люльку. Тогда же она потянулась за микстурой, чтобы дать ее больному ребенку.

— Кто это кашляет? — послышался голос из-за перегородки.

Старуха ничего не ответила. Был вечер субботы, и ее зять перед ужином выпил на одну стопку ракии больше. Еще одну он выпил после ужина, а затем стакан вина, чтобы отдохнуть от работы, проделанной за всю неделю. И вот выпивший Констандис разговаривал или даже бредил во сне.

Ребенок не проглотил микстуру, но в очередном приступе кашля, который стал только хуже, вытолкнул ее своим язычком.

— Заткнись! — закричал сквозь сон Констандис.

— Ну, этого тебе не дождаться, — иронично ответила Франгоянну.

Роженица резко проснулась — то ли от кашля младенца, то ли от странного короткого диалога между спящим мужем и бодрствующей матерью.

— Маменька, что случилось? — спросила Дельхаро, приподнявшись. — Что-то с ребеночком?

Старуха зловеще улыбнулась в мерцающем свете лампы.

— Ах, если бы, дочка!..

Это «ах, если бы, дочка» она произнесла очень странным тоном. Не в первый раз Дельхаро услышала подобное от своей матери. Случалось и раньше, что старуха, выразительно покачивая головой, высказывала нечто подобное, когда в разговоре с соседками заходила речь о большом количестве девочек, о дефиците женихов и их высоких запросах, о чужбине и о том, сколько всего претерпевает женщина, пытаясь пристроить «слабый пол», то есть выдать замуж своих дочек. Каждый раз, когда ее мать слышала о болезни очередной девочки, она, покачивая головой, говорила:

— Ах, если бы, соседушка! Ежели Харос[32] хочет забрать их, надо помочь ему, — она имела обыкновение выражаться пословицами. Один раз Дельхаро слышала, как мать кому-то сказала: «Невыгодно плодить так много девочек, да и вообще лучше им не выходить замуж». А ее обычным пожеланием маленьким девочкам было: «Не дай Бог им вырасти! Не дай Бог повзрослеть!»

Однажды она даже произнесла следующее:

— Ну что я могу сказать! Если рождается девочка, так и хочется придушить ее!

И хотя старуха действительно так сказала, она не была способна на что-то подобное… Она сама в это не верила.

Глава 3

…Прошло много ночей с того дня, как родила Дельхаро Трахилена. Ребенка покрестили и назвали Хадулой в честь бабушки, которая, услышав это, поморщилась и, покачав головой, спросила: «Зачем? Боятся, как бы имя не затерялось?» И вот старуха вновь не спала, хотя казалось, что ее внучке стало лучше. К тому же бессонница была естественным состоянием для Франгоянну — размышляя о тысяче вещей, она всегда засыпала с трудом. Размышления и воспоминания, туманные образы прошлого, вырастали, словно волны, один за другим перед глазами ее души.

Итак, Франгоянну нарожала детей и выстроила для своей семьи маленький домик. И чем больше становилась семья, тем горше им жилось. Да, она построила дом благодаря собственной бережливости, а не за счет сбережений своего мужа. И в самом деле, мастер Яннис Колпак, или Счет, не умел правильно считать деньги: ни сколько поденной оплаты он заработал, ни сколько он получит за четыре, пять или шесть дней, если в день, как плотник третьего разряда, он получал 1,75 или 1,80 драхмы. Когда он порой работал конопатчиком и его поденная оплата была 2,35 или 2,40 драхмы, он, опять же, не мог сосчитать, сколько ему причиталось.

Что он по-настоящему умел, так это по воскресеньям пропивать свою зарплату, практически все до последней лепты[33]. Но, к счастью, его супруга приняла меры и стала забирать его выручку вечером в субботу. Или же получала ее прямо из рук прораба, конечно не без трудностей и ругани, так как прораб предпочитал отдавать деньги самому мастеру Яннису, придерживая, как он поступал и с другими, десять-пятнадцать лепт в качестве «экстренной помощи», приговаривая: «У меня же дочки, друг, у меня дочки!» Но Франгоянну не проведешь! Она в ответ задавала резонный вопрос: «Только ты, что ли, дочек растишь, мастер? У других, по-твоему, их нет?»

А когда у нее не получалось самой забрать зарплату у прораба на верфи, она выхватывала деньги из рук своего супруга как бы в шутку, «приласкав» его перед этим и приведя в подходящее душевное состояние. Или же она позволяла ему, полупьяному, уснуть и забирала деньги из кармана. В воскресенье утром она давала ему сорок или пятьдесят лепт «на карманные расходы».

Итак, Хадула построила дом благодаря своей бережливости, но что послужило основой ее небольшому капиталу? В этот час, во время бессонной ночи, она впервые призналась себе. Старуха даже своему духовнику никогда не рассказывала, хотя, надо сказать, она вообще много чего от него утаивала. Она признавалась ему только в тех обычных грешках, о которых он и без того знал: злословие, гнев, женские проклятия и тому подобное. Своей матери, пока та была жива, Хадула также ничего не говорила. Однако мать была единственной, кто подозревала дочь, и догадывалась, в чем дело. Хадула действительно намеревалась рассказать все старухе перед ее смертью. Однако перед тем, как отойти к праотцам, она стала немой, глухой и лишилась всех чувств, словно «вещь», как описывала тогда ее состояние дочь, и Янну не представилось возможности покаяться в своем грехе. Отцу и мужу она и подавно не раскрыла свой секрет. А он заключался в следующем. До замужества Хадула начала подворовывать деньги у отца: то несколько пара тут, то полкуруша[34] там. Так мало, что он ничего не замечал и ни в чем не подозревал ее. Всего два раза ему случалось обнаружить, что он допустил какую-то ошибку в подсчетах своего маленького богатства. Богатство это он прятал в тайнике, который сначала обнаружила его жена, а спустя год и дочь. Тогда Хадула прекратила воровать на время, чтобы не давать повода отцу что-либо заподозрить. Затем она стала таскать оттуда еще больше денег, но все же пасовала перед своей матерью, с которой никак не могла сравниться.

Та наворовала много и воровала искусно и методично. Она здорово нажилась благодаря делам, которые в основном вела сама, а также на продаже вина и оливкового масла — продуктах, производимых их семьей. Совсем немного, примерно столько же, сколько и ее дочь, она украла из заработной платы своего мужа. Спустя много лет, когда дела пошли в гору и старик Ста-тис стал младшим бригадиром на верфи (он сам строил лодки и каяки на переднем дворе дома, и ему помогали только сын да его подмастерье), его жена смогла наворовать кучу денег, вырученных искусством судостроения.

Наконец, за несколько месяцев до свадьбы Хадуле удалось обнаружить тайник, где ее мать хранила свой узелок с деньгами. В погребе, в одной из дыр, между наполовину наполненных горшков и пустых бочек, лежал длинный и широкий лоскут, в котором старуха «держала на привязи», словно собак, примерно сто семьдесят серебряных монет, испанских, итальянских, турецких, — все ворованные у мужа или вырученные от торговли маслом и вином. Ее дочь, поразившись находке, в страшном волнении пересчитала монеты и затем снова положила их на место, так и не решившись к ним прикоснуться.

Но вечером накануне свадьбы Хадула, поняв, что родители (а особенно ее жестокая мать) не хотят давать за ней большого приданого, дождалась, пока та вышла из дома по какой-то нужде, и в ужасном волнении спустилась в подвал. Там она снова нашла «собачий» узелок и развязала его. На этот раз ей показалось, что в нем меньше денег. У нее не было времени их пересчитывать. Возможно, старуха взяла несколько монет и потратила их на неизвестные цели. Хадула поначалу подумала забрать весь узелок вместе со старым платком матери, но в последний момент испугалась. Она взяла только восемь или девять серебряных монет, то есть такое количество, которое не отразилось бы на размере узелка и их отсутствие не стало бы сразу заметным, и затем вновь завязала узелок. Потом она опять развязала его, взяла еще пять или шесть монет, всего пятнадцать. Хадула хотела взять еще две или три монеты, но тут послышались шаги ее матери. Девушка быстро завязала узелок и положила его на место.

Через несколько дней после свадьбы старуха обнаружила пропажу. Но она не стала ничего говорить дочери. Она была рада, что та не забрала весь узелок. «Совсем безмозглая», — процедила старуха сквозь зубы.

Все те деньги, что Хадула наворовала у своих родителей (а их было примерно четыреста курушей, денег того времени), она на протяжении многих лет усердно прятала. Но чтобы построить дом, ей пришлось еще подзаработать. Она, конечно, была трудолюбивой и умелой. Подрабатывала, насколько ей позволяли заботы о детях, которые рождались один за другим. Тем более в маленьких деревнях «нет специалистов, но есть мастера на все руки». Так, лавочник в небольшом поселке продавал всякую мелочь и разные снадобья и к тому же был ростовщиком, и такой хорошей ткачихе, какой являлась Франгоянну, ничего не мешало быть еще и акушеркой или знахаркой, а также заниматься другими профессиями, главное — быть смекалистой, а Франгоянну была смекалистей всех женщин.

Она сушила разные травы, делала восковые мази и растирания, снимала порчу, приготавливала лекарства для больных, бледных и малокровных девушек, для беременных и рожениц и для тех, кто страдает женскими болезнями. Неся в левой руке корзинку, Хадула в сопровождении младших детей, Димитриса восьми лет и шестилетней Криньо, отправлялась в поля, в горы, перебиралась через овраги, долины и реки, искала травы, которые она знала, — пролеску, аронник, цикламен и всякие другие, срезала их или же вырывала с корнем, складывала к себе в корзинку и вечером возвращалась домой.

Из них она делала лекарственные мази, которые потом рекомендовала как проверенные средства против хронических болей в груди, желудке, кишечнике и тому подобное. И хоть прибыль была небольшой, ей все же удалось благодаря этим занятиям построить со временем свое гнездышко. Но ее птенчики начали оперяться и улетать на чужбину: старший сын Стафис, двадцати лет, перебрался в Америку и, прислав одно или два письма, пропал и больше не подавал признаков жизни. Через три года ее второй сын, Ялис, повзрослев, также сел на корабль.

Оба в ранней юности пытались заняться отцовским ремеслом, но ни один не преуспел, да и не хотели они им ограничиваться. Ялис, будучи нежным сыном и заботливым братом, написал матери из Марселя, что он также решил отправиться в Америку и найти своего старшего брата. С тех пор прошло много лет, и от обоих ни слуху ни духу.

Эти события заставили Хадулу вспомнить одну из самых забавных народных сказок. В ней говорится о том, как сыновья одной Старухи по очереди упали в кадушку с медом и увязли в нем: первый — потому что ему захотелось немного меда, второй — потому что хотел спасти брата, третьего же послали вернуть обоих. Затем в кадушку провалился и Старик, который пришел посмотреть, что стало с сыновьями. В конце концов только Старуха, которая пошла на поиски родных, увидев четырех увязших в меде мужчин, не стала приближаться к кадушке. Как любая старуха, она была хитрая и осторожная. Повернувшись к родным, она назидательно произнесла: «Это чтоб вам жизнь медом не казалась!»

Между тем, после того как Стафис и Ялис уплыли в Америку и, словно лотофаги или испившие из Леты, забыли все на свете, Дельхаро, ее первая дочь, все расцветала и расцветала. И Амерса, которая была на четыре года младше сестры, взрослела так же быстро, и в какой-то момент очень «вымахала». Она была мужеподобной, смуглой и резвой, и соседки называли ее «мужиком в юбке». И младшенькая, Криньо, то есть Лилечка[35], что, увы, не была бела, словно лилия, а просто бледна, также начинала созревать.

«Боже, как же быстро они взрослеют!» — думала Франгоянну. В каком саду, на каком лугу, какой весной вырастает это растение! И как оно прорастает, расцветает, распускается и разрастается! И все эти росточки, все эти саженцы также превратятся однажды в клумбы, заросли, сады? И так и будет продолжаться? В каждой семье, в каждом округе, районе, городе есть по две-три девочки. У некоторых четыре, у кого-то пять. У одной было шесть дочерей и ни одного сына, у другой семь дочерей и один сын, которому было суждено стать совершенно бесполезным.

И вот все родители, все семейные пары, все вдовы должны были во что бы то ни стало выдать замуж своих дочерей — всех пятерых, шестерых, а то и семерых! И за всеми дать приданое. Каждая бедная семья, каждая вдовица-мать с жалким полем в четверть десятины и убогой лачугой, измученная, вынужденная подрабатывать на стороне — обслуживать чужую богатую семью, работать у них в поле, на плантациях фиговых и тутовых деревьев, собирая листья и производя немного шелка, или же вскармливать двух-трех коз или ярок — и рассорившаяся со всеми соседями, платящая штрафы за малейший ущерб, облагаемая со всех сторон налогами и питающаяся ячменным хлебом, смоченным соленым потом, и вот эта женщина обязана пристроить всех своих дочерей и дать за ними пять, шесть, а то и семь раз приданое! О Боже!

И еще какое приданое по обычаям острова! «Дом в Котроньи, виноградник в Аммудье, оливковую рощу в Лехуни, поле в Строфлье». В последние годы, примерно в середине века, пристала еще одна зараза. Это обязательная наличность, называемая в Константинополе трахомой, — обычай, который, если я не ошибаюсь, в конце концов запретила Великая Церковь. Согласно этому обычаю, семья была обязана дать за невестой наличные деньги. Две тысячи, тысячу, пятьсот, кто сколько мог. Иначе пусть семья оставит себе своих дочерей. Положит их на полку — пусть останутся в девках! Запрёт в шкафу. Отправит в музей.

Глава 4

Вот о чем думала старуха в бессонную ночь. Петух пропел во второй раз. Должно быть, пошел третий час ночи. Месяц — январь. Свищет северный ветер. Огонь в камине потух. У Франгоянну пробежала дрожь по спине и заледенели ноги. Она хотела подняться, принести еще дров из предбанника, чтобы подбросить их в камин и снова разжечь огонь. Но замешкалась и почувствовала легкую дремоту — возможно, первый признак надвигающегося сна.

В этот момент — так некстати, ведь она только закрыла глаза, — послышался странный стук в дверь. Старуха всполошилась. Она не хотела кричать «Кто там?», дабы не разбудить роженицу, но, прогнав дремоту, которую и так уже прервал резкий стук, медленно поднялась и вышла из комнаты. Еще не дойдя до входной двери, она услышала знакомый тихий голос:

— Мама!

Она узнала голос Амерсы. Это была ее вторая дочь.

— Эй, ты чего? Стряслось что?

Хадула открыла дверь.

— Мама, — повторила Амерса, задыхаясь. — Что с ребеночком? Она жива?

— Спит, только успокоилась, — ответила старуха. — Да что на тебя нашло?!

— Мне приснилось, что она умерла. — Амерса говорила все еще дрожащим голосом.

— А кабы и померла, то что? — цинично спросила старуха. — Ты поднялась и пришла поглядеть?

Дом Янну, где она жила с двумя незамужними дочерьми (в те дни, когда она не ночевала подле роженицы), находился чуть поодаль, в нескольких десятках шагов на север. Этот дом был дан за Дельхаро в качестве приданого, тот самый старый дом, построенный на сбереженные Хадулой деньги, которые она когда-то украла у своих родителей. Позже, через несколько лет после брака Дельхаро, ее матери удалось заиметь еще одно гнездышко, поменьше и победнее первого, но зато поблизости. Между этими двумя домами было всего два или три других дома.

Так вот оттуда и пришла Амерса в столь неурочный час. Она не боялась ночных призраков, была смелой и решительной девушкой.

— И ты поднялась и пришла поглядеть?

— Я проснулась в страхе, маменька. Я видела, будто девочка умерла, а на твоей руке — черная метка.

— Черная метка?..

— И ты хотела одеть ее в саван. Но когда ты начала ее одевать, твоя рука почернела… и будто ты сунула руку в огонь, чтобы избавиться от черноты.

— Пф! Вещунья! — фыркнула старуха Хадула. — И ведь принесло тебя сюда в такой час!

— Мама, я все никак не могла успокоиться.

— А Криньо что, не слышала, как ты ушла?

— Нет, она спит.

— А ежели она проснется и увидит, что тебя нет рядом, то что она подумает? Да она ж завопит! С ума спятит от страха!

Две сестры действительно ночевали одни в маленьком домике. Амерса была бесстрашной, от нее так и исходила уверенность, словно она была мужчиной. Ведь их отец давно помер, а братья отбыли на чужбину.

— Ты права, маменька, пойду-ка я обратно домой, — заторопилась Амерса. — Я и правда не подумала, что Криньо может проснуться и испугаться, что меня нет рядом.

— Ты можешь остаться здесь, — предложила ей мать. — Как бы только не проснулась Криньо да не перепугалась бы.

Амерса секунду колебалась.

— Маменька, может, я посижу тут, а ты пойдешь домой отдохнуть?

— Нет, — ответила старуха, немного призадумавшись. — Вот и эта ночь почти прошла. Завтра вечером я вернусь домой, а ты останешься здесь. А сейчас давай, иди отсюда. Хорошего дня!

Этот диалог произошел в маленьком, узком коридорчике, прямо перед комнатой, где на все лады храпел Констандис.

Амерса, пришедшая босиком, вышла легким, бесшумным шагом, и мать заперла за ней дверь. Девушка побежала домой. И что ей бояться призраков, если она не боялась даже своего брата Михалиса, которого также называли Муросом. Этот злодей, третий сын Франгоянну, которого та прозвала «басурманским псом», был на три года старше своей сестры Амерсы: однажды он пырнул ее ножом, но та спасла его, не желая сдавать жандармам. Мурос, без сомнения, пырнул бы ее еще, если бы остался на свободе. К счастью, он проявил в другом месте свою тягу к убийствам, и его вовремя заперли в венецианских казематах в старой башне, в Халкиде[36].

Вот как это произошло. Мурос был по своей природе несдержанным и вспыльчивым, хотя и обладал острым, женским умом — как говорила его мать, «умом, что порождает». С раннего возраста он сам научился мастерить разные красивые безделушки: кораблики, маски, статуэтки, куколки и все такое прочее. Он был грозой района, главарем хулиганов и верховодил всеми уличными мальчишками, всеми босяками. Он рано начал пить и гулять, устраивать шумные забавы, сборища, собираться буйной компанией вместе со своими малолетними собутыльниками. Мурос был вечным зачинщиком перебранок на улицах, бросался камнями в проходивших мимо стариков, бедняков и немощных. Он никому не давал проходу.

Подсмотрев, как один бродячий кузнец изготавливает ножи, Мурос сам попытался начать ковать, однако безуспешно. У него во дворе, накрытом большим балконом, стоял огромный точильный круг, а весь подвал практически целиком был превращен в мастерскую, где парень точил ножи и бритвы для всех уличных мальчишек. Когда же у него не оставалось больше работы, то парень точил свой собственный нож. Он попытался сделать его обоюдоострым, хотя изначально нож не был задуман таким. Помимо этого, он пробовал изготовить револьверы, пистолеты, маленькие пушечки и другие орудия убийства. На те деньги, что Мурос выручал от продажи кукол, статуэток и масок, он, если не пропивал их, покупал порох. Он и сам пробовал его изготовить. В дни Пасхи, да и две недели спустя, никто не отваживался проходить мимо района, где царил ужасный Мурос. Стрельба не прекращалась ни на минуту.

В один из воскресных дней парень, сильно напившись, устроил на улице беспорядки. Двое жандармов, наслушавшись жалоб, стали его преследовать, чтобы «посадить» или увести в «казарму». Но проворный Мурос сбежал от них. В какой-то момент он обернулся и издалека показал им язык, а затем снова пустился наутек и скрылся там, где они не могли его достать, — в глубине навеса на судоверфи своего двоюродного брата. Когда жандармы перестали его преследовать, он набрался смелости и снова вышел на улицу.

В тот же день Мурос, все еще не протрезвев, дошел до того, что стал досаждать собственной матери, угрожая порезать ее. Он придумал, что старуха украла из его кармана деньги. Мурос настиг ее во дворе дома, где та хотела скрыться, и протащил пятьдесят шагов за волосы. Мать кричала, и на крик сбежались соседи. Время вечери, дело шло к закату. На шум прибежали и жандармы, те двое, что незадолго до этого преследовали Муроса и, судя по всему, не думали отступать — наоборот, были очень злы на дебошира. Увидав их, Мурос оставил свою мать и бросился наутек. Он был вынужден спрятаться в доме, так как его загнали в угол и у него не осталось другого, более безопасного укрытия.

Старуха, вся избитая и в грязи, поднялась и стала упрашивать жандармов:

— Ребята, оставьте его! Он сумасшедший, только и всего! Молю, не забивайте его до смерти своими хлыстами!

Она сказала это, увидев, что один из разъяренных жандармов держит в руках огромный хлыст. Но те не обратили внимания на мольбы старухи и бросились догонять ее сына. Они ворвались в убежище в подвальном помещении, где у Муроса была мастерская и где он поспешил укрыться, еле-еле успев запереть дверь на засов. Но засов был ветхим и плохо подогнанным, а Мурос, не жаловавший мирные ремесла, не удосужился починить его. Жандармы, сломав непрочный засов, вошли внутрь.

Мурос, словно дикая кошка, взбирался по стене к люку. В этой стене, частично опиравшейся на скалу, были выступы, по которым парень мог быстро забраться наверх. Похоже, он привык к подобному виду гимнастики.

Засов на люке был заперт. Мурос открыл его, толкнув крышку головой и левым плечом. И затем, словно пловец, выныривающий из волны, он выпрыгнул из люка на пол и с шумом захлопнул крышку, поставив сверху что-то тяжелое — возможно, небольшой сундук.

Жандармы, гневно бранясь, стали обыскивать помещение. Они изъяли все найденные ножи и револьверы, а также круг и два других небольших точила и собирались покинуть мастерскую то ли чтобы отправиться восвояси, то ли чтобы подняться наверх в сам дом.

Мурос, будучи все еще пьяным, кипел от гнева. Там, наверху, находилась его сестра, Амерса, тогда девочка пятнадцати лет. Она испугалась, увидев, как он выбирается из люка таким странным способом. Из подвала доносились звуки шагов и ругань жандармов. Она наклонилась над щелью между плохо уложенными половыми досками и увидела блюстителей порядка в свете, идущем из двери подвала, которую те сами приоткрыли.

— Сука! Я убью тебя… и выпью твою кровь! — закричал Мурос, угрожая сестре без причины, так как не знал, на кого еще направить свой гнев.

— Тише!.. Тише!.. — прошептала Амерса. — Ах ты, Боже мой! Там внизу, в подвале, двое сыщиков… Все рыскают… Что им надо-то?

Она видела, как двое жандармов выносили из помещения маленькие неотшлифованные предметы оружия, которые изготовил ее брат, а также точильный круг и точила. Затем они внезапно свернули к углу, где стоял ткацкий станок ее матери, и один из них взял в руки челнок или иглу, подумав, наверное, что это тоже оружие, ведь он отчасти напоминал стрелу. Другой попробовал вытащить из станка навой, большой кусок дерева цилиндрической формы, на который наматывается сотканная ткань. Возможно, он никогда в своей жизни не видел подобного предмета и решил, что и его можно бы было использовать в качестве оружия.

Увидев это, Амерса издала глухой крик. Она хотела закричать, чтобы они оставили в покое челнок и навой, но звук застыл на ее губах.

— Заткнись, сука! — прорычал Мурос. — Что у тебя в башке? Куда ты там пялишься и над чем гогочешь?

Мурос, будучи пьяным, принял этот нечленораздельный крик сестры за смех.

Через несколько минут жандармы, посмотрев еще раз на крышку люка, которая захлопнулась ровно в тот момент, как они вошли, покинули помещение. Амерса вскочила. Девушке показалось, что она услышала скрип нижней ступеньки наружной деревянной лестницы, которая была покрыта большим балконом, словно навесом. Амерса бросилась к двери.

Девочка подумала, что двое сыщиков, как она их назвала, поднимаются по лестнице и, возможно, попытаются взломать входную дверь. Она склонилась над замочной скважиной и, стараясь разглядеть через это маленькое отверстие, что происходит снаружи, так как единственное окно было закрыто ставнями и она не нашла другого способа выглянуть на улицу.

Мурос, увидев, как его сестра бежит к двери, в пьяном бреду решил, что она хочет отпереть ее и сдать его жандармам. Тогда, ослепленный яростью, он вытащил откуда-то сзади, из-за пояса, свой наточенный нож и, бросившись на сестру, ударил ее справа под ребро.

Почувствовав холод стали, Амерса испустила душераздирающий крик.

Жандармы еще не ушли, но стояли подле двери, ведущей в помещение на первом этаже, будто размышляя, что же делать дальше. Услышав этот ужасный крик, они подняли головы и тотчас бросились вверх по лестнице. Достигнув балкона, они с силой постучали в дверь.

— Во имя закона! Откройте!

В этот момент одному из жандармов пришла в голову мысль о том, что злодей может снова проникнуть в подвал через люк. Он обернулся к сослуживцу:

— Эй ты, спустись-ка вниз, а то как бы он не удрал через подвальную дверь! И потом ищи-свищи его!

— О чем ты? — спросил второй, не сразу поняв, что хочет сказать его товарищ.

— О том! Делай, что тебе говорят!

Тогда второй жандарм, хоть он и был несколько неповоротлив, бросился что есть мочи вниз, чтобы запереть дверь мастерской или подкараулить злодея. Но было уже поздно. Мурос успел открыть крышку люка, отодвинув маленький сундук, и спрыгнуть вниз. Высота была примерно в одну сажень, но Мурос, легкий и проворный, приземлился на ноги и не покалечился, так как пол был усыпан щепками и опилками.

Он рванул со скоростью ветра, сбив с ног жандарма, свалившегося около наружной лестницы, и скрылся с быстротой молнии. Он побежал вверх, к Камням, туда, где обитали совы. Это был скалистый холм, возвышающийся за домом, где Мурос знал каждый камушек. Жандармам или кому-либо другому никогда не удавалось поймать его там.

Спрыгнув вниз, он вдруг вспомнил (может, отрезвев от происходящего или же «очнувшись», как он сам говорил), что, ранив свою сестру, он уронил нож на пол. Возможно, это произошло из-за того, что Мурос почувствовал страх и угрызения совести в тот момент — поэтому он неглубоко вонзил лезвие ножа, и рана была поверхностной.

Когда Мурос, задумав бежать, бросился к люку, он услышал, что жандармы поднимаются по лестнице, — у него уже не было времени вернуться и подобрать нож. Тогда, готовый спрыгнуть вниз, Мурос крикнул своей сестре:

— Брошь, сука! Не забудь спрятать брошь!

Он произнес слово «брошь», чтобы жандармы не услышали созвучное ему «нож». В этот ужасный момент злодей Мурос был абсолютно уверен, что сестра его все равно любит и потому спасет, не выдаст. На ноже осталась кровь, и его преследователи точно бы ее заметили. Спрятав орудие, он надеялся спрятать само преступление.

И действительно, Амерса, поняв, что жандармы в конце концов выбьют дверь, так как доски были дряхлые, а затвор заржавелый, наклонилась и, истекая кровью и практически теряя сознание, подняла нож. Затем она доползла до груды вещей — сложенных простыней, подушек и матрасов — и спрятала окровавленный нож под этими тряпками. Сама же она завернулась в старое, заштопанное, но чистое одеяло и уселась на низкой стопке, которая по ее весом стала еще ниже. Амерса приложила левую руку к ране и попыталась остановить кровь. На удивление девочка не испугалась, хотя с ней в первый раз приключилась такая беда. Все происходящее казалось ей сном. Она сжала зубы, недоумевая, почему ей до сих пор не больно, но буквально через несколько секунд Амерса почувствовала острую, пронзающую боль.

В тот же миг дверь поддалась и слетела с петель. Один из жандармов с шумом влетел внутрь.

Амерса, завернутая с ног до головы в одеяло, даже не взглянула на него.

— Где этот разбойник? — закричал он грозным тоном.

Амерса не ответила.

Тогда жандарм, еще не зная о том, что Мурос сбежал, сбив с ног его напарника (это произошло ровно в тот момент, когда он выбил дверь, и этот грохот заглушил всякий другой), стал обыскивать переднюю, где находилась Амерса, затем зимовку, потом маленькую комнатку. Он никого не нашел и обнаружил только открытый люк.

Скоро пришел его товарищ.

— Удрал?

— Спрыгнул через люк, на землю…

— А ты где был? Почему не догнал его?

— Да мне досталось! Вот это скорость!.. Семь верст в час!

— Ох! — вздохнул, покачивая головой, первый жандарм и, согнув указательный палец правой руки, поднес его ко рту, словно хотел прикусить. — Теперь нас точно попрут с работы!

Второй жандарм, пытаясь казаться строгим, обратился к Амерсе:

— Девка, а ну-ка отвечай, куда смылся твой братец?

Та ничего не ответила. Однако, несмотря на страшную боль, которую она испытывала, девушка с иронией подумала: «Сам знаешь».

— Ты чего там сидишь, девочка? — спросил другой. — Он тебе не надавал случаем?

Амерса отрицательно покачала головой.

— Что ему надо было от тебя? Может, он тебя порезал?

— Ты чего так орала-то? — добавил второй.

Амерса ответила на вопрос первого жандарма:

— Нет!

— Нет, правда, может, он порезал тебя? — настаивал тот.

Амерса как можно более естественно произнесла:

— Он же мой брат, как он может меня порезать?!

— Тогда чего ты там сидишь, что с тобой? Ты что, больна?

— У меня жар!

Амерса не подумала, что кровь, должно быть, запачкала пол и солому. Но солнце уже село, и дом окутала темнота. К тому же место, куда упал окровавленный нож, было спрятано за одностворчатой дверью, приоткрытой на две трети и касавшейся стены, поэтому оба жандарма не видели пятен крови.

— Так чего ты орала-то? — настаивал первый жандарм.

— Мне было больно и дурно, — ответила Амерса.

И тут же, как бы подтверждая свои слова, она на самом деле стала терять сознание. Она воскликнула: «Ох!» — и, сжав зубы, нагнулась вперед. Блюстители порядка, испугавшись, переглянулись, и один из них нервно спросил:

— Да где ж ее мать-то носит?!

Как будто услышав этот призыв, в дом вбежала Франгоянну.

— А вот и та старуха, которую собственный сын за волосы по улице таскал! — обрадовался второй жандарм.

Затем добавил:

— Тетя, скажи-ка мне, где твой сыночек?

Франгоянну ничего не ответила и подбежала к Амерсе. Она была искусной знахаркой и могла позаботиться о своей дочери.

Амерса часто вспоминала эту историю. Она думала о ней во время долгих ночей, на закате и на рассвете, когда, лежа рядом со спящей Криньо, не могла уснуть в то время, как их мать находилась подле роженицы. Вернувшись домой после своего ночного похода, который она предприняла, будучи «вещуньей» и испугавшись страшного сна, Амерса увидела в тусклом свете лампадки, зажженной подле старой и почерневшей иконки Богородицы, что Криньо еще спит и, кажется, совсем не просыпалась. Возможно, когда Амерса только вошла, Криньо сквозь сон услышала негромкий шорох, вздохнула и, не просыпаясь, перевернулась на другой бок.

Вещунья! Так оно и есть. Вернувшись домой к сестре после третьего крика петуха, Амерса вновь вспомнила то слово, которым мать нарекла ее. Неужели она в самом деле была вещуньей? Ведь ее сны, видения и звуки, которые она порой слышала, часто что-то да означали, или же хотели что-то показать, оставляя после себя странное ощущение. И та ложь, которую она порой говорила, становилась для нее невольной истиной. Как, например, в тот вечер, когда брат ранил ее, Амерса, отвечая на вопросы дотошных жандармов, сказала: «Мне было больно и дурно». И она действительно начала терять сознание, как только это произнесла, словно какая-то высшая, демоническая сила хотела скрыть ее ложь.

Амерса вновь легла подле сестры, но не могла уснуть. Воспоминания не оставляли ее, но они не были столь мучительными и мрачными, как воспоминания ее матери. И на протяжении долгих часов она не прекращала думать о судьбе своего брата, Муроса, что в настоящий момент находился в темнице Халкиды.

Глава 5

Когда Амерса ушла, Франгоянну, сгорбившись в углу, между камином и люлькой, вновь ударилась в свои горькие и далекие воспоминания, потеряв всякий сон. Итак, когда оба старших сына уплыли в Америку, а Дельхаро подросла, ее мать должна была позаботиться о том, чтобы пристроить дочь, в то время как отец, старик по прозвищу Счет, палец о палец не ударил. Все знают, каково женщине быть одновременно матерью и отцом, притом что она даже не вдова. Она одна должна сосватать дочь и дать за ней приданое, быть одновременно свахой и снарядихой. Как отец, она должна отдать дом, виноградник, поле, оливковую рощу, занять денег, сбегать к нотариусу и договориться о закладе. Как мать, она должна «пошить» и обеспечить дочь «параферной», то есть дополнительным приданым, а именно простынями, вышитыми сорочками, шелковыми платьями с золотым шитьем по подолу. Как сваха, она должна отыскать жениха, охотиться за ним, подцепить его на крючок, заманить в ловушку. И какого жениха!

Такого, как Констандис, что храпел в это время в соседней комнате за перегородкой, — лысого, непутевого. И даже у такого свои капризы, запросы, прихоти. Сегодня он попросит одно, а завтра другое. Сегодня потребует столько-то, а завтра еще больше. И всякие завистники да недоброжелатели науськивают его, строя козни, плетя интриги и возводя напраслину, так что он уже не хочет жениться. А после помолвки поселяется в доме будущей тещи и «заделывает» ребеночка. И каждый день живет себе припеваючи.

И вот такого жениха с невероятными усилиями и неописуемыми мучениями спустя какое-то время все-таки удается затащить под венец. А рядом с ним стоит невеста, облаченная в роскошный свадебный наряд, результат многих дней голодания и экономии, и светится от гордости, а от ее осиной талии, которой она когда-то славилась, не осталось и следа.

И через три месяца после свадьбы она рожает дочь, еще через три года — сына, а потом, спустя два года, — снова дочь, ту самую, что столько ночей не дает уснуть старой бабке.

И из-за всех этих девок их матери предстоит страдать в три раза больше, чем из-за нее страдала собственная мать.

Бедная мужеподобная Амерса так и осталась в девках, ну и хорошо. Она вовремя раскусила всю прелесть брака. И впрямь разумная девка. Что за радость от этих мучений? Она совсем не завидовала замужним. Да чему завидовать? Она смотрела на свою старшую сестру, и ее сердце обливалось кровью, так она ее жалела.

Что касается младшенькой, Криньо, пусть и ее Бог научит уму-разуму! Как бы там ни было, мать не собирается — у нее просто больше нет сил — так мучиться, чтобы ее сосватать, как она намучилась со старшей дочерью. Но я вас спрашиваю: и впрямь нужно плодить так много девиц? А коли они уже родились, стоит ли их растить? «Ах, если бы, соседушка! Ежели Харос хочет забрать их, помоги ему, — говорила Франгоянну. — Не дай Бог им вырасти».

Эта женщина, пережившая столько страданий, испытала огромное и возвышенное облегчение, когда ей как-то довелось вместе с небольшой процессией, возглавляемой несущим крест священником, тащить в своих собственных руках (ведь она была милосердной и сострадательной) маленький гробик в форме люльки. Провожали до могилы дочь соседки, дальней родственницы. Она не могла разобрать, что бормотал сквозь зубы священник. «Ничтоже есть матере сострадательншее, ничтоже есть отца умиленшее… Многажды бо пред гробом сосцы биют и глаголют: о сыне мой и чадо сладчайшее, не слышиши ли матере твоея, что вещает? Се и чрево носившее тя: чесо ради не глаголе-ши, яко глаголал еси нам? Но тако молчиши глаголати с нами: Аллилуиа!» И затем снова: «О чадо, кто не восплачет, зря твое ясное лице увядаемо, еже прежде яко крин красный?»

Но особую радость она испытала, когда маленькая процессия после десяти минут шествия прибыла на погост. Красивая местность, вечная весна, все цветет и благоухает, словно в саду. Вот он, сад мертвых! Еще в этом мире рай распахнул врата, чтобы принять маленькое невинное создание, которому посчастливилось избавить своих родителей от стольких мучений. Возрадуйтесь, ангелочки, парящие вокруг на позолоченных крыльях, и вы, души святых, примите ее!

Придя вечером в дом скорбящей семьи, Хадула не нашла никаких утешительных слов — она не могла скрыть свою радость и все называла счастливым невинное дитя и его родителей. Скорбь была радостью, и смерть была жизнью, и все наоборот.

А! Так вот… Каждая вещь — не то, что кажется, а что угодно другое, возможно даже противоположное.

Поскольку скорбь есть радость, а смерть есть жизнь и воскрешение, то несчастье есть удача, а болезнь — здоровье. И все эти бичи — оспа, скарлатина, дифтерит и тому подобное — они кажутся такими ужасными, они сеют смерть и губят маленьких детей, но разве это не счастье на самом деле? Разве это не ласка, не взмах крыльев маленьких ангелов, что радуются на небесах, принимая к себе души младенцев? И мы, человеки, в своей слепоте считаем это несчастьем, бедой, какой-то напастью.

Бедные родители теряют рассудок, платят кучу денег всяким шарлатанам и покупают втридорога лекарства, чтобы спасти свое дитя. И они даже не подозревают, что на самом деле не спасают его, а лишь теряют. Вот и Христос говорил, по рассказам духовника, что тот, кто хочет сберечь свою душу, потеряет ее, а тот, кто ее ненавидит, обретет ее в вечной жизни.

И впрямь разве не пристало людям, кабы они не были столь слепы, помогать зажатому в ангельских крылах бичу, что их хлещет, а не пытаться заговорить его и спастись? Вот ангелочки, они беспристрастны, они не судят и принимают в рай всех — и мальчиков, и девочек. Чаще, конечно, нынче мрут мальчики — баловни, единственные сыновья. А у девочек поистине семь жизней, — думала старуха. С трудом заболевают и редко умирают. Разве не подобает нам, истинным христианам, помочь делу ангелов? Ах, сколько мальчишек, в том числе из знатных семей, уходят раньше времени. Да даже девочки из знатных семей умирают чаще, чем это несметное количество девиц, порожденных беднотой! Только у этих девчонок семь жизней! Они как будто специально плодятся, чтобы превратить жизнь своих родителей в ад еще на этом свете. Ох, у того, кто только подумает об этом, «ум начинает мешаться»!

В этот момент малютка начала кашлять и захныкала. Старухе, взбудораженной своими мыслями и нахлынувшей на нее волной воспоминаний, вдруг стало дурно от волнений, как будто ее жизнь вызвала у нее приступ тошноты; почувствовав неудержимую сонливость, она стала засыпать.

Малютка кашляла, плакала и шумела «как взрослая». Ее бабка вздрогнула и, повернувшись к ней, вновь потеряла свой сон.

Роженица крепко спала и не слышала ни кашля, ни плача.

Старуха мрачно открыла глаза и сделала угрожающий жест рукой.

— Да когда ты уже заткнешься? — проворчала она.

У Франкоянну в самом деле ум стал мешаться. Она совершенно потеряла рассудок. Этого следовало ожидать, ведь она была так взбудоражена своими размышлениями. Склонившись над колыбелькой, она засунула в рот малышки два длинных огрубелых пальца, чтобы «заткнуть» ее.

Она знала, что маленьких детей сложно «заткнуть». Но старуха словно обезумела. Она плохо осознавала, что делает, да и боялась признаться самой себе, что собирается сделать.

Она долго не вынимала пальцев изо рта девочки. Затем, когда у той остановилось дыхание, пальцы старухи скользнули по шее ребенка, и она сжала ее на несколько секунд.

На этом все закончилось.

В тот момент Франгоянну и не вспомнила сон Амерсы, который та, придя около часа назад перед третьим криком петуха, пересказала своей матери!

Ее ум мешался!

Глава 6

Вернувшись домой, Амерса улеглась подле младшей сестры, но не могла сомкнуть глаз, вспоминая своего брата, несчастного злодея. С тех пор как Мурос сбежал, она его больше не видела. Жандармы разыскивали его, но никак не могли найти.

Тогда после допроса, во время которого Амерса ничего не рассказала сыщикам, ее мать, вернувшись домой, нашла свою дочь закутанной в одеяло. Голова Амерсы поникла, она была очень бледна. Казалось, девочка вот-вот лишится сознания от потери крови.

Когда один из жандармов, тот самый, которого Мурос уронил на бегу, спросил старуху, где ее сыночек, Франгоянну ничего не ответила. Второй же, казавшийся более человечным, сказал ей спокойным тоном:

— Глянь-ка, тетя, что там с твоей дочкой. Она говорит, что ей дурно.

— Знамо дело! Тут любому худо станет, — с готовностью ответила Франгоянну. — Ее напугали выкрутасы моего умника-сына… Парни, прошу вас, когда вы его поймаете, не мучьте его сильно…

— Ты его видела? Знаешь, куда он побежал?

— Я видела его издалеча! Он побежал через Луга, а дальше к Току.

Франгоянну солгала дважды. Она не видела Муроса, но была уверена, что он побежит не к Току, а в противоположную сторону, к Камням на восток, туда, где он с детских лет охотился на сов.

Двое мужчин поторопились уйти. Один из них, выйдя из дома, в последний раз недоверчиво заглянул в полуоткрытую дверь.

Хадула заперла дверь. И тут же открыла окно.

— Маменька, он ударил меня ножом! — простонала Амерса, приходя в себя от ворвавшейся в открытое окно струи ветра.

Она распахнула одеяло, и показалась залитая кровью фуфайка, которую девушка носила поверх сорочки.

— Боже ты мой! — заохала ее мать. — Убийца! Чтоб Бог покарал его, чтоб земля его не носила! — Хадула, увидев кровь, начала проклинать сына.

Затем она ощупала дочь, пытаясь остановить кровь и перевязать рану. Когда она сняла с дочери фуфайку и стянула рукав сорочки, показалось правое плечо Амерсы, худое и бледное, но при этом мускулистое и крепкое.

Хотя рана была не очень глубокой, кровь текла обильно. Ха-дула попыталась остановить ее всеми известными ей способами, в том числе с помощью камня-кровавика, и затем перевязала рану. Вскоре кровь остановилась.

Амерса немного ослабла, но она была сильной, храброй и ничего не боялась. И действительно, через несколько дней благодаря заботе матери рана зажила.

Франгоянну никогда бы не позвала врача. Она не хотела, чтобы вся округа узнала о том, что ее сын порезал сестру ножом. И всем соседкам, спрашивающим «из добрых побуждений», она, то изображая гнев, то натянуто смеясь, лгала и говорила, что Мурос не трогал сестру. Больше всего ей хотелось узнать, удалось ли ее сыну ускользнуть от жандармов, а там — пусть идет на все четыре стороны.

Через несколько дней она и вправду узнала, что ночью ее сын тайно поступил матросом на судно и покинул остров. Помощник начальника порта был человеком сговорчивым, доброжелательным и, не раздумывая, принял его на работу. Муросу тогда было почти двадцать, а Амерсе только исполнилось семнадцать.

Много месяцев спустя семья получила новости о беглеце. Через год с лишним прошел слух, что Мурос во время плавания убил кого-то на своем корабле. Его сестры, услышав об этом, говорили, что ничего не знают и всей душой надеются на его невиновность. Но их мать нутром чуяла, что слухи правдивы.

Через несколько дней она получила письмо с почтовым штампом Халкиды. Мурос писал из каземата этого города. Сначала он во всех красках описал ей свои мучения и страдания в казематах венецианской крепости. Затем, сокрушаясь всем сердцем, сознался (не напрямую, но как бы между строк), что, возможно, он в самом деле убил человека, старика Портаитиса, боцмана корабля, но он не очень понимал, что делает, и не желал этого (и в самом деле, он не хотел его убивать). Тот вынудил его, он сам ни в чем не виноват, убийство произошло в пылу ссоры. Муроса охватила ярость. К тому же, как выяснилось, нож принадлежал жертве. Возможно, он достал его (хотя и не помнил как) из-за пояса боцмана. Сам он считал, что выхватил нож из его рук.

Затем Мурос вновь стал рассказывать о своих мучениях, которые он претерпевает в тюрьме последние два месяца. Он воззвал к материнской любви и стал заклинать старуху пойти и непременно найти Портаитену, вдову Портаитиса, и его дочь Хариклию и умолять их со слезами на глазах, совершить чудо — уговорить их, чтобы те потребовали оправдания убийцы!

«Мама, пойди да сядь на корабль, доплыви до Платаны[37] и упроси Портаитену и Хариклию, чтобы они замолвили за меня словечко и меня признали невиновным, а я стану им семьей, возьму Хариклию в жены без всякого приданого, и мы будем жить долго и счастливо… Они увидят, как я буду любить Хариклию и уважать свою тещу, буду трудиться словно проклятый, чтобы их обеспечить, потому что я способный и умею зарабатывать…» В конце письма убийца, рассказав в третий раз о своих мучениях, пообещал, что если он выйдет из тюрьмы, то привезет им много хороших вещей и украшений, чтобы обеспечить приданым обеих сестер, а также куклы и игрушки для детей его старшей сестры, Дельхаро.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что Франгоянну ни минуты не колебалась. Она выручила немного денег, заложив серебро, села на корабль и, приплыв на противоположный остров, в деревню Платана, разыскала там вдову Портаитиса. Однако поистине удивительно то, что ей удалось осуществить намеченное. Используя все свое страстное красноречие, свою женскую многоречивость, наврав с три короба — ей шел пятьдесят шестой год, но она была в самом расцвете и полна сил — Янну сумела убедить старуху, вдову убитого (стоит отметить, что, помимо всего прочего, мать с дочерью приютили мать убийцы), повторюсь, она сумела убедить ее взять на себя дорожные расходы и вместе поехать в Халкиду и молить прокурора, суд и присяжных освободить от вины или даже оправдать подсудимого. Что касается дочери, Хариклии, то она заявила, что не жаждет мести, так как это не вернет ее отца, но и женой убийце не станет, уж лучше навсегда останется в девках.

Итак, две старухи отправились в Халкиду и жили там три месяца в полуразваленном турецком домике, рядом с еврейским кварталом, у верхних ворот крепости. И каждое утро, когда заключенных выводили на улицу, Хадула приходила к тюрьме; Портаитена в это время ждала ее рядом с тюрьмой, не желая видеть убийцу в лицо. Проходя мимо громоздкой старой церкви Святой Параскевы, они крестились, и мать относила осужденному крендельки, сардины, инжир и табак для трубки. И в глубоком кармане, тайно, она проносила маленькую чекушку рома или ракии, чтобы утешить заключенного.

Два-три раза в неделю они выходили за Верхние ворота крепости и видели там подвешенные голень и царухи «греческого гиганта». Они с нетерпением ждали своего возвращения домой, чтобы рассказать об этой невидали внукам. Затем они направлялись в квартал Сувала, или Святой Димитрий, и посещали там прокурора, секретарь которого каждый раз прогонял их, и судей, что иногда снисходили и точили с ними лясы.

Наконец, когда был назначен день суда, они попытались приблизиться к присяжным, прибывшим кто из горных деревень, в фустанеллах[38], кто с островов и прибрежных городов, в шароварах. Франгоянну посулила им всем разнообразные подарки, и она действительно сдержала бы свое обещание, если бы у нее были мускатные вина, хорошее масло янтарного цвета, мясо омаров, вяленая кефаль, боттарга[39], вяленые осьминоги, отборный инжир и все такое прочее, что производилось на ее острове.

Одного из присяжных, что был бледным и чахоточным, она пообещала вылечить с помощью чудодейственной мази, которую знала. Но все было напрасно, и убийцу приговорили к двадцати годам заключения. Франгоянну потерпела неудачу, и все ее планы провалились, в том числе и план породниться с семьей убитого.

Теперь обе старухи должны были вернуться домой, но они потратили все свои деньги: и те, что взяли с собой, и те, что присылала Амерса, подрабатывая ткачихой. У Франгоянну не получилось упросить ни один отплывающий в Малийский залив или в Истиею[40] корабль взять на борт хотя бы Портаитену, так как та была старше и слабее ее: все капитаны требовали не только заплатить денег, но и иметь при себе еду, и когда Франгоянну поняла, что если вдову высадят в Стилиде[41] или в Ореи, то ей придется искать еще один корабль до дома, она поведала свой план:

— Мы можем пойти по суше, на своих двоих; говорят, что отсюда до Айа Анна два дня ходу. Там найдем почтовый катер, и капитан Пецерелос, наш знакомый почтарь, подберет нас. Расходы я беру на себя — буду собирать по дороге всякие лечебные травки, растения да молочник, и каждой, что мне встретится на пути с больным ребенком или мужем, я сварганю лекарство, чтобы она помогла своим и дала нам денег… Ты как, сдюжишь? По силам тебе эта дорога?

— А что мне остается делать? Могу, не могу, — ответила Портаитена. — Уж лучше нам вместе возвращаться, так же как и пришли.

И они двинулись в путь. Они все сделали так, как сказала Хадула, разве только задержались немного в пути из-за того, что Портаитена медленно ходила. И надежды Хадулы оправдались. Спустя неделю она вернулась домой не с пустыми руками: благодаря тому, что по дороге она оказывала разные услуги и получала за это вознаграждение, старуха принесла в дом мешок пшеницы, примерно одну оку[42] сыра, двух птиц, шерстяное покрывало, которое ей подарили, и еще горсть драхм. Благодаря этой прибыли она щедро заплатила за Портаитену, чтобы та смогла добраться домой.

Амерса хорошо помнила эту историю, так как мать постоянно ее пересказывала. С тех пор прошло двенадцать лет, ее брат все еще в тюрьме, отец недавно умер, Стафис и Ялис так и не вернулись из Америки, младшенький Георгакис[43] тоже ушел в море, Криньо подросла, Дельхаро родила еще одну дочку, а она, Амерса, до сих пор так и не вышла замуж.

Глава 7

В темной комнате воцарилась мертвая тишина после того, как кашель и плач девочки так резко прервались. Франгоянну склонила голову и, подперев ее обеими руками, перестала о чем-либо думать. Ей казалось, что ее больше не существует. Даже дыхания не было слышно. Ни малейшего шороха. Ни треска пламени в камине, ни гула, и наполовину сгоревший фитилек лампы светил грустным светом. Маленькая лампадка, стоявшая у иконостаса, потухла, и больше не было видно ликов святых.

Роженица резко вздрогнула и проснулась, нарушив царивший покой.

— Мама, что случилось? — спросила она.

Старуха посмотрела на дочь, и взгляд ее в свете лампы казался зловещим и растерянным.

— Ничего не случилось, — ответила она. — А ты что проснулась?

— Мне показалось, ты что-то сказала… что ты позвала меня, сквозь сон.

— Я?.. Да нет. Тебе это почудилось.

— Мама, который час?

— Который час? Почем мне знать… Петух уже много раз пропел.

— А ты все так и не спала?

— Выспалась я… все бока отлежала, — сказала Франгоянну, которая и глаз не сомкнула. — Как бы там ни было, скоро уже рассветет.

Роженица зевнула и осенила крестом свой рот. Затем она подняла глаза на маленький иконостас напротив.

— Мама, лампадка погасла. Поди зажги ее.

— А я и не заметила, доченька, — сказала старуха, — так крепко спала.

— И ребеночек спокойно спит, как я погляжу. Даже не верится!

— И она уже успокоилась, — пробормотала старуха.

— А у меня грудь болит, — пожаловалась роженица. — Вся набухла. Кабы она не спала, я б ее покормила.

— Ну, что поделаешь… Найдем тебе другого ребенка, — сказала ее мать.

— О чем ты?

Старуха ничего не ответила. Она хотела что-то сказать, да только не знала что.

— Так, может, зажжешь лампадку?

— Ежели хочешь, то сама подымись да зажги. Моя рука…

— Что?

— У меня рука занемела.

— Да что ты такое говоришь! Бог с тобой, мама! Да я ж еще не была в церкви, разве я могу зажечь лампадку?

Сказав «моя рука занемела», Франгоянну вдруг вспомнила сон Амерсы.

Она не смогла сдержаться, и из ее груди вырвался стон.

— Что с тобой, маменька? — Роженица вскочила со своей низенькой кровати. — Ребеночку плохо?

Послышались крики, рыдания и причитания. Подбежав к люльке, мать нашла свою дочь мертвой.

От шума в соседней комнате проснулся Констандис, который хорошо выспался.

— Что там у вас стряслось? — спросил он, потирая глаза.

Потянувшись, он зевнул и пришел в соседнюю комнату.

— Эй вы, что тут происходит? Вы сейчас всех на ноги поднимите! Не даете поспать своим ором!

Никто не обратил внимания на возмущенного Констандиса. Его жена, склонившись над люлькой, задыхалась от рыданий. Теща, сцепив руки, сидела с загадочным видом и смотрела вокруг блуждающим взглядом. После того стона, она более не издала ни звука.

— Что такое! Ребенок умер? Во дела… — произнес Констнандис, открыв рот.

И затем добавил:

— Вот почему я видел какие-то странные сны, черт побери!

Дельхаро подняла голову и сквозь рыдания произнесла:

— Маменька, можешь принести ее одежку, мы ее переоденем… Где Амерса?

Франгоянну не ответила.

— Где Амерса, мама? — повторила Дельхаро, прикоснувшись к локтю матери.

Франгоянну встрепенулась, словно ее уколола колючка или электрический скат.

— Амерса? У нас дома…

— Разве она не приходила? Мне показалось, что я сквозь сон слышала ее голос, — пролепетала роженица.

— Пусть сходит за ней, — старуха указала взглядом на зятя.

— Констандис, сходишь за Амерсой? — роженица обратилась к мужу.

— Иду, иду. Ох, ты только погляди! Вот горе, черт побери! Хорошо, что мы ее покрестили.

Констандис нагнулся, пытаясь в темном коридоре найти на ощупь свои старые ботинки. Он поднял шум, опрокинув на пол несколько пар деревянных башмаков.

— Где мои старые башмаки? — спросил он.

Констандис нашел изношенные женские туфли и в конце концов нацепил их: они покрывали пальцы и часть стопы, при этом пятки высовывались наружу. Потом он опять с шумом открыл дверь, не найдя в темноте ни задвижки, ни засова. Как только Констандис вышел за дверь, он тут же вернулся обратно.

— Слушай, Дельхаро, мне только Амерсу позвать или и Криньо тоже? А вы что скажете, мамаша?

Франгоянну нетерпеливо бросила:

— Иди уже, что ты тут болтаешься? Кто придет, тот придет!

Дельхаро тихо всхлипывала, склонившись над люлькой. Констандис, прежде чем уйти, вновь взглянул на свою жену и на люльку.

— Ох, вот же ж горе, черт побери! — пробормотал он. — И что за сны мне снились!

И в спешке покинул дом.

Глава 8

В одно прекрасное утро Вербной недели Франгоянну ушла из деревни и направилась к реке Маму. Старуха хотела побывать в маленькой оливковой роще: она когда-то получила ее как «подношение» от довольно состоятельной бездетной кумы, которой много помогала. Половину рощи Хадула отдала за Дельхаро, а другой владела до сих пор.

С тех событий, о которых мы вам поведали, прошло несколько недель. Смерть маленькой дочери Дельхаро Трахилены ни у кого не вызвала подозрений, и девочку похоронили в тот же день. Мать младенца, хоть и заметила небольшой синяк на шее ребенка, никогда бы не осмелилась и рта раскрыть, да никто бы и не поверил в виновность старухи Хадулы. Дитя, по всей видимости, скончалось от коклюша.

Случилось так, что единственный врач, много лет работавший в деревне, сердобольный Ваварос В., в это время отсутствовал. В Египте вновь разразилась холера, и Министерство внутренних дел послало его в карантин, расположенный на Делосе. Ему на замену определили другого доктора, пожилого господина М., который должен был временно исполнять обязанности санитарного врача, но он еще не прибыл. На острове также проживал один новоиспеченный доктор, только-только окончивший институт и проходящий практику. Его-то участковые и позвали засвидетельствовать смерть девочки. Он, мельком взглянув на ее лицо, посетовал, отчего же его не позвали раньше, и выдал свидетельство о смерти, написав: «от спастического кашля».

С того дня старуха Хадула терзалась беспокойством, ее мучили угрызения совести, и выглядела она как грешница, умерщвляющая плоть и предающаяся раскаянию. Ее чуть склоненная, неподвижная седая голова казалась посыпанной пеплом, и черный платок она носила будто вретище. С началом Великого поста она зачастила в церковь, молилась, стоя на коленях. Хадула хотела исповедоваться, но все никак не решалась. Она соблюдала пост, ела только сырую пищу без масла пять дней в неделю, а также голодала три дня первой недели и три дня посреди поста. Ей было стыдно перед своей дочерью Дельхаро, и она старалась не смотреть ей в глаза.

В тот день, на Вербной неделе, Франгоянну забралась рано утром на верхушку высокого каменистого холма, находившегося с западной стороны от деревни, откуда взор погрузившегося в раздумье наблюдателя падает на маленькое кладбище с белыми плитами, расположенное чуть ниже на приподнятой и обмываемой морем полоске земли, а затем, в поисках радости и жизни, устремляется к голубым волнам, широкому порту, на покрытые зеленью веселые островки, загораживающие порт с юго-востока. Там, на вершине холма, стояла в уединении церковь Святого Антония, которую было видно издалека, словно маяк, светящий днем. Франгоянну подошла к ней, перекрестилась и хотела было зайти внутрь, но в последний момент передумала и продолжила свой путь. «Я недостойна, — подумала она, — войти в церковь, где так часто проходит служба. Пойду-ка я лучше в монастырь Ай-Яннис Крифос[44]».

Она дошла до оливковой рощи и осмотрела там каждое деревце, пытаясь понять, есть ли завязь. Стояла середина апреля, и Пасха была поздно в этом году. Хадула попросила Христа «дать немного маслица, чтобы бедность отступила». Действительно, последние два года оливковые деревья перестали плодоносить, к тому же появилась какая-то коварная болезнь, уничтожавшая плоды, от которой ветви делались черными.

Проведя немного времени в роще, старуха поднялась и пошла прочь, постоянно оглядываясь, словно желала проститься с оливковыми деревьями. Она дошла до поречья и стала, как обычно, подниматься вверх по течению. В левой руке у нее была корзинка, в правой — ножичек, и она нагибалась в знакомых ей местах и искала тордилиум, молочник, кервель и укроп, чтобы наполнить корзинку, испечь пирог в Лазареву субботу и накормить им своих дочерей, а также угостить соседок, от которых она зла не видывала.

Помимо этих дикорастущих трав, которые собирали и другие женщины, Хадула знала особые лечебные травы: дрякву, змеиный цветок и морской лук, растущие среди земляничников и папоротников, а также у корней диких деревьев, среди грибов, чертополоха и крапивы. Около небольших водопадов вдоль реки она собирала венерин волос, который, как говорят, помогает при послеродовой лихорадке.

Собрав достаточное количество трав, старуха завернула их в платок и положила в корзинку. Вечерело, и солнце приближалось к верхушке горы. На поречье упала глубокая тень, и шорох шагов отдавался внутри нее сильным гулом.

Старуха поднималась все выше, на самый высокий и обрывистый берег. Внизу река Ахил, тихо журча, рассекала глубокую долину. Иногда она казалась застывшей и застоявшейся, но на самом деле река постоянно двигалась под высокими густыми платанами. Она загадочно плескалась среди мхов, кустов и папоротников, лобзала стволы деревьев, ползла, извиваясь, вдоль долины; зеленоватая благодаря отражающимся в ней листьям, она целовала и в то же время покусывала скалы и корни, и ее вода, журчащая и прозрачная, была полна маленьких крабов, спешивших укрыться в песке, когда какой-нибудь пастушок приходил к реке поохотиться за ними, оставив несколько ярок пастись в прохладной зелени. Неумолкаемое щебетание дроздов гармонично отдавалось эхом в лесу, простиравшемся на весь западный склон и доползавшим до верхушки Анагирона, до Орлиного Гнезда, где, как поговаривали, обитал один орлан-белохвост, переживший три поколения людей. Однажды он сдох, не оставив потомства. В его гнезде обнаружили целый склад из огромных костей морских змей, тюленей, акул и других водных обитателей, которыми этой гигантской, могущественной темноокой птице, с ее загнутым клювом и роскошным опереньем пепельного цвета, время от времени удавалось разжиться.

Там на вершине склона, в седловине между двумя горами, меж росчистью Конома и Малым Анагироном, и находилась древняя пустынь Ай-Яннис Крифос. Она, находясь за седловиной, в самом деле была скрыта двумя горами и густой чащей. Если идти с северной стороны от реки Ахил, как сейчас шла Франгоянну, или же с южной, от мест, называемых росчистью Конома, эту пустынь невозможно заметить, даже если пройти совсем рядом со старой церквушкой: тут надо хорошо знать места, как их знала Франгоянну.

Церковный двор и несколько келий уже давно разрушились. Часовня пока стояла, но была заброшенной, и в ней более не проводились службы. Собор все еще был покрыт крышей, но она обвалилась с северной стороны над алтарем, и доски и обломки крыши накрыли жертвенник. Там также стоял деревянный иконостас: когда-то позолоченный и украшенный лепным рельефом, теперь он был поврежден до неузнаваемости, и на нем отсутствовали иконы. Немногочисленные фрески испортились из-за сырости, и лики святых были едва различимы.

Одна лишь фреска сохранилась справа от хора: она изображала Святого Иоанна Предтечу, указывающего на Христа: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира». Лицо и десницу Крестителя, протянутую и указующую, можно было хорошо разглядеть. Лицо Спасителя едва выделялось на отсыревшей стене.

Раньше в Ай-Яннис Крифос приходили те, у кого была «тайная боль» или «тайный грех». Старуха Хадула знала этот обычай, и поэтому отправилась сегодня в старую, заброшенную церковь, чтобы помолиться. Она предпочла покинутый храм, ведь в приходскую церковь, которую Франгоянну посещала на протяжении всего Великого поста, она не решалась заходить далее притвора, что находился позади двери, ведущей в женскую часть, и постоянно была готова бежать, если кто-нибудь ее погонит. Франкоянну не боялась Папаниколаса, строгого и аскетичного приходского священника, или дядьку Димитриса, церковного старосту, что постоянно ворчал и был грубым со старухами, не желавшими подниматься на женскую половину и требовавшими, чтобы у них в распоряжении всегда было маленькое огороженное пространство с рядом скамеек в северо-западной части храма. Она боялась Архангела, свирепого на вид, что раскинулся над северными вратами храма, держа в руке огненную ромфею[45].

Старуха вошла в заброшенную церквушку, зажгла свечку, лежавшую вместе со спичками у нее в корзинке, и три раза глубоко поклонилась перед полустертой фреской. Ей никак не давала покоя одна мысль, вертевшаяся у нее в голове, и Франкоянну заговорила так громко, что, находись кто поблизости, он обязательно бы ее услышал: «Мой Святой Иоанн, коли я правильно поступила, пошли мне сегодня знак… и я сделаю какое-нибудь доброе дело, чтобы успокоилась моя душа, мое сердечко!..»

Глава 9

Солнце почти зашло, и старуха Хадула покинула заброшенную церковь, направившись обратно домой с полной корзиной. Она вновь пошла вдоль реки, затем повернула направо и стала подниматься по холму Святого Антония в сторону дома. Но прежде чем забраться на вершину холма, где стоит часовня и откуда открывается величественный вид на гавань и на поселок, она увидела большой и очень ухоженный огород Янниса Градаря. Этот огород находился в глубине небольшой долины реки Маму, примыкавшей под тупым углом к долине реки Ахил. Тогда Франгоянну подумала: «Схожу-ка я к Яннису, попрошу у него пучок лука или немного салата… что мне терять?»

В этот момент Хадула вспомнила, что жена Янниса, по слухам, захворала. Старуха не знала, лежит ли больная в домике, находившемся в огороде у калитки, или же лечится в поселке. Но раз уж сам хозяин работал у себя в саду (она так подумала, увидев издалека открытую калитку), старуха решила оказать ему услугу — отдать травы, которые она насобирала, заверив, что из них получится отличное снадобье для его жены.

«Да как удружить этим беднякам! Самым большим одолжением было бы снабдить их бесплодной травой, прости Господи. Или на худой конец травой для рождения мальчиков. Отчего же эта нищета все плодит девочек! У него их, по моему разумению, уже пять или шесть. Может, конечно, какая из них померла… но у них же, как у кошек, — семь жизней!»

Много лет назад Хадула, бродя по горам и ущельям, действительно искала для своей дочери «траву для рождения мальчиков», но ту, что она нашла, не помогла и, наоборот, подействовала как «трава для рождения девочек». Однако ей самой когда-то помогло снадобье, которое ей дала золовка, и Хадула родила четырех мальчиков и всего трех девочек. А насчет «бесплодной травы» ее духовник еще давно сказал, что это большой грех.

Спускаясь по склону, Хадула заметила, что Янниса Градаря в саду нет: мужчина работал на соседском поле, которое он, скорее всего, брал внаем у соседа как испольщик. Поле, размером около пяди, располагалось на локоть ниже сада и было засеяно зеленеющим ячменем. Там-то, согнувшись, Яннис и полол траву — вырывал бурьян и другие сорняки среди посевов. Он находился в дальнем конце сада, когда Янну подошла к калитке, а затем и вовсе исчез за густой изгородью, так что, даже если б она его и окликнула, он бы ее не услышал. Крестьянин, целиком погруженный в работу, не заметил старуху.

Янну вошла внутрь. Рядом с калиткой стояла темно-белая лачуга, грязная и довольно запущенная. Было видно, что ее давно не штукатурили, наверное, из-за болезни хозяйки. Перед лачугой в беспорядке были разбросаны инструменты и вязанки дров, и повсюду росла трава. Дверь была заперта. Оба окна закрыты. Сверху виднелась форточка, но, чтобы забраться наверх и посмотреть, есть ли кто внутри, Франгоянну должна была подняться на две или три ступеньки и встать на маленькую, неогороженную деревянную приступку, похожую на балкон.

Пока она думала, посмотреть ли в окно или просто ступить на веранду и постучать в дверь, она услышала девичьи голоса. Чуть поодаль находилась лужайка с колодцем и рядом с ним глубокий резервуар с водой, края которого чуть возвышались над землей. На этом искусственном берегу, на краю резервуара, сидели две маленькие девочки — одной около пяти, другой около трех лет — и играли с тростником и веревочкой с гвоздем на конце: они как будто ловили рыбу в резервуаре.

«Вот он, знак Святого Иоанна! — подумала Франгоянну, увидав девочек. — Если б эти девицы свалились в резервуар и захлебнулись, это бы облегчило жизнь бедному садовнику и его жене! Ну-ка, глянем, есть ли там вода?»

Она подошла поближе и, нагнувшись, увидела, что резервуар был заполнен на две трети сажени.

— И чего только этот папаша оставляет своих маленьких дочек без присмотра, — сказала сама себе Франгоянну. — Они же и сами запросто могут свалиться в воду!

Старуха тревожно оглянулась и посмотрела на лачугу. Казалось, что внутри нет ни души.

Затем она с любопытством стала разглядывать двух девочек. Старшенькая, с русыми волосами, отличалась красотой, и хотя была какая-то неухоженная, все же производила хорошее впечатление. Младшенькая, бледная, в плохой одежке, как будто страдала «худосочием», то есть была чрезвычайно тощей.

— Девоньки, что вы тут делаете? Где ваша мама? — спросила их Франгоянну.

Старшенькая ответила:

— Ома.

— Дома, значит, — догадалась старуха. — А где дома? Здесь или в деревне?

— Ее здеся неть, — отозвалась младшенькая.

Кажется, они соблюдали наказ отца не беспокоить больную мать. Та, стало быть, находилась внутри лачуги, а окна были заперты, чтобы ей не навредил сквозняк. Ее муж, наверное, только что ушел к соседу на поле, чтобы еще немного поработать, и поленился или, может, посчитал лишним запирать калитку сада.

Старуха продолжала расспрашивать:

— То есть ваша мама в деревне? И как же вы тут одни-одинешеньки?

— Папа здеся, — сказала младшенькая.

— Где же?

— Вот тама, — она махнула рукой.

— И что он там делает?

Девчушка пожала плечами. Она не знала, что сказать. В конце концов она ответила:

— Лаботает.

— Как тебя зовут, милая?

— Меня? Мсуда (Мирсуда).

— А твою сестру?

— Тула (Аретула).

Франгоянну призадумалась: «Закричат ли они? Услышат ли их? Да кто их услышит! Надо действовать быстро, — добавила она про себя. — Их отец, где бы он ни был, скоро вернется, ведь уже смеркается и он не сможет работать в темноте… И мне нужно будет бежать, чтобы он не заметил меня, ведь до сих пор он меня не видел».

Старуха на секунду заколебалась. Внутри нее шла страшная борьба. Затем она практически во весь голос произнесла: «Смелее! Надо только решиться!»

И, схватив девочек обеими руками, она с силой толкнула их в воду.

Послышался громкий всплеск.

Два создания начали барахтаться в воде.

Старшенькая издала пронзительный крик, и он эхом отразился в вечерней тишине.

— Ма…!

Франгоянну невольно обернулась и посмотрела на белую лачугу, к которой все это время была повернута спиной. Она уже собралась бежать, но в последний момент решила взглянуть краем глаза на резервуар и посмотреть, что там происходит.

Она подняла с земли корзинку и подошла на пару шагов поближе.

Два маленьких создания бултыхались в воде. Младшая уже пошла ко дну. Старшая все еще боролась за жизнь.

Через несколько секунд старуха услышала позади себя скрип открывающейся двери и слабый голос.

Она обернулась. Дверь лачуги была открыта. В проеме, словно призрак, стояла мать девочек — бледная, больная женщина, укутанная в шерстяное одеяло.

— Что там стряслось? — испуганно спросила женщина.

И тут Франгоянну, стоявшая в двух шагах от резервуара, с полной готовностью отбросила корзинку, которую только что взяла в руки, и стала бегать туда-сюда, подпрыгивая и вопя:

— Девочки! Девочки! Они свалились туда! Только погляди! Куда вы только смотрите, люди? Как же вы тут оставили их одних-одинешенек возле полного водоема! Хорошо, что я оказалась неподалеку! Вот надо же мне было именно сейчас прийти… видно, Господь послал меня!

И в эту же секунду она нагнулась, сбросила с себя верхнюю юбку, тяжелые стоптанные башмаки и, оставшись в одной нижней шерстяной юбке, своего рода нижнем белье, а также в дырявых на пятке носках, с громким плеском нырнула в воду резервуара.

Больная женщина издала хриплый крик и стала спускаться по каменным ступенькам, оступаясь и еле передвигая ноги от слабости. Прежде чем она дошла до резервуара, Франгоянну схватила младшую девочку, которая, как ей показалось, уже захлебнулась, и стала медленно тащить ее наверх, держа головой в воде. Вытащив ее маленькое тельце, она уложила его на каменный фундамент и тут же наклонилась, чтобы вытащить вторую девочку, старшенькую. Старуха схватила ее за подол платья и за одну ногу, держа голову девочки как можно дольше в воде.

Когда мать наконец добрела до колодца, Франгоянну резким движением вытащила тело наружу и положила его рядом со вторым. Оба маленьких создания не подавали признаков жизни.

Франгоянну, с трудом перебирая ногами, пыталась найти отверстие резервуара, и в конце концов нашла его с южной стороны: оно было прикрыто широкой доской с большой ручкой, похожей на древко. Используя как опору уступы в стене, старуха, вся мокрая, с трудом выбралась наружу.

— Ты только погляди! Как же я не додумалась-то! — крикнула она с притворным сожалением. — Надо было потянуть за эту ручку да открыть отверстие, чтобы вся вода вытекла. Тогда бедняжки не захлебнулись бы!

Старуха говорила правду: она в самом деле об этом не подумала. Но бывает так, что искренность служит лицемерию.

Франгоянну выжала подол своей юбки и, взглянув на два бездыханных тела, запинаясь, заговорила:

— Их нужно подвесить за ноги… постучать по ним палкой, чтобы они срыгнули воду, понимаешь? Хорошо, что вода пресная… Где же твой муж, дорогая моя? Разве можно так оставлять малюток, одних-одинешенек, играть у водоема! Хорошо, что я пришла! Господь послал меня… Я пришла из оливковой рощи, из храма Святых Бессребреников. Хорошо, что калитка была открыта! Да где ж твой муж-то? Где его носит? Не успела войти, как послышался всплеск. Я побежала… и что я вижу! Не успела я… И я даже не знала, что ты здесь. Я думала, ты в деревне… Я слышала, что ты захворала… Ах, как же я испужалась! Так, подвесить их за ноги, быстро! Вряд ли они совсем захлебнулись. Да где ж твой муж? Где его носит?

И она с силой схватила тело младшенькой девочки, в смерти которой была почти уверена, и понесла его к дереву, чтобы подвесить головой вниз.

— Где ж взять веревку-то?.. О, вон одна привязана к палочке! Та-ак, пригодится!

И она стала нетерпеливо подавать знаки больной женщине, чтобы та принесла тростник, с которым недавно играли ее дочери.

Женщина, у которой голова шла кругом, была сбита с толку и, сложив руки в недоумении и тревоге, выдавила:

— Да где ж их отец-то?

— Ты меня спрашиваешь? — удивилась Янну.

— Может, ты ему крикнешь? Я не могу кричать, у меня нет сил, соседушка… Он, наверное, там, внизу, в поле.

Франгоянну, оставив на время маленькое тело лежать на земле, схватила тростник и попыталась отвязать или отрезать от него веревку, чтобы с ее помощью привязать маленькую утопленницу за ноги к ветке вишневого дерева и подвесить вниз головой.

Одновременно с этим она выполнила просьбу женщины и громко закричала странным голосом:

— Яннис! Яннис!

Крик разнесся по долине. Но Яннис не появился. Старуха связала ноги девочки и стала ее подвешивать, продолжая кричать:

— Яннис! Ты где? Иди сюда! Девочки упали в воду!

«Хорошо, что он не приходит», — подумала она про себя.

— Он что, не слышит, что ли? Поди, совсем заработался! Уже стемнело… Яннис! Яннис! (Хадула тут же поняла, что чуть было себя не выдала: ведь она не могла знать, где работает мужчина… если только ей об этом не сказала одна из девочек… до падения в воду.)

Затем она продолжила:

— Да где же он? В поле, говоришь? И что он там делает? И некому сбегать позвать его… Ах, голубушка… и ты лежишь больная… Яннис! Яннис, ты где?

В конце концов из-за дальней изгороди послышался голос:

— Что такое? Кто кричит?

— Яннис, беги сюда скорее! Девочки захлебнулись! — Его больной жене стоило большого труда прокричать это.

Яннис прибежал через минуту.

Тем временем Франгоянну подвесила младшую девочку, затем подняла вторую, старшую, и стала ощупывать ее обеими руками, чтобы удостовериться, что та мертва. Старуха бросила косой и коварный взгляд на несчастную женщину, бледную, дрожащую под белым шерстяным одеялом, и, покачав головой, вслух посочувствовала ей.

Заметив, что отец девочек бежит к дому, старуха перевернула тело вниз головой, хладнокровно и нисколько не колеблясь.

— Что такое? Что случилось? — вскричал в крайнем волнении Яннис.

— Вот! Хорошо, что я рядом оказалась! — крикнула ему в ответ Франгоянну. — Я пришла из Анагирона со своей корзинкой. Хотела дать тебе кое-каких травок, что я насобирала сегодня у реки, да приготовить снадобье для твоей жены! Я слышала, она захворала… Хорошо, что калитка была открыта! Захожу я, значит, в сад и слышу всплеск. Как я испужалась! Обе девчушки играли с удочкой и свалились в водоем… Они вроде как начали ссориться, ежели я правильно расслышала, кто будет держать удочку и удить рыбу… Младшая хотела отобрать удочку у старшей… Старшая оттолкнула младшую и уронила ее в воду, а потом младшая схватила старшую и, видимо, увлекла за собой вниз. — Франгоянну вдохновенно сочиняла на ходу. — Ах, как же я испужалась! Слышу всплеск! Хорошо, что я рядом оказалась! Господь послал меня… Разве можно оставлять маленьких детей одних-одинешенек играть рядом с водой!

Яннис, увидев в бледных лучах заходящего солнца два бездыханных тела, схватил себя за голову и стал кусать пальцы:

— Ох! Да как же это произошло! Ты права, соседка! Ох! Да как же так вышло! И я был внизу, в поле, и полол, и все никак не мог успокоиться, ах горе! Что-то меня все тревожило! И ведь не подумал я, что водоем полный. И были у меня подозрения, какой-то страх… Хотел я все бросить и воротиться скорее в сад. И думал, это все проделки дьявола, что-то он мне готовит… И не стал я бросать работу, ах, горе-горе! Права ты, соседушка, чтобы ты ни говорила. Ах, ах! Что за грех!

И полный отчаяния садовник бросился к девочкам, пытаясь спасти их с помощью подручных средств, которые предлагала многоопытная Франгоянну.

Старуха Хадула была вынуждена провести ночь в лачуге, где она пережила те странные и неописуемые чувства, когда убийца вдруг становится знахарем для своих жертв. Несмотря на подвешивание и растирания, которые она им делала, обе девочки умерли. Утром Яннис уехал в поселок, чтобы сообщить об этом властям, а Франгоянну, практикуясь как утешительница, что было близко к профессии знахарки, осталась подле его больной женой, которая все рыдала и причитала.

Мировой судья и помощник прокурора прибыли на место. На допросе Франгоянну рассказала о своем вчерашнем походе и о том, почему она оказалось в саду. Затем она практически слово в слово передала то, что рассказала накануне отцу девочек: «Младшенькая хотела отобрать удочку у старшей… Старшая оттолкнула младшую и уронила ее в воду, а потом младшая схватила старшую и, видимо, потащила за собой вниз». Все это, конечно, были догадки допрашиваемой. Ведь как только она зашла в сад, тут же услышала всплеск! И не успела предотвратить трагедию, а только «ужасно испужалась».

Временный врач, господин М., пришел в сад и, осмотрев тела, написал заключение. Было установлено, что обе девочки утонули вследствие падения в воду.

Против Франгоянну не было ни единой улики, да и не мог никто ее заподозрить. Один священник отпел два маленьких создания в церкви Святого Антония, и там же их и похоронили, между камышами и кустами, рядом с северной стороной храма.

Глава 10

Наступила Пасха. На Фоминой неделе старуха Хадула стирала белье вместе с младшей дочерью Криньо на широком дворе деда Александра Росмаиса, деревенского старосты, который был ее кумом и крестил почти всех ее детей. Там под навесом, где хранились глиняные сосуды с маслом, около огромной деревянной давильни, очень похожей на Ноев ковчег (каким его изображают), рядом с колодцем, где начинающая цвести величественная шелковица простирала свои большие зеленые ветви, будто осеняя крестным знамением всех достойных и недостойных, находился маленький, огороженный деревянным забором палисадник, распустивший свои яркие душистые цветы в сладкой прохладе, даря радость и услаждая взоры божьих созданий. Рядом с маленькой печкой и цистерной с виноградным жомом стояло большое, глубокое корыто Франгоянну, а рядом с ним — корыто Криньо, и они обе два дня подряд без устали стирали, полоскали, вытаскивали, отжимали, развешивали, сушили, собирали, и все никак не могли окончить свою работу.

На второй день Хадулу начали раздражать крики и беготня детей, то и дело забегавших во двор и сильно шумевших. Почти все соседские мальчишки, человек десять-пятнадцать, носились туда-сюда по двору, скакали, качались на давильне, играли в прятки, заглядывали в колодец, словно Нарциссы, чтобы посмотреть на свое отражение, и, рискуя в него упасть, издавали громкие нечленораздельные звуки, будто нимфа Эхо; девочки же прятались за давильней, в темных узких местах, куда их манил притворный страх, и все это с детской безалаберностью и надоедливостью, не позволявшей трудолюбивой старухе и ее дочери спокойно делать свое дело.

У этого широкого двора было два входа, малый и большой. Янну постоянно запирала оба входа на засов или щеколду, дабы немного поработать в тишине. И они оба через некоторое время оказывались открытыми, потому что жильцам надо было входить и выходить со двора и, кроме детей, туда заходили также другие люди, родственники или гости. Хадула жаловалась почтенной старухе, хозяйке дома, и та постоянно ругала детей, но без толку. Она также поговорила с соседками, чьи дети шумели во дворе, но они посоветовали старухе «заниматься собой и не совать нос в чужие дела».

Около полудня Янну отправила Криньо домой принести на обед хлеба и фавы, горохового пюре, которое должна была приготовить Амерса: она работала на ткацком станке и редко принимала участие в стирке или еще каких-либо поденных работах.

Франгоянну осталась одна и продолжила стирку. В это время во дворе были только две или три девочки, шумевшие ничуть не меньше мальчишек. После того как в деревне открылась женская гимназия, те воспрянули. Учительница не слишком усердствовала в обучении грамоте, тем более рукоделию, она учила их тому, как «набраться смелости» и не быть «словно призраки» или «деревенщины», и провозглашала, что пришло время «эмансипации».

Франгоянну постоянно их ругала, но те не слушались. Более того, одна девчонка лет семи, по имени Ксенула, дочка соседки Пропандии, начала передразнивать старуху, махая руками и кривляясь.

Остальные девочки убежали со двора, а Ксенула осталась и, нагнувшись над колодцем, пыталась достать до воды прутиком. Она наклонялась все ниже и ниже, но прутик был короткий и не доставал до воды.

— Боже, вот бы ты свалилась туда, Ксенула! — процедила сквозь зубы Франгоянну. — Что за облегчение для твоей матери!

— Бозе, вот би ти свалилась тюда! — передразнила старуху Ксенула. — Сто за аблекцение для тваей матели!

Она немного приподнялась и затем нагнулась еще ниже.

Квадратное отверстие колодца было накрыто досками разной толщины, так что края колодца получились неровными. Маленькая дощечка, над которой склонилась Ксенула, лежала ниже остальных трех и была старой, скользкой, подточенной веревкой от ведра, которым достают воду, гнилой и неустойчивой. Когда девочка вновь нагнулась и всем своим весом оперлась на эту доску, то ее рука соскользнула, дощечка прогнулась, соскочила и Ксенула полетела вниз головой прямо в отверстие колодца. Послышался сдавленный крик, удар и затем громкий всплеск.

Расстояние от края колодца до поверхности воды составляло полторы сажени, а глубина воды в нем была около одной сажени. Франгоянну уже собралась позвать кого-нибудь на помощь, но тут же осеклась и замерла на месте. У нее в голове проскользнула странная мысль. Стоило ей словно в шутку пожелать, чтобы девчонка провалилась в колодец, как это тотчас произошло! Неужели Господь (она правда посмела такое подумать?) услышал ее пожелание, и ей даже не пришлось прикладывать рук, всего-то достаточно пожелать — и ее желание будет услышано.

Прошла минута, и старуха решила подойти к краю колодца и заглянуть внутрь. Она увидела, как девочка барахтается в воде, и подумала, что даже если и захочет, то уже ничем не сможет ей помочь. Но ведь если девочка захлебнется… обвинят Янну! Звать на помощь было поздно. И девчонку спасать поздно, но пока еще можно доказать свою невиновность. И все же она не решилась кричать. Кричать надо было сразу. Но какой же злой рок! И что за невезение! Как же она запуталась в грехах! Вот если б тут была Криньо, то это было бы очень кстати! Она, конечно, бросилась бы босой в колодец — ведь там обычно бывают уступы на внутренних стенах, в кладке, пусть даже скользкие и опасные. Уж Криньо бы наверняка спасла ребенка! Но теперь девочку ждало лишь отчаяние и смерть.

На какой-то миг Франгоянну перестала думать о том, что Господь услышал ее мольбу, потому девочка и утонула. Но затем ей снова пришла в голову эта мысль, и она горько рассмеялась.

Хадула тотчас решила, как будет действовать.

«Пойду-ка я домой, — подумала она. — Скажу, что Криньо все не идет да не идет (может, еда еще не готова), а я голодная, и предложу пообедать всем вместе дома, чтобы Криньо не тащила еду на соседний двор».

Старуха быстро отнесла корыто с недостиранным бельем в большой деревянный амбар за давильней, заперла амбар на ключ, который положила к себе в карман, выбежала со двора через малый выход, заперла его на задвижку и направилась домой.

Глава 11

После того как тело маленькой утопленницы вытащили из колодца, Хадула потеряла покой, ею завладел леденящий ужас… Старуха думала, что теперь ей точно не удастся избежать наказания, хоть она была и невиновна.

И в самом деле, власти начали подозревать ее. Старуха стала свидетельницей того, как утонули обе дочки Янниса Градаря в поречье Маму, и, хотя против нее не было никаких улик, тот факт, что она оказалась во дворе старика Росмаиса, когда в колодец упала маленькая дочь Пропандии Ксенула, казался странным и удивительным. Такое совпадение вызвало подозрения у мирового судьи, и он обратил на это внимание помощника прокурора. На что тот, как обвинитель, обычно не упражнявшийся в красноречии в уголовных судах и ограничивавшийся фразой «Согласно имеющимся в моем распоряжении свидетельствам, очевидно, что преступление имеет место быть» или же «…состав преступления отсутствует», ответил: «Раз мировой судья так считает, значит так оно и есть, значит я с ним согласен». И они оба решили тщательно допросить Хадулу, вдову Янниса Франга, и, если понадобится, задержать ее.

Во время первого допроса, что был совершен на месте на скорую руку, у мирового судьи и полицейского еще не возникло конкретных подозрений или же они никому их не высказали (если первый одобряет, то второй только укрепляется в своем убеждении, как это обычно бывает), и Франгоянну невозмутимо перечислила уже известные факты, не увязывая их между собой. Старуха рассказала, что, пока она стирала, перевалило за полдень, и она проголодалась. Ее дочь, Криньо, пошла домой принести еды и почему-то задерживалась, а она сильно проголодалась, к тому же ее утомила эта орава детей, которые играли во дворе и сильно шумели, устраивая беспорядок вокруг амбара с маслом, давильни и около колодца. Она пыталась их образумить, но они, невоспитанные, смеялись и дразнили ее, и она потеряла терпение — все это подтвердила Криньо, — и тогда, уставшая и еле стоявшая на ногах от голода, она решила пойти домой, чтобы успокоиться и отдохнуть, а также пообедать вместе с дочерьми и не заставлять Криньо тащить еду на соседский двор. И вот она, значит, вышла со двора и заперла калитку на задвижку. Когда же после обеда, примерно через час, они вернулись с Криньо во двор, то вначале ничего не заподозрили и продолжили работу. Дети перестали шуметь. Когда же через некоторое время им понадобилась вода из колодца, Криньо опустила туда бадью, и та ударилась о твердое тело в воде. Испугавшись, Криньо позвала мать, и они вместе обнаружили тело маленькой девочки, плавающее на поверхности или, скорее, уже погрузившееся в воду.

Криньо искренне подтвердила слова матери. Мировой судья благосклонно выслушал ее показания, но при этом с подозрением покосился на Хадулу. Этот взгляд не понравился опытной Франгоянну, и ею овладело страшное беспокойство.

Оказавшись в доме своей дочери Трахилены незадолго до заката, старуха все время тревожно смотрела в окно. Она не сводила глаз с одного дома, что находился немного в стороне, но при этом был виден, так как стоял на два или три аршина ближе к дороге, чем остальные дома посередине. Янну все смотрела и смотрела на него, но не замечала ничего необычного.

Почувствовав волнение матери, Дельхаро тоже стала глядеть в окно. Когда солнце начало заходить, она вдруг крикнула своей матери с едва скрываемым страхом:

— Маменька! Мама!

— Что такое?

— Глянь-ка!

— На что?

— Около вашего дома стоят сыщики и заглядывают во двор!

Старуха Хадула поднялась и увидела то, чего так боялась. Двое сыщиков, жандармов, караулили у ее дома, не отводя от него взгляда, как и пятнадцать лет назад, когда ее сын Мурос таскал мать за волосы по мощеной дороге и ударил ножом сестру.

Франгоянну поняла, что ей угрожает большая опасность.

— Я должна схорониться, доченька! — сказала она вдруг. — Пока не поздно!

— Почему, матушка? — спросила в волнении Дельхаро.

— Почему? Они ищут меня, чтобы посадить за решетку!

— Да что ты такое говоришь?! Мама, это ты бросила девочку в колодец?!

— Нет, Бог мне свидетель! Это не моих рук дело, — ответила Франгоянну.

— Тогда почему же?

— Молчи!

— Грех преследует тебя, мама, — пробормотала Дельхаро.

— Молчи! Совсем сбрендила? — прорычала старуха, почувствовав в словах дочери намек.

— Что мне еще, бедной, подумать! — Дельхаро растерянно всплеснула руками.

— Нельзя такое думать! И говорить тоже! Не смей такое говорить! — И старуха в ужасе побежала к лестнице.

— Мама, ты куда?

— В горы, я же сказала! Дай мне немного сухарей.

Дельхаро подбежала к шкафу и взяла оттуда несколько сухарей.

— Дай мне еще мою корзинку… и ножичек! — второпях попросила Франгоянну. — Еще положи туда шерстяное покрывало, платок да старые башмаки. И дай мне мой посох! Поищи-ка, где он.

Дельхаро молча и терпеливо исполняла все просьбы матери.

— Куда же ты пойдешь, маменька? — спросила она сквозь слезы. — Мое сердце кровью обливается!

— Не плачь! Отыщу какую-нибудь дыру, куда забиться. А вы — чтоб ниже травы, тише воды! Переждем, пока минует гнев Божий.

И, взяв корзинку и посох, она начала медленно спускаться по лестнице, крестясь на ходу. Внезапно остановившись на третьей ступеньке, она повернулась к Дельхаро:

— Знаешь что? Я сейчас пойду верхним путем, чтобы эти собаки меня не учуяли. А ты давай беги к дому… сделай вид, что не замечаешь сыщиков… и крикни Амерсе с дороги: «Амерса, мама дома?» Хотя нет, не спрашивай, дома ли мама, спроси: «Амерса, как там мама, лучше? Она уже поднялась или еще в кровати?» Чтобы они подумали, будто я лежу дома больная. Чтобы эти собаки ничего не заподозрили и не пустились за мной в погоню… Беги давай, живо!

И затем добавила:

— Будьте здоровы… Еще свидимся!

Дельхаро тут же выскочила из дома и побежала исполнять наказ матери.

Франгоянну быстрым шагом направилась к Камням верхним путем. Сказав на прощание: «Еще свидимся», она невольно добавила про себя с горькой иронией: «Или здесь свидимся с вами, или я свижусь с вашим братом в тюрьме, или с вашим отцом на небесах… Скорее всего, последнее!»

Поднимаясь на каменистый холм, она, задыхаясь, шептала: «Помоги мне, Всеблагая, хоть я и грешна» — и затем где-то в глубине души добавила: «Не со зла я это сотворила».

Сделав несколько шагов, старуха начала спускаться к берегу и вдруг среди последних деревенских домиков, стоявших чуть выше на каменистых холмах, она увидела Кирьякоса, помощника полицейского, в феске с короткой кисточкой, с каштановыми закрученными усами, держащего в руках дубинку, на которой по кругу было написано «Сила закона». Его сопровождал старый отставник в военной форме: они также направлялись к берегу по боковой дорожке и вскоре могли догнать ее или же оказаться позади.

Возможно, Кирьякос со стариком случайно там очутились. Однако виновная женщина, заприметив их, испугалась и ускорила шаг. Ей показалось, что они сделали то же самое.

Добравшись до берега, Франгоянну по счастливому стечению обстоятельств увидела перед собой открытую дверь одного знакомого ей дома и ничтоже сумняшеся вошла внутрь. Войдя, она в испуге задвинула засов и задвижку.

— Маруса, ты наверху? — крикнула старуха тихим, но звенящим голосом, поднимаясь по лестнице.

В двери показалась маленькая румяная женщина, улыбавшаяся, но все же смотревшая на старуху беспокойным взглядом.

— Какими судьбами, тетя Хадула? — спросила она.

— Не спрашивай, доченька… У меня большое несчастье, — вздохнула Янну.

Затем она с беспокойством спросила:

— Анагностакиса здесь нет?

— Нет, он так рано не приходит, — поди, сидит в кофейне еще… Ах, тетя Хадула, я как раз хотела пойти к тебе, рассказать новости!

— Ты что-то узнала?

— Я сегодня слышала разговор кормильца и нашего кума Аймеритиса, который, как всегда, заходил выкурить трубку да поболтать.

— И о чем они говорили?

— Мировой судья вместе с полицейским хочет арестовать тебя… Говорил, что пошлет жандармов. Они думают, что это ты вчера утопила девочку!

— Ох, горе-то какое!

— И я хотела пойти к тебе, рассказать, чтоб ты успела спрятаться… Но как ты здесь очутилась?

Франгоянну рассказала следующее: после вчерашнего допроса она поняла, что мировой судья точит на нее зуб, и испугалась, как бы ее не обвинили, а сегодня вечером, находясь в доме своей дочери Дельхаро, заметила жандармов, караулящих у ее дома. Поэтому она и решила бежать в горы и, спустившись сюда, к берегу, хотела было подняться по скрытой дорожке, ведущей в горы, позади Камней, но тут заприметила, что вслед за ней идут помощник Кирьякос вместе со старым военным, и благодаря Божьему провидению она оказалась у дома Марусы, давно знающей ее страдания, и, увидев дверь открытой, поспешила зайти внутрь, чтобы найти здесь убежище.

— Я заперла дверь изнутри, доченька… я была в смятении! Случилось то, что случилось, — что же теперь поделать? Маруса, голубушка, сделай милость, выгляни незаметно из-за ставней. Посмотри, стоит ли там Кирьякос?

Маруса подошла к окну и выглянула на улицу. Затем она повернулась к старухе:

— Он там, внизу… Стоит вместе со старым отставником. Они разговаривают с нашим соседом Франгулисом, рыбаком.

— Глядят сюда?

— Они смотрят вперед, на песчаный берег.

Старуха была напугана и поднесла руки к лицу, желая схватить себя за волосы или разодрать щеки.

Маруса пожалела ее:

— Ты, может, присядешь, тетя Хадула? Не волнуйся… Дай Бог, все наладится. Присядь, я тебе кофе сварю.

Янну, поколебавшись, опустилась на низкую скамеечку около кухни, где они разговаривали.

Было видно, что дом принадлежит состоятельной семье — в нем было много комнат и приличная мебель.

— Помнишь, что случилось со мной, тетя Хадула? — загадочно произнесла Маруса, и ее лицо, и так румяное, покраснело еще больше. — Какие мучения, какие ужасы я тогда пережила! И как ты помогла мне, благослови тебя Господь! Так пройдут и твои трудности.

— Вот почему я сказала, что ты знаешь мои страдания! — скромно повторила Франгоянну.

— Те страдания были моими, — поправила ее честная Маруса.

Она сварила кофе и налила его в чашку.

— Мой кормилец вот-вот вернется… Выпей кофе. Мокни туда хлебушек, — добавила она, отрезая большой кусок хлеба.

Старуха принялась макать хлеб и жевать его без особого аппетита.

— Благослови тебя Господь! Но мне кусок в горло не лезет… у меня желчь наружу выходит, и во рту горчит.

Затем она добавила:

— Будь добра, выгляни еще раз в окошко. Кирьякос все еще там?

Маруса послушалась.

— Он там, тетя Хадула. Точит лясы с Франгулисом.

— Куда же мне податься? И что делать, когда вернется твой отец? Солнце закатилось, стемнело, скоро наступит ночь!

Маруса, задумавшись на мгновение, сказала старухе:

— Я у тебя в большом долгу, тетя Хадула!

— То есть ты не забыла? — спросила старуха, невольно улыбнувшись.

— Разве такое можно позабыть? Я сделаю для тебя все, что в моих силах!

— Благослови тебя Господь.

— Я спрячу тебя где-нибудь здесь, прежде чем придет мой кормилец.

— Где?

— Внизу, в погребке, за ширмой, поняла?

— Хм, — произнесла Франгоянну, будто что-то припомнив.

— И в полночь, когда пропоет петух…

— А?

— Когда начнет светать, когда сочтешь нужным…

— Договорились!

— Коли захочешь, то вставай и иди с Богом, куда Он тебя направит.

— Пусть будет по-твоему! — старуха тяжело вздохнула.

— И следующей ночью, коли не найдешь себе убежища в более укромном месте, возвращайся и кинь камешек в мое окно или в дверь маленького балкона. Тогда я спущусь, отворю тебе и снова спрячу в подвале.

— Хорошо! Ну-ка, посмотри еще раз, не ушел ли Кирьякос?

Маруса пошла за перегородку к окну, выходившему на улицу, и немного задержалась, поскольку уже стемнело и было плохо видно. Вернувшись, она сказала:

— Нет, они все еще там, все трое.

— Я вот только не знаю, — задумчиво произнесла Франгоянну, — видел ли Кирьякос, как я захожу сюда, или нет… Ежели он меня не видел и сейчас не подстерегает, то я лучше пойду, чтобы вас не обременять.

Старуха говорила искренне. Она была огорчена и желала вдохнуть горного воздуха. Она чувствовала, что там она может обрести покой и, возможно, даже безопасность.

— Что бы там ни было, тебе не надо сегодня уходить, — сказала с готовностью Маруса, подбадриваемая своими воспоминаниями. — Оставайся, тетя Хадула, в подвале и позволь мне вспомнить мои прежние страдания. Может, я увижу их сегодня во сне?

— Так о них и вспоминают потом, голубушка, — улыбнулась старуха с хитрым простодушием. — У каждого греха своя сладость.

— Это правда! И сколько горечи в конце концов, — добавила с грустью Маруса.

Жилище было поделено на две части. К основному зданию с северной стороны была пристроена маленькая кухня с подвалом. Туда Маруса и повела свою гостью по узкой крутой лестнице, чтобы успеть до возвращения Анагностакиса, главы семьи. Она принесла Хадуле хлеба, кусок вареного мяса, оставшегося после ужина, сыра, воды, стакан вина и постелила на кушетке, стоявшей в маленьком подвале, использовавшемся как кладовка для разной домашней утвари, плотный шерстяной ковер, дырявое шерстяное одеяло, маленькую простынку, положила твердую подушку, набитую опилками, и пожелала ей доброй ночи и «легкого сна».

Легкий или тяжелый, сон объятой ужасом Франгоянну точно бы не был спокойным и приятным. Но окружающая обстановка позволила ей на время забыться и погрузиться в воспоминания. То, что Янну скромно назвала «моими страданиями», а Маруса искренне признала своими «страданиями» или «мучениями», произошло около восьми или десяти лет тому назад.

Анагностакис Бенидис, будучи бездетным, удочерил Марусу, и его жена, почившая пятнадцать лет назад, воспитывала девочку в строгости. Господин Бенидис в свое время был важнейшим лицом на острове. До 1821 года он был сельским старостой, уполномоченным представителем на первых Собраниях в Тризине, Проньи, Аргосе и других городах, градоначальником до установления Конституции[46]. После Конституции он стал высшим чиновников во многих местах. Марусу, еврейку, или, как говорили некоторые, турчанку, он забрал еще младенцем и крестил ее.

Затем, выйдя на пенсию, Бенидис обосновался на острове и сосватал ее за своего племянника, отдав за ней в качестве приданого этот маленький пристроенный домишко, в подвале которого сейчас и находилась Франгоянну, земельные угодья и немного денег и пообещав оставить ей в наследство большой дом, а вместе с ним и все остальное имущество, что останется после его смерти.

После рождения ребенка его зять постоянно отсутствовал. Он работал боцманом на корабле и был хорошим моряком, но вместе с тем мотоватым и беззаботным. Его не было на острове уже около трех лет. За это время Анагностис овдовел, и его приемная дочь в отсутствие мужа постоянно помогала по дому своему отцу, как она привыкла делать с малых лет. Ее муж писал время от времени, обещая, что скоро вернется, но никак не возвращался. Дочке Марусы было уже четыре года, и она никогда не видела отца, так же как и он никогда не видел свою дочь.

В те времена, в связи с развитием торговли и сообщения, нравы на маленьком отдаленном острове становились все более свободными. Иногородние, приезжавшие из других, «более цивилизованных» частей Греции, будь то государственные чиновники или торговцы, привозили с собой новые, свободные идеи обо всем на свете. Они называли стыд и застенчивость глупостью, а воздержанность и благоразумие наивностью. Распущенность и похоть, по их мнению, были «естественными вещами». Бедная Маруса, рожденная в другом месте, изначально не отличалась строгостью нравов и скромным поведением и была немного легкомысленна.

В то время на острове оказались секретарь мирового судьи, неженатый, носивший фустанелу; секретарь Портового управления, носивший шаровары, приписанный к финансовому управлению старый холостяк; унтер-офицер, франт, стройный и с усами, похожими на якорь; таможенный чиновник, у которого доход был в три раза больше его оклада; два или три коммивояжера заграничных торговых домов и другие приезжие. Они водили компанию с двумя или тремя молодыми торговцами, щеголеватыми, выражавшимися высокопарно и нарочито вежливо. С последними были вынуждены иметь дело многие местные женщины, даже благоразумные, из-за необходимых и бесконечных покупок, на которые так падок женский пол.

Вот и Марусе не удалось избежать ловушек, расставленных на ее пути, устоять под напором сих пресловутых дельцов, и вскоре, в отсутствие мужа, она забеременела. Девушка поняла, что случилось, будучи на втором месяце. Причем все в округе, как водится, узнали раньше нее, — возможно, даже раньше, чем это произошло. Только Анагностакис находился в неведении. «У всех на устах, — как сказала тогда хитрая Коккица, их соседка, — а он ни сном ни духом».

Дурные языки говорили, что Анагностакис применил древний метод Давида[47] (что, конечно, не имело никаких оснований) и с помощью молодого духа и горячей крови попытался «омолодиться». Но упомянутая Коккица и две-три другие соседки, повизгивая, смеялись между собой и тихо поговаривали, что «в заделывании» ребеночка многие поучаствовали и что голова у него будет от секретаря, облаченного в фустанелу и носившего огромною феску с длинной кисточкой, талия, безусловно, влюбчивого сержанта жандармерии, одна нога (в могиле!) грешного старика в шароварах, одна рука (длинная рука!) таможенного чиновника, вторая рука (чистенькая рука!) торгаша, изъяснявшегося высокопарными словами.

Первой Маруса тайно позвала к себе уже упомянутую Коккицу. (Стоит отметить, что какой бы простодушной ни казалась Маруса, она поняла: Коккица давно ее подозревает; поэтому, притворившись, что полностью доверяет соседке, дабы польстить ей, она решила с помощью подарков склонить ее к молчанию.) Так вот, она позвала Коккицу, чтобы поделиться с ней секретом. Маруса, со словами «сестрой мне станешь, перед Богом и целиком и полностью в твоих руках», кинулась ей в ноги и стала умолять смилостивиться над ней и подсказать ей какое-нибудь снадобье, чтобы уничтожить, если возможно, этот греховный плод, и пусть Бог ей будет судьей! Ведь иначе она, конечно же, бросится в воду — ведь зачем ей такая жизнь? — вот и море совсем близко, вниз по дороге от дома. Коккица утешила ее и стала применять разные мази и делать компрессы, которые нисколько не помогали.

Затем Маруса позвала Стамато, бедную вдову, и ее сестру Кондило, обе говорили на албанском и были родом с одного из островов в Сароническом заливе. Они также делали растирания несчастной девушке. Все три женщины получали вознаграждение из тех денег, которые Маруса находила в кошельке своего приемного отца. И они все мазали да натирали ее, но без всякого результата.

Вечером они втроем собирались во дворе тетки Фомаи, что жила через несколько домов. Туда приходили также баба Хионо и тетка Киранно, переселенки из Македонии, и начинали судачить. Три первые помощницы каждый вечер давали полный отчет перед теткой Фомаи и двумя другими старухами. И они все вместе хохотали.

А то, как Стамато говорила на своем ломаном языке, описывая беременную («Она вся короткий. И ноги у нее короткий!»), только усиливало их смех. И к рассказу Стамато старуха Киранно добавляла свои комментарии на македонском диалекте:

— Они, я тебе говорю, все дряхлые коровы. Самые настоящие черепахи. Да ежели б такое случилось у нас на деревне! Кабы такое случилось, так ее бы выставили на ослином рынке, говорю тебе!

Последней Маруса позвала Франгоянну, что была самой мудрой. Девушка уже почти впала в отчаяние из-за этих трех «шарлатанок» и прибегла к ней как к последней надежде. И в самом деле, старуха Хадула с помощью своих лекарств и снадобий, которые она давала пить бедной девушке холодными и горячими, с помощью растираний, которые она делала гораздо умелее остальных, смогла через несколько дней спровоцировать выкидыш. Анагностакис так ничего и не узнал.

Это была старая услуга, и это была та самая благодарность, о которой они сегодня говорили. Это были «давние страдания» Франгоянну, и это были «мучения» Марусы.

Воспоминания овладели Франгоянну, пока она лежала на кушетке в полной темноте. Ведь хозяйка не оставила ей никакого светильника, лишь одну свечечку да спички. Она все думала о той давно минувшей истории и никак не могла уснуть. Перебирая в голове прошедшие события, она понимала одно: все ее поступки всегда были во благо. Старуха свернулась под шерстяным покрывалом и, лежа на правом боку и склонив голову к груди, попыталась усыпить себя, забыться сном. Тогда же она вспомнила короткую молитву, которую ее давным-давно заставлял повторять духовник: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

Молитва, повторенная много раз, наконец усыпила ее, и старуха уснула. И тотчас то ли во сне, то ли наяву (она не была уверена) ей показалось, что в глубине своей души она слышит голос младенца, вой, скорбный плач. Это было похоже на голос ее маленькой внучки, жизнь которой она отняла собственной рукой всего пару месяцев назад.

Старуха, проснувшись в холодном поту, подскочила. Приподнявшись, она почувствовала на сердце невыносимую муку, но в то же время ее тело как будто отдохнуло. Этот короткий сон привел в порядок ее нервы и вернул спокойствие. Поднявшись с кушетки, она нашла спички, зажгла свечку, взяла свой посох, корзинку и, положив туда башмаки, босая, в одних чулках, собралась уходить.

Глава 12

Маруса, отдав старухе ключ от маленького погреба, велела ей выйти оттуда через отдельную дверь, ведущую прямо на улицу, и запереть ее, забрав ключ с собой, если следующей ночью она вдруг надумает вернуться. Если же Марусе понадобится спуститься в подвал, то она воспользуется лестницей внутри дома, по которой и привела свою гостью.

И действительно, на душе у Франгоянну скребли кошки, и тесный подвал с его сыростью наводил на нее тоску. Она непременно должна была вдохнуть горного воздуха, прежде чем жандармы, насильно запрут ее в темную и сырую темницу человеческого правосудия.

Старуха вышла из подвала, и где-то из глубин ее подсознания все еще доносился скорбный плач маленькой внучки, чья жизнь была прервана так жестоко, не успев начаться. Хадула остановилась в дверях и, осторожно выглянув на улицу, посмотрела направо, налево, вниз и вверх по дороге. Вокруг никого не было. Старуха бросилась наутек.

Не в первый раз в глубинах своей души она слышала этот скорбный плач младенца, отдающий мрачным, пещерным эхом. Хадула думала, что бежит от опасности и беды, но на самом деле беду и несчастье она несла в себе. Думала, что бежит от темницы и тюрьмы, но тюрьма и ад были внутри нее.

Ночь стояла безлунной и звездной. Было около двух часов. Начало мая, вторая неделя после поздней Пасхи. Вся округа была наполнена ароматами, благоухал и воздух. Недремлющие птички, сидя на ветках, пели высокими голосами. Франгоянну пошла по хорошо знакомой тропинке, узкой и заросшей, извивающейся позади огородов и проходящей под скалами. Тропинка, едва различимая в свете звезд, была наполовину скрыта под колючими кустами и ежевичником, торчащими из-за изгородей садов. Старуха легкой походкой ступала по траве и ромашкам, по молодым колючкам и поднималась по крутой тропинке шагом юной горной пастушки.

Длинный ряд огородов и садов, находившийся от нее по правую руку, закончился, но слева все еще тянулся невысокий каменный холм, называемый Камни, с тремя живописными верхушками, расположенными одна за другой, увенчанными ветряными мельницами, маленькими белыми лачугами да разбросанными вокруг домишками. Она дошла до пологого подъема, откуда начинались виноградники и рощи с фруктовыми деревьями, а в том месте, где подъем становился круче, простирались оливковые рощи и нивы с высокими колосьями, покачивавшимися от ночного ветерка. Задыхаясь, Франгоянну все бежала и бежала, и ей в лицо дул прохладный бриз, любимое рассветное дитя севера.

Хадула торопилась как можно быстрее дойти до тех мест, которые она хорошо знала, покуда не рассвело. По дороге к северному побережью острова местность становилась труднодоступной и непроходимой: одни пещеры да скалы, где росли дикие травы, колючие каперсы, морской укроп да солонечная трава и где стада коз и овец каждый день приводили в негодность немногочисленные тропинки. Там она сможет найти себе убежище, в местах ее детства. На тех северных берегах, рядом с буйным и лазурным морем, в древней Крепости, построенной на огромной, омываемой водой скале, и родилась Хадула, там же она провела первые десять лет своей жизни. Затем, когда стало поспокойнее и в южной гавани построили новый городок, ее мать, колдунья, постоянно преследуемая клефтами и арванитами[48], часто приводила дочь на северные берега, показывая ей все труднодоступные места, непроходимые скалы и гроты и рассказывая о каждом из них историю, выдуманную или правдивую. В этих местах, когда Хадулу сосватали и «пристроили» или «благословили на смерть», как обычно выражалась ее мать, за ней дали и приданое. Дом в заброшенной Крепости да поле в Бахче, на недоступном утесе. После того, как Янну обустроилась, многому научилась и обрела женскую мудрость, она стала часто наведываться сюда в поисках диких трав, дряквы да змеиного цветка.

Туда она направлялась и теперь, если Бог даст ей добраться целой и невредимой, но при каких ужасных обстоятельствах! И какая судьба ждала ее там? Одному Богу известно.

По пути к крутому подъему Франгоянну, проходя мимо пышного фруктового сада, огороженного высокими кустарниками, густым ежевичником и где-то забором, споткнулась и упала на куст, который под ней хрустнул. Старуха издала тихий звук, похожий на стон.

В этот момент за перегородкой сада послышался громкий собачий лай. Старуха поднялась и, ускорив шаг, пошла дальше.

«Кто там может быть?» — подумала она.

И тут послышался хриплый, сонный, но резкий голос.

— Э, а ну-ка, кыш из сада! Вон! Вон отсюда!

Она узнала голос Тамбураса, полевого сторожа. Тогда старуха поняла, что к чему. Сад, около которого она споткнулась, принадлежал тогдашнему мэру острова. В этом саду, помимо других деревьев, росли черешни, плоды которых уже почти созрели, чернея в свете звезд меж темно-зеленых листьев. Тамбурас, которому больше нечего было сторожить — остальные фрукты и ягоды еще были зелеными, — дремал в маленькой лачуге вместе со своей собакой, охраняя черешню, чтобы ее не обобрали граждане острова.

Убегая, она все еще слышала собачий лай и не переставала прислушиваться: ей показалось, что она слышит человеческие шаги. Но слух обманул ее. Возможно, это было эхо, отзвук ее собственных шагов. Ведь сторож, скорее всего, прокричал свою дежурную фразу сквозь сон, даже не просыпаясь.

Около холма Хадула скрылась из виду за деревьями. Там она на секунду остановилась и прислушалась, но не услышала ничего, кроме пения птичек, стрекотания ночных насекомых да шума ветра. Она вспомнила про черешни, которые тускло поблескивали на наклонившейся ветке, торчавшей из-за изгороди мэровского сада, близ того места, где она упала.

— Ах, — вздохнула старуха, — и почему я не сорвала черешен-ку глотку смочить, где одна горечь. Забыла я выпить водички перед тем, как бежать… Скорее бы добраться до источника!

Она вспомнила, что не выпила воды, прежде чем бежать из подвала, где провела несколько длинных и тревожных часов. Ха-дула с горечью осознала, что даже самые незначительные вещи приходят ей в голову поздно и не в нужном порядке. Если бы она с самого начала придумала сорвать пару ягод, то ступала бы тихо и осторожно, и тогда сторож не проснулся бы и собака не залаяла. Но она была неосторожной и, думая о другом, не смотрела себе под ноги, оступилась и наделала шуму, который разбудил собаку и ее хозяина. И вот так всегда с ней!

Как бы там ни было, после крутого подъема ее начала мучать жажда. Старуха сорвала пару листьев оливкового дерева и положила их в рот.

Она шла около часа. Начало светать. Дойдя до вершины холма, Хадула вновь спустилась к поречью, к подножию горы с большим количеством сторон, которая называлась Вышка. Кто знает, что за клефты несли там свой караул в давние времена. Старуха дошла до маленького источника у подножия горы. Забрезжил рассвет. Она выпила воды, освежилась и сразу пошла дальше. Здесь бывают пастухи и иной люд. Янну не хотела показываться кому-либо на глаза. Она спустилась еще ниже, вглубь поречья, ведущего к морю и называемого Лехуни.

Туда она добралась перед самым рассветом. Там стояли две или три водяные мельницы, как видно старые и бесполезные, из которых работала только одна, и то редко. Вокруг стояла звенящая тишина. Но Франгоянну из чрезмерной осторожности не хотела приближаться к этому месту. Она обошла его и, пройдя вдоль чащи, добрела до глубокого водоема с прозрачной водой, о котором мало кто знал. Место было скрытым и труднодоступным: листья, стволы деревьев и плющ образовали там что-то наподобие грота. Грот нимфы, Дриады древних времен или Наяды, которая, возможно, нашла там приют.

Спуститься к этому глубокому водоему мог только отчаявшийся, гонимый злым роком человек. Франгоянну, босая, с исцарапанными, кровоточащими из-за колючек и обожженными крапивой ногами, присела отдохнуть. Она достала из корзинки хлеб, сыр и немного мяса, которыми старуху угостила Маруса, ведь у нее со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было, только кофе, выпитый на кухне. Она отложила сухари, которые взяла у Дельхаро. Поела, выпила воды и перевела дух.

И тут взошло солнце. Его диск показался из-за волн, над безграничным морем, полоску которого Франгоянну видела из своего укрытия. Послышались протяжные крики птиц, обитавших на гулкой каменистой горе, и радостные трели птичек из долины и чащи.

Горячий луч, упавший издалека, с воспламенившегося моря, проник через густую листву, укрывающую со всех сторон убежище несчастной старухи, и утренняя роса, лежащая на богатом изумрудном покрывале, заблистала словно жемчужная россыпь; прогнав всю дрожь от влажности, весь холод бледного страха, луч принес с собой надежду и тепло.

Янну достала из корзинки шерстяное покрывало, и, завернувшись в него, положила голову на корень старого платана. И тут же уснула.

Ей приснилось, что она молода. Что родители сватают ее, как и было на самом деле, и «благословляют на смерть», выдают за ней приданое, в том числе отцовский огород, в котором она маленькой полола и поливала бобы да капусту. И что за ее труд отец отдал ей «четыре головки» — «головки» капусты. Хадула с радостью приняла этот дар, но, взглянув на них, она увидела — о ужас! — маленькие человеческие головы.

Старуха вздрогнула и, пробормотав: «Господи Иисусе Христе», вновь уснула. Теперь ей приснилось, что мать поймала ее с поличным, когда Янну в погребе пыталась найти узелок среди бочек, кувшинов да кучи дров. Увидев ее, мать горько улыбнулась и, чтобы избавить дочь от труда, достала узелок, нашла среди большого количества монет три немецких королевских талера, на которых была изображена Богородица с надписью «Patrona Bavariae», и протянула их своей дочери. Франгоянну, радуясь и стыдясь одновременно, взяла деньги из рук матери и, взглянув на них, увидела, что лица, изображенные на трех монетах, были лицами маленькими, бледными, с закрытыми глазами… О ужас! Это были лица маленьких девочек!

Она проснулась в холодном поту, несчастная, обезумевшая. Стоял полдень. Солнце, проникая через ветви прохладного платана, припекало ей голову. Несмотря на тепло и очарование майского дня, ее не покидало странное ощущение. Прежде, насколько она помнила, ее никогда не посещали видения во время дневного сна. Старуха размочила в воде два сухаря, положила на широкий камень у края канавы и оставила там на некоторое время, пока те не размокли и не начали разваливаться. Затем она стряхнула горсть крошек и съела их.

Когда наступил вечер и солнце, уронив на долину тень, спряталось за вершиной каменистой горы, опечаленная Франгоянну выглянула из своего убежища. Она окинула взглядом долину, усеянную оливковыми рощами, но не увидела ни души. Старуха подумала взять корзинку да посох и покинуть свое гнездышко, подняться наверх в лесную чащу и пойти оттуда вдоль реки, занимаясь прежним ремеслом, то есть собирая травы; правда, она не знала, куда теперь их пристроить: на этом свете у нее не оставалось другого убежища, кроме тюрьмы. Конечно, она еще надеялась найти ночлег в хижине какого-нибудь пастуха: тогда она отдала бы травы хозяйке в качестве небольшого вознаграждения. Но прежде всего Франгоянну хотела заняться сбором трав, чтобы прошла тяжелая тоска, терзавшая ее душу.

И тут она услышала звон колокольчиков, а затем увидела, как вдалеке показалось стадо. Старуха подумала, что если сейчас же не покинет овраг, то ее укрытие будет обнаружено. Ведь если скот пойдет к ручью, что течет до водоема, а затем падает вниз к водяной мельнице, то некоторые животные точно спустятся к маленькой речке вблизи оврага. Тогда они наткнутся на нее, испугаются и попятятся назад, и пастух, кем бы он ни был, обнаружит ее, удивится и почует неладное.

Самое верное — встретить его с притворной приветливостью, с ложью на устах. Ведь, скорее всего, этот отшельник уже много дней не получал вестей из города и не знал о преследовании, которому подверглась Франгоянну.

Глава 13

И в самом деле, чуть погодя, когда Янну покинула свое убежище и пошла вдоль реки, наклоняясь то тут, то там и собирая травы, к ней приблизилось стадо коз и овец, а вместе с ними и пастух. Янну сразу его узнала. Это был Яннис Лирингос. Увидев старуху, он стал кричать ей издалека:

— Какими судьбами, баба Гаруфалья? — (Лирингос узнал лицо, но, видимо, не помнил имени.) — Как хорошо, что я тебя повстречал! Не иначе Господь послал тебя!

«Что такое? — подумала про себя старуха. — Он хочет что-то сказать мне. Но он точно не слышал о моих бедах».

— Ты слыхала, баба Гаруфалья? — спросил ее Лирингос, подойдя поближе.

— Что, сынок? — с притворством спросила Франгоянну, не став его поправлять. — Я со вчерашнего дня в деревне не была. Вот пришла к реке трав собрать.

— Слухай, баба Гаруфалья, — простодушно сказал пастух. — Мы сегодня в лачуге разродились.

— Разродились?

— И запеленали! Третья девка за пять лет… все девки, горе-то какое!

— Поздравляю. — сказала старуха. — Здоровья твоему семейству!

— Да девчонка-то родилась хворой, все плачет и к груди не притрагивается. И мать ее, горемычная, совсем плоха… Постоянно в горячке и тревоге, бедолага.

— Да что ты!

— Удружи, баба Гаруфалья, зайди к нам в лачугу, сваргань какое-нибудь снадобье — ну что тебе стоит? А то от этой тещи никакого прока!

— Но скоро же ночь… — лукаво произнесла старуха.

И про себя подумала: «Вот она, моя судьба! Ах, Боже!»

— Ну и пущай! Ежели хочешь, можешь у нас заночевать.

Франгоянну сделала вид, будто сомневается. Но на самом деле она уже приняла решение.

В этот момент, с последним лучом солнца, что озолотил вершину восточного холма, покрытого переливающимися на свету оливковыми рощами, показались двое мужчин, бежавших вниз по пролегающей меж рощ тропинке.

Франгоянну увидела их первой и испугалась. В лучах яркого солнца на их костюмах блестели давно не полированные пуговицы. Это были жандармы.

Старуха, повернувшись спиной к пастуху, рванула к подножию каменистой горы, на запад.

Пастух удивленно крикнул:

— Ты куды, баба Гаруфалья?

— Тише, сынок! — испуганно прошипела старуха. — Богом заклинаю! Сюда идут сыщики! Не говори им, что видел меня!

— Сыщики?

— Не выдавай меня, сынок, иначе я пропала! Тсс! Коли мне удастся ускользнуть, то я приду к вам ночью.

И, сняв башмаки, старуха бросила их в корзинку и начала карабкаться вверх по скале, осторожно ступая босыми ногами, с корзиной в левой руке и посохом в правой, туда, куда могли забраться только козочки из пастушьего стада.

Мгновенно забравшись на высоту в несколько сажень, она спряталась за первой выступающей скалой и скрылась из виду.

Чтобы дойти до пастуха, жандармы должны были спуститься вниз и пройти вдоль реки через густую чащу — этим и воспользовалась, убегая, Франгоянну. Спустя некоторое время они подошли к Лирингосу, что присматривал за скотом, прикрикивая: «Тиви, тиви! Ой, ой!» Пастух пытался собрать животных и подвести их к дороге, ведущей вверх, чтобы потом погнать к загону на южном склоне горы.

Двое мужчин поприветствовали Лирингоса. Затем они спросили, не видал ли он «эту тетку, как там ее, Франгоянну».

— Не видал, — ответил Лирингос.

Один из жандармов стал ругаться на пастуха:

— Врешь! Тут она была, я ее своими глазами видел!

Он настаивал, что заметил тень, «силуэт» или «фигуру», как он выразился, старухи, которая, словно кошка, карабкалась вверх по скале. Второй ничего не видел и поэтому промолчал.

Первый жандарм, обутый в царухи, попытался залезть на скалу. Но через несколько шагов сорвался и повалился вниз, слегка ушибив колено.

Тот северный косогор, на который забралась Франгоянну, назывался Лысая гора. Он был каменистый, неприступный, и волны целовали его и разбивались об его подножие. Оттуда открывался вид на Македонию, Халкидики и величественный Афон.

Место, где оказалась гонимая женщина, называлось Раковина. Туда редко ступала нога человека. Разве что пастух на свой страх и риск поднимался в это труднодоступное место, если какая коза отбивалась от его стада и карабкалась вверх по скале. Франгоянну нашла маленькую пещеру, целиком открытую со стороны моря (поэтому она и называлась Раковина), и удобно расположилась в этой нише. Она была почти уверена, что преследователи до нее не доберутся. Даже если кто из них и был таким «сорвиголовой» и смог бы забраться на гору, у старухи имелся план отступления. Она знала одну тропинку меж двух вершин каменистой горы, которая разделяла на две части эту череду скал и была известна лишь козопасам тех мест: тропинка тут же привела бы старуху к их хижинам и лачугам.

Франгоянну сидела в углублении скалы, под ее ногами ревели волны, над ее головой лязгали крыльями орлы и кричали ястребы. Когда наступила ночь, необъятный небосвод засиял звездами, и благоуханный ветер ненадолго унял страдания несчастной женщины. Расстояние от грота-раковины до воды было всего в три человеческих роста, но скала казалась настолько отвесной, что ни один смертный не смог бы забраться на нее или спуститься вниз. Это место подходило лишь тем, кто решился броситься в море.

Старуха достала из корзинки оставшиеся сухари, сыр и поужинала ими. Ее фляжка, к счастью, была полна, ведь вечером она наполнила ее водой из водоема.

Франгоянну закрыла глаза и начала убаюкивать себя, тихо напевая песню, будто причитая, но сон никак не приходил. Страхи и призраки возвращались к ней и мучали ее вновь и вновь. Она все слышала детский стон — где-то глубоко внутри. Тщетно пытаясь заглушить этот таинственный плач, старуха напевала жалобную и протяжную песню:

«Мамочка, как бы хотела я скрыться и навсегда убежать и за дверью участи своей издалека наблюдать. В темное царство Судьбы ступить, и там найти судьбу свою и ее спросить…»

Сыщики, подумала она, будут преследовать ее и ночью. А вдруг они поднялись наверх, в хижины пастухов, и останутся там до утра? Вдруг у пастухов не окажется свежего овечьего и сычужного сыра, или молока, или даже курицы, чтобы зажарить ее на импровизированном деревянном вертеле? И что, если жандармы выведут кого-то из пастухов и заставят показать им эту тропинку меж двух вершин — куда ей тогда бежать? Ведь спуститься по той тропинке, по которой она забиралась, будет гораздо труднее, только если у нее вдруг не вырастут крылья на ногах и она не улетит…

Хадула страсть как хотела узнать, что именно сыщики сказали Лирингосу и что он им ответил. Она помнила, где находится его хижина — там, на самом хребте, за горой, в двадцати минутах ходьбы. Сейчас Лирингос уже, поди, знает, почему ее хотят схватить и в чем обвиняют. И как она будет смотреть в глаза хозяину хижины? Но вполне вероятно, что он не пришел ночевать домой, а остался подле своего стада где-то около загона. Это значит, что женщины, его жена и теща, остались дома одни и ее приход, скорее всего, застанет их врасплох. Что же ей делать? Какое решение принять?

Старуха задремала, и в полудреме ей привиделось, что она оказалась рядом с пустынью Ай-Яннис Крифос, названной так в честь святого, лечившего тайную боль и исповедовавшего тайные грехи. Она стояла напротив огорода Янниса Градаря, больная жена которого была заперта в доме. Хадула видела калитку огороженного сада, лужайку, резервуар, колодец. И отчетливо слышала, как из резервуара раздается очень глубокий и странный вой. Вода в резервуаре начала бурлить и шуметь, словно бушующая буря, и кричать почти как человек. Старуха четко слышала слово, повторяемое этой водой: «Убивица! Убивица!»

Хадула вздрогнула от ужаса и, проснувшись, будто в горячем бреду, задала себе странный вопрос: «А может, это кровь кричит, которой нет выхода, а вместе с ней и пролитая кровь?»

Она быстро пришла в себя и вновь стала повторять успокаивающую молитву: «Господи Иисусе…» И сразу вспомнила забытые слова одного канона. Когда Янну была молодой, она много раз слышала, как один старый священник пел его: «Иисусе Сладчайший Христе, Иисусе долготерпеливе!»

И тут ее снова одолел сон, глубокий и долгий. Во сне Хадула как будто заново прожила свою жизнь. Ей больше не снилось, что ее сватают и выдают за ней приданое: она уже родила дочерей, и будто они все три, Дельхаро, Амерса и Криньо, маленькие и примерно одного возраста — точно тройня. Янну видела, как они, держась за руки, стояли перед ней и требовали ласковых слов, объятий и поцелуев. Внезапно их лица преобразились и больше не были похожи на лица ее дочерей, но приобрели черты трех утопленных девочек: вдруг они, как четки, обвились вокруг ее шеи:

«Я Матула», — говорила одна. «А я Милсуда, маненькая», — мямлила вторая. «А я Ксенула, — отвечала третья. — Поцелуй нас! Прими нас! Мы твои девочки! Ты родила нас, ты нас сотворила! Родила нас… в другом мире, — с издевкой добавила Ксенула. — Танцуй с нами! Покорми нас! Убаюкай нас! Спой нам! Полюбуйся нами!»

А ведь так оно и есть! Ей показалось совершенно естественным то обстоятельство, что эти три маленькие девочки были ее дочерьми! Но что за цепь из утопленников, повисшая у нее на шее! Бездыханных, тяжелых от воды, покрытых пеной! И как только Хадула могла все последнее время таскать на шее такую жуткую цепь? Старуха проснулась в холодном поту. Она вскочила, схватила свой посох, корзинку и решила бежать отсюда. Здесь, в полой выемке скалы, в реве пустынного взморья водилось много призраков. Это место было заколдованным. «Лучше-ка мне убраться отсюда!» Вместе с тем старухе в голову приходили другие, более здравые мысли: если жандармы обнаружили секретную тропинку, то ей лучше бежать навстречу опасности, ведь ежели они встретятся старухе на дороге, то, скорее всего, она сможет спрятаться за каменными зарослями; будет гораздо хуже, если они перекроют ей путь в таком узком месте, как Раковина.

Она побежала меж скал вверх по дорожке, под светом звезд, и через полчаса, задыхаясь, добралась до домика Лирингоса. Встав перед дверью, Янну перевела дух и затем постучалась.

Лишь в одном она была уверена: сыщики могли быть где угодно, но только не в этой хижине, где находились роженица и ее мать. Если они остались на ночь в горах, то, скорее всего, нашли какой-нибудь другой пастуший домик.

Старуха, теща Лирингоса, не спала, как когда-то Франгоянну, сидевшая со своей новорожденной внучкой. Она встала и спросила:

— Кто там?

— Меня Яннис прислал, — ответила Хадула из-за закрытой двери, не называя своего имени, — чтобы я дала роженице снадобье.

— В такой час?

— Не могла я прийти раньше.

— И где ты его повстречала?

— Там внизу, в Лехуни, у реки.

Теща пастуха отодвинула засов и открыла дверь.

«Они ничего не знают, — подумала Франгоянну, — для них я пока еще не потеряла свое доброе имя».

Как только она переступила порог, то сразу начала хозяйничать. При свете лампады, горевшей перед старой иконой-триптихом: посередине Христос, и другие святые по бокам, — старуха сразу же направилась к очагу, рядом с тюфяком больной, лежащим прямо на полу; проверив огонь, Хадула увидела, что он наполовину погас. Она вынула дрова и сухие ветки из вороха в углу, бросила их в очаг, подула и вновь разожгла огонь. После взяла стоявший на очаге ковшик, наполнила его водой, достала из своей корзинки стебельки и, бросив их в ковшик, поставила вариться настой.

Затем, показав на роженицу, Хадула прошептала ее матери:

— Не буди ее… Коль скоро она сама проснется, пущай выпьет это.

Та кивнула. Франгоянну продолжала дуть на огонь. Теща пастуха, глядя на нее в недоумении, хотела было снова спросить, как старуха оказалась у них в такой поздний час, но не решилась. Ее дочь перенесла тяжелые роды, и она боялась, как бы та не проснулась и не испугалась.

Девочка двух дней от роду, злополучное дитя, что пришло на этот свет для грехов и страданий, лежала в своей колыбельке, и ее тяжелое дыхание нарушало общую тишину. Время от времени, когда ее хрипы становились мучительными и девочка была готова проснуться и закричать, бабка начинала убаюкивать ее всего парой букв: «Сп, сп, сп, сп!», — и казалось, что эти буквы (которые были первыми буквами слова «спи», а также «спокойно»), если их повторить много раз, в самом деле оказывали какое-то необъяснимое влияние на дитя, завораживая его.

Шли часы. Уже два раза пропел петух. Стожары давно преодолели половину неба. С противоположной стороны хребта, где находились другие хижины пастухов, послышались отдаленные крики петухов. На них тут же ответили петухи из курятника Лирингоса.

Роженица проснулась. Мать дала ей выпить настой, который приготовила Франгоянну.

— Крепись, девочка моя, — сказала та девушке ласковым голосом.

— Кто ты? И как ты тут оказалась? — спросила ее роженица.

Она смотрела на старуху с недоумением и не узнавала ее.

— Господь послал меня, — уверенно ответила Янну.

— Благо, что ты пришла, — согласилась мать роженицы.

И в самом деле, вначале внезапное появление Янну смутило ее, но затем она признала, что опытная знахарка скрасила их одиночество.

Глава 14

На рассвете младенец проснулся и стал плакать. Франгоянну снова начала распоряжаться в доме. Она предложила роженице дать ребенку грудь, чтобы посмотреть, есть ли у нее молоко. В то же время снаружи послышался шум и затем голос:

— Мама! Мама, вы спите?

Это Лирингос звал свою тещу.

Та, узнав его голос, встала и подошла к двери.

— Иди-ка сюда, подсоби мне, — кричал Лирингос. — Я же один, без подручного.

Казалось, что ему совсем не было дела до здоровья роженицы-жены и ребенка. Его привела срочная нужда, и он звал свою тещу, чтобы та помогла ему в утренних пастушьих делах, то есть, по всей видимости, вывести скот из загона, подоить его и тому подобное.

— Мне одному это совсем не по плечу, черт побери! Нужно иметь четыре руки! — добавил он, как будто оправдываясь.

Теща побежала ему на помощь. Франгоянну осталась одна с роженицей и младенцем.

Молодая женщина вновь задремала и не очень поняла, что ее мать вышла. Через некоторое время она, проснувшись, спросила:

— Где матушка?

Франгоянну, считая, что сон поможет роженице восстановить силы, промолчала. Она знала: лучше не разговаривать с тем, кто находится в горячке или бреду, это больше вредит, нежели приносит пользу. Роженица тут же уснула.

Девочка вновь заплакала, тихо и жалобно, но очень надоедливо. Франгоянну, позабыв о муках совести, что преследовали ее на черных крыльях снов, вновь начала размышлять, терзаемая свирепой реальностью:

«Ах, как же прав бедняга Лирингос! „Все девки да девки, о горе!“ Каким облегчением для него и его несчастной жены стала бы смерть этого ребенка! Ах, если бы Всевышний забрал ее! Она ведь еще совсем маленькая, и ее потеря не принесет большого горя!»

И тут старуха подумала: а где же старшие дочки Лирингоса? Она вспомнила, что когда шла к хижине, то проходила мимо другой пристройки, пониже. Это была крошечная избушка тещи Лирингоса, и старухе показалось, что внутри кто-то храпит. Наверное, они там, остальные дочери Лирингоса, спят вместе с молодой незамужней теткой.

Словно в порыве безумия и обмане сна, Хадула протянула руку к люльке, где рыдал младенец. Она сомкнула пальцы на шее ребенка, словно щипцы, чтобы задушить его… И вдруг почувствовала дикую радость от того, что душит маленькую девочку. Хадула подумала, что ребенок некрещеный и что если она его убьет, то это будет двойной грех. Пришедшая мысль на мгновение остановила старуху, но в конце концов она решила отбросить все сомнения. Четырьмя пальцами она обхватила шею младенца…

Но неожиданно на маленькой веранде послышались шаги, и дверь, которую теща Лирингоса прикрыла, не заперев на засов, настежь распахнулась от толчка снаружи.

— Здесь живет Лирингос, чабан? — спросил появившийся в двери человек.

Это был жандарм, в наполовину расстегнутом и вздувшемся на груди кителе, в сбитой набок фуражке, с закрученными усами и с тулупом, свернутым и висящим у него на левом плече.

Внутри перед иконами мерцала лампадка. Огонь вновь погас от золы. Потухший светильник висел под маленькой полкой очага. Стояла темнота. Снаружи светало, и вот-вот должно было взойти солнце.

Мужчина не видел ничего, кроме смутных теней. Роженицу, лежащую на матрасе, похожую на бесформенную массу, младенца, тяжело дышавшего и покачивавшегося в заменявшем люльку корыте, и Франгоянну, что сидела словно призрак, протянув руку к ребенку.

Франгоянну замерла с вытянутой рукой. Ею овладел ужас, страх, смятение. Через секунду она пришла в себя и осознала, какая над ней нависла опасность.

Прямо позади нее, на северной стороне дома, было приоткрыто маленькое окошко; подгнившее и отсыревшее, оно плохо закрывалось. Старуха, вскочила, как ошпаренная, повернулась к окну и, едва отдавая себе отчет, открыла его и выпрыгнула наружу. Она беззвучно приземлилась на траву и солому. Расстояние между низким окошком и землей было в полсажени.

Но Хадула забыла забрать с собой посох и корзинку, стоявшие рядом с ней на полу. Поразительно, насколько она растерялась. Старуха вспомнила о них, только когда поднялась с земли и побежала; тогда она подумала: может, есть какой способ вернуться за ними, вдруг ее преследователи ослепнут и не заметят ее?

Но она все бежала без оглядки, пока не добралась до леса, в котором знала много разных тропинок. Она не оборачивалась… Старуха была уверена, что оба сыщика не сразу поймут, что случилось, и не бросятся догонять ее.

И в самом деле, стражи порядка поначалу растерялись. Их вместе с помощником прокурора (сей воодушевленный жрец Фемиды, что бы ему ни предлагали, всегда соглашался) и унтер-офицером (который никому не отказывал) «в срочном порядке» отослал назад мировой судья, чтобы те отправились в сельское жилище Янниса Лирингоса и попросили его предстать перед властями — если понадобится, силой; ведь, судя по слухам, двое жандармов, мнивших себя самыми умными, заподозрили, что Лирингос поспособствовал побегу женщины по имени Хадула, вдовы Иоанна Франга, христианки и домохозяйки, которая, как они утверждают, забралась на отвесную каменную гору.

Поэтому еще до рассвета, после двух или трех часов сна на первом этаже ратуши, кишащем тараканами, сороконожками и ящерицами и использовавшемся в качестве казармы (которая наводила ужас на всех местных хулиганов, уличных мальчишек и должников), двое жандармов, как и были в форме, поднялись по свистку унтер-офицера и, взяв тулупы, отправились в горы.

Их послали за Лирингосом («а также за любым другим пастухом, которого они сами будут допрашивать и который будет путаться, отвечая на вопросы», не преминул добавить мировой судья), но прежде всего они должны были напасть на след Франгоянну и обнаружить ее укрытие. Поэтому их снабдили полномочиями искать во всех пастушьих хижинах и скотниках и допрашивать всех горных пастухов. За этим они и захватили с собой тулупы на случай холода.

Открыв дверь хижины, жандарм разглядел в темноте тень и в тот же миг услышал звук открывающегося окна, увидел, как в комнату пробились лучи света, которые тут же загородила некая черная фигура: сгорбленная, сутулая, бесформенная; затем он услышал слабый звук удара о землю. Окно осталось открытым, и там, где встретились два луча: один из окна, другой — из распахнутой двери, — он отчетливо разглядел роженицу, лежащую на кровати.

— Что здесь происходит? — удивленно воскликнул мужчина.

Роженица проснулась и произнесла слабым голосом:

— Маменька, это ты? Воротилась?

Глава 15

Взбежав на горную лощину, Франгоянну остановилась перевести дух и, обернувшись, взглянула на дорогу, по которой только что поднялась: не видно ли тени, не слышно ли шагов жандарма. Вокруг была тишина. Но Хадула все равно ощущала опасность.

Старуха в задумчивости остановилась, проводя в уме что-то наподобие математического расчета. Она рассчитала, сколько приблизительно времени понадобится двоим сыщикам, чтобы оправиться от изумления (второго она не видела, но предполагала, что он тоже там был), осознать, что произошло, собрать информацию (роженицу напугают почем зря, но она ничего не знает и не сможет рассказать; тогда они, возможно, побегут к загону, где находятся Лирингос и его теща, и так еще больше задержатся), побросать тулупы и погнаться за ней вслед.

Но интересно, знали ли они о той тропинке, по которой она побежала? И вообще, разве она бежала все это время по одной и той же дороге? Сначала она повернула направо, так как хотела спуститься вниз, затем налево, чтобы подняться наверх, хотя бежать в гору было изнурительно, ведь когда она бежала очень быстро, то начинала задыхаться. Но раз она начала задыхаться, то, наверное, и жандармов, несмотря на их молодость, могла одолеть та же напасть… Хадула по случайному совпадению знала, что один из двоих юношей страдал астмой. Совсем недавно он обратился к ее зятю, чтобы тот попросил старуху состряпать какое-нибудь снадобье от этой болезни.

Однако несмотря на такую услугу, Франгоянну не ждала, что жандарм проявит милосердие. Человек выполняет свой долг. Если она попадет в руки жандармов, то они точно не будут с ней любезничать, пусть даже в прошлом они и величали ее «назывной матерью». После тех испытаний, что она претерпела из-за Муроса, старуха поняла: стражи порядка приходят в бешенство, если подозреваемый начинает сопротивляться и хамить, а еще больше, если он обращается в бегство, вынуждая их гоняться за ним по пятам. Тогда они, конечно, по праву становятся безжалостными, будто лютые звери. Поэтому Франгоянну, убегая и тем самым заставляя их бежать следом, не ждала никакой пощады.

Старуха пребывала в раздумьях, как вдруг за спиной услышала чьи-то шаги. Она обернулась и увидела мужчину, пастуха. Франгоянну узнала его. Это был Кабанахмакис. Он шел, прихрамывая, вместе со своей собакой, и та, завидев старуху, начала рычать, но хозяин тут же осадил ее.

Увидев Франгоянну, пастух остановился. Он шел из хижины к загону. Высокий, смуглый, Кабанахмакис был худым, но широкогрудым; его волосы и борода имели оттенок опаленной соломы. Держа в руках изогнутый посох высотой в свой рост, он остановился прямо перед старухой. Казалось, что мужчина был очень опечален и встревожен.

— А-а! Вот так удача! — воскликнул он сквозь зубы своим неразборчивым и грубым голосом. — Токмо я увидал тебя, враз признал, баба Янну! Господь послал тебя!

— О чем ты, сынок? — лукавым тоном спросила Хадула.

— Как хорошо, что я повстречал тебя! Вона, говорю, та хорошая баба с деревни, что разумеет в разных травах и далече прогоняет всякую беду! Токмо увидал тебя, разом признал! Но ты, чай, ничего не знаешь, баба Янну?

— Что стряслось, сынок?

— Большая, прости Господи, беда со мной приключилась, баба Янну! Ужасная, страшная напасть! Моя женка, баба Янну, вышла ночью из дому по нужде и воротилася сама не своя, упаси тебя Боже… Токмо вышла и разом воротилась, побитая, язык на плече, не в себе… Что-то с ней приключилось, упаси Боже… Язык наружу, слова вымолвить не может, горячка, озноб и судороги. Лежит на койке полуживая!

— Да что ты говоришь! Ужас-то какой! И когда это случилось?

— Вечером третьего дня, нет, ночью, за полночь, баба Янну! Не приведи Господь, прости меня Боже… Токмо вышла из дому и воротилась вся побитая, обезумевшая… Будь добра, дойди до нашего дому, раз уж я повстречал тебя, баба Янну! Погляди на нее, как она плоха… Ты, знамо, ей поможешь. Ты своими травами погонишь все напасти, одну за другой!

— И как же она так ухитрилась? — спросила Франгоянну.

— Да кто ж ее знает, баба Янну! Только Господь знает.

Хадула, немного поразмыслив, произнесла:

— Ладно, я к ней загляну.

— Дай Бог тебе здоровья и долгих лет жизни, баба Янну! — сказал Кабанахмакис. — Не иначе Господь послал тебя.

Как только Кабанахмакис ушел, Франгоянну подумала, что по крайней мере на следующую ночь у нее есть ночлег; днем же ей лучше всего схорониться в какой-нибудь чаще или пещере, где жандармы не смогут найти ее.

Старуха пошла по дороге, ведущей вниз, и спустилась к реке Тихой. Остановившись испить воды из родника, она повстречала одного старца, отца Иоасафа, который ухаживал за садом в Благовещенском монастыре, что скромно простирался в верховье реки.

Франгоянну присела близ прохладного родника, подперев голову рукой. Она как будто была погружена в раздумья, но при этом держала ухо востро, прислушиваясь и ожидая в любой момент услышать шаги жандармов.

Отец Иоасаф спустился к роднику наполнить кувшин и, увидев Франгоянну, поприветствовал ее:

— Как ты здесь оказалась, старица? Я вижу, что тебя что-то гложет…

— Ах, родной! — вздохнула Франгоянну. — Страдания терзают мою душу…

— Страдания — часть этого мира, старица… Что бы ни делал человек, ему не избежать страданий.

— Ах, отец Иоасаф! — воскликнула Хадула в расстроенных чувствах. — Вот бы мне стать птицей и улететь отсюда!

— «Кто даст ми криле, яко голубине?» — произнес Иоасаф, вспомнив псалом.

— Как бы я хотела бежать из этого мира, отец мой… У меня больше нет сил страдать!

— «Се удалихся бегая и водворихся в пустыни», — вновь произнес старец.

— Большое горе приключилось со мной, старче, и мною овладело малодушие.

— Господь спасет тебя, дочь моя, «от малодушия и от бури», — Иоасаф продолжал говорить словами из псалма.

— От злобы, от злословия и от зависти не спастись человеку.

— «Потопи, Господи, и раздели языки их: яко видех беззаконие и пререкание во граде», — завершил отец Иоасаф.

И затем, наполнив кувшин, он произнес:

— Коли окажешься рядом с монастырским огородом, окликни меня, старица, и я отпотчую тебя капустой и бобами.

И удалился.

Вечером Франгоянну оказалась в Захребетье, в хижине Кабанахмакиса. Его жена, тридцати лет, мать пятерых детей, лежала в кровати. Она была в плачевном состоянии: лицо перекошено от нервного приступа, язык высунут наружу; женщина издавала нечленораздельные звуки.

— Что с тобой такое приключилось? — спросила ее Франгоянну, то ли вслух, то ли про себя, просто удивленно посмотрев на больную. Та ответила рычанием, в котором не было ничего человеческого.

Франгоянну устроилась у очага и стала готовить отвар из трав. У нее больше не было корзины, посему она доставала разные травки из подола юбки, который наполнила днем в речной долине.

Две маленькие дочки больной женщины сидели рядом с Франгоянну и ластились к ней. Старуха гладила их по лицу и шее и сжала пальцы так сильно, что одна из девочек даже вскрикнула:

— Мама!

Их мать была плоха, она словно отсутствовала, но несчастные создания этого не понимали — слишком малы еще. Мальчишка, ровесник одной из сестер, будто они были близнецами, плакал и просил, чтобы мама поднялась и нажарила ему лепешек.

— Погоди, внучок, сейчас я тебе их приготовлю, — отозвалась вдруг Франгоянну.

— Баба, у нас муки нету, — заметила старшенькая девочка.

— Ну ничего, вот тятя вернется, принесет муки, — пыталась успокоить мальчика Франгоянну, — и я напеку тебе лепешек! Не плачь!

Но он этого не услышал.

— Хочу лепееесек! С виноградным сиропом!

— Да где ж нам взять виноградного сиропу, внучок? — спросила его Франгоянну. — Вот поспеет виноград в винограднике, мы его соберем, отберем самые спелые ягодки и наделаем много-много виноградного сиропа для славного мальчика. Как тебя зовут?

— Мы зовем его Йоргосом, баба, — отозвалась старшенькая.

— А тебя?

— Дафно.

— А тебя? — обратилась к младшенькой Франгоянну.

— Анфи.

— Растите здоровыми!

— Так когда мы будем собирать виноград, баба? — мальчик никак не унимался. — Мозет, пойдем прямо сейчас?

— Не сейчас, внучок, но скоро.

— Скоро-прескоро?

— Да, малыш. Сегодня вечером завяжутся ягоды, почернеют, станут сладкими, и скоро-прескоро мы возьмем садовые ножницы и побежим в виноградники собирать ягодки. Мы отберем самые спелые, потопчем их, раздавим и наделаем виноградных пирогов, сиропа и разных других вкусностей… И тогда я тебе пожарю лепешку величиной со сковороду!

— Хотю осень-осень больсую! — пролепетал малыш.

— Большую лепешку, прямо как я! — ответила ему Франгоянну.

Между тем младшенькая Дафно, что удивленно переводила взгляд с Франгоянну на светильник, начала клевать носом и, склонив головку к очагу, уснула, как будто усыпленная взором старухи. Та упорно гладила ее подбородок; в какой-то момент ее рука соскользнула чуть ниже и хотела было уже сильнее сжать шею ребенка, но тут послышались быстрые шаги, открылась дверь, и в комнату влетел Кабанахмакис.

— Ты тута, баба Янну! — воскликнул он в крайнем волнении. — Вставай и утекай отсюдова! Схоронись где-нибудь!

— Что такое? — спросила старуха, стараясь сохранить хладнокровие.

— Тебя что, выслеживают сыщики? Ты что натворила? Сыщики рыскают тут и там, тебя ищут. Утекай! Схоронись где-нибудь! Жаль мне тебя, бедолага! Какой грех тебя попутал?

— Меня? Много грехов… Но я ума не приложу, на кой я им сдалась!

— Утекай, они сюды идут! Уж не знаю, как они пронюхали, что ты тута. Они уже совсем близко! Слухай, там внизу, в Темной Пещере, где Злой поток, можешь перевести дух. Они точно будут гнаться за тобой по Тропе к винограднику, рядом с Птичьим родником, но не смогут схватить! Оттуда спустись к старцу в скит и исповедуйся в своих грехах, бедолага. Уноси ноги!

И несчастная рванула что есть мочи, но ее силы были на исходе. Бессонные ночи, страдания и волнения одолели ее. Те места, о которых говорил Кабанахмакис, находились далеко, и безлунной ночью она не могла добраться дотуда пешком.

Старуха бежала, постоянно прислушиваясь. От страха ей отовсюду слышались шаги — на тропинке, среди кустов и деревьев. Вдруг она в самом деле услышала, как кто-то спускается по главной дороге шагах в двухстах от нее. Янну спряталась за кустом, и ей показалось, что мимо пробежали жандармы, спешившие к хижине Кабанахмакиса, откуда она только что удрала. Если это в самом деле были они, то она пока в безопасности: сегодняшней ночью они вряд ли ей еще повстречаются.

Старуха направилась к тому месту, откуда пришла утром. Она дошла до церквушки Живоносного Источника, стоявшей на монашеском кладбище рядом с монастырем. Прошла мимо конюшни, перед затворенными железными воротами общежития. Так или иначе, женщины никогда не заходили на монастырский двор. Старуха спустилась в огород, где с утра повстречала монаха-садовника, говорившего с ней разными изречениями из Псалтыря: она не очень поняла их смысла, но почувствовала, что они подходят к ее положению. И в самом деле, эти слова постоянно отдавались эхом у нее в голове: «Кто даст ми криле, яко голубине?.. Се удалихся бегая и водворихся в пустыни. Чаях Бога, спасающаго мя от малодушия и от бури…»

Поднимаясь по противоположному от монастыря берегу, вверх по речной долине, старуха услышала, как сладко, однозвучно и смиренно звонит маленький монастырский колокол, пробуждая звуки в горах и вызывая легкий ветерок. Ведь была уже полночь, время полунощницы, время утрени! Как же счастливы те люди, что еще в молодости, как будто по божественному провидению, сумели выбрать самый правильный путь: не плодить на этом свете других несчастных! Все остальное уже не имело значения. Такую философию они унаследовали, не омрачая свой ум «поиском истины», которую невозможно найти.

Старуха поднялась еще выше по склону, не представляя, куда она направляется. И сбоку от дороги, в нескольких шагах, Хадула увидела загон, который тут же узнала: это был загон Янниса Лирингоса. Пес, почуяв издалека ее присутствие, начал лаять.

Получается, что она, сама того не осознавая, пришла к хижине, где провела прошлую ночь! Старуха только сейчас это поняла. До сего времени она была ведома лишь инстинктом. И тут ей пришла в голову одна ясная мысль: «Где еще я буду в полной безопасности, ежели не тут? Сыщики ни за что не поверят, что я воротилась в то место, откуда они меня вчера погнали. Яннис спит в загоне. В хижине только роженица да ее мать. Вчерашней ночью в спешке и крайнем волнении я забыла свою корзинку. Может, вернее всего будет вернуться туда, постучать в дверь и снова предложить какую-нибудь услугу, какое-нибудь снадобье? А потом, когда рассветет, забрать корзинку да спрятаться внизу, у Злого потока, как и сказал Кабанахмакис?»

Теща Лирингоса, вестимо, уже всякого про нее наслышалась от жандармов или от кого другого — ну и что? Она не была столь дурной, да и столь отважной, чтобы сдать Янну. В любом случае главным предлогом Хадулы была корзинка, которую она у них позабыла.

Франгоянну уже вся продрогла на горном ветру и хотела куда-нибудь приткнуться на время. Старуха отбросила сомнения. Она прошла по гребню, соединяющему два склона: на южном находился загон Лирингоса, на северном — его жилище. Так она добралась до хижины.

Хадула постучала в дверь. Теща пастуха тут же проснулась и открыла ей, даже не спрашивая, кто там: возможно, она была в полудреме и действовала машинально, или же считала, что это вернулся зять. Франгоянну поспешила войти внутрь.

— Я тут вчера второпях забыла свою кошницу, — сказала она. — Не видала ее? Где она? Куда ты ее поставила?

Крестьянка уставилась на Хадулу. Казалось, что она только сейчас окончательно проснулась и узнала ее.

— Как ты здесь очутилась? — спросила она.

— Ох, не спрашивай, — вздохнула Франгоянну. — Я осталась на ночь в другой хижине, но никак не могла заснуть. И как только вспомнила, что забыла у вас свою кошницу, тут же пришла. Как вы? Как твоя дочь?

— Как, как? Все так же… Скажи-ка, — спросила теща пастуха, немного поколебавшись, — почему тебя искали те сыщики?

— Мирская зависть, — с готовностью ответила Франгоянну. — Одна девочка утонула в колодце…

— И?

— И не знаю, какой враг сказал, что это моя вина… Но ради всего святого! Неужто кто-то в такое поверит? Как будто девчонка сама не могла упасть туда да утонуть! Мне надо было прикладывать руку?

— Батюшки-светы! — воскликнула теща Лирингоса.

Франгоянну вновь устроилась рядом с очагом, где и нашла свою корзину. Она разожгла огонь и, налив в ковшик воды, стала делать отвар из трав, которые хранила в своем подоле.

Роженица спала, из заменявшего люльку корыта доносилось дыхание младенца: девочка сопела под пологом, висящим на обруче от бочки. Время от времени она начинала плакать. «Сп, сп, сп», — повторяла ее бабка, наблюдавшая одним глазом, при слабом свете светильника и коротких вспышках огня из очага, за Франгоянну. Поначалу бабка бодрилась, но в конце концов не выдержала и после третьего петуха поддалась предательскому сну, возможно из-за того, что уж очень внимательно следила за подозрительной женщиной.

Девочка все еще плакала. Бабка больше не просыпалась, чтобы успокоить ее монотонным «сп, сп, сп».

«Все девки, о горе!» — жалоба Янниса Лирингоса эхом отдавалась в ушах Хадулы.

Роженица не просыпалась. Старуха Хадула немного подалась вперед и, стоя на коленях, потянулась к люльке. Она отодвинула белую занавеску от изголовья и протянула руку, чтобы погладить плачущую малютку. Старуха закрыла ее ротик рукой, чтобы та не кричала, и обернулась на роженицу и ее мать, свернувшуюся на подстилке.

Голос девочки захлебнулся. Но старухе понадобилось еще одно движение: другой рукой она крепко сжала ей горло… Затем собрала занавеску, чтобы вновь повесить ее на обруч, но ударилась рукой о доску и наделала шуму. Бабка, что спала чутким сном, тут же проснулась. Вздрогнув, она вскочила и увидела, как Франгоянну убирает руку и на коленях отползает обратно.

— Ты что там делаешь? — испугавшись, закричала бабка.

Ее дочь подскочила:

— Что случилось, маменька?

Франгоянну поднялась и взяла свою корзину.

— Ничего. Я просто хотела успокоить малютку, чтобы она не плакала, — ответила старуха.

Бабка наклонилась над люлькой.

— Пошла я, а то уже рассвело, — сказала Франгоянну. — Дай своей дочери отвар, который я приготовила!

И она вышла. Хадула пошла быстрым шагом, чтобы как можно скорее удалиться. Она выбрала верхний путь через лес, потому что не хотела проходить по противоположному склону, где находился загон.

Стояло теплое майское утро. Голубовато-розовый отблеск неба окрашивал траву и кусты в медовый цвет. В лесу раздавались печальные трели соловьев, и множество маленьких птичек заходилось в неугомонном пении, как будто давая невероятный концерт.

Отдалившись на значительное от хижины расстояние, Франгоянну услышала позади себя хриплые крики. Кричала старуха, мать роженицы. Она, сама не своя, рвала на себе волосы и, выбежав из хижины, начала вопить:

— Схватите ее! Схватите ее! Она убила нашу девочку!

Франгоянну рванула вперед. Она надеялась как можно быстрее схорониться в лесу, где ее следы тут же затеряются, если кто за ней погонится.

Но совершенно неожиданно она столкнулась с Яннисом Лирингосом, возвращающимся домой. Он проснулся в свое привычное время и направлялся к хижине, возможно, чтобы позвать тещу на помощь, как накануне. Яннис увидел, как та размахивает руками и что-то кричит, но издалека не мог разобрать ее слов; поняв, куда показывает женщина, он заметил бегущую к лесу Франгоянну, и бросился к ней, громко крича:

— Что такое? Что случилось?

Хадула остановилась и крикнула ему в ответ:

— Я тороплюсь! Иду…

Яннис Лирингос приблизился к ней на пару шагов. Тогда она решительно двинулась ему навстречу. Франгоянну призвала на помощь всю свою находчивость. Она начала сочинять на ходу:

— Яннис! У твоей жены схватки! Она совсем плоха.

— Схватки?! — воскликнул в крайнем недоумении мужчина. — Да как такое может быть?

— У нее в животе еще один ребеночек! — смело заявила Франгоянну.

— Еще один ребенок?!

— Да-да, именно так. Беги в деревню, зови повитуху! И врачу скажи, чтобы пришел!

Лирингос замер. Чуть поодаль, на маленьком плоскогорье перед домом, его теща все еще кричала хриплым голосом, но ее слова уносил с собой ветер, и Яннис не слышал, что она там вопит. Голос Франгоянну звучал уверенно, и казалось, что она не врет.

— Да как такое может быть? — повторил он. — Ты в своем уме?

— А вот может, — настаивала Франгоянну. — Близнецы никогда не рождаются вместе. Тот, что слабее другого, иногда запаздывает на несколько часов, а то и дней.

— И вправду! Слыхал я что-то такое, — согласился Яннис.

— Второй ребенок, поди, застрял, — строгим тоном заключила Франгоянну, — и появился на свет позже другого.

— Неужто? — простонал Яннис.

— Беги как можно быстрее! Приведи врача!

— А ты-то куда идешь? — спросил он старуху.

— Я иду в храм Святого Харалампия, хочу позвать отца Макария, чтобы тот пришел и прочитал женщине молебен!

— А, ну хорошо, беги тогда!

И Франгоянну побежала.

Глава 16

Ночью у Злого потока, близ Темной пещеры, камни танцевали свой сатанинский танец. Словно живые, они поднимались, преследуя Франгоянну, и побивали ее, как будто их швыряла невидимая карающая рука.

Прошло три дня с тех пор, как она сбежала из дома Лирингоса. Преступная женщина спряталась в этом месте, надеясь, что ей удастся на время ускользнуть от своих преследователей. Благодаря оставшимся сухарям и разным травам: тордилиуму, анису и купырю, что она насобирала, а также солоноватой воде из Темной Пещеры, старуха пока держалась. Она нашла практически недоступное место. С одной стороны эта была неприступная скала, с другой — склон, покрытый скользкими камнями. Внизу в глубине било ручьем Солоноводье. С обеих сторон зияли два грота с очень узким проходом. Там старуха спала по ночам. Днем она спускалась в Темную пещеру. Чтобы спуститься или забраться наверх, не было ни тропинки, ни дорожки. Когда она начинала подниматься по отвесному скользкому каменному склону, косогор, будто гневаясь, приходил в движение. Камни, на которые она наступала, были основанием огромной пирамиды, составленной из множества других камней. Как только они соскальзывали, их место тут же занимали другие, за ними следующие. И весь этот камнепад ударял ее по ногам, рукам и в грудь. Некоторые камни, падающие сверху, яростно били ее по лбу. Как будто их в самом деле бросала какая-то невидимая рука прямо старухе на голову.

После того как Хадула впервые добралась до Темной пещеры, она села и стала смотреть на море. Пещера, омываемая волнами, имела два входа — с суши и с воды. Со стороны моря ее вход был таким низким и узким, что туда могла попасть только маленькая рыбацкая лодочка. Франгоянну, которую не было видно с суши, прислушивалась к приглушенному, настойчивому плеску волн. Буруны, словно обезумевшие, поднимались, напрыгивали, ударяясь о порог пещеры, затем отступали и снова напрыгивали; они то завывали, вторя прибою на северной стороне, то, настигаемые ветром, стенали, точно от боли и страсти. Внизу в бездонной глубине была скрыта тайна и колышущаяся темнота. Сказывали, что как-то раз одна лодка заплыла внутрь собрать крабов да раков и, пока один из рыбаков карабкался на очень высокую скалу за морским укропом, она напоролась на огромного тюленя, заграждающего проход в пещеру. Мрачный зверь встревожился, зашевелился, маленькое суденышко закачалось, заколебалось и не могло податься ни вперед, ни назад. Парень, сидевший в лодке, ударил тюленя топором, пошла кровь, и вода окрасилась в алый цвет. Тюлень бился в судорогах. Молодой рыбак сумел накинуть ему на шею петлю, позвал на помощь своего товарища, и вдвоем им удалось взвалить тушу тюленя на баркас, рискуя потопить его.

Старуха Хадула все смотрела и смотрела на море. Вот бы и сейчас приплыла откуда-нибудь лодка! Франгоянну упросила бы молодых рыбаков, своих земляков, взять ее с собой на борт… И куда бы она поплыла? Конечно же, в дальние земли, на другой берег, на большой материк! И что она там будет делать? О, видит Бог, она начнет жизнь с чистого листа!

Она смотрела и смотрела, как далеко в открытом море белеют паруса, похожие на крылья чайки. Требаки, шхуны, каики — она глядела, как они плывут, бороздят волны, будто спаренные бычки. Одни плыли вдаль на север, другие направлялись на юг, третьи — на запад и восток, рассекая следы, глубокие рельефные борозды, что оставляли за собой предыдущие парусники. Затем она устремила свой взгляд на множество потоков, расшивающих море нарядным узором. Она смотрела, пока ее глаза не остекленели.

Франгоянну достала из корзины пожелтевшее шерстяное покрывало, которым она укрывалась, когда хотела спать, но сон не приходил к ней; она встала и начала им быстро размахивать. Старуха подавала сигналы, отчаянные знаки рыбакам, чтобы те приплыли и забрали ее. Видели ли лодочники эти сигналы? Ни одно судно не ответило на ее призывы. Белые паруса уплывали с ветром, а она оставалась: гонимая, одинокая, прикованная к скале Темной пещеры, и надежды на спасение покидали ее…

Ветер вырвал из рук Франгоянну желтовато-белую тряпку и набросил ее на голову и плечи старухи.

— Вот и мой саван, — прошептала она с горькой улыбкой.

Усевшись на скалу, она вдруг увидала лодку, маленький баркас, плывущий к пещере вдоль берега. У него был небольшой парус и два весла, которые вяло ударяли по воде. Баркас плыл с востока прямо к ее укрытию. В душе старухи затеплилась надежда. Она спряталась за вершиной скалы, чтобы посмотреть, кто сидит в лодке. Когда баркас подплыл ближе, она увидела, что один из трех пассажиров, тянувший удилище, был облачен в военную форму. Какой-то неместный отставной жандарм, любитель рыбалки, вышел в море половить рыбу вместе с двумя искусными рыбаками. Как только Франгоянну увидела, что это сыщик, она, обманутая в своих надеждах, спряталась поглубже за скалу.

Ночью старуха уснула в своем укрытии, в соленой и влажной пещере. В ее ушах отдавался гул моря. К ее ногам с затяжным бешеным ревом бросались волны. Глубоко в душе она слышала плач невинных младенцев. Издалека раздавался приглушенный свист ветра. Девочки, этой ужасающей разросшейся цепью, водили вокруг нее погребальный хоровод. «Мы твои дети! Ты родила нас! Поцелуй нас! Покорми нас! Подари нам украшения, красивые украшения! Приласкай нас! Ты что, нас не любишь?»

Старая теща Лирингоса, яростно размахивая руками, угрожала Хадуле, а ее зять, с огорченным видом, порицал ее… Вглубь пещеры, прямо к ее ногам, вновь бросилась волна… Она бурлила, бурлила, и пещера превратилась в резервуар с водой, отчетливо ревевшей:

— Убивица! Убивица!

Несчастная в ужасе проснулась, вся в соленом поту. Она желала, нет, она была полна решимости никогда более не смыкать глаз, дабы не видеть таких ужасных снов. Смерть была бы лучшим из снов, лишь бы прекратились эти кошмары! Кто знает! Только она об этом подумала, как через мгновение снова задремала. Тогда ей приснился Кабанахмакис, тот горец. Суровый и осуждающий, он стоял перед ней с пастушьим посохом в руках и строго смотрел на нее, повторяя:

— К Злому потоку! По Тропе к Птичьему источнику! В скит к старцу!

И, уже исчезая, он все твердил:

— В скит! В скит к старцу!

Франгоянну проснулась на рассвете; немного успокоившись, она увидела, как небесный свод, отливая синевой и багрянцем, соприкоснулся с черно-синим морем. Прохладный ветерок, плеск волн и журчание воды слились в ее душе в сладкий союз.

С позавчерашнего дня она думала про тот скит, о котором третьего дня ей говорил Кабанахмакис. Она слышала рассказы благочестивых женщин о добродетелях того старца, отца Акакия, что недавно сам по себе прибыл на остров и поселился в старом ските Святого Спасителя рядом с заброшенной церквушкой; этот скит стоял на небольшой омываемой морем скале, которая выступала из воды и по сути своей являлась маленьким островком у северного каменистого берега. С отливом островок становился полуостровом. Говорили, что отец Акакий был строгим духовником, кроме того, он обладал редким даром различать мысли других и даже иногда предвидеть будущее. Женщины утверждали: он безошибочно угадывает, что у тебя на душе. И раскаявшиеся часто рассказывали ему на исповеди больше, чем сами того желали.

Для Франгоянну было бы счастьем решиться на исповедь, кабы нашелся духовник, способный освободить ее от страданий, от ужасных мучительных сомнений, сказав: «Ты совершила то-то и то-то». Только бы он не лишал ее надежды, но смог помочь ей и спасти ее, пускай только в этом бренном мире! Разве не жил когда-то святой, который спрятал и спас, не желая сдавать властям, убийцу собственного брата? Неужели отец Акакий не спасет и не спрячет ее, не причинившую никакого вреда почтенному отшельнику? Неужели мимо Святого Спасителя не проходили каждый день корабли, на один из которых он мог бы посадить ее, если бы она того пожелала?

Хадуле надоело однообразие Темной пещеры, к тому же от недостатка пищи силы стали покидать ее. Она решила, что на рассвете возьмет корзину и покинет свое убежище, отправившись к Святому Спасителю. Там она исповедует все свои «страсти». Пришло время раскаяния…

Жандармы уже здесь! Они обнаружили старуху: то ли кто-то ее выдал, то ли они сами ее выследили. Им удалось спуститься к Злому потоку по обрыву, который им не препятствовал: камни с косогора не поднимались и не бросались на них, не преследовали их!

Это случилось на рассвете, когда Франгоянну собиралась отправиться в скит Святого Спасителя по самому короткому пути. Солнце еще не осветило голый берег, называемый Черепком, и не бросило золотистые лучи на обрывистый склон Стиватис. Увидев жандармов, Франгоянну испугалась, схватила корзинку и, задыхаясь, рванула вверх по непроходимой скале, на запад к винограднику. Тряхнув ногами, она сбросила башмаки, свои «старые туфли», и, босая, стала карабкаться вверх по утесу. Двое мужчин также скинули башмаки и пустились вслед за ней по неприступной скале, в юдоль отчаяния, куда она стремилась.

Один только раз несчастная оглянулась. Тогда она увидела, что за ней гнались двое людей, но только один из них носил форму. Второй был одет в гражданское, на поясе у него висел патронаж с пистолетами и кинжалами. Судя по всему, то был полевой сторож.

Это напугало Хадулу. Отсутствие второго жандарма зародило в ней подозрения. Быть может, он ждет ее в засаде с другой стороны обрыва, чуть поодаль от опасной скалы на крутом берегу, и так суровые преследователи хотят зажать ее меж двух огней?

Но с другой стороны, то обстоятельство, что один из двоих мужчин был земляком, человеком из деревни, вселяло в ее душу надежду. Возможно, он находится на службе у властей и гонится за ней не по своей воле. Вдруг он сможет поубавить пыл второго жандарма? Не исключено, что в душе этот сторож жалел преследуемую беглянку, которая, разбивая ноги в кровь, бежала вверх по дикому косогору, — несчастную женщину, в вине которой он вообще не был уверен.

Глава 17

Через несколько минут Франгоянну добралась до того места, которое Кабанахмакис назвал Тропой к винограднику. Это была скала, уходившая резко внутрь и образовавшая узкий выступ. Под ним зияла пропасть, море. А сверху был небольшой проход шириной в пол-ладони и длиной в три-четыре шага. Тот, кто хотел по нему пройти, должен был держаться за верхнюю часть скалы, обращенную к морю, и, пятясь, идти справа налево. Жизнь такого смельчака висела на волоске.

Франгоянну перекрестилась. Она не сомневалась ни минуты, ведь у нее не было выхода. На скале не имелось другой чащи, чтобы скрыться. Старуха взяла в зубы корзинку, сделала решительный прыжок и благополучно преодолела ужасный переход.

Затем туда, задыхаясь, прибежали оба мужчины. Жандарм, увидев этот переход, остановился.

— Ну что, слабо? — спросил его товарищ со скрытым злорадством.

— Другой дороги нету?

— Нету.

— Ты, поди, уже много раз тут перебирался, — сказал служивый.

— Я-то? Ни разу! — ответил сторож.

— Ты разве не был чабаном?

— Я пас своих овец в долине.

Жандарм все еще сомневался.

— И нас заткнет за пояс какая-то баба! — прошипел он.

— Ты не видел, как она перебиралась, — заметил полевой сторож. — Если б увидел, у тебя б душа в пятки ушла.

— Да правда, что ли?

— Неужто ты не знаешь, как часто бабы подают нам пример! — заметил сторож. — Они иногда проявляют невероятную смелость.

— Тогда я тоже переберусь! — заявил жандарм.

— Ну давай, вперед!

Он снял китель и, оставшись в одной сорочке, протянул его своему товарищу. Затем, перекрестившись, он произнес:

— Ежели я переберусь, кинь мне его.

Жандарм попытался встать на узкий выступ, но, схватившись за скалу, тут же отступил назад.

— У меня голова закружилась, — произнес он.

В это время Франгоянну поднялась выше на берег. Изнуренная, она тяжело дышала. По пути старуха на секунду остановилась и прислушалась. Она хотела понять, прошли ли по переходу ее преследователи, но ничего не услышала. Поскольку они задерживались, Янну подумала, что мужчины не решаются пройти по опасной тропинке.

В конце концов она добралась до Птичьего источника, как его назвал Кабанахмакис. Источник находился высоко на скале, на маленькой скользкой площадке, полной земли, мха и другой мокрой травы, которая практически утопала в воде. Франгоянну осторожно ступала, чтобы не поскользнуться и не упасть. Действительно, из этого источника могут пить только небесные птахи! Хадула наклонилась и выпила немного воды…

— Ах, раз уж я пью из вашего родничка, птички мои, поделитесь со мной вашим даром летать!

И она рассмеялась, недоумевая: и как только она смогла найти что-то смешное в такой час? Птицы же, увидев ее, испугались и разлетелись.

Старуха присела рядом с Птичьим источником перевести дух. Она была почти уверена, что ее преследователи так и не решились перейти по Тропе к винограднику.

Но несчастная не чувствовала себя в безопасности, поэтому вскоре, взяв в руки корзинку, она побежала вниз. Теперь старуха уже точно решила отправиться в пустынь Святого Спасителя. Ей давно пора, если, конечно, она спасется, исповедать свои грехи пустыннику.

Через несколько минут Хадула спустилась на берег и ступила на галечный пляж. Она стояла напротив скалы, о которую ударялись волны. На ее верхушке виднелась старая церковь Святого Спасителя. Песчаный перешеек, соединяющий маленькую скалу с сушей, едва выступал из-под воды. Начался прилив. Франгоянну остановилась в сомнениях. «Разве за ним не последует отлив? — подумала она. — Куда мне торопиться, я же промокну до нитки».

Но в ту же минуту со склона послышался громкий шум. Двое мужчин, один в форме, другой гражданский, бежали вниз по склону с ружьями наперевес. Человек в гражданском не был сторожем, которого она оставила позади вместе с жандармом, то был кто-то другой, облаченный в европейскую одежду. Неужто это и есть та самая ловушка, о которой думала старуха, и они хотели обложить ее с двух сторон? Так вот они ее и настигли!

Франгоянну побежала и, перекрестившись, ступила на песчаный перешеек. Песок был скользким. Волна прибывала, нарастала. Но старуха не отступила. У нее не было другого пути к спасению. Да и этого пути, по сути, не было.

Волна все росла и росла. Франгоянну шагала. Песок проваливался. Ее ноги скользили.

Скала Святого Спасителя находилась примерно в двенадцати саженях от берега. Длина песчаного перешейка, переправы, — где-то шагов пятьдесят.

Сначала волна доходила ей до колен, затем до пояса. Песок скользил. Он был топким, сильно проваливался. Волна поднималась до груди.

Ее преследователи выстрелили в воздух, чтобы напугать старуху. Затем послышались их голоса и радостные, ликующие крики.

Франгоянну оставалось десять шагов до Святого Спасителя.

Ей больше некуда было ступать. Она опустилась на колени. Соленая и горькая вода заливалась ей в рот.

Волны раздувались все сильнее и сильнее, словно кипя от вражды. Они уже доставали ей до ноздрей и ушей. И тут взгляд старухи упал на Бахчу, на северный пустынный берег, где за ней в приданое дали поле, когда ее, молодую, сосватали и выдали замуж родители.

— Вот оно, мое приданое! — воскликнула старуха.

Это были ее последние слова. Старуха Хадула обрела свою смерть на переправе к Святому Спасителю, на перешейке, соединяющем пустынь с сушей, на полпути между божественным и человеческим правосудием.

Георгиос Визиинос

С Георгиоса Визииноса началась греческая проза. Он так же, как и Александрос Пападиамандис, стоит особняком в греческой словесности. Его голос узнаваем с первых строк и не похож ни на кого из греческих прозаиков. Визиинос вообще ни на кого не похож.

Его проза колеблется между психологической прозой, детективом и клиническим медицинским анализом и самоанализом. В сущности, Визиинос возвращает литературный текст к изначальному состоянию, когда научный трактат, медицинское описание на уровне жанра не отличаются от поэтического текста, сливаясь в одно целое. Если бы он жил раньше, его называли бы «γιατροφυλόσοφος» — врач-философ.

Но возвращение, о котором идет речь, происходит на ином уровне. Высокий интеллектуал, ученик Вильгельма Вундта, профессиональный психолог и философ, знаток неоплатонизма и Плотина, Визиинос знает, что распутать загадку собственной души можно, лишь разобравшись в истории своей семьи и в собственном детстве. Почти все родные его умерли. И вот Визиинос осуществляет, по словам замечательного исследователя Панайотиса Мулласа, некию (гр. «νέκυια» — спуск в мир мертвых) — излюбленное занятие древних. Именно таким образом он надеется распутать клубок своей жизни и, возможно, уйти от смерти и безумия, которое дышит ему в затылок и в конце концов его настигает. Визииносу не нужно inferno Данте, ему вполне достаточно фамильного склепа и собственной души. И семейное кладбище, как замечает Муллас, предоставляет ему самые неограниченные возможности.

Биография Визииноса поразительна. Он один из немногих «греческих разночинцев», которые смогли после греческой революции преодолеть препятствия, отделявшие его от образования и социального успеха. Социальному лифту в Греции препятствовала диглоссия — на отвлеченные темы можно было рассуждать только на кафаревусе, а кафаревуса требовала специального образования. Но в судьбу Визииноса вмешались меценаты, и его талант получил совершенную огранку[49].

Георгиос Визиинос (урожд. Михаилидис) родился в 1849 году в городке Визия (тур. Vize). Отсюда и его псевдоним — Визиинос, т. е. уроженец Визии. Этот городок расположен в восточной Фракии — области, которая по Бухарестскому мирному договору 1913 года осталась в составе Османской империи. Город находится в 85 километрах на юго-восток от Стамбула и существует до сих пор, однако в XIX веке большую часть его населения составляли греки. В Восточной Фракии исторически сосуществует греческое, турецкое и славянское население, это настоящие Балканы, культура переходов и трансформаций, культура многоязычия и переключения кодов. Понятие толерантности было разработано на Балканах уже давно. И если понимать под толерантностью не просто уважение к человеческой личности, а способность восхищаться другим и признавать его право на «тайную свободу», то Визиинос, видимо, был самым балканским писателем.

Писатель происходил из очень бедной семьи, его отец был мелким разносчиком и умер, когда мальчику было 5 лет. Две сестры Визииноса умерли в раннем возрасте; один из братьев погиб при загадочных обстоятельствах. Истории этих смертей стали предметом тщательного анализа Визииноса и легли в основу его повестей.

Когда Георгиосу было 10 лет, родственники послали его к дяде в Константинополь. Там мальчик становится подмастерьем у портного. В 1862 году портной умирает, и до 1868 года семья теряет след Визииноса. В какой-то момент его исключительные способности и интеллект обращают на себя внимание богатого кипрского купца Янко Георгиадиса. Известно, что с 1868 года писатель живет в Никосии, на Кипре под покровительством Георгиадиса и архиепископа Софрония II. С 1870 года Георги-ос — певчий в церкви при монастыре Св. Прокопия. В это время он влюбляется в юную Элени Фисендзиди. Именно ей он посвящает свои первые литературные опыты, его стихи описывают пропасть между земной любовью и устремленностью к Богу. В 1872 году Визиинос сопровождает архиепископа в Константинополь и больше не возвращается в Никосию. Он поступает в Духовную семинарию на остров Халки (Принцевы острова) без обязательства принять сан.

Один из семинарских преподавателей, слепой поэт Илиас Танталидис, убеждает юношу не оставлять поэтического поприща и рекомендует Визииноса известному меценату Георгиосу Зарифису. Впоследствии именно Зарифис обеспечил Визииносу возможность учиться в лучших университетах Европы, он оказывал Визииносу поддержку до самой своей смерти. В 1873 году при поддержке Зарифиса Визиинос выпустил в Константинополе свой первый поэтический сборник. Как многие настоящие прозаики, он начинал с поэзии и долгое время воспринимал себя исключительно как поэта. Бросив семинарию, Визиинос перебрался в Афины, и, проучившись один год в Афинском университете, уехал в Германию, в Гёттинген, а затем в Лейпциг, где в 1875–1878 годах изучал философию и психологию. Он был учеником Вильгельма Вундта, философа и основоположника современной психологии. В 1881 году в Лейпциге Визиинос опубликовал свою докторскую диссертацию «Das Kinderspiel in Bezug auf Psychologie und Paedagogik» («Детская игра с психологической и педагогической точки зрения»). В этот период он много путешествует, наслаждается светской жизнью, активно участвует в жизни литературных кругов Парижа и Лондона.

С 1879 года Визиинос начал публиковать сказки в афинском журнале «Воспитание детей». В 1882 году в Афинах он сыграл главную роль в пьесе Димитрия Коромиласа, представленную при дворе.

Его первая повесть «Грех моей матери» («Το αμάρτημα της μητρός μου») была опубликован на французском языке в журнале «Новое обозрение» («La Nouvelle Revue») в Париже первого апреля 1883 года. Перевод (одобренный автором) приписывается маркизу де Сен-Илеру. Версия на греческом была опубликована через 15 дней в журнале «Гестия» («Εστία») в Афинах, где в 1884 году были напечатаны другие повести, в частности «Между Неаполем и Пиреем» («Μεταξύ Πειραιώς και Νεαπόλεως»), «Кто был убийцей моего брата» («Ποίος ήτον ο φονεύς του αδελφού μου») и «Единственное путешествие его жизни» («Το μόνο της ζωής του ταξείδιον»).

В 1884 году умирает Зарифис. В 1884-м, после смерти Зарифиса, Визиинос возвращается в Грецию и защищает в Афинском университете диссертацию «О философии прекрасного у Плотина». В Афинах Визиинос начал преподавать в гимназии. Годом позже его избрали доцентом на кафедре истории философии Афинского университета.

С 1885 по 1889 год Визиинос делит время между Афинами и родной деревней, где он купил шахту в тщетной надежде добыть золото и разбогатеть. Планы его не увенчались успехом и, видимо, уже предвещали надвигающееся безумие.

К этому времени Визиинос уже прославился как поэт и прозаик, но тем не менее чувствовал себя чужаком в литературных и академических кругах Афин. Трагедии и утраты ранних лет, головокружительная карьера от помощника портного до доктора философии, а также профессиональные и личные трудности привели к душевной болезни. Одержимый желанием жениться на 14-летней Бетине Фравасили, а также другими навязчивыми идеями, он провел остаток своих дней в психиатрической лечебнице. В больнице периоды бессвязности перемежались периодами ясности, он продолжал писать стихи и рассказы (его друзья опубликовали повесть «Москов-Селим» («Ο Μοσκώβ-Σελήμ») в журнале «Гестия» в 1894 году) и переводил произведения немецких поэтов. Сильное впечатление произвел на него Ибсен. Визиинос скончался в 1896 году.

Помимо стихотворений и детский рассказов, Визиинос написал семь повестей, которые прославили его имя. Это упомянутые выше «Грех моей матери», «Между Неаполем и Пиреем», «Кто был убийцей моего брата», «Единственное путешествие его жизни», «Москов-Селим», а также «Первомай» («Πρωτομαγιά») и «Последствия старой истории» («Αι συνέπειαι της παλαιάς ιστορίας»).

Действие обеих повестей, опубликованных в этом сборнике, разворачивается во Фракии и ведется от первого лица — героя, которого зовут Йоргис, что является сокращенной формой имени самого писателя. Герои этих повестей — члены семьи Йоргиса: в повести «Кто был убийцей моего брата» действие разворачивается вокруг убийства Христакиса, брата рассказчика, в «Грехе моей матери» — вокруг его матери. Не важно, насколько автобиографичны повести Визииноса, важно то, что, соприкоснувшись с европейской литературой, писатель, несомненно, понял следующее: опыт, который пережила его семья, является прекрасным материалом для литературного и психологического анализа. Вполне вероятно, что увлечение Визииноса психологией было обусловлено желанием понять, как семейные трагедии повлияли на его психику, а отношения рассказчика с его патологически одержимой матерью в обеих повестях — это, скорее всего, смесь детских воспоминаний и академических знаний о влиянии травматичных событий.

События, описанные писателем, разворачиваются в Визии и в Стамбуле. Автор совершенно не стремится к дистанции с происходящим. Времена, описанные в повести «Кто был убийцей моего брата», были тяжелыми для Османской империи. Произведение содержит отсылки к Русско-турецкой войне 1877 года, во время которой некоторые бои проходили на только что открывшихся путях Эдирне-Стамбул, пролегавших недалеко от Визии. Также в повести есть отсылки к движению османских младотурок, которые считали, что сохранение империи возможно только благодаря реформам и модернизации.

Проза Визииноса глубоко психологична. Его манера письма сразу узнаваема и своеобразна. Его стиль отличает большая сдержанность, даже сухость и какая-то медицинская точность. Фразы рубленые, он избегает длинных предложений, использует мало прилагательных. Все это очень напоминает медицинский или криминальный отчет. Очевидно, что основная задача писателя не создать определенное поэтическое настроение, а максимально точно охарактеризовать некоторую ситуацию или передать душевное состояние героя. Это своеобразная, завораживающая сухость очень напоминает манеру Стендаля, которого Визиинос, очевидно, много читал[50]. «Описывать вещи, не имеющие отношения к душевной жизни, мне скучно», — отмечал Стендаль.

При этом все истории, излагаемые Визииносом, до конца держат читателя в напряжении, и, собственно, даже финал не приносит совершенного просветления.

Писатель исходит из того, что большинство человеческих поступков загадочны и необъяснимы и что попытка понять мотивацию этих поступков часто приводит к неожиданным душевным последствия для того, кто пытается разобраться. Все истории Визииноса имеют неожиданную развязку: в конце каждой повести рассказчик осознает, что знание, которым он теперь обладает, заставляет его, а вместе с ним и читателя, пересмотреть свои прежние выводы, которые были основаны на неполном знании. Поскольку Визиинос хочет, чтобы читатель пережил этот непростой переход от незнания к знанию, он намеренно оставляет его в неведении до самого конца истории.

Во всех случаях переход самого рассказчика от ложных иллюзий (обычно в детском возрасте) к осознанию истинной ситуации (обычно во взрослом возрасте) происходит благодаря пространному рассказу какого-нибудь третьего персонажа. Как сказано выше, языком художественной литературы в этот период была кафаревуса. В основном повествовании Визиинос не отходит от этой нормы, но в диалогах и репликах персонажей он использует народный язык (димотику), часто при этом обращаясь к своей деревни и Восточной Фракии. Разница между этими двумя нормами, которую очень сложно передать при переводе на русский язык, показывает культурную пропасть между образованным взрослым Йоргисом (и, возможно, самим Визииносом) и окружением, в котором он вырос.

Персонажи, рассказывающие Йоргису свои истории, видят в своей «исповеди» очищающий и терапевтический эффект: она освобождает их от бремени знания и эмоций, связанных с пережитой психологической травмой. В конце каждой повести Йоргис оказывается единственным, кто знает разгадку тайны, и чувствует себя обремененным этим знанием. Поэтому он и делится этими историями во многом с терапевтическими целями, чтобы придать им стройность и избавиться от ответственности единственного свидетеля. В обеих повестях рассказчик, а вместе с ним и читатель, остается в конце с неразрешенной моральной головоломкой. Что именно представлял собой грех его матери? Кто в самом деле был ответственным за убийство его брата? Эти вопросы Йоргис не может задать своей матери, и в обоих случаях рассказчик приходит к заключению, что на них невозможно ответить.

Поразителен гуманистический пафос повестей Визииноса. Английский исследователь и переводчик Питер Макридж отмечает, что главной темой повестей Визииноса является сострадание. Мать, которая поклялась отомстить убийце своего сына, сублимируя свою страсть, проявляет необычайное сочувствие к турку Кямилю, фактически воспринимает его как сына. И сам рассказчик жалеет Кямиля и симпатизирует ему.

Интересно, что в начале повести «Кто был убийцей моего брата» Йоргис неприязненно относится к туркам, но после соприкосновения с отдельными персонажами (с Кямилем и его матерью) он начинает сочувствовать их положению. Его изначальное отношение, порожденное неведением и предубеждением, кардинально меняется с течением повествования. Визиинос описывает турецких персонажей, сопереживая им, не как маски комедии дель-арте, а как страдающих и по-настоящему обаятельных людей.

Феномен Визииноса, видимо, в том, что он не просто был разнообразно одарен — множественность его талантов находит выражение в совершенной амальгаме. И в психологии, и в философии, и в литературном творчестве он фактически развивает одну тему. Это не просто метаморфозы и взаимные переходы fiction и non-fiction, это волшебный сплав, одна мучительно прекрасная музыкальная тема, проходящая через все его сочинения, — тема детства, которую он воспринимает как потерянный рай. Тексты Визииноса повествуют о тех, кто потерял этот рай, а главное, о тех, кто никогда не смог его обрести, о детях, не знавших детства, о себе самом. Очень важно, что этот потерянный рай един. Отсюда немецкая диссертация Визииноса на тему психологии детских игр, его постоянные занятия детской литературой. Отсюда, видимо, и его одержимость детской прелестью, которая погружает его в безумие и в конце концов убивает.

Увлеченность философией Плотина имеет тот же источник. Все литературное творчество Визииноса, его склонность к самоанализу можно рассматривать как комментарий к его пониманию Плотина. Заметим, что эллинистический мир III века, Римская империя, в котором жил Плотин, стояли на пороге катастрофы, так же как и Османская империя XIX века, в которой жил Визиинос. И они оба искали выход в интроспекции, в поисках божественного света внутри себя.

Природа чувственной красоты, по Плотину, — лишь слабая тень высшей идеи красоты. В своем комментарии к философии Плотина Бертран Рассел пишет следующее: «Для нас возможно познать Божественный Разум, который мы забываем по собственной воле. Чтобы познать Божественный Разум, мы должны изучить собственную душу, когда она наиболее богоподобна: мы должны отрешиться от тела и от той части души, которая формирует тело, и от „чувств с желаниями и импульсами и всеми подобными тщетными чаяниями“, — и то, что после этого останется, и есть образ Божественного Интеллекта»[51].

Очевидно, расспрашивая и выслушивая своих героев, Визиинос пытался воспроизвести описываемую Плотином процедуру. Возможно, он зашел в этих попытках слишком далеко. Но мы не вправе его винить.

Ф. А. Елоева, А. М. Резникова

Грех моей матери

У нас была только одна сестра — Анньо. В нашей маленькой семье все души в ней не чаяли. Но больше всех — наша матушка. За столом она всегда сажала ее подле себя и выбирала для нее самые лакомые кусочки. Нас она одевала в одежду покойного отца, для Анньо же обычно покупала новую. И учиться она ее не заставляла. Если та хотела, то ходила в школу; если нет, то оставалась дома. Нам же это ни за что не дозволялось.

Несомненно, такое особое отношение могло зародить пагубную ревность у других детей, тем более у маленьких, какими в то время были я и два других моих брата. Но мы знали, что в глубине души мать любила всех своих детей одинаково и беспристрастно и что такое отношение являлось лишь внешним проявлением сострадания к единственной в нашем доме девочке. И мы не просто безропотно мирились с проявляемым к ней особым вниманием, но и сами, как могли, заботились о ней.

Ведь Анньо, единственная наша сестра, была, к несчастью, с самого раннего возраста болезненной и слабой. И даже наш младший брат, лишившийся отца еще в утробе матери и потому больше других заслуживающий материнского внимания и любви, даже он уступил свои права сестре и сделал это с радостью, ведь Анньо не проявляла по отношению к нему ни высокомерия, ни какого-либо соперничества. Она также была очень нежна к нам и горячо нас любила. И, как ни странно, эта нежность вместо того, чтобы постепенно угасать, только усиливалась.

Я помню ее большие и черные глаза, сросшиеся дугой брови, казавшиеся еще чернее на ее бледнеющем лице. Лицо Анньо, от природы мечтательное и грустное, начинало сиять какой-то нежной радостью, как только мы все собирались подле нее. Обычно под подушкой она хранила фрукты, полезные лакомства, которые приносили ей соседки, и раздавала их нам, когда мы возвращались из школы. Но всегда делала это украдкой. Ведь матушка серчала на нас и не терпела, когда мы съедали то, что предназначалось ее больной дочери.

И все же состояние Анньо только ухудшалось, и наша матушка все больше посвящала себя ей. После смерти отца она не выходила из дому. Ведь наша мать овдовела совсем молодой и старалась не злоупотреблять свободой, которой даже в Турции пользовались многодетные матери. Но как только Анньо тяжело заболела, матушка отбросила все приличия. Прослышав, что кто-то перенес похожую болезнь, она бежала к нему узнать, как он вылечился. Если у какой-то старухи имелось снадобье удивительной целительной силы, наша мать спешила купить его. Как только в нашу деревню заезжал какой-нибудь странный на вид или известный своими знаниями человек, она тут же спрашивала его совета, ведь, по мнению простых людей, грамотные знают все на свете. И под личиной бедного путешественника скрываются порой загадочные создания, обладающие сверхъестественными силами.

Местный толстый цирюльник приходил к нам без спросу, чувствуя себя хозяином положения, поскольку он слыл единственным врачом во всей нашей округе. Увидев его, я должен был бежать к лавочнику. Ведь цирюльник никогда не подходил к больной, не опрокинув перед этим пару шкаликов ракии.

— Старый я уже, голубушка, — говорил он моей теряющей терпение матери, — старый. Коли не дерябну маленько, то мои глаза плохо видят.

И скорее всего, он говорил правду. Ведь чем больше он пил, тем легче мог различить, какая из куриц в нашем дворе самая упитанная, чтобы, уходя, прихватить ее. Моя матушка, хотя уже давно не верила в его снадобья, все же платила цирюльнику исправно и безропотно: либо она не желала огорчать его, либо делала это потому, что он часто утешал ее, утверждая, что больная вот-вот выздоровеет и его снадобья ей помогут.

Здесь он, к сожалению, лукавил. Состояние Анньо хоть медленно и незаметно, но все же ухудшалось. И из-за этой затяжной неведомой болезни наша матушка стала сама не своя.

Всякая хворь, неизвестная народу, считается обыкновенным недугом, только если она быстро поддается обычному лечению или же приводит к скорой смерти. Но как только болезнь затягивается на долгие годы, ее тут же начинают объяснять сверхъестественными причинами и говорить о ее демоническом происхождении. Больной, должно быть, побывал в нехорошем месте. Переправился ночью через реку, где в тот момент незримые нереиды водили свои хороводы. Или ему перешла дорогу черная кошка, являющаяся, на самом деле, перевоплощенным сатаной.

Моя матушка была, скорее, набожной, нежели суеверной. Она питала отвращение к подобного рода предрассудкам и, боясь нагрешить, отказывалась прибегать к магии, когда ей это предлагали. Кроме того, священник на всякий случай уже прочел над больной заклинательные молитвы. Но затем матушка изменила свое мнение. Состояние больной ухудшалось. Материнская любовь победила боязнь греха. Религия должна была примириться с суевериями.

Она повесила на грудь Анньо рядом с крестиком амулет с загадочными арабскими словами. Святая вода сменилась заклинаниями, и за молитвами священников последовали колдовские обряды. Но все было тщетно. Девочке становилось все хуже, и наша матушка менялась на глазах. Казалось, она совсем позабыла об остальных детях. Она и понятия не имела о том, кто нас кормил, кто нас умывал, кто нас, мальчиков, одевал. Одна старуха из деревни Софидес, давно жившая у нас дома, присматривала за нами, насколько ей это позволял ее мафусаильский возраст.

Порой мы не видели нашу мать целыми днями. То она шла привязывать к каком-нибудь чудотворному предмету лоскут с одежды Анньо, надеясь, что вместе с ним отвяжется и зло от несчастной девочки, то отправлялась на праздник в ближайшую церковь и несла туда свечу из желтого воска, собственноручно отлитую, высотой в рост больной. Однако ничто не помогало. Болезнь нашей несчастной сестры была неизлечимой.

Когда все средства и лекарства были испробованы, мы прибегли к крайней в подобных случаях мере. Моя матушка принесла исхудалое тело дочери в церковь. Мы вместе со старшим братом несли следом подстилки, которые расстелили на влажных и холодных плитах, перед иконой Богоматери, и уложили на них драгоценнейший предмет наших забот, нашу единственную сестру!

Все вокруг говорили, что в нее вселился демон. Моя мать также отбросила всякие сомнения, и даже сама больная в это поверила.

Итак, она должна была провести сорок дней и ночей в церкви, пред святым алтарем, пред Матерью Спасителя, вверенная их милости и состраданию, чтобы спастись от сатанинского недуга, который, угнездившись в сем нежном древе жизни, безжалостно подтачивал его. Сорок дней и ночей. Ведь именно столько способно выдержать невероятное упорство бесов в невидимой борьбе с божественной благодатью. Спустя сорок дней зло сдается и с позором отступает. И конечно, существует много рассказов о том, как тело больного содрогается в час последней битвы, как больные видят быстро отступающего врага, принявшего странный облик, когда выносят святые дары или когда читается «Со страхом Божиим».

Счастлив тот, кто находит достаточно сил пережить потрясения этой битвы. Слабых же сокрушает величие происходящего с ними чуда. Но они ни о чем не жалеют. Ведь даже если они теряют жизнь, то, по крайней мере, спасают самое ценное. Они спасают свою душу.

Вероятность такого исхода повергла нашу матушку в ужасное беспокойство, и после того, как мы разместили Анньо в церкви, она начала заботливо расспрашивать дочь о ее самочувствии. Казалось, что святость места, вид икон, благоуханный фимиам благотворно повлияли на ее меланхоличное расположение духа. Ведь наша сестра как будто сразу ожила и начала ребячиться вместе с нами.

— С кем из них двоих ты хочешь поиграть? — нежно спросила ее матушка. — С Христакисом или Йоргисом?

Больная бросила на мать косой, но очень выразительный взгляд и, будто бы порицая ее за равнодушие к нам, ответила медленно и четко:

— С кем из них двоих? Мне нужны все. Я хочу, чтобы здесь были все мои братья, все до одного.

Моя матушка смутилась и замолчала.

Через некоторое время она привела в церковь нашего младшего брата, но лишь в тот первый день.

Вечером она отправила домой двух сыновей и оставила подле себя только меня. Я до сих пор помню, какое огромное впечатление произвела на мое детское воображение первая ночь в церкви. Тусклого света от стоящих перед иконостасом лампадок едва хватало, чтобы осветить его и несколько ведущих к нему ступенек, и таким образом создавался полумрак, более зловещий и пугающий, чем полная темнота. Всякий раз, когда пламя свечи начинало колыхаться, мне казалось, что святой на висящей передо мной иконе оживает и движется, пытаясь разломать оклад и сойти на землю в широком багряном одеянии, с нимбом над головой, повернув ко мне бледное безмятежное лицо и глядя на меня пристальным взглядом. Всякий раз, когда холодный ветер начинал завывать в высоких окнах, дребезжа витражами, я думал, что это мертвые с церковного кладбища карабкаются по стенам, желая проникнуть внутрь. И, дрожа от страха, порой я видел напротив себя скелет, протягивающий свои бесплотные руки, дабы погреть их над огнем. Но несмотря ни на что, я не подавал признаков беспокойства. Ведь я любил сестру и, конечно же, считал за честь оставаться подлее нее и нашей матушки, которая, без сомнения, отправила бы меня домой, узнай она о моих страхах.

И последующими ночами я с вынужденной стойкостью проживал все те же ужасы и с готовностью исполнял свой долг, стараясь завоевать расположение матери.

По будням я зажигал огонь, приносил воду и прибирался в церкви. По праздникам и по воскресеньям, во время утрени, я держал сестру за руку, когда она стояла под Евангелием, пока священник читал его за открытыми Царскими Вратами. Во время службы я расстилал на полу шерстяное одеяло, куда больная ложилась лицом вниз, и над ней проносили Святые Дары. Когда оканчивалось богослужение, я подносил к северным вратам подушку, чтобы сестра могла встать на колени, и священник покрывал ее голову ризой[52] и осенял лицо крестом с помощью копия, шепча «Распеншуся Тебе Христе, погибе мучительство, попрана бысть сила вражия» и тому подобное.

Лицо моей сестры при этом оставалось меланхоличным и бледным, походка медленной и неуверенной, что вызывало жалость у прихожан, которые, увидев Анньо, начинали молиться о ее выздоровлении. Выздоровлении, которое так и не наступало. Напротив, влажность, холод, непривычная обстановка и поистине страшные ночи, проведенные в храме, только усугубили болезнь нашей сестры, состояние которой начало вызывать серьезные опасения. Моя мать это поняла и даже в церкви стала проявлять печальное безразличие ко всему, что не имело отношения к ее дочери. Она более ни с кем не разговаривала, только с Анньо или же со святыми, которым она молилась.

Однажды я незаметно приблизился к матушке, когда она, стоя на коленях, рыдала перед иконой Спасителя:

— Кого хочешь забери, — умоляла она, — только оставь мне мою девочку. Я вижу, это должно произойти так или иначе. Ты вспомнил мой грех и решил забрать у меня ребенка, чтобы наказать меня. На все Твоя воля, Боже!

После нескольких секунд глубокого молчания, во время которых было слышно, как ее слезы капают на пол, она вздохнула всей грудью и, немного поколебавшись, добавила:

— Я положила к Твоим ногам двух своих сыновей… только оставь мне девочку!

Когда я услышал ее слова, по моему телу пробежала ледяная дрожь и в ушах раздался гул. Дальше я это слушать не мог. Тут я увидел, как матушка, сраженная страшной тревогой, рухнула без сил на мраморный пол, но вместо того, чтобы броситься к ней на помощь, я воспользовался моментом и словно обезумевший выбежал из церкви, крича, как будто меня пыталась схватить Смерть, ставшая зримой.

Мои зубы стучали от страха, а я все бежал и бежал. И сам того не осознавая, оказался очень далеко от церкви. Тогда я остановился, чтобы перевести дух, и решился оглянуться назад. Меня никто не преследовал. Я потихоньку начал приходить в себя и задумался.

Я перебирал в памяти все те моменты, когда проявлял нежность и заботу по отношению к матушке. Попытался вспомнить, может, я в чем-то провинился перед ней, может, чем-то обидел, но так ничего и не вспомнил. Наоборот, я понял, что, как только родилась наша сестра, меня не просто перестали любить, как мне этого хотелось, но мной начали пренебрегать все больше и больше. Размышляя, я, кажется, понял, почему отец тогда называл меня «мой обделенный». И мне стало так обидно, что я разрыдался. «Ох, — повторял я, — моя матушка не любит меня, я ей не нужен! Я больше ни за что на свете не пойду в церковь!» И в отчаянии я направился к нашему дому.

Моя мать почти сразу же последовала за мной вместе с больной. Ведь священник, напуганный моими криками, вошел в церковь и, увидев Анньо, посоветовал матушке перенести ее.

— Бог велик, дочь моя, — сказал он ей, — и Его милость распространяется на весь мир. Если суждено, чтобы Он вылечил твою дочь, то Он ее вылечит и в вашем доме.

Несчастная женщина послушала его! А ведь это обыкновенные слова, которые произносит священник, желая отослать домой умирающих, чтобы те не отошли в мир иной прямо в церкви и не осквернили священное место.

Когда я вновь увидел матушку, она была печальной как никогда. Но со мной вела себя очень любезно и нежно. Она обнимала меня, ласкала и постоянно целовала, будто пытаясь искупить свою вину. Однако тем вечером я не мог ни есть, ни спать. Я лежал на тюфяке, закрыв глаза, но при этом прислушиваясь к каждому движению матушки, по обыкновению сидевшей у изголовья больной. Было около полуночи, когда она стала ходить туда-сюда по комнате. Я думал, что сейчас она постелет себе, но я ошибся. Ведь вскоре она села и начала тихонько причитать.

Это было причитание по нашему отцу. До болезни Анньо мама часто его повторяла, однако, после того как сестра заболела, я ни разу его не слышал.

Это причитание по заказу моей матери сочинил один цыган-оборванец на смерть нашего отца. Сей цыган был известен в наших краях своими искусными стихотворными импровизациями. Кажется, я до сих пор вижу перед собой его черные сальные волосы, маленькие горящие глазки и открытую волосатую грудь. Он сидел в нашем дворе у ворот, окруженный медной посудой, которую он собирал для лужения. И, склонив голову на плечо, напевал свою печальную песнь под жалобные звуки трехструнной лиры. Перед ним стояла матушка, держа на руках Анньо, и внимательно слушала его со слезами на глазах. Я же крепко держал ее за подол юбки и прятал свое лицо в складках, ведь насколько приятными были звуки, настолько страшным мне казался вид певца-дикаря.

Заучив эту печальную песнь, мать развязала свой платок и достала оттуда для цыгана 20 курушей двумя монетами — тогда у нас было достаточно денег. Затем она предложила ему вино, хлеб и всякую еду, что была под рукой. Пока он ел, мать наверху повторяла вслух траурную песнь, дабы сохранить ее в памяти. И казалось, что она ей очень понравилась. Ведь когда цыган собрался уходить, она бросилась к нему и отдала шаровары нашего отца.

— Успокой Господь душу твоего мужа, женщина! — в изумлении произнес сочинитель и, взвалив на себя медную посуду, пошел со двора.

И вот эту самую траурную песнь пела той ночью моя матушка. Я слушал ее, и по моим щекам медленно текли слезы, но я не решался пошевелиться. И вдруг я почувствовал благоухание фимиама!

— Ох, — воскликнул я, — наша бедная Анньо умерла! И тут же соскочил с кровати.

И тогда я увидел нечто очень странное. Больная все еще тяжело дышала. Рядом с ней лежала мужская одежда, разложенная по порядку. Справа находилась скамья, покрытая черной тканью, на ней стоял сосуд с водой и по обе стороны от него две зажженные свечки. Моя мать, стоя на коленях, кадила эти предметы, наблюдая за поверхностью воды. Я, должно быть, побледнел от страха. Ведь, увидев меня, она тотчас начала меня успокаивать.

— Не бойся, мой мальчик, — сказала она загадочным тоном. — Это одежда твоего отца. Иди сюда, попроси его, чтобы он пришел и исцелил нашу Анньо.

И она поставила меня на колени подле нее.

— Папенька, забери меня, и пусть Анньо поправится! — воскликнул я, рыдая. И взглянул с укором на свою мать, показав ей тем самым: я знаю, она хочет, чтобы я умер вместо сестры. Я, неразумный, не понимал тогда, что таким образом лишь довожу ее до отчаяния! Надеюсь, что она простила меня. Я был тогда очень маленьким и не понимал, что творится у нее на душе.

После нескольких секунд глубокого молчания матушка вновь начала кадить предметы и сосредоточила все свое внимание на воде в широком сосуде, стоявшем на скамье. Вдруг маленький мотылек, летавший вокруг него, дотронулся крыльями до воды и немного потревожил ее поверхность. Мама благочестиво наклонилась и перекрестилась, как в церкви, когда несут Святые Дары.

— Перекрестись, сынок! — прошептала она в большом волнении, не решаясь поднять глаз.

И я невольно послушался. Когда мотылек скрылся в глубине комнаты, моя мать вздохнула, поднялась и, наблюдая с любовью и трепетом за движением мотылька, сказала мне веселым и довольным тоном: «Это пролетела душа твоего отца!» Затем она немного отпила воды и дала ее мне. Тогда я вспомнил, что матушка и раньше поила нас из подобного сосуда, когда мы только просыпались. Я вспомнил, что потом она целый день пребывала в веселом и жизнерадостном настроении, как будто находилась в состоянии невероятного загадочного блаженства.

Как только она напоила меня, то подошла с сосудом в руках к кровати Анньо. Больная не спала, но находилась в полудреме. Ее веки были наполовину прикрыты; при этом казалось, что из ее глаз лилось какое-то странное сияние. Матушка аккуратно приподняла тщедушное тело девочки. Поддерживая ее одной рукой за спину, она поднесла к ее сухим губам сосуд.

— Давай, доченька, — сказала она ей. — Выпей немножко водички, и тебе сразу полегчает.

Больная не открывала глаз, но, казалось, услышала голос матери и поняла ее слова. Ее губы озарила милая и нежная улыбка. Затем она выпила несколько капель целебной воды. Как только она сделала глоток, глаза ее открылись и она попыталась вздохнуть. С губ сорвался тихий стон, и девочка вновь рухнула в объятия матери.

Бедная наша Анньо! Ты освободилась от своих страданий!

Многие осуждали матушку за то, что, пока другие женщины во весь голос оплакивали нашего отца, она лила обильные слезы в молчании. Несчастная просто боялась, что ее неправильно поймут, боялась переступить границы скромности, подобающей молодой девушке. Ведь, как я уже говорил, наша матушка овдовела совсем юной.

Когда же умерла наша сестра, матушка была немногим старше. Но теперь она не думала о том, что скажут другие, услышав ее отчаянные рыдания. Люди со всей округи собрались, чтобы утешить ее. Но скорбь ее была безутешной.

— Она помешается, — говорили те, кто наблюдал, как она, склонившись у двух могил, оплакивает нашу сестру и отца.

— Она оставит их на произвол судьбы, — говорили другие, встречая нас на улице, заброшенных и неухоженных.

Понабилось время, понадобились наставления и упреки со стороны церкви, чтобы матушка пришла в себя, вспомнила про своих живых детей и вернулась к домашним обязанностям. И тогда она осознала, до чего нас довела долгая болезнь нашей сестры.

Все деньги мы потратили на врачей и лекарства. Ковры и половики, которые матушка выткала своими собственными руками, она или продала за бесценок, или отдала в качестве вознаграждения колдунам да магам. Другие ковры у нас украли, воспользовавшись творившимся в нашем доме беспорядком. Вдобавок у нас закончился корм для животных, и нам больше не на что было жить.

Однако это не напугало матушку, а напротив, придало ей еще больше энергии. Казалось, она стала сильнее, чем была до болезни Анньо. Она умерила или, точнее, спрятала свою скорбь. Преодолела робость своего возраста и пола и, взяв в руки мотыгу, начала подрабатывать, как будто никогда и не знала беззаботной жизни в достатке.

Долгое время матушка добывала нам хлеб в поте лица. Поденный заработок был невелик, а наши нужды большими, однако она не позволяла никому из нас помогать ей. Каждый вечер у очага мы обсуждали планы на будущее. Наш старший брат должен был научиться ремеслу отца, чтобы занять в семье его место. Я же собирался отправиться на чужбину на заработки. Но перед этим мы должны были научиться грамоте и окончить школу. Ведь, как говорила наша матушка, человек неграмотный словно дубина неотесанная.

Наше положение стало особо тяжким, когда в стране началась засуха и подскочили цены на продукты. Но вместо того, чтобы впасть в отчаяние из-за недостатка еды, наша матушка привела в дом еще одного ребенка, девочку, которую она после многих попыток наконец смогла удочерить.

Это событие скрасило нашу скучную и суровую жизнь. Само удочерение стало настоящим праздником. В первый раз матушка нарядилась и повела нас в церковь чистыми и причесанными, как будто мы шли причащаться. После службы мы все встали перед иконой Христа, перед собравшимся народом и настоящими родителями девочки; матушка взяла ее из рук священника, пообещав во всеуслышание, что будет любить и растить ее, как если бы она была плоть от ее плоти и кровь от крови.

Ее вхождение в наш дом стало по-настоящему величественным и в какой-то степени триумфальным. Впереди шли первый старейшина деревни и наша матушка вместе с девочкой, за ними следовали мы. Наши родственники и родственники нашей новой сестры проводили нас до двора. Там старейшина высоко поднял девочку и показал ее собравшимся. Затем он громко спросил:

— Кто из вас является родственником или родителем сей девочки больше, чем Деспиньо Михальесса и ее семья?

Отец девочки был бледен и грустно смотрел перед собой. Его жена плакала, опустив голову ему на плечо. Матушка дрожала от страха, как бы кто ни воскликнул: «Я!», разрушив тем самым ее счастье. Но никто не отозвался. Тогда родители девочки поцеловали ее в последний раз и удалились со своими родственниками. Наши родные вместе со старейшиной вошли в дом и были нами радушно приняты.

С этого дня матушка начала окружать приемную дочь такой заботой, какой мы, пожалуй, не удостаивались в ее возрасте и в более счастливые времена. И когда я впоследствии покинул отчий дом, скитаясь по чужбине, а мои братья, не высыпаясь, надрывались в мастерских, чужая девочка царствовала в нашем доме, как будто он был ее собственным.

Небольших заработков моих братьев вполне хватало на то, чтобы облегчить жизнь нашей матушки, и они отдавали ей деньги. Но она их не тратила, а откладывала на приданое дочери и продолжала работать, чтобы прокормить ее. Я тогда был очень далеко и на протяжении многих лет не знал, что происходит у нас дома. Прежде чем я вернулся, моя приемная сестра выросла, возмужала, получила приданое и была сосватана, будто бы настоящий член нашей семьи.

Ее свадьба, которую, как казалось, специально поспешили сыграть, стала невероятным счастьем для моих братьев. Они, бедные, с облегчением вздохнули, сбросив наконец это бремя. И были правы. Ведь девушка, которая никогда не питала к ним сестринскую любовь, в конце концов проявила неблагодарность по отношению к женщине, окружившей ее такой любовью, которая редко выпадала родным детям.

Итак, у моих братьев была причина для радости и повод думать, что эта история послужила уроком для нашей матушки. Тем более неожиданным стало для них то, что через несколько дней после свадьбы она пришла домой, нежно держа в своих объятиях еще одну девочку, на этот раз в пеленках!

— Бедняжка! — сказала матушка, нагнувшись с умилением над младенцем. — Она осталась без отца еще в утробе матери. Та тоже померла вскоре после ее рождения и оставила девочку полной сиротой!

И, в какой-то степени довольная таким трагичным стечением обстоятельств, она торжественно продемонстрировала застывшим от изумления сыновьям свой трофей. Сыновье уважение было великим, и авторитет матери — неоспоримым, но все же мои бедные братья выказали разочарование и не преминули осторожно попросить матушку, чтобы та позабыла об этой затее. Но она оставалась непреклонной. Тогда они отказались помогать ей деньгами. Но это тоже не подействовало.

— Ничего мне от вас не надо, — говорила матушка, — я буду работать и растить ее, как растила вас. И когда мой Йоргис вернется с чужбины, он даст за нее приданое и сосватает ее! Так оно и будет! Мой сынок обещал. «Я, мама, буду кормить тебя и твое приемное дитя». Да-да, так он мне и сказал, благослови его Господь!

Это я был Йоргисом. И я действительно давал ей такое обещание, но очень давно: в то время, когда матушка работала, чтобы прокормить нас и нашу приемную сестру. Я сопровождал мать в свободное от уроков время, играя рядом с ней, пока она, нагнувшись, копала. Однажды, прервав работу, мы пошли с полей домой, чтобы избежать невыносимого зноя, от которого у мамы закружилась голова. По дороге мы попали под сильнейший ливень, один из тех, что обычно случаются в наших краях после чрезмерной жары — или пекла, как ее называют мои земляки. Мы уже подходили к деревне, но нам надо было перейти бурную реку, переполненную дождевой водой со стремительным течением. Мама хотела посадить меня на плечи, но я отказался.

— У тебя все еще кружится голова, — сказал я ей. — Ты уронишь меня в воду.

И я закатал штаны и быстро вошел в реку, прежде чем мать успела меня схватить. Я верил в свои силы больше, чем следовало. Но только я подумал о том, чтобы отступить, как мои колени подкосились, ноги потеряли опору и река, опрокинув меня, понесла по течению, словно ореховую скорлупу. Все, что я помню, — душераздирающий крик ужаса. Кричала моя мать, бросившись в воду спасать меня.

Чудо, что мы с ней вместе не утонули. Ведь у этой реки была дурная слава в наших краях. И если о ком-то говорят «его забрала река», то имеют в виду эту самую реку.

И все же матушка в полуобморочном состоянии, изнуренная, отяжеленная местными одеждами, что могли потащить ко дну даже опытного пловца, не думая, подвергла свою жизнь опасности. И все это, чтобы спасти меня, того самого ребенка, которого она предлагала Богу вместо своей дочки.

Когда мы пришли домой и мама сняла меня со своих плеч, я еще не отошел от случившегося. Поэтому вместо того, чтобы объяснить все собственной неосторожностью, я начал винить маму за то, что она работает.

— Мама, не надо больше работать, — говорил я ей, пока она надевала на меня сухую одежду.

— Но кто же нас тогда будет кормить, сынок, если я перестану работать? — спросила она, вздохнув.

— Я, мамочка, я! — ответил я ей с детским легкомыслием.

— А кормить наше приемное дитя?

— Тоже я!

Мама невольно улыбнулась, глядя на торжественную позу, которую я принял, давая ей обещания. Затем она произнесла:

— Сначала прокорми себя, а там посмотрим.

Спустя некоторое время я отправился в чужие края. Конечно, матушка даже не обратила внимания на мои слова. Я же всегда помнил, что ее самоотверженность во второй раз подарила мне жизнь, которой я ей обязан. Поэтому я никогда не забывал о своем обещании, и чем старше я становился, тем больше думал о том, что обязан отдать ей этот долг.

— Не плачь, мама, — сказал я ей, уезжая. — Я отправляюсь на заработки. Не волнуйся! С сегодняшнего дня, что бы ни случилось, я буду кормить тебя и твое дитя! Но ты поняла меня? Я не хочу, чтобы ты работала!

Тогда я еще не понимал, что десятилетний ребенок не только мать, он и себя прокормить не может. И я не мог представить, какие ужасные приключения ждут меня и сколько еще огорчений я принесу матери из-за своего отъезда, которым я, наоборот, хотел облегчить ей жизнь. На протяжении многих лет я даже весточки не мог ей послать, не говоря уже о деньгах. И все эти годы она бродила по улицам, расспрашивая обо мне прохожих. Кто-то говорил, что я терплю лишения в Константинополе и отуречился.

— Пусть язык отсохнет у тех, кто такое говорит! — отвечала моя мать. — Тот, про кого это рассказывают, не может быть моим сыном.

Но затем, охваченная ужасом, она закрывалась в комнате перед нашим иконостасом и, плача, молилась Богу, чтобы Он осветил мне путь и вернул меня к вере отцов.

Кто-то говорил, что я потерпел кораблекрушение у берегов Кипра и теперь побираюсь на улице.

— Чума на их дом! — отвечала она. — Они это говорят из зависти. Мой сынок преуспел и отправляется к Гробу Господнему.

Но через некоторое время она вновь выходила на улицу, расспрашивая проходящих мимо попрошаек, и затем отправлялась туда, где становилось известно о каком-нибудь человеке, потерпевшем кораблекрушение, питая слабые надежды распознать в нем свое собственное дитя или желая поддержать его своими последними грошами так же, как кто-нибудь поддержит меня на чужбине.

И все же каждый раз, когда заходила речь о ее приемной дочери, она забывала об этом и стращала моих братьев тем, что, вернувшись на родину, я пристыжу их своей щедростью и дам за ее дочь приданое, сосватав ее со всей пышностью.

— Так оно и будет! Мой сынок мне дал обещание! Да благослови его Господь!

К счастью, дурные слухи оказались неправдой. И, воротившись домой после долгого отсутствия, я мог исполнить свое обещание, поддержать свою матушку, что была столь неприхотливой. Но поддерживать ее воспитанницу я был готов не настолько, насколько этого желала моя мать. Напротив, приехав, я отказался содержать девочку, чем невероятно удивил маму.

По правде говоря, я не имел ничего против этой слабости. Ее любовь к дочерям казалась мне понятной и естественной. Больше всего на свете я желал, вернувшись домой, обнаружить там сестру, веселый вид и милые заботы которой изгнали бы из сердца тоску одиночества и изгладили бы из моей памяти муки, что я претерпел на чужбине. Я же в свою очередь с радостью рассказал бы ей об удивительных краях, о своих приключениях и достижениях, я был готов купить ей все, что она пожелает. Сопровождать ее на празднествах и гуляньях. Дать за ней приданое и, наконец, станцевать на ее свадьбе.

Но я представлял себе сестру красивой и милой, развитой и умной, образованной и искусной рукодельницей, обладающей всеми добродетелями, присущими девам тех мест, где я до этого побывал. И что я увидел, вернувшись домой? Совершенно противоположное. Моя приемная сестра была еще совсем маленькой, худосочной, неказистой и нескладной, но главное, скудоумной, столь скудоумной, что с самого начала породила во мне неприязнь.

— Отдай обратно Катериньо, — сказал я как-то матери, — отдай ее обратно, если ты меня любишь. Я серьезно говорю! Я привезу тебе другую дочь из Константинополя. Прекрасную, умную девочку, что однажды украсит наш дом.

Затем я во всех красках описал, какой будет та сиротка, которую я ей привезу, и как сильно я буду любить ее. Взглянув на мать, я с удивлением заметил, что по ее бледным щекам текут крупные слезы, а в опущенных глазах светится невыразимая печаль!

— Ох, — сказала она с отчаянием в голосе, — я думала, что ты полюбишь Катериньо больше других, но я ошиблась! Твои братья вообще не хотят никакой сестры, ты же хочешь другую! И разве виновата бедняжка, что Господь создал ее такой. Если бы твоя родная сестра была уродлива и неумна, ты бы выбросил ее на улицу, чтобы взять другую, миловидную и разумную?

— Нет, матушка! Конечно же нет! — возразил я. — Но она была бы твоим ребенком, как и я. А эта тебе никто. Она нам всем совершенно чужая.

— Нет! — воскликнула матушка, рыдая. — Нет! Эта девочка не чужая! Она моя! Я забрала ее трехмесячную, лежащую подле мертвой матери. И каждый раз, когда она начинала плакать, я давала ей свою грудь, чтобы обмануть ее. Я завернула ее в ваши пеленки, и она спала в вашей люльке. Она мое дитя и она ваша сестра!

Произнеся все это внушительным и торжественным тоном, матушка подняла глаза и пристально посмотрела на меня. Она напряженно ждала моего ответа. Но я не решился произнести ни слова. Тогда она вновь опустила глаза и продолжила слабым и печальным голосом:

— Ох, ну что поделать! Я бы тоже хотела, чтобы она была лучше, но ты видишь, я все еще не искупила свой грех. И Бог создал ее такой, дабы испытать мое терпение и простить меня. На все Твоя воля, Боже!

С этими словами она поднесла правую руку к груди, подняла к небу глаза, полные слез, и так замерла на несколько мгновений в молчании.

— Матушка, скажи, что у тебя на сердце? — робко спросил я. — Только не сердись!

И, как бы прося прощения, я взял ее ледяную руку и поцеловал.

— Да, — сказала она решительно. — У меня на сердце тяжкое бремя, сынок! До сих пор об этом знал лишь Господь да мой духовник. Ты же образованный и порой разговариваешь, как духовник, даже лучше. Встань, подопри дверь и садись обратно, и я тебе все расскажу, — возможно, ты меня немного утешишь, возможно, пожалеешь и полюбишь Катериньо, как родную сестру.

Ее слова и тон, которым она их произнесла, повергли меня в величайшее волнение. Какую тайну хотела доверить мне матушка, оставляя моих братьев в неведении? О тяготах, что она пережила в мое отсутствие, она и так мне уже поведала. Всю ее прежнюю жизнь я знал словно сказку. Что же она доселе скрывала от нас? Что не решилась никому рассказать, кроме как Богу и своему духовнику?

Когда я вновь сел подле нее, мои колени дрожали от неопределенного, но сильного страха. Моя мать опустила голову, словно преступник перед судьей, осознающий, какое страшное преступление он совершил.

— Ты помнишь нашу Анньо? — спросила она после затянувшегося молчания.

— Ну конечно, матушка! Как я могу забыть ее! Она была нашей единственной сестрой и почила у меня на глазах!

— Да, — произнесла матушка, глубоко вздохнув, — но она была не единственной моей дочкой! Ты на четыре года младше Христакиса. Через год после него я родила свою первую дочь.

Тогда мы женили Фотиса Милоноса. Твой покойный отец отсрочил их свадьбу, чтобы прошло сорок дней после моих родов, и мы вдвоем смогли повенчать их. Он хотел вывести меня в свет, чтобы я повеселилась, будучи замужней, ведь, пока я была в девках, твоя бабка никуда меня не пускала.

С утра мы их повенчали, а вечером у них в доме собрались гости. Играли скрипки, народ пировал во дворе, и кувшин с вином переходил из рук в руки. Твой отец подвыпил — ведь он любил веселье — и бросил мне платок, чтобы я поднялась танцевать с ним. Когда я видела, как он пляшет, моя душа трепетала, поскольку я была молодой и мне нравились танцы. И вот мы пустились в пляс. А вслед за нами и все остальные. Но мы танцевали лучше и больше других.

Около полуночи я отвела твоего отца в сторонку и сказала ему: «Милый, у меня в люльке ребенок, и я больше не могу здесь оставаться. Ребенок голоден, у меня течет молоко. Как мне накормить ее посреди людей да еще в таком наряде! Оставайся, коли хочешь еще покутить, а я возьму дитя и пойду домой».

«Хорошо, женушка! — ответил он, погладив меня по плечу. — Давай станцуем последний танец и потом вместе отправимся домой! Вино начинает ударять мне в голову, я уже и сам не прочь уйти».

И, станцевав последний танец, мы покинули праздник. Жених все бросил и проводил нас до половины пути. Но до дома было еще далеко. Ведь свадьба проходила в Карси Махале[53]. Слуга шел впереди с фонарем. Твой отец забрал у меня ребенка и стал вести меня за руку.

«Вижу, устала ты, женушка!»

«Да, Михаил. Устала».

«Давай поднажми еще чуть-чуть, пока не вернемся домой. А там я постелю сам. Я жалею, что заставил тебя так много танцевать».

«Ничего страшного, — сказала я ему. — Я это сделала для тебя. Завтра я опять отдохну».

И так мы добрались до дома. Я запеленала и накормила дитя, а он расстелил постель. Христакис спал вместе с Венетией, которую я оставила присматривать за ним. Вскоре мы тоже улеглись. Сквозь сон мне послышалось, как плачет ребенок. «Бедная девочка! — сказала я. — Не наелась сегодня». И я села у ее люльки, чтобы покормить дитя. Но я была очень уставшей и еле держалась на ногах. Тогда я достала ее и положила рядом с собой на кровать, дала ей грудь. И тут же заснула.

Я не знаю, как долго еще оставалось до утра. Когда начало светать, я подумала: «Положу-ка я ребеночка обратно на место». Но как только я приподняла ее, то что же увидела! Ребенок не шевелится!

Я разбудила твоего отца. Мы ее распеленали, попытались согреть, терли ее носик, но ничего не помогло! Она умерла!

«Ты придавила моего ребенка!» — сказал твой отец и разрыдался.

Тогда я тоже начала громко плакать и кричать во весь голос. Но твой отец приложил руку к моему рту:

«Тсс! — прошипел он. — Ты что так орешь, корова? — Так он меня обозвал. Прости его, Господи. Три года мы были женаты, он ни слова плохого мне не сказал. И в тот момент вот так назвал меня. — А? Ты что орешь? Хочешь разбудить всю округу, чтобы потом люди судачили, что ты напилась и придавила своего ребенка?»

И он был прав, успокой Господь его душу. Узнай кто об этом — я б сама себе вырыла могилу да легла б в нее.

Но что тут говорить! Грех есть грех. Как только мы похоронили наше дитя и вернулись из церкви, тут и началась самая настоящая скорбь. Тогда я больше пряталась, чтобы поплакать. «Ты молодая, еще родишь!» — говорили мне. Но шло время, и Господь никого не давал нам. «Вот! — думала я. — Господь наказывает меня за то, что я не уберегла ребенка, которого Он мне подарил». И я стыдилась людей и боялась твоего отца. Ведь первый год он держался и утешал меня, чтобы как-то подбодрить. Затем он стал молчаливым и задумчивым.

Три года мне кусок в горло не лез. И через три с лишним года родился ты, и радости моей не было предела.

Как только ты родился, моя душа немного успокоилась, но не перестала скорбеть. Твой отец хотел, чтобы родилась девочка. Однажды он мне так и сказал: «Я ему, конечно, рад, Деспиньо, но я все же хотел девочку».

Когда твоя бабка отправилась к Гробу Господню, я дала ей двенадцать рубашек и три золотые монеты, чтобы она получила для меня разрешительную грамоту. И ты только погляди! В тот месяц, когда твоя бабка вернулась с грамотой из Иерусалима, я и понесла. Это была Анньо.

Я постоянно звала к себе повивальную бабку. «Иди, родная, взгляни на меня. Девочка?» — «Да, доченька, — отвечала повитуха. — Девочка. Сама не видишь, что ли? Да ты уж и в платье не влезаешь!» Я слушала ее слова, и моей радости не было предела!

Когда ребеночек родился, и это действительно оказалась девочка, тогда мое сердце наконец успокоилось. Мы назвали ее Анньо в честь первой дочери, чтобы не было ощущения, будто кого-то у нас в доме не хватает. «Благодарю Тебя, Боже! — повторяла я денно и нощно. — Я, грешница, благодарю Тебя за то, что Ты снял с меня этот грех».

И с тех пор мы берегли Анньо как зеницу ока. А ты ревновал и ревновал смертельно.

Отец называл тебя «мой обделенный», потому что я очень рано перестала кормить тебя грудью, и порой ругал меня, что я не уделяю тебе должного внимания. Да у меня самой сердце кровью обливалось, когда я видела, что ты сердишься на меня. Но я никак не могла оставить Анньо! Я каждую секунду боялась, что с ней что-нибудь случится. И твой покойный отец хоть и ругал меня, но тоже сдувал с дочери пылинки!

Однако у нее, у благословенной, чем больше ласк, тем меньше здоровья. Как будто бы Господь пожалел, что подарил нам ее. Вы все краснощекие, резвые и жизнерадостные. Она же тихая, молчаливая и болезненная! Когда я видела ее такую бледную, то вспоминала об умершей девочке, и мысль о том, что это я ее убила, не давала мне покоя. Пока однажды не умерла и вторая!

Тот, кто сам не пережил подобного, сынок, не знает, что это за горькая чаша. Родить еще одну дочь я не надеялась. Твой отец уже умер. Если бы не нашелся родитель, который отдал мне свою дочь, то я бы сошла с ума. Она действительно получилась не очень покладистой. Но пока она была со мной, пока я воспитывала ее да баловала, мне казалось, что она моя родная. Так я забывала о той, которую потеряла, и моя совесть успокаивалась.

Как говорят, чужой ребенок — это бремя. Но для меня эта ноша стала утешением и облегчением. Ведь чем больше я страдаю и горюю, тем меньше меня будет наказывать Господь за ребенка, которого я погубила. Посему, Богом заклинаю, не проси меня выгнать Катериньо и взять другую, более покладистую и умную.

— Нет-нет, матушка! — перебил я ее, не удержавшись. — Забудь, что я тебе наговорил! После всего, что ты мне рассказала, я лишь прошу у тебя прощения за свою жестокость. Я обещаю тебе, что буду любить Катериньо как родную и что я больше слова тебе о ней не скажу.

— Благослови тебя Христос и Богородица! — сказала моя мать, спокойно вздохнув. — Ведь ты видишь, я пожалела горемыку и не хочу, чтобы о ней плохо говорили. Ты думаешь, я знаю, кто мне ее послал? Судьба? Господь? Такую худую и неуклюжую, но я все-таки приютила ее, — закончила она.

Ее признание оставило во мне неизгладимое впечатление. У меня будто открылись глаза, и я смог объяснить себе многие поступки матери, казавшиеся мне то проявлением суеверия, то самой настоящей манией. Это ужасное несчастье очень сильно повлияло на всю ее жизнь, особенно если учесть, что моя мать была простым, добродетельным и богобоязненным человеком. Осознание греха, нравственная потребность в искуплении и невозможность искупить свой грех — что за ужасный, беспросветный ад! Вот уже восемнадцать лет эта несчастная женщина страдает, не в силах усыпить свою совесть, в горе или в радости!

Узнав сию печальную историю, я сосредоточил все свои силы на том, чтобы успокоить душу матери, я пытался показать ей, что, с одной стороны, ее грех был непредумышленным и невольным, а с другой — что Бог милосерден и справедлив, Он не мстит, но судит нас по нашим думам и намерениям. И иногда мне казалось, что мои попытки приносят свои плоды.

И все же, когда я вновь уехал и спустя два года матушка навестила меня в Константинополе, я подумал, что было бы неплохо сделать для нее что-нибудь более внушительное. Тогда я часто бывал в одном из самых прославленных домов Константинополя, где мне посчастливилось познакомиться с патриархом Иоакимом Вторым. Однажды мы прогуливались в саду под сенью широких деревьев, и я в подробностях поведал ему эту историю и обратился к его помощи. Его высокий сан, слово, пользующееся непререкаемым авторитетом, должны были без всякого сомнения вселить в мою матушку уверенность, что ее грех прощен. Этот блаженной памяти старец, похвалив меня за мое религиозное рвение, охотно пообещал свое участие.

Итак, вскоре я привел матушку в здание Патриархата, чтобы она исповедовалась Его Святейшеству. Исповедь длилась долго, и по выражению лица Патриарха я понял, что ему пришлось применить всю силу своего простого и ясного красноречия, чтобы достичь желаемого результата.

Моя радость была неописуема. Матушка простилась с почтенным Пастырем, искренне благодаря его, и покинула Патриархат столь довольная, столь умиротворенная, что казалось, будто с ее сердца упал огромный камень. Когда мы добрались до ее ночлега, она достала из-за пазухи крестик, что ей подарил Его Святейшество, поцеловала его и начала внимательно рассматривать, погружаясь все больше и больше в думы.

— Этот Патриарх, — сказал я ей, — хороший человек. Правда? Теперь я верю, что твое сердце наконец успокоилось.

Матушка ничего не ответила.

— Ты не хочешь ничего сказать, мама? — спросил я ее в некоторой нерешительности.

— Что мне тебе сказать, сынок! — ответила она, все еще пребывая в задумчивости. — Патриарх мудрый и святой человек. Он разумеет Божью волю и отпускает грехи всему миру. Но что мне сказать! Он старец. У него никогда не было детей, чтобы понять, каково это — убить своего собственного ребенка!

Ее глаза наполнились слезами, и я замолчал.

Кто был убийцей моего брата

— Сегодня я уж точно наемся от души! — сказала матушка, сидевшая между мной и моим братом за скромным столом, который слуга накрыл в нашей комнате.

— Человека судят по делам, а не по словам, матушка, — шутливо пожурил ее брат, уже не раз слышавший об этом благородном намерении, но никогда не видевший, чтобы оно осуществилось.

Матушка, привыкшая к такого рода замечаниям своего младшего сына, даже не обратила внимание на его слова. Она повернулась к двери убедиться, что та заперта.

— И не позволяйте больше этой кокетке заходить внутрь. Только и знай себе, что подпрыгивает да ломается!

Кокеткой матушка называла француза, служившего в гостинице на берегу Босфора, куда она приехала навестить меня: в те дни я только вернулся из Европы. Невиданный для нее, провинциалки, крой фрака и постоянные реверансы гладко выбритого слуги породили в ней необъяснимую неприязнь. Но самым печальным было то, что несчастный француз, стремясь добиться ее расположения, все больше расшаркивался и раскланивался, прямо как дрессированная обезьянка, чем только усугублял возмущение матери; посему она и прозвала его кокеткой, ведь, по ее словам, у него было женское, то есть гладко выбритое, лицо и он не мог стоять на своих «копытцах», не наклоняя постоянно головы и не тряся фалдами.

После таких издевок и замечаний по поводу осанки и наряда несчастного Луи, мать отложила вилку и, устремив взгляд в окно, по обыкновению, погрузилась в раздумья. Босфор весело плескался перед нашим взором. Бесчисленные лодочки рассекали его синюю гладь в различных направлениях, словно ласточки, летящие с невероятной скоростью. Матушка наблюдала за ними неподвижным взглядом и после долгого молчания глубоко вздохнула:

— Смотри, — сказала она, — как проходят годы, и все меняется! Не вернется мой сынок, говорила я, не успеет воротиться, и я умру, и глаза мои останутся открытыми от жажды увидеть его! Целыми днями я бродила по улицам и расспрашивала прохожих о тебе. А вечером оставляла ворота открытыми до самой полуночи. Погоди, говорила Михаилу, он может вернуться. И я не хочу, чтобы мой сыночек воротился и увидел ворота запертыми. Он и так уже столько лет один-одинешенек на чужбине, еще не хватало, чтобы он пришел в свою деревню и подумал, что никто на целом свете не ждет его. И когда я ложилась спать, то видела тебя во сне, и мне казалось, что я слышу твой голос. Тогда я вставала и отворяла ворота: это ты, мой мальчик? Но то был лишь ветер, свистевший на улице.

И так день за днем. Прошло восемь годков, и кусок мне в горло не лез. Я все твердила: не успеет сынок воротиться, я умру, и глаза мои останутся открытыми. И надо же! Теперь, когда ты рядом, когда я смотрю на тебя, мне кажется, что ты только вчера уехал и уже сегодня вернулся. И горюшко, что я хлебнула, сынок, и все те ужасы, что я пережила, как будто всего этого никогда и не было!

Она машинально отломила кусок хлеба, словно желая продолжить обед. Но прежде чем положить его в рот, вновь устремила взгляд на вечнотекущий Босфор, на снующие туда-сюда судна и, тяжело вздохнув, повторила медленно и печально:

— Вот так проходят годы, и все меняется. То, чего я так боялась, со мной не произошло. А беда пришла, откуда не ждали. Ты, сынок, уехал на край света, но воротился жив и здоров. А наш Христакис оказался всего в пяти часах ходу от дома, да там и остался. Эх… только мертвые не возвращаются!

Был крещенский вечер, ты знаешь, что со мной творится по большим праздникам. Я вспомнила твоего покойного отца, вспомнила, как в один из таких вечеров ты увидел ребятишек с ветками рябины в руках, которыми они касались прохожих, услышал, как они поют колядки, и тоже схватил веник и похлопал им отца по спине, напевая: «Рябина, рябина! Здоровое тело, здоровая спина, будь здоровым и крепким, сейчас и всегда». Ты был таким маленьким, а уже знал слова колядки. И твой покойный отец обрадовался, обнял тебя и поцеловал: «Благослови Господь моего мальчика. Пусть растет здоровым!» И дал тебе пятак, а затем, указав на тебя пальцем, сказал мне: «Этот мальчик, мать, еще себя покажет!» Откуда ему было знать, что через три месяца он оставит тебя сиротой! Откуда ему было знать, что год за годом ты будешь скитаться на чужбине, а я — плакать одна-одинешенька!

Так было и тем вечером. Желая мне угодить, Михаил отправился поутру в горы и принес рябины, большую ветвь с крепкими зелеными ягодами. «С этой рябиной, матушка, мы узнаем свою судьбу сегодня вечером». Только воротился домой Христа-кис, мы сели у очага, раздвинули горящие угли, и Михаил стал класть рябину посередине на горячую плиту, чтобы узнать нашу участь. Первым он назвал твое имя, оторвал ягодку и положил ее посередке. И как только он положил ее, она тотчас хрустнула, подпрыгнула и выскочила на пол. «Благослови тебя Господь, Михаил, — выдохнула я. — Сегодня ты успокоил мою душу. Коли наш Йоргис здоров, то и мы будем в порядке!» Дальше он назвал мое имя. И у меня вроде тоже все вышло хорошо. Затем он назвал Христакиса — и ты только посмотри! Его ягода так и осталась лежать на плите тихо и недвижно, пока не почернела, не задымилась, не треснула и не сгорела. «Господь Всемогущий, сынок! — воскликнула я. — Ты положил какую-то плохую ягоду!» Я забрала у него ветку, сорвала с нее ягоду получше, снова разгребла угли и положила ее внутрь. Ягода задымилась, почернела, сморщилась, но так и не двинулась с места. Тогда Христакис взял головешку и, перемешав угли, громко засмеялся:

«Ты же знаешь, матушка, я здоров как бык. Я не то, что вы, — от тепленького местечка не бегу. Коли хочешь узнать мою судьбу, дай сюда ветку!»

И он забрал у меня ветку и сунул ее целиком в огонь. Ягоды на ней загорелись, начали трескаться и выскакивать из очага.

Говори, что хочешь. Это всего лишь рябина. И гадаем мы по привычке, а не взаправду, я это знаю. Но когда я вспоминаю тот глухой треск и затем выстрелы, которые через несколько дней стали раздаваться вдалеке в соседних деревнях, у меня разрывается сердце, и я не могу успокоиться. Все было ясно как день, но мы не придали этому значения, а просто посмеялись.

И вот пока мы смеялись, открылась дверь и вошел Хараламбис, сын Митакоса. Ты его знаешь. Он был ровесником Христа-киса и одного с ним телосложения. Ребенком он часто заходил к нам. Но когда Хараламбис вырос и пошел по кривой дорожке, я больше не хотела с ним знаться. Ведь он часто что-то вытворял, и его принимали за Христакиса, настолько они были похожи. Да и работали они вместе и носили одинаковую форму. Поэтому однажды я так отругала Хараламбиса, что он больше не появлялся у нас на пороге. Но в тот вечер пришел.

«Вечер добрый, хозяйка! Желаю здравствовать».

«Здравствуй, Ламбис. Коли ты принес мне письмо, то давай я тебя угощу».

«Что вы, хозяйка, я больше почту не ношу. Я вот как раз за этим и пожаловал, позвать Христакиса, чтобы мое место не занял кто-нибудь другой».

И тут мое сердце екнуло!

«Почему же, Ламбис?»

«Потому что это очень хорошая работа, хозяйка».

«Раз это хорошая работа, что ж ты на ней не остался?»

И тут его будто ножом кольнули, он изменился в лице и стал говорить уклончиво и невнятно:

«Я, хозяйка, два года таскал почту со станции, я себе деньгу зашиб. Пусть теперь мои друзья подзаработают».

«Послушай-ка, Ламбис! — сказала я ему. — Если ты зашиб свою деньгу так, как рассказывают, — Бог тебе судья! Нам такие деньги не нужны. Тем более, ты знаешь, мелкие купюры больше не в ходу. И почтарь не может разбогатеть благодаря последней мелочи, которую какой-нибудь сирота, живущий на чужбине, отправляет письмом на поминки отца. Что касается другого ремесла, благодаря которому ты набил себе кошелек, Господь тебе судья. Мой же сын христианин и стремится зарабатывать свой хлеб честным трудом и в поте лица».

Я это сказала, так как знала, что Ламбис вор. И пока я говорила, он весь задрожал, губы его побелели, взгляд помутился, словно у припадочного. — Господь Всемогущий! Он три раза открывал рот, пытаясь заговорить, и каждый раз я слышала, как стучат его зубы, но, сынок, он так и не вымолвил ни слова, а лишь повернул ко мне свое мертвенно-белое лицо. И я увидела безграничный ужас на его лице, испуганный взгляд и бегающие глаза, разглядывающие в страхе свою одежду и пальцы правой руки. Как будто они были чем-то испачканы и он боялся, что мы это увидим. Господь Всемогущий! Он был в таком страшном напряжении, что казалось, вот-вот задохнется.

«Не слушай никого, хозяйка! Я хороший человек!» — воскликнул он, закрыл лицо руками и вышел, даже не попрощавшись.

«Видишь, матушка? — сказал тогда Христакис. — Я тебе говорил, а ты мне не верила. Ламбис убил человека, и кровь преследует его. Все об этом говорят, а ты не веришь. Если ты намекнешь, что тебе о нем что-то известно, он тотчас подумает об убийстве. Ему кажется, что у него на руках кровь и она вот-вот выдаст его».

«Раз ты не видел этого собственными глазами, — сказала я ему, — зачем на него наговариваешь? Каждому воздастся по заслугам. И ежели то, что о нем говорят, — правда, то Бог его накажет, и поделом. Я лишь об одном тебя прошу: не вмешивайся ты в эти дела на почте — он точно не без причины оттуда ушел».

«Ты что, не слышишь, что я тебе говорю, матушка? — повторил Христакис. — Кровь его преследует! Кровь, которую он пролил, не дает ему теперь житья. Позавчера он на полпути бросил работу, решив, что его кто-то поджидает. Не иначе как кровь убитого! Ведь недаром говорят: если убийца не слизал с ножа кровь, то она либо падет на его голову, либо так его замучит, что он сам признается и отправится на виселицу».

«Сынок, умоляю, не береди мне душу. И Богом заклинаю тебя, не вмешивайся ты в эти дела! Ведь, ежели кто из властей тебя услышит, не миновать беды! Оставь ты в покое почту да почтаря! Занимайся своей работой и не лезь в чужие дела, как положено порядочному юноше».

Но Христакису — ты же его помнишь — не сиделось на месте. Я научила его ремеслу и привела в порядок мастерскую, чтобы он занял место отца. Однако ему нравилось шататься по улицам!

«Отсюда до Люлебургаза[54], — сказал он, — пять часов пути. Я буду ходить туда-сюда раз в две недели — зачем отдавать эту работу кому-то другому?»

«Нет, умоляю! Я не позволю тебе разносить почту! Пообещай, что не станешь этого делать, иначе мне не будет покоя!»

«Ладно, — ответил он, — я никуда не пойду. Но подожди, пройдет пара месяцев без писем, и ты пожалеешь, вот увидишь».

Это задело меня за живое. Твои письма не всегда доходили, поскольку их вскрывали по дороге. И ведь почтари не просто забирали себе все деньги, которые находили внутри, они стыдились приносить письма вскрытыми, поэтому у меня не было никаких новостей от тебя, и я сидела и плакала. Христакису я ничего не ответила. Я столько времени терпела — могла еще потерпеть.

И вот настал тот день, когда в дверь постучал почтарь. Я увидела, как Христакис входит со служебной сумкой под мышкой и с ружьем за плечом.

«Теперь, матушка, — сказал он, — ни одно письмо с деньгами не попадет в чужие руки. Завтра, когда я принесу тебе письмо от Йоргиса, ты отдашь деньги мне. Договорились?»

Прошло где-то двенадцать дней с того вечера, как я попыталась помешать ему. И предсказание, полученное в крещенский вечер, как всегда, забылось. Вот только сына Митакоса я не забыла. И стала упрекать Христакиса за то, что он поступает безрассудно. Но разве твой брат меня послушал? Ведь он взял на себя обязательство и дал слово сельским старостам и самому каймакаму[55]!

Убедившись, что мольбы бесполезны, я отдала ему конверт и сказала: «Смотри, сынок, не потеряй письмо для нашего Йоргиса!» Я будто до сих пор вижу его перед глазами! Он снял феску, поцеловал мою руку и отправился в путь… Кто же знал, что нельзя было его отпускать!

На следующий день должен был приехать новый епископ. Церковные и сельские старосты с утра поехали на станцию. Дети и учителя выстроились в шеренгу. Священники и остальной народ отправились навстречу епископу. Михаил пошел вместе с ними. Казалось, что деревня совсем опустела. Уже должна была прийти почта, но я не беспокоилась за Христакиса: я была уверена, что он вернется с епископской свитой. Стояла хорошая погода, и я села ждать у окна. Увидев приближающуюся толпу, я повязала платок и пошла из деревни им навстречу, чтобы также поцеловать руку владыке.

Хоругви и церковные флаги издалека сияли на солнце, за ними блестели кресты и фелони священников. Сзади сбоку я разглядела белого жеребца с позолоченным седлом, приготовленного для епископа. Конь все приближался, но седло его было пустым. «Ох!» — пронеслось у меня в голове, и я в тревоге ускорила шаг.

«Уходи, мамаша! — закричал парень, один из тех, что были празднично одеты и шли в первых рядах. — Беги назад, солдаты наступают! Железную дорогу перекрыли и не пустили к нам владыку!»

Мое сердце екнуло! Шла война, но русские были еще далеко — на Балканах, как нам говорили, или того дальше. И вот ни с того ни с сего перекрыли железную дорогу. «Только бы с сыном ничего не случилось!» — мелькнуло у меня в голове, мои ноги подкосились, и я не могла сдвинуться с места. Тут подоспела явно чем-то встревоженная толпа. Показался крест с хоругвями, прошел священник с кадилом, появились четверо мужчин с телом на плечах и в стороне Михаил, растрепанный и весь в слезах… Ах, сынок мой, сыночек! Почему же никто его не остановил!..

И тут ее дрожащий голос захлебнулся в рыданиях…

В тот день это случилось в первый раз. И поскольку я знал нрав своей несчастной матушки, я сам ни разу не перебил ее и брату не позволил. Печаль переполняет ее нежную душу, и если она не даст волю слезам, по крайней мере несколько раз за день, то ей не станет легче.

Огромное горе обрушилось на наш многострадальный дом три года назад. Я был далеко, когда случилась эта ужасная трагедия, и мой недавний приезд разбередил едва затянувшиеся раны несчастной матери. Возможно, мое присутствие сделало потерю брата намного ощутимее, ведь, как правильно говорила матушка, казалось, что теперь наша радость не может быть полной. Моя семья и так была небольшой, когда я ее оставил, а ныне стала и того меньше. И как я не успел поцеловать своего бедного брата, так и он не порадовался моему долгожданному возвращению! Так вот, несчастная мать плакала и рассказывала эту печальную историю, будто она случилась только вчера.

И когда потоки слез немного облегчили ее страдающую душу, вы думаете, она забыла о своем горе? Конечно же нет! Тоска по нашему убитому брату сменилась гневом и ненавистью к его убийце.

— Иногда, — рассказывал Михаил, когда мы оставались наедине, — мне кажется, что матушка начинает забывать самого Христакиса, но только не его убийцу.

Меж тем она не оставляла в покое ни владыку, ни каймакама, требуя найти злодея. Вначале решили, что его убили во время стычки на станции Люлебургаза, где он случайно оказался. Но затем от этой версии отказались. Прибывшие на станцию встречать епископа обнаружили, что местные власти покинули ее два дня тому назад, когда все сообщение со столицей было прервано, и что русские накануне ночью без боя захватили деревню. Те же люди во время своего беспорядочного возвращения нашли тело моего бедного брата, убитого задолго до прибытия русских, около моста у широкой дороги вдалеке от деревни. То есть он не был убит случайно или во время стычки. Но и вряд ли его намеренно убили солдаты или разбойники. В таком случае они бы что-нибудь да украли и не оставили нетронутой сумку с почтой. По этой причине официальное расследование пришло к очевидному выводу: убийство было совершено не с целью грабежа, а по личным мотивам. Поэтому матушка так настаивала на поимке и наказании убийцы. Тот факт, что бывший почтарь с плохой репутацией сбил невинного юношу с пути и надоумил его заняться опасной работой, давал следствию зацепку.

— Иначе и быть не может, — говорила мне матушка. — Убийца наверняка знал Христакиса и имел на него зуб. Иначе как ему удалось подкараулить твоего брата в первый же день, как тот стал разносить почту? Это, ясное дело, либо кто из наших, деревенских, либо кто из округи. Когда схватили предместника Христакиса, я подумала: «Свершился Божий суд». Но через пару дней его отпустили, ведь оказалось, что он был в деревне в день убийства. Кто ж знает? Может, кто-то лжесвидетельствовал в его пользу? Но теперь, когда ты, сынок, воротился, вы должны отомстить за твоего брата! Не смотри на меня так и не молчи! Если б не вы, то я бы сама остригла волосы, надела бы мужскую одежду, взяла ружье да выследила убийцу, чтобы отомстить за убитого сына. Ты знаешь, сынок, наш Христакис не может обрести покой и каждый раз ворочается в своей могиле, когда слышит, как его убийца ступает по земле. И он действительно это слышит, сынок! Будь тот хоть на краю света, Христакис его слышит, как будто он наступает ему прямо на сердце! Оттого и нужно за него отомстить! Нужно отомстить!

Тот, кто не знал, какой добрейшей женщиной была моя мать до убийства сына, принял бы ее за черствого и даже жестокого человека; я и сам с трудом мог ныне разглядеть в ней то безграничное человеколюбие, что заставляло ее сочувствовать бездушной природе и из-за которого ей даже на зарезанную курицу было невыносимо смотреть. Ведь хотя матушка и говорила о мести, на самом деле она имела в виду правосудие. И это правосудие непременно должно было свершиться при ее личном участии, а не бесстрастной рукой закона.

— Вот увижу его на виселице, — говорила она, — затяну потуже петлю и умру спокойно!

В этой безумной жажде мести была заключена любовь простой и необразованной женщины.

Логичные и разумные доводы, с помощью которых я пытался охладить пыл ее сердца, испарялись, не достигнув цели, словно капли воды, падающие на раскаленную печь. Так было и в тот день. После длинного поучения о том, как должен вести себя человек пред лицом правосудия, я пообещал ей, что сделаю все возможное, дабы найти и наказать злодея.

— Да, — произнесла она с каким-то жестоким наслаждением, — вот увижу его на виселице, затяну петлю и хоть сразу же помру!

Но тут послышался стук в дверь, и она с явным недовольством увидела гладковыбритого француза, угодливо раскланивавшегося за створкой.

— Что такое, Луи? — спросил я его, когда он вошел.

— Одна турчанка, — ответил он, кланяясь моей насупленной матери, — тут к вам одна турчанка.

— К нам? Это невозможно! Ты, должно быть, ошибся, Луи! Ступай, не знаем мы никакой турчанки.

Но когда я отослал его на радость матушке, в коридоре послышался шум и спорящие голоса. Луи вновь поклонился, в этот раз еще ниже, дабы убедить меня, что пришли именно к нам. И тут с грохотом распахнулась дверь, сбив слугу с ног, и какая-то пожилая турчанка, с непокрытой головой, рыдая, бросилась в ноги моей матери. Вероятно, слуги не давали ей пройти, и она в отчаянии вломилась внутрь. Ошеломленный Луи пришел в себя и стал пинками прогонять очень высокого софту[56] в белой чалме, робко следовавшего за женщиной, но мой брат, увидев его, вмешался и, отругав слугу, с большой радостью пригласил внутрь этого тощего и бледного как полотно турка, словно тот был его ближайшим другом.

— Это наш Кямиль, — сказал он, обращаясь ко мне, — а это, должно быть, его мать!

Моя матушка, насилу освободившись из объятий турчанки, подняла взор на симпатичного софту:

— Кямиль, это ты, мой мальчик? — спросила она его с удивительной нежностью. — Как ты поживаешь? Не узнала я тебя в этой одежде!

Турок склонился со слезами на глазах и, схватив подол ее платья, поцеловал его.

— Благослови тебя Аллах, валиде[57], — произнес он. — Я денно и нощно молю его, чтобы он забрал у меня годы и подарил их тебе.

Моя мать казалась чрезвычайно довольной. Михаил, вне себя от радости, осыпал худого турка в зеленом кафтане и его мать бесконечными вопросами и уверениями в своем расположении. Только мы с Луи стояли в недоумении, не произнося ни слова.

— Ну-ка, хватит смеяться, — обратился я к брату. — Лучше скажи мне, что здесь происходит? Кто эти двое?

— Сейчас я тебе все расскажу, — произнес брат, еще пуще смеясь, — погоди маленько. Ступай, Луи, и принеси нам две чашки кофе! Только смотри у меня, не смей снова наливать свои европейские помои! По-турецки, без сахара! Понял?

И, сказав это, он прошел со мной в соседнюю комнату.

— Это турок, которого матушка семь месяцев лечила в нашем доме, и его мать, что пришла поблагодарить ее! — сказал брат и рассмеялся, к моему великому изумлению.

— Турок, которого матушка лечила у нас семь месяцев! И с каких пор она стала нянькой туркам? — спросил я, насупившись от возмущения.

Я должен отметить, что Михаил привык подшучивать над слабостями нашей матушки и делал это с удовольствием, ведь он сам безропотно и охотно платил за все ее прихоти из собственного кошелька. Ничто не веселило его так, как возможность изобразить нашу матушку, увлеченную новой причудой, утрируя ее поведение в своей презабавной манере. Снисхождение нашей доброй матушки, с которым она каждый раз слушала его и потешалась вместе со всеми, лишь укоренило в нем эту, возможно, не самую лучшую привычку. Поэтому он, заметив мое возмущение, сказал:

— Послушай! Если ты хочешь стоять тут с кислой миной — пожалуйста. Но ты только все испортишь. Давай я лучше в другой раз расскажу тебе эту историю, чтобы ты посмеялся от души и чтобы мама маленько развеялась, ведь она, бедняжка, за столько дней ни разу не улыбнулась.

— Ладно, — ответил я, — похоже, матушка очень рада их визиту и целиком занята своими гостями, что мне совсем не нравится. Пока они пьют кофе, расскажи-ка свою историю, а там, гляди, турки и уберутся.

— Ну что же, слушай. Ты знаешь, матушка себе места не находила, пока ты был на чужбине. Мало того, она и другим житья не давала. Кто бы ни проходил мимо, она останавливала его посреди улицы. Всякого приезжего она тотчас же начинала расспрашивать, не видал ли он тебя, не слыхал ли что о тебе. Ты ее знаешь. Однажды утром мы собирали на бахче дыни. И вдруг она видит, что мимо идет человек. Она и его не оставила в покое, а побежала скорее к изгороди.

«Доброго утречка, кум!»

«Здорово, кума».

«Ты, случаем, не из Европы путь держишь?»

«Нет, из своей деревни. А хде эта Европа?»

«А мне почем знать? Она там, где мой сынок. Ты о нем ничего не слышал?»

«Нет, кума. Как звать-то его?»

«Да как тебе сказать? Крестили Йоргисом, а отцом ему был коробейник Михаил, мой муж. Но вот парень преуспел и взял себе ученое имя. И теперь, когда я вижу это имя в газетах, то не могу понять, о ком идет речь: о моем сыне али о европейце каком?»

— Михаил, не тяни! Давай историю про турка, — перебил я его в нетерпении.

— Да погоди ты! — ответил он. — История случилась после этого самого разговора. И вот, значит, смотрю, матушка срезает самую большую, самую спелую дыню.

«Может, возьмешь дыньку с нашей бахчи?»

«Спасибо, кума, мне ее некуда положить».

«Ну и пусть, я срежу кожуру, и ты прямо здесь ее и съешь».

«Спасибо, кума, но у меня живот болит».

«Будь добр, возьми хоть одну дольку. Мой сын на чужбине, и душа у меня болит за него. Раз я не могу послать ему эту дыню, то, может, ты съешь кусочек, ты ведь не местный. А там, гляди, и его кто-нибудь угостит».

И тут этот человек не сдержался:

«Послушай, голубушка, я не виноват, что твой сын на чужбине, и не собираюсь, с утра не евши, совать в рот всякую холеру. Ты думаешь, мне жить надоело? Меня дома ждут жена и дети, которых я должен кормить. Но ежели ты хочешь угостить кого-нибудь своей дыней, то пошли ее лучше на постоялый двор к старику Муртосу. Там один пришлый лежит в горячке уже третью неделю. Ежели он отведает этой холеры, то поверь мне, он тут же избавится от горячки, да и горячка от него».

— Короче, — перебил я Михаила, — ты закончил с деталями? Давай уже, переходи к самой истории.

— Да погоди ты, — шутливо ответил он, — мы что, в Европе, где продают мясо без костей? Я рассказываю историю с самого начала. Если тебе не нравится, могу и замолчать. Пойдем обратно к ханум[58]!

И он тут же продолжил:

— Жаль, тебя там не было. Видел бы ты матушку в этот момент! «Господи Боже мой, сыночек!»: дыня выпала у нее из рук и превратилась в лепешку! Она повязала платок и отправилась в путь. По засеянным и незасеянным бахчам, чтобы поскорее добраться. Я не стал ей мешать, поскольку хорошо ее знаю. Но заметив, что я за ней не следую, она тотчас возвратилась и злобно закричала:

«Ты чего стоишь, зеваешь, дуралей? Ждешь приглашения?»

Попробовал бы я не пойти за ней! У нее хватило бы ума швырнуть мне в голову комком земли! И вот, значит, бросил я свою работу и пошел за ней по пятам. Но куда мне было угнаться! Она не замечала ни колючек, ни канав, ни изгородей, а высматривала только крышу старого Муртоса, краснеющую вдалеке.

Когда мы уже подходили, у матери вдруг задрожали колени, и она присела на камень.

«Ох Боже ты мой, и почему же ты, сынок, не рассказал мне, что тут больной лежит?»

«А что мне было говорить? Ты что, врач и сможешь его вылечить? К нему даже батюшка Димос отказался идти. Ведь он, говорит, турок, а турки не платят за елей».

«Турок, говоришь? — вскрикнула она, и лицо ее преобразилось. — Ну слава Богу, коли турок! Я уж испугалась, что это наш Йоргис!»

«Надо было мне раньше тебе это сказать, матушка, чтобы ты не топтала чужие грядки, а мои ноги не превратились в решето из-за колючек! Ты так торопилась, что я не успел обуться!» — Но она уже поднялась и направилась к двору Муртоса.

Я вновь побрел за ней и хотел было перепрыгнуть через канавку, как вдруг услышал чей-то стон. Оборачиваюсь и вижу на земле огромного турка, с желтым лицом и красными глазами! Я человек довольно смешливый, но над больными никогда не смеюсь. Однако в тот день я просто не мог сдержаться, ты бы видел эту картину! С одной стороны там росла ежевика, с другой — дикие артишоки. И турок, что бился в припадке и бреду где-то посередине, повернулся сначала к ежевике и стал кланяться ей, любезничать и говорить всякие приятные слова. Затем повернулся к артишокам и начал скалить зубы, свирепо смотреть на них, ругать, потом и вовсе поднял руку, чтобы оторвать им головки. Его высокопарность и в то же время слабость вызывали непреодолимый приступ смеха. Но мать, увидев меня, страшно разозлилась! Да еще как! Не приведи Господь!

«Чего стоишь, зубы скалишь, а, гоготун? Весело тебе? Человек на последнем издыхании, а он стоит и смеется! Ну-ка возьми его и взвали себе на спину!»

«Да ты что, он же в полтора раза меня выше — как я, по-твоему, его потащу?!»

«А ну-ка взял его, иначе…»

Разве можно было с ней спорить? И вот поднял я этого турка, водрузил себе на спину, и мы пошли дальше.

Старик Муртос грел пузо на солнце около своего подворья. Увидев нас, он громко засмеялся и крикнул:

«Эй, может, тебе лучше забрать моего дохлого осла и, по крайней мере, получить его подковы, чем потеть тут почем зря и тащить эту заразу себе в дом?»

Я ничего не ответил, ведь, как ты понимаешь, я и дохнуть-то не мог, не то что отшучиваться! Но матушка, ты ее знаешь! Она хорошенько отбрила старика за его бесчувственность.

Мы принесли турка домой и уложили в кровать Христакиса. В то время Христакис развозил товары по соседним деревням и еще не успел открыть свою лавку. Узнав, что мы привечаем у себя больного, он уехал жить в дом нашей тетки в Крионери. Матушка постоянно бранила Христакиса за то, что ему не сидится на месте, и тот нашел предлог пожить беспечной жизнью и не возвращаться домой. Семь месяцев пробыл у нас больной — семь месяцев брат не переступал порога дома. Пока матушка не отправила турка вместе со мной в Константинополь[59], хотя он еще не поправился здоровьем.

— И как он оказался в нашей деревне? — спросил я брата. — И как заболел?

— Хм, — ответил Михаил, почесывая голову, — этого я сам толком не знаю. Ты думаешь, матушка позволила мне его расспрашивать? Да ни за что!

«Мы все люди, — говорила она мне, — и недуги посланы нам свыше. Горе тому, кто одинок в своей болезни. Кто знает, может, и наш Йоргис хворает в этот час на чужбине и рядом с ним нет ни одной родной души! Так что нечего тут сидеть и допрашивать человека — лучше вылечи его сначала!»

Кямиль, бедняга, добрый малый, очень добрый, он сам не раз порывался рассказать мне про свою болезнь. Но все впадал в горячку.

Тут рассказ Михаила прервала наша матушка, вошедшая в комнату вместе с гостями. Миниатюрная пухлая турчанка поправила свой белый как снег яшмак и длинную черную фереджу, из-под широкого подола которой еле виднелись желтые заостренные бабуши. Однако меня больше всего поразило бледное и печальное лицо Кямиля; его черты показались мне столь мягкими, столь приятными, что я внезапно почувствовал к нему расположение. И это, конечно, не ускользнуло от зоркого глаза матушки, знавшей о моей неприязни к туркам. Поэтому, нежно взглянув на юношу, она представила его мне:

— Бедняжка Кямиль — хороший, очень хороший парень. И кутью ест. И святую воду пьет. И руку батюшке целует. А что поделать? Все, чтобы только выздороветь.

Глаза матушки наполнились слезами. Не успел я и двух слов вымолвить на их языке, как турки кинулись хвалить и превозносить меня, благословлять и сыпать пожеланиями с известными преувеличениями, присущими турецкому этикету. Но матушка резко прервала этот поток любезностей:

— А теперь давайте поговорим вот о чем. У ханум есть сын, он работает в жандармерии одним из главных следователей. Я ей поведала о нашем горе. Она попросит его найти убийцу! Бедняжка! Ты не представляешь, какая она добрая. Как жаль, что я не догадалась раньше приехать в Город. Тогда б убийцу уже три раза повесили, и хотя бы в этом я была бы спокойна!

Турчанка более-менее поняла, о чем идет речь.

— Да, — подтвердила она, — и мой сын эфенди[60], и преданный вам Кямиль, и я, рабыня ваша, мы это так не оставим, даже если понадобится дойти до самого султана. Они отложили дело в долгий ящик, поэтому до сих пор не нашли злодея. Мой сын — эфенди, следователь в жандармерии, этого убийцу из-под земли достанет!

— И не надо ничего платить! — продолжил Кямиль своим приятным голосом. — Эфенди, мой брат, одним росчерком пера все исправит. И ежели Аллаху будет угодно, то я сам поеду в провинцию помочь следствию. Когда убили сына моей валиде, то как будто убили моего брата эфенди. Нужно отомстить!

Их рвение вызвало неописуемую радость не только у матушки, но и у меня и моего брата; я подумал, что благодеяние, пусть даже оказанное иноверцам, не пропало даром. Мы еще достаточно долго беседовали на эту тему. Признаться, я уже давно не верил в поимку убийцы, так как со времени преступления утекло немало воды, да и слишком много натворила война, докатившаяся до нашей провинции уже после убийства; однако теперь я искренне стал надеяться на то, что правосудие еще может свершиться и мы отомстим за убитого брата. И не было ничего странного в том, чтобы поладить с единственными людьми, которые могли помочь нам исполнить свой долг. Старая турчанка, заметив мое к ней расположение, промолвила:

— Теперь, мой эфенди, отдай ключи хозяину гостиницы. Отныне вы мои гости.

Это было совершенно неожиданно. Турки, особенно в больших городах, не только не живут с христианами под одной крышей, но даже отказываются селиться с ними в одном квартале. Что же это было в таком случае? Очередное проявление вежливости? Но приглашение старухи не выглядело формальным.

— Ты образованный человек, — сказала она мне, — и знаешь, как поступать по закону Божьему. Да будь у меня всего одна пядь земли на целом свете! Если бы я знала, что благословенная женщина, которая семь месяцев выхаживала моего сиротку, уложив его на кровати своего сына, находится на чужбине без крова, и не уступила бы ей свою кровать, чтобы та вытянула усталые ноги, — думаешь, Аллах не закрыл бы дверь своей милости для моих молитв? Не лишил бы благословения дела рук моих? Не отвернул бы лица своего от моих приношений? Будет тебе, мой милый! Не заставляй меня обрекать себя на грех!

И тут вступил Кямиль, целуя край моей одежды:

— Не обижайтесь, что мы раньше не пришли забрать вас. Мы два дня тому назад узнали о вашем приезде и все вас искали. Заглянули во все постоялые дома. Весь город исходили. Но мы люди простые и не особо сметливые. Не пришло нам сразу в голову, что такой господин, как вы, под стать истинному европейцу, остановится в отеле. Теперь, когда мы вас нашли, по-другому просто не может быть.

И продолжил, обращаясь к моей матери:

— Ведь так, моя госпожа? Мы уже обо всем договорились. Этот шайтан француз больше не испортит тебе настроение. Ради тебя я готов простить ему пинок, которым он меня наградил. Но больше мы здесь не останемся. Ведь так?

— Да, — ответила моя матушка, — мы здесь не останемся, если Йоргис не против! Ты только посмотри, эта кокетка подняла руку на нашего мальчика Кямиля!

Тут я догадался, что пока брат рассказывал мне историю Кямиля, остальные трое вступили в заговор против хозяина гостиницы и несчастного Луи. Затем старая турчанка прочла типичную восточную молитву: «Семь дней я просижу у дверей твоего дома, семь раз в день буду целовать твой порог, семь раз в час и тому подобное» — и я семь раз потерял терпение. Однако их приглашение показалось мне весьма полезным для нашего дела. Поэтому я позволил матушке действовать, как она сочтет нужным.

Прошло полчаса, и турчанка вместе с сыном победоносно удалилась, уведя с собой мою мать и брата, словно они были ее самым ценным трофеем. Что до меня, то не могло быть и речи, чтобы я сменил пристанище. Я отказался от их гостеприимства, но пообещал, что как только договорюсь с жандармами, от которых зависела поимка убийцы, то стану непременно навещать их.

Долго ждать не пришлось. Ибо там, где исполнение закона зависит от доброй воли начальства, самые простые дела могут годами оставаться нераскрытыми, в то время как самые сложные — расследоваться в мгновение ока. Наше дело, конечно, не могло быть молниеносно раскрыто. Но уже в течение первых дней после моего визита в Министерство полиции в нашей провинции начались аресты, и сын турчанки, полный горячего рвения следователь, отправился вместе с моим братом Михаилом в провинцию, наделенный полномочиями допрашивать задержанных и арестовывать подозреваемых. Кямиль порывался поехать с ними, но мы его не пустили, поскольку его здоровье было слишком шатким, да и наших матерей не стоило оставлять одних.

— Теперь, когда мы дали делу ход, — сказала матушка через пару дней, — приходи к нам почаще, сынок. Мы закончили с прогулками, и нынче целыми днями сидим дома. И куда только не сводил меня мой мальчик Кямиль! И куда только мы не ходили с ханум! Первым делом мы отправились в собор Святой Софии тут поблизости. Затем они отвели меня преклонить колени к могиле Константина в Мефа Мейдан[61]. Ты тоже сходи туда, сынок! Там с одной стороны могила арапа, который убил его, вся в коврах и парче! А с другой — бедного царя, где горит одинокая лампадка! Еще мы сходили в одну мечеть и видели на старом дереве цепь, где висела рука Правосудия. И в монастырь Балыклы ходили и видали там рыб, которые ожили на сковороде, когда пал Константинополь. И сверху на Воротах, через которые вошли османы, мы видели надпись о Городе, которую в тот день оставил ангел: «От плохого к худшему». Видеть-то мы ее видели, но я же безграмотная, поэтому прочитать не смогла. Да и что толку ее читать, сынок! Мы и так каждый день наблюдаем за тем, что происходит с Городом. И куда мы только не ходили! И чего только не видали! Но теперь, когда прогулки закончились, я опять тоскую. Посему приходи к нам, родной, почаще, я буду смотреть на тебя, а ты мне — рассказывать, как продвигается наше дело.

Дом вдовы-турчанки стоял на улице Диван Йолу, широкой, но не столь живописной, как раньше, близ византийского ипподрома. Должно быть, когда-то это была усадьба, принадлежащая состоятельной семье. Ведь если соседние дома казались безжалостно изуродованными из-за решения городских властей расширить улицу, то дом турчанки выделялся своим палисадником. И хотя этот палисадник также стал узким, и от его былого великолепия не осталось и следа, тем не менее через его маленькую стену сидящие на балконе могли наблюдать за происходящим на улице. За домом находился небольшой, но красивый садик с высокими, увитыми плющом стенами и маленькой беседкой. Именно благодаря этим стенам большая часть дома чудом сохранилась во время сильного пожара, уничтожившего целый квартал по другую сторону улицы. Часть стены напротив беседки, по всей видимости, также была разрушена во время пожара и затем восстановлена на скорую руку; в нее была врезана маленькая дверца — так к дому появился еще один проход, более удобный для тех, кто приходил из Министерства полиции, пробираясь среди развалин. Однако пожар нанес такой сильный ущерб дому, что он более не казался просторным: денежные затруднения не позволяли восстановить пострадавшую часть. Комнаты на этой стороне, прикрытые наполовину сгоревшими и прибитыми на скорую руку досками, были открыты всем ветрам, и никто в них не жил.

Однако в этом доме помещались не только турчанка с Кямилем, не только эфенди вместе со своей многочисленной семьей, но и моя матушка с Михаилом, а также другие наши близкие и дальние родственники, то и дело приезжавшие навестить нас. Ведь верный Кямиль, пронюхав, что кто-то из них приехал в город, тут же выяснял, где остановился наш гость, и перетаскивал его вещи в дом своей матушки, иногда силой. Добрая турчанка всегда этому радовалась. Ибо, как она говорила, двух плохих людей не может вместить целый мир, в то время как тысячи хороших могут прекрасно ужиться даже в ореховой скорлупке!

Таким был дом, куда я ходил каждый день на протяжении почти четырех недель и проводил там большую часть времени. Старая турчанка приветствовала меня из-за резных ставень еще до того, как я пересекал порог дома на Диван Йолу. Мою особу торжественно встречали на балконе. Мое появление вызывало в доме переполох, схожий с шумом, что издает курятник, напуганный появлением кошки. Это были крики жен и дочерей эфенди, которые поскорее убегали на свою половину, боясь, как бы я не увидел их без яшмака. Кямиль, бледный, но тем не менее красивый, в маленькой и белоснежной чалме и в длинном зеленом кафтане, ростом почти со стену палисадника, каждый раз открывал мне дверь, мило и печально улыбаясь, и кланялся до самого пола, приветствуя меня. Старушки всегда угощали меня одной из моих любимых сладостей или рассказывали сказку, что было еще приятнее. Старая турчанка особенно восхищалась мной, ведь, как она говорила, несмотря на мою образованность и мудрость, я не стал идолопоклонником или неверующим и всем сердцем верил в сказки! Только две вещи ее ужасно огорчали: во-первых, я напрочь отказывался слушать о чудесах магии, а во-вторых, даже на одну ночь не хотел оставаться под скромным кровом турчанки. Если в первом вопросе нам так и не удалось достигнуть согласия, то относительно второго мы все же пришли к компромиссу.

Со дня на день мы ожидали возвращения ее сына, следователя. Он уже отправил около двадцати подозреваемых в темницы Города, куда передали наше дело, забрав его из рук местных жандармов. Я пообещал старой турчанке, что, как только эфенди вернется, я у них заночую. Мне надо будет о многом его расспросить. Если я не ошибаюсь, ее сын вернулся на третий день. Мой брат, приехавший накануне, поведал мне о том, какую большую работу тот развернул.

— Итак, — сказал я им, — я приеду завтра вечером, как только вернется эфенди. Не ждите меня раньше.

На следующий день, оседлав одну из лошадей, которую можно было взять напрокат у Старого моста, и не жалея ног босого погонщика, что, обливаясь потом, всю дорогу бежал рядом с быстрой и послушной лошадью, я приехал к ним в дом гораздо раньше обещанного. Поэтому, не услышав привычных приветствий турчанки из-за решетчатого окна, я ничуть не удивился. Но мне показалось странным, что, когда открылась дверь, вместо бледного Кямиля, который обычно низко кланялся мне со своей вечно печальной улыбкой, я увидел маленького, глупо вылупившегося на меня турчонка. Кроме мальчика, во дворе никого не было. Я вошел в холодную, вымощенную прихожую — и там ни души. В нетерпении позвал свою матушку и брата, но никто не отозвался. Ведущая в сад дверца в глубине прихожей неожиданно оказалась приоткрытой. Я не мог подняться по лестнице, не убедившись, что женщины покинули залу, поэтому в нерешительности подошел к этой двери и выглянул в сад.

Рядом с высокой обвитой плющом стеной, наполовину в тени, сидели моя мать, турчанка и еще какая-то чумазая старуха с непокрытой головой, вся в лохмотьях, по всей видимости, цыганка. Она сидела выше остальных и держала на коленях перевернутое решето, над которым склонились моя мать и турчанка, пытаясь в чем-то разобраться и переглядываясь с явным удивлением и недоумением. Прервав долгое молчание, цыганка решительным тоном заявила:

— Я же говорю, убийца рядом с вами. Бродит среди вас. Не ищите его далеко.

— Ха! — торжествуя, воскликнула моя мать. — Попался, значит! Это точно один из тех заключенных, которых прислал эфенди. Я забыла сказать тебе, что подозреваемые находятся в Городе.

— Я же просила, не говори мне ничего, коли я тебя не спрашиваю. Ты мне так все гадание портишь, — возмутилась «бродячая» Пифия и встряхнула решето так сильно, что послышался звук ударяющихся друг о друга бобов.

— Полно, не серчай! — успокоила ее турчанка. — Давай-ка снова их подбросим. Сосчитай еще разок.

— Ну хорошо, — согласилась вещунья, — на третий раз нам повезет! Только не говорите мне ничего! Что бы там ни было, мне все расскажут бобы. Смотри сюда, красавица, я снова вытаскиваю убивца. — И, взяв из решета черный боб, она кинула его назад через свою голову, произнося при этом проклятие. — Теперь пересчитайте бобы, а я у них все разузнаю.

Моя матушка взяла решето, высыпала бобы к себе в фартук, затем вновь поставила его к цыганке на колени и стала перекладывать бобы обратно по одному, считая их так скрупулезно, как ни один сребролюбец, возможно, не считает драгоценный жемчуг, прежде чем доверить его другим людям.

— Все верно? — спросила цыганка, перекидывая свои седые косы за плечи.

— Да! — ответила моя матушка. — Ровно сорок.

Тогда цыганка взяла решето, посмотрела на бобы проникновенным взглядом, встряхнула их два-три раза, словно желая пробудить в них крепко спящий пророческий дух, и властным тоном воскликнула:

— Человека убили — но кто его убил? Три — волкам, три — ворам, три — солдатам-беглецам. Три — тайным его врагам. А всего бобов — сорок один! — Напевая это, она разделила бобы на кучки по три штуки, придавая, по всей видимости, каждой группе определенное место и свойство. — Три — волкам, три — ворам, три — солдатам-беглецам. Три — тайным его врагам. А всего бобов — сорок один!

— Сколько бобов ты насчитала, красавица?

— Сорок, — ответила моя матушка.

— Их сорок и было, — сказала цыганка, — но вошел убивец, и стало сорок один. Видишь, я его заколдовала, и в моей власти достать его хоть на краю света и перенести в решето!

Как только женщины убедились, что число бобов чудесным образом увеличилось, вещунья хорошенько тряхнула решето, затем искусно, словно фокусник, подбросила бобы высоко три раза и все три раза вновь поймала их, да так ловко, что ни один из них не упал мимо. Потом, поставив решето на колени, она склонилась над ним и, как мне показалось, начала серьезно изучать комбинации. Матушка вместе с турчанкой также изучали бобы с особым пиететом.

— Смотри! — промолвила цыганка после длинной многозначительной паузы. — Здесь душегубец, а здесь ты. Он близок к тебе, как никто другой, как твои дети. Поэтому говорю тебе, не ищи ты его в Городе, не ищи далеко. Это, скорее всего, кто-то свой, кто-то из твоей деревни.

Увлеченный происходящим, я, похоже, забыл, что подглядываю за ними, и случайно надавил на дверь. Прежде чем я успел что-либо сообразить, дверь со скрипом распахнулась, и я предстал их взору.

— Ой! — воскликнула матушка, удивившись моему внезапному появлению. — Ты здесь, мой мальчик! И как это Михаил не сообщил мне о твоем приходе! Вот ведь негодник!

Женщины, похоже, пришли в смущение от того, что я застал их за таким занятием, не понимая, как скрыть от меня происходящее. Как я уже рассказал, они знали о моей неприязни ко всякого рода суевериям и особенно к колдуньям. Несколько дней назад я уже выгнал взашей одну такую гадалку, настоятельно предлагавшую мне предсказать судьбу. Разумеется, именно поэтому они выбрали самый отдаленный уголок для своих гаданий — там они чувствовали себя в безопасности. А Михаила матушка бранила за то, что он оставил свой пост и позволил мне войти без предупреждения, хотя она, должно быть, велела ему поджидать меня за дверью. По моему мрачному виду хитрая Пифия сразу поняла, в чем дело, собрала решето с бобами и, поджав хвост, поспешно удалилась через другую дверь. Она, несомненно, проявила дальновидность и попросила оплату заранее. Растерянность этих двух доверчивых женщин, их неловкие попытки как-то оправдаться заставили меня раскаяться в своей бестактности. Поэтому я притворился, что ничего не понял, и равнодушно спросил:

— Матушка, что это она пыталась вам сторговать?

— Платки, сынок! — ответила она в нерешительности. — Скажем так: платки, чтобы прикрыть наше вранье. Когда ты пришел?

— Да вот только что, матушка.

— И где этот негодник Михаил? Почему он не предупредил меня?

— Я не знаю, матушка, во дворе никого нет, только мальчонка, который открыл мне дверь.

— Ах, кто знает, куда он опять ускакал! Вот не сидится ему на месте.

Турчанка продолжала смотреть на меня косым и хитрым взглядом, с улыбкой недоверия на губах, ожидая, что я вот-вот вспылю от негодования из-за увиденного. Но бранить их в настоящий момент мне показалось неуместным, и я изо всех сил старался сделать вид, что ничего не заметил.

— Идемте же внутрь, — пригласила нас турчанка, — сейчас как раз вернется эфенди.

Тут над нашими головами послышался привычный топот убегающего гарема. Скорее всего, до этого момента женщины были прикованы к окну, выходящему в сад, и с благоговейным молчанием наблюдали за решетогаданием цыганки.

После того как мы обменялись обычными приветствиями и изъявлениями вежливости, нас известили о прибытии эфенди. Я с трудом узнал этого изнеженного и одевающегося по-европейски турка, ведь на деревенском солнце большая часть его платья выцвела и побелела, а его бледное лицо загорело так сильно, что было трудно различить, где заканчиваются щеки и начинается темная, аккуратно подстриженная борода. Насколько сухо и лаконично он разговаривал с нами в первый раз в своем кабинете в жандармерии, настолько сегодня он был многословен, и речь этого служителя закона была так запутана, что я стал сомневаться в успехе его поездки.

— Оставьте нас, — обратился я к женщинам, — эфенди должен рассказать мне печальные подробности, которые могут вас сильно расстроить.

Женщины удалились. Эфенди помрачнел.

— Я действительно бы мог рассказать ужасные подробности, — сказал он, — но не буду этого делать, дабы не расстраивать вас еще больше от того, сколько грехов я взял на душу! Но результат моей поездки так или иначе печален, и вы должны это знать. Он нулевой. Полнейшая неудача! Неудача в нашем деле. Ведь мои допросы вывели на чистую воду много других злодеев, которые понесут наказание за свои преступления, но убийцу вашего брата мы так и не нашли. Он либо сам был убит во время беспорядков в провинции, либо это тот самый почтарь, которого сменил покойный. Этот почтарь сведет меня с ума! Я могу доказать, что он совершил много других преступлений, и, вероятно, это он убил вашего несчастного брата, но я не могу найти его! Арестовать его невозможно! Сегодня утром, по возвращении, я первым делом отдал строжайшие распоряжения. Я почти уверен, что он прячется где-то здесь в столице! Знаете, как это бывает: старуха ищет очки, а они у нее на носу. Но вы пока не говорите ничего нашей дорогой валиде. Я об этом же попросил Михаила. Утром, отвечая на ее расспросы, я сказал, что по должности не имею права раскрывать подробности дела до суда. Бедная женщина! Валиде промолчала, но я боюсь, она догадалась о моей неудаче!

Я уже говорил, что в этом деле даже самые решительные действия правосудия изначально вызывали у меня недоверие, поскольку после убийства прошло слишком много времени и наша провинция пострадала от разбоя и резни. Кто знает, может, убийц покарала Божья рука и они единственные, кто по праву заслужил смерть среди стольких невинных жертв. Но, познакомившись с эфенди, я изменил свою точку зрения и вместе с другими стал надеяться, что его рвение поможет делу правосудия, а нам — исполнить долг перед нашим покойным братом. Но мрачный настрой следователя, признавшего свою неудачу, лишал нас последних надежд. Единственное, что теперь оставалось, — это как можно мягче сообщить новость матушке, и то не сразу. Несчастный эфенди был искренне огорчен и согласился, что пора прекратить розыски, особенно когда я поведал ему, как сильно болит моя душа за невиновных, брошенных в темницу во время его строжайшего расследования. Что касается бывшего почтаря, то наше дело никак не продвинется, даже если этого человека и найдут. Ведь в суде уже не раз было доказано его алиби.

Я думал, что матушка ждет за дверью в нетерпении узнать вести от эфенди. Однако, выглянув за дверь, я увидел, что она сидит на нижней ступеньке и тихим, но очень строгим голосом отчитывает Михаила, который вскоре в сильном волнении выбежал из дома.

— И чтоб не возвращался без Кямиля! — крикнула она ему вслед.

— Матушка, что-то случилось? — спросил я, заметив тревогу на ее лице.

— Все хорошо, сынок, все хорошо.

И она ушла на кухню, даже не спросив меня о нашем деле. Так сильно ее взволновало отсутствие Кямиля!

Я в первый раз встретился с эфенди в его доме. Он очень старался помочь в нашем деле, и с моей стороны было справедливым вести себя с ним как можно обходительнее и при случае выражать благодарность, ведь я видел, как он огорчается из-за своей неудачи. Я сел подле него, и мы стали беседовать на разные темы, в первую очередь о политике. Когда я между прочим спросил его, что он думает о партии так называемых младотурок[62] в Константинополе, он встал и закрыл дверь в комнату.

— Я, мой друг, — ответил он мне, — принадлежу к этой прогрессивной партии.

Затем, достав из кармана ключ и открыв им шкафчик, встроенный в стену за дверью, эфенди продолжил:

— По моему скромному мнению, для консерваторов характерен застой, а он, в свою очередь, не совместим с прогрессом.

С этими словами он достал из серванта поднос и поставил его на диван передо мной. На подносе стояли бутыль, два стакана и несколько блюдечек с орехами, изюмом и сладостями.

— Я имею в виду, — продолжил он, усаживаясь напротив меня, — что пришла пора оставить позади все старое и заржавевшее и наполнить жизнь новыми идеями, свежим духом.

Произнеся это, он с большой ловкостью наполнил бокалы. И тогда за свежим духом, о котором рассуждали младотурки, я почуял алкогольный душок.

Я и раньше знал, что многие эфенди тайком выпивают. Но я никогда не мог представить, что за столь короткое время человек способен выпить почти целую оку мастики[63], даже не запивая ее водой!

Нас позвали к ужину, и, увидев, как этот добрый человек шатается от стены к стене, я понял, почему его партия идет назад по дороге прогресса; я еле сдерживал смех. Но когда я увидел мрачное лицо турчанки и взволнованный вид моей матушки, когда заметил, что из-за какой-то скрытой тревоги они даже не обращают внимания на бормотание эфенди, все во мне перевернулось! Судя по всему, у них были заботы посерьезнее, нежели пьяный эфенди. Время шло, но ни мой брат, ни Кямиль так и не появились к ужину. Нависшее тоскливое молчание все больше порождало во мне беспокойство, и поскольку матушка никак не реагировала на мои вопрошающие взгляды, я прервал ужин:

— Матушка, где Михаил?

— Он сейчас вернется, сынок, — ответила она печальным голосом.

— А Кямиль? — снова спросил я.

Матушка приложила палец к губам и сделала знак, чтобы я ради всего святого замолчал! Старая турчанка, мучимая невыразимой печалью, подавленно склонила голову и не подняла взора, а лишь вздрогнула, услышав имя сына. Затем, оправившись, она тщетно попыталась улыбнуться, сказав мне:

— Не порть себе аппетит, мой господин, все хорошо. Кямиль просто задерживается, но все хорошо.

— Слава Богу! — ответил я, облегченно вздохнув. — Я уже испугался, что он заболел. Раз с ним все хорошо, то он, должно быть, скоро придет.

— Слава Аллаху, — повторила старуха, глубоко вздохнув.

Было жарко, и турчанка приоткрыла свою паранджу чуть больше, чем она обычно себе позволяла в моем присутствии, и стала обмахиваться ее краем. Слезы наполнили большие, чуть впалые глаза на ее иссохшем лице с уже едва различимыми следами восточной красоты.

— И за то, что мой сынок здоров, — добавила она, — слава Аллаху!

— Бледный вот только немного, — утешил я ее. — А так он крепкий парень.

— Крепкий, — простонала она, — крепкий, но что толку? Червь точит его сердце. И уж если что взбредет ему в голову — избави, Аллах, от такой напасти других детей и моего сына! Избави, Аллах, и тебя, мой господин! У нас это называют «кара севда», черная любовь, и так оно и есть. Ведь скольким матерям она очернила душу и скольких сыновей свела в черную землю! Госпожа рассказала мне историю вашего земляка, который в Саматье принял яд из-за дочери Ксанфулиса, и про него сложили песню и пели ее на улицах… Помилуй, Аллах, моего сыночка!

Я знал эту историю о нашем земляке и сразу догадался о страсти несчастного Кямиля. Его бледное лицо, блуждающий взгляд, что-то печальное во всем его облике, лихорадки, которые его постоянно мучили, и все ухудшающееся здоровье помогли мне понять причину.

— То есть Кямиль страдает от несчастной любви?

— И без всякой надежды на взаимность! — простонала его мать. — Ведь эта мерзавка теперь замужем.

— Ох, — ответил я, — мне это совсем не нравится! Мы должны помочь Кямилю забыть ее!

Несчастная мать разразилась мольбами, благословлениями и словами благодарности, не уставая хвалить и превозносить меня: все в свойственной Востоку чрезмерной манере, но действительно от всего сердца.

— Если ты окажешь мне такую услугу, я стану тебе рабыней и буду подметать порог твоего дома своими ресницами, — посулила она мне и начала свой рассказ. — Все это произошло еще до того, как в Константинополе установили монополию на табак. Тогда мой Кямиль и не собирался становиться софтой и не сидел сложа руки, как сейчас. У него вместе с подельником была табачная лавка, самая лучшая во всем городе. Его товарищ торговал в розницу в Константинополе, а мой сын ездил по провинции и закупал табак оптом у плантаторов. Там в провинции он подружился с сыном одного землевладельца. Мой Кямиль был таким добрым парнем, что все его любили! Но сын землевладельца особенно его полюбил, пропади он пропадом! Потому что Кямиль тоже его полюбил и привез в Город, и они вместе пошли к имаму, надрезали вены, и каждый выпил от крови другого — так они побратались. И настолько привязались друг к другу, что названый брат сказал моему сыну: «Давай я сделаю тебя своим зятем! У меня есть сестра, красавица из красавиц! Как только ты ее увидишь, сразу голову потеряешь!» Э! Мой Кямиль в ту пору был молодым, добрым и трудолюбивым. Но отец девушки — он, конечно, любил моего Кямиля, я не говорю, что не любил, — но дочь за него отдавать не хотел. Ведь он сам, говорит, был из султанского рода, то есть рожденным рабыней султана, и хотел отдать свою дочь за какого-нибудь бея или пашу. Но молодые поладили, и его дочь — чтоб ей пусто было — так полюбила моего Кямиля, что ее отцу пришлось прикусить язык и замолчать, хоть он был вспыльчивым и гордым. Ведь у него больше не было дочерей, кроме Назили, и он не хотел ее огорчать. Итак, они обменялись подарками и обручились. Кто же знал, что надо было тогда же пожениться и переехать в Константинополь! Но меж тем ввели монополию на табак, табачные лавки стали закрываться, и очень много людей потеряли работу. И мой Кямиль не просто понес ущерб, но и вообще лишился своего дела. Тогда он решил уехать к тестю в имение и работать там вместе со своим шурином, остаться в провинции в угоду своей суженой, которая пока не хотела уезжать от отца. «Кямиль, сынок, — говорила я ему. — Плод, который крепко держится на дереве, еще незрелый. И девочка, которая не хочет покидать отцовский дом, еще не готова стать женой». Но Кямиль любил ее и делал все, что она попросит. Приближался день свадьбы, и Кямиль с названым братом оседлали лошадей и поскакали в Город за покупками.

Железная дорога пролегала недалеко, но молодые люди любили верховую езду, к тому же они хотели во что бы то ни стало въехать в Город верхом, в жилетах с золотыми пуговицами, с кобурой на поясе да ружьями за плечом. И так они отправились в путь, набив карманы деньгами. И добрались до моста в Люлебургазе, где затем убили вашего бедного брата. Эфенди видел этот мост и рассказывал, что он узкий и низкий. Река там глубокая и быстрая. Один берег голый, другой — заросший дикими ивами и другими деревьями, переходящими в лес.

(Хмельной эфенди не мог подтвердить точность этого описания, так как уже давно храпел, упав на стол.)

— Как только они доскакали до середины моста, — продолжила старуха, — Кямиль увидал огонь среди деревьев и услышал выстрел! И прежде чем он успел что-либо сообразить, его спутник свалился на землю! И тогда лошадь Кямиля обезумела, резко скакнула вбок, сломала ограждение и вместе с моим сыном упала в воду! Избави, Аллах, людей от такой напасти! Кто знает, как долго он боролся со смертью? Но не суждено ему было тогда погибнуть. Лошадь погибла, а он выжил. Слава Аллаху! Хоть так, но смерти он избежал. Три дня мой сын не знал, где находится. И, немного придя в себя, он понял, что оказался на мельнице. Так далеко его увлекла река, ведь он запутался в вожжах. И если бы его в последний момент не вытащил мельник… ну да ладно! Сам мельник оказался не очень хорошим человеком, прости его Аллах. Ведь когда сын очнулся, то обнаружил, что у него с пояса пропал кошелек. Но он промолчал, поскольку так или иначе отдал бы деньги мельнику. Кямиль поблагодарил его как мог и пошел обратно в имение своего тестя, проверить, все ли в порядке с его названым братом, да сообщить новости. Но когда он, полуживой, добрался до их порога, то тесть не пустил его. Отвернувшись, чтобы только не видеть Кямиля, он сказал ему: «Ты позволил убить своего названого брата и сам ни разу не выстрелил! И теперь ты приходишь в мой дом без головы убийцы? Ах ты трус! Ах ты предатель!» И, захлопнув дверь, вытолкал его наружу — изнуренного, без гроша в кармане! Кто знает, на каком поле были бы сейчас разбросаны кости моего мальчика, кабы ему не посчастливилось оказаться в вашей деревне, кабы эта святая женщина, валиде, твоя мать, не подобрала бы его и не ухаживала за ним в своем доме. Мы, турки, говорим, что все христиане отправятся в ад. Но, думая о том, какое доброе дело совершила твоя матушка, я могу сказать лишь одно: если эта христианка не достойна рая, то какой турок тогда достоин? Ну да что и говорить? Пути Аллаха неисповедимы.

Все это время я не знала, где мой сын. Мы слышали об убийстве, но эфенди в ту пору еще не работал в жандармерии, а султанское отродье, этот горе-тесть Кямиля, сказал нам, что больше его не видел. Так мы записали его в мертвецы. Когда пришел твой брат и привел мне сына, такого тощего, бледного как смерть, я решила, что он вытащил его из могилы. И пусть Аллах дарует вам столько радости, сколько я испытала в тот день! Конечно, прошло много времени, пока Кямиль окончательно не поправился здоровьем. И как только ему стало лучше, он начал собираться в дорогу.

«Куда ты отправляешься, сынок?» — «К своей невесте, мама, и к своему тестю». — «И зачем тебе такой тесть? Ну его!». — «Я не могу это так оставить, мама. Он должен узнать, что я не предатель и не трус. Я должен с ним поговорить». И так он отправился в путь. Через две-три недели Кямиль воротился обратно, когда я не ждала его. Но одним человеком он уехал, другим вернулся! Где он был, что делал — слова нам не сказал. Но как только зашел в дом, то упал на кровать и забылся в горячке. Стоял январь. «Я же говорила тебе, сынок, не надо путешествовать зимой! Вот ты и заболел опять!» — «Уж лучше б я умер от холода, матушка, чем пережил то, что пережил!». Больше он мне ничего не сказал, но отдал подарки, которые мы посылали дочери султана после помолвки. Тогда я поняла причину его болезни!

Мерзавка вышла замуж за другого! Будь она проклята! Это она виновата в бедах моего сына. Ты видишь, что с ним произошло. От горя он стал послушником в ханаке[64] здесь поблизости и ходит туда каждую пятницу, курит опиум вместе с дервишами[65], преклоняет колени и стонет до тех пор, пока душа его не начинает кровоточить, и бьет себя в грудь, пока его без чувств не выносят оттуда. И если б только это. Ведь шейх, главный у дервишей, выделяет и почитает его. Он мне сказал, что однажды мой сын станет святым. Но иногда на него что-то находит, и это сводит меня с ума! Ты видел, какой он тихий, милый и молчаливый. А с тех пор, как он узнал о замужестве своей любимой, то еще больше ушел в себя. Но порой я замечаю, как он свирепеет, как его охватывает беспокойство и он не находит себе места и не ведает, что творит! Это случилось и сегодня. Когда мы были на заднем дворе с цыганкой, он вдруг вошел словно помешанный в дом, схватил что-то из шкафа и собрался уходить. Мы его не видели. Но Михаил, которого мы поставили за дверью поджидать тебя, раскинул руки, чтобы остановить Кямиля. Тот будто дьявола увидал перед собой, выругался, как нам рассказал потом твой брат, толкнул его наземь и ушел. Поэтому мой сын не открыл тебе сегодня дверь и поэтому тебя никто не встретил. Ведь Михаил, как только пришел в себя, тут же побежал за Кямилем в надежде догнать его, но так и не догнал. Он вернулся рассказать нам, что случилось, и затем снова отправился на его поиски — вдруг тот где-то около моря… Ох, убереги, Аллах, моего мальчика от воды!

Старуха глубоко вздохнула и разразилась рыданиями.

Совсем иначе я представлял себе сегодняшний ужин, не так, как он закончился. На одном конце стола храпел мертвецки пьяный, полный рвения следователь, которого доселе я считал примером сдержанного, преданного работника. На другом — рыдала охваченная страшным горем старая турчанка, столько дней готовившаяся отпраздновать с восточной торжественностью мой ночлег в своем доме и сегодня не находившая утешения даже в нежнейших заботах моей матери. Ну и Кямиль, рассудительный, благоразумный Кямиль, что и святую воду пил, и руку батюшке целовал, благодаря которому я забывал о своей неприязни к иноверцам, вдруг оказался частью самого фанатичного движения вопящих дервишей, несчастным человеком, ум которого то ли от несчастной любви, то ли от чрезмерного употребления опиума помутился так, что молодой человек порой терял рассудок. В какой-то момент я, правда, подумал отправиться на его поиски. Но я не знал, куда идти, к тому же, вспомнив его робкий характер, я подумал: тот факт, что я стал свидетелем его несчастья, может плохо повлиять на его больную душу, ведь он особенно чтил и уважал меня. Поскольку время шло, но ни мой брат, ни Кямиль так и не возвращались, я сказал женщинам:

— Я тут подумал. Михаил, скорее всего, уже нашел Кямиля. Но после того, что произошло, Кямиль наверняка стесняется возвращаться домой, пока я здесь.

— Так и есть! — отозвалась моя мать. — Возможно, они ходят вокруг и ждут, пока в зале погаснет свет, чтобы войти. Пойдем, сынок, не стоит более тревожить ханум. Я покажу тебе твой ночлег.

После тщетных попыток утешить несчастную турчанку моя мать вышла из комнаты, держа в руках маленький светильник. Я последовал за ней.

— Мы постелили тебе в беседке, — сказала она, пока мы спускались по лестнице. — Ты спишь очень чутко, а дети просыпаются рано и сильно шумят. Поэтому мы тебе здесь и постелили.

Когда матушка открыла дверь беседки, я ощутил приятный запах какого-то горящего благовония. Внутри царил безупречный порядок. Но из-за плохого настроения мне не хотелось ничего разглядывать. Скрытое беспокойство, предчувствие какой-то неизвестной беды охватили мое сердце. Поэтому, когда матушка начала расспрашивать меня о моем разговоре с эфенди, я, как сейчас помню, говорил мало и загадками, чем, сам того не желая, огорчил ее.

Матушка удалилась, а я все сидел, скрестив ноги, на низкой, покрытой красным шерстяным одеялом софе, склонившись к слабому огню масляной лампы, и читал, уже не вспомню какую, книгу, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Но вызываемые воображением яркие образы мелькали перед глазами, будучи гораздо красноречивее книги, страницы которой я все это время бездумно перелистывал. Два-три раза я вновь укладывался на благоухающую постель, с трудом закрывая глаза, но никак не мог уснуть. Несмотря на пьянящий аромат мускуса, исходящий от вышитых подушек, я пребывал в сильном беспокойстве. Закрывая глаза, я ясно представлял себе историю несчастного Кямиля. Каким общительным, каким приветливым, наверное, был некогда этот нынче нелюдимый, молчаливый и потому немного утомительный софта, что неожиданно сошелся с одним из султанских отпрысков, которые считались самыми спесивыми во всей османской империи, несмотря на их стремительное обнищание. И что это была за дружба? Что за побратимство? Молодой человек так полюбил Кямиля и так дорожил его дружбой, что захотел осчастливить свою прекрасную сестру. Затем я представил Кямиля и его тайную идиллическую любовь с его суженой, благодаря которой он испытывал чувства и эмоции, столь незнакомые его сородичам и столь естественные для его нежной души. Затем представил его верхом на норовистой лошади: вот они вместе с названым братом скачут галопом в ярких живописных нарядах, что носит молодежь в провинции, со сверкающим оружием наперевес; вот он в ужасном смятении падает вместе с обезумевшей лошадью с высокого моста и отчаянно борется с бешеным животным, с бурными потоками реки, со смертью, как рассказывала его мать, пока поток не уносит Кямиля, изнуренного и ослабленного, запутавшегося в поводьях и стремени, сделав его вместе с лошадью игрушкой быстрой реки. Потом я представил себе этого ужасного самолюбца, его бездушного тестя, который столь беспощадно захлопнул дверь перед полуживым женихом собственной дочери! И наконец — несчастного Кямиля, бессердечно брошенного у постоялого двора старика Муртоса, в горячке, мучимого жарой днем и холодом ночью, без гроша в кармане, как он, охваченный безумием, умоляет ежевику, свою суженую, о милости и угрожает убийце своего названого брата — дикому артишоку! Но как несчастному юноше найти убийцу? Как отомстить за своего названого брата? Или, может, он уже нашел его? И отомстил? Но если это так, то почему его суженая оставила своего жениха, хотя должна была теперь любить его в два раза сильнее? Конечно, Кямиль со своим мягким характером не смог бы учинить жестокий, кровавый самосуд. И вместо того, чтобы совершить преступление, дабы угодить беспощадному тестю, он предпочел убить свое собственное сердце, навсегда лишив себя счастья. Возможно, было бы лучше, если б он не являлся исключением. Если б он повел себя как настоящий турок, отомстив за своего названого брата таким безжалостным способом, который поощряет закон его сородичей и от которого не удалось избавиться даже христианству, самой человеколюбивой религии на земле.

Такие образы и мысли занимали мой ум, когда у входа в беседку послышался шум шагов, и я вздрогнул от неожиданности. Входя, я заметил у двери еще одну постель. Вероятно, вернулся тот, для кого ее разложили. «Наверное, это брат», — подумал я и открыл дверь. В темной прихожей слабо проглядывалась высокая и стройная фигура Кямиля, в белой, светящейся в темноте чалме, достающей почти до потолка.

— А в доме знают, что ты вернулся, Кямиль? Твоя мать очень волновалась, — произнес я, еле скрывая свое собственное беспокойство.

— Все кончено! — ответил Кямиль необъяснимо странным голосом и не двигаясь с места. — Все зло позади. Успокоится она, успокоюсь и я!

— Все в порядке, Кямиль, — попытался подбодрить его я, приглашая в комнату. — Я знаю, ты умный малый. Этот раз точно был последним!

— Да, — уверенно ответил Кямиль, — последним!

Но как я удивился, когда он вошел в комнату! Бледное лицо юноши, белее его чалмы и зеленее кафтана, казалось лицом мертвеца, почившего много лет назад. Посиневшие губы, потухшие глаза, движения — точно движения трупа под влиянием гальванического тока. А непрерывное мерцание лампы, беспокойно освещавшей Кямиля, делало его облик невероятно зловещим, словно он был призраком давно умершего человека! Не знаю, как мне удалось сохранить хладнокровие. Я до сих пор с ужасом вспоминаю, как обнял и поцеловал его, дабы придать ему смелости. Настолько мне стало жаль несчастного! Отдышавшись, он глубоко вздохнул:

— Все кончено. Теперь моя душа спокойна! — произнес он и обругал кого-то, назвав его лишь оскорбительным словом.

— Мало того, что он убил моего названого брата! — добавил Кямиль. — Мало того, что разрушил мое счастье и здоровье, так он еще и является мне, чтобы отравить ту жалкую жизнь, которая мне осталась!

И, заметив, что я не нахожу слов, дабы ответить ему, он произнес:

— Знаю, ты человек ученый и будешь смеяться. Поэтому я тебе доселе ничего не рассказывал. Но шейх в нашей хануке поученее тебя, он святой. И тот, кто слышит его слово, слышит волю Аллаха. Вот уже три года меня преследует упырь, и никто до сих пор не мог избавить меня от него. Я иду на праздник — он передо мной. Я иду на базар — и снова он. Я настолько отчаялся, что бросил работу и стал софтой. И правильно сделал! Ведь наш шейх, про которого я тебе говорил, спас меня. Да не оставит он нас! «Ты не смотри, что упырь похож на убитого, — сказал он мне. — Упырь — это просто бурдюк, наполненный кровью. Принеси мне нож с черной рукояткой, чтобы я прочитал над ним молитву. И как только встретишь его в следующий раз, ткни ножом, чтобы вылилась кровь. И больше ты его не увидишь!»

И тогда я с ужасом заметил, что его руки и одежда были в крови. Меня бросило в холодный пот:

— Ох, Кямиль, ты пролил кровь!

— Нет, это кровь упыря, кровь убитого.

— И кем был убитый до того, как стать упырем? — спросил его я, дрожа всем телом.

— Убийцей моего названого брата, — ответил он.

— И кто же убил злодея, погубившего твоего названого брата?

— Я. Ведь это был мой долг, — ответил он с такой гордостью, что мне стало противно.

— Как же так! Это же такой грех! — вырвалось у меня.

— Хм! — ответил турок. — Разве в вашей книге не так написано? Взявшие меч от меча и погибнут! Шайтан отливает одну пулю для убийцы и вторую для его карателя. Слушай. Ты, наверное, не знаешь, что из-за убийцы моего названого брата я рисковал жизнью, меня ограбил мельник, выгнал тесть и я, в горячке, оказался в вашей деревне. Вот как оно было. Как только я вернулся из вашей деревни в Город и поправился здоровьем, то взял в руки ружье и пошел к мельнику, который вытащил меня, полуживого, из воды. «Ты украл у меня кошелек, — сказал я ему, — в нем было пятьсот монет. Ты спас мне жизнь, которая не стоит и пяти пара. Ты постоянно торчишь у реки и точно знаешь, кто убил моего названого брата в тот день, когда ты вытащил меня из воды. Смотри, у моего ружья взведен курок. Коли назовешь мне имя, я позабуду о том, что ты украл у меня деньги. Коли не назовешь, то можешь распрощаться с жизнью». Так я сказал ему и правильно сделал. Ведь мельник был трусливым скупщиком краденого и, почуяв опасность, произнес: «Обещай, что не станешь убивать его на моей мельнице, и тогда я назову тебе имя». Я пообещал. «Спрячься, — говорит, — вот тут позади. Рано или поздно появится почтарь с сумкой наперевес да с ружьем на плече. Он и убил султанчика. Зовут его Хараламбис, сын Митакоса. Каждые две недели он проходит по этому мосту, откуда ты и упал с лошадью».

С каждым словом турка кровь в моей голове стучала все сильнее.

Он продолжил:

— Я еще спрятаться не успел, как тут появился этот сукин сын, такой, каким мне его описал мельник. Курок у меня был взведен, но я же дал слово! Я испугался, что он что-нибудь заподозрит и мне придется нарушить обещание. Поэтому я направился к мосту. Ведь мельник сказал мне, что почтарь точно пройдет там. Засаду я устроил в том самом месте, где он стоял, когда убил моего названого брата. И вот я вижу, как он приближается к мосту. Но была зима, деревья стояли голые, да и он, вероятно, что-то заподозрил, поэтому, испугавшись, развернулся на середине моста и побежал обратно. Я бросился ему вдогонку со всех ног, но он оказался быстрее. Два раза я в него выстрелил, два раза этот сукин сын ответил на мой выстрел. «Ничего, ничего, — подумал я, — куда бы ты ни убежал, все равно снова пойдешь здесь!»

А! Вот она та самая кровь, про которую рассказывал матери мой несчастный брат, мол, она повстречалась убийце на пути, и он испугался и повернул назад, оставив работу! Мои волосы встали дыбом. Я дрожал, словно осенний лист, и еле сдерживал свои чувства!

Турок продолжал:

— Прошло две недели, и все эти дни я поджидал его в засаде. Тогда как раз началась война. Местный каймакам перекрыл железную дорогу в районе Люлебургаза и распорядился отступать в Город. Я же не двинулся с места. Еще одна ночь, и меня бы точно убили русские. Но Аллах спас меня и послал человека, которого я ждал.

Холодный пот градом лился с моего лба. Помню, я два раза порывался схватить его за горло, чтобы задушить готовое вырваться признание. Но ужас сковал меня. И хотя все мое нутро ходило ходуном, снаружи я оставался недвижим, словно меня разбил паралич.

Турок продолжал:

— В этот раз я хорошо спрятался. И чтобы почтарь ничего не заподозрил, позволил ему перейти мост. И как только увидал, что он спустился на берег выпить воды, то подождал еще маленько, чтобы не нарушить обещания, которое я дал мельнику… И уже потом выстрелил…

— Ах ты, ничтожество! Ты убил моего брата!

В этот момент в саду послышался слабый шум, и я различил голос моего младшего брата, кричавшего:

— Он тут! Он спит внутри!

Пламя факелов и свечей кроваво осветило стену, покрытую плющом, и в дверях беседки заблестели мечи и ружья. Это были жандармы! Дверь с грохотом отворилась, и первым вошел мой брат.

— Хватайте его! — закричал он. — Вот он убийца! Он убил Хараламбиса, сына Митакоса! Он убил парня из нашей деревни у меня на глазах!

Комната наполнилась сторожами, пожарными и жандармами. Кямиль оставался недвижим и позволил себя арестовать без всякого сопротивления. Через толпу ко мне пробился возглавлявший их офицер и воскликнул: «Что за совпадение! Что за странное совпадение привело вас в дом убийцы?»

И тут я его узнал. Мы познакомились в Министерстве полиции. Он знал детали нашего дела и был вознагражден за каждую попытку помочь нам. Я отвел его в сторону и рассказал, что это Кямиль, смотревший на нас холодным и безучастным взглядом, убил моего брата, так как принял его за убийцу своего побратима; а сегодня он зарезал того самого злодея, почтаря, которого разыскивала полиция и которого он, помешавшись, счел преследовавшей его демонической силой. Инспектор сочувствующе пожал мне руку и увел арестованного. На следующее утро по моей настоятельной просьбе матушка покинула этот ужасный дом и отправилась прямиком в нашу деревню. Ей незачем было знать правду…

Прошло три года с той ночи, и вот я вновь оказался в нашей деревне, первый раз за столько лет. Много новых несчастий в некоторой степени застили то старое преступление. Но чем ближе я подходил к дому, тем больше оживали воспоминания о той печальной истории. Моя повозка проехала мимо полуразрушенного, покинутого дома. Любой другой ощутил бы лирическую тоску, если бы, вернувшись после долгого отсутствия, почувствовал, как мертвая тишина разлита там, где когда-то жили радостной и беззаботной жизнью, если бы увидел, что на месте благоденствия и довольства ныне царит разруха и запустение.

На меня же затворенные окна, разрушенные стены, заросший травой двор, неогороженный и заброшенный сад произвели радостное впечатление. Мне кажется, я бы огорчился, если бы этот дом продолжал процветать. Ведь он когда-то принадлежал Митакосу, отцу Ламбиса, бывшего почтаря. И я не могу не винить этого почтаря в смерти брата. Настоящий же убийца на моих глазах лишился рассудка, во время первого же допроса, осознав, в чье сердце попала пуля, предназначавшаяся убийце его названого брата. И под этот выстрел, сделанный ради слепой мести, виновный сын Митакоса с безбожным коварством подставил грудь моего бедного брата, что имел несчастье походить на него не только статью, но и рабочей одеждой. Теперь уже достоверно известно: именно поэтому он убедил доверчивого юношу занять свое место. Мало того, как мы узнали позже, почтарь был настолько уверен в успехе своего коварного плана, что даже предсказывал точное время смерти моего брата!

Когда я подъехал к родному дому, то с удивлением увидел, как из двора выходит оборванный, босой дервиш и бежит отворять дверь повозки.

— Аман, султаним! Кокона бильмесин!

По моему телу от ужаса пробежала дрожь. Это были единственные слова, которые прокричал Кямиль в конце суда, помешавшись рассудком и упав без сознания мне в ноги! «Заклинаю тебя Аллахом, мой султан, не говори ничего барыне!»

Мерзкий звук его голоса, как будто исходящий из глубин могилы, а не из человеческих уст, так взбудоражил мои нервы, что, когда я бросился в объятия бегущей навстречу матери, мою душу наполнило странное чувство, смесь отвращения и жалости.

Так я вошел во двор, повернувшись спиной к этому мерзавцу, следовавшему за мной.

Дверь в сад с другой стороны нашего дома была открыта. Там все еще цвела яблоня, в тени которой мы когда-то весело играли с братьями. Но там больше не было слышно звонких голосов, нашего детского смеха. Теперь здесь царила мертвая тишина, и на святость места указывал белый каменный крест, перед которым постоянно горела лампадка. Там ныне покоится мой горько оплаканный брат. Туда я в слезах направил свои шаги. Его могилу украшали прекрасные розы, красивейшие из цветов. Некогда наш сад выглядел неухоженным. Теперь же он был полон цветов, начавших разрастаться на могиле Христакиса и заполонивших весь сад вплоть до самого дальнего уголка.

— За ними ухаживает бедный Кямиль, — печально прошептала матушка.

По мне вновь пробежала дрожь. И, повернувшись к нему, я произнес дрожащим голосом:

— Я приказываю тебе: не смей больше переступать порог этого дома!

— Ох, бедняжка! — вскрикнула моя мать с невыразимой болью. — И кому ты это говоришь, сынок? Горемыка более не говорит и не слышит. Он совсем потерял рассудок!

Кямиль смотрел неподвижным и мутным взором куда-то вдаль и был похож на человека, который не понимает, что происходит вокруг. На голове он носил сикке[66] с зеленой лентой, делавшее его до нелепого высоким. На его тощем теле мешком висел кафтан ордена, к которому он принадлежал. На локтях зияли дыры, но при этом он был подпоясан прекрасным кожаным ремнем, на пряжке которого блестел большой отборный камень, оникс из Мекки. Лицо его то ли из-за апатии, в которой он ныне пребывал, то ли из-за воздействия солнца казалось как никогда здоровым.

— Да ну их к черту! — воскликнула матушка, с жалостью глядя на него. — Они сделали из него святого! Теперь, когда он помешался, они сделали из него святого! Целуют ему руки, приносят еду, одежду и хотят увести в дом каймакама. Но он ест только сухари, носит одни и те же лохмотья и спит на полу в сарае. И не хочет покидать меня, что бы ему ни предлагали. Только когда он чем-то сильно расстроен или взволнован, то бормочет что-то странное: «Заклинаю тебя Аллахом, мой султан, не говори ничего барыне». И больше ни слова! Бедняжка Кямиль!

И пока она говорила, я вспоминал тот дикий гнев, который когда-то переполнял ее душу, ее причитания о том, что наш бедный брат переворачивается в могиле каждый раз, когда убийца ступает по земле, даже если он находится на краю света; мое тело содрогалось от одной лишь мысли, что убийца каждый день ходит по могиле своей жертвы, и я в ужасе надеялся, что она никогда не узнает правду. Это бы убило ее!

— В любом случае, — сказал я ей, — если ты прогонишь его, я уверен, он пойдет к своим. Сделай мне милость, прогони его из нашего дома!

— Да что ты такое говоришь! — почти в слезах воскликнула она. — Я иногда вспоминаю того француза-кокетку, который пинком хотел выгнать Кямиля из нашей комнаты, и представляю, что если б у меня была длинная рука, способная достать до Города, то я бы с удовольствием отвесила ему оплеуху! И ты просишь, чтобы я собственноручно прогнала Кямиля? Ты видишь, он оставил свою мать и перебрался ко мне. Он мне и воду таскает, и на мельницу ходит, и хлеб относит в пекарню, ухаживает за виноградником, убирает двор, выращивает цветы на могиле нашего Христакиса. Даже лампаду сам вызывается зажигать! И как я теперь его прогоню, скажи мне, когда я сама выхаживала его семь месяцев, прикованного к кровати, словно собственное дитя! Бог судья тому, кто довел его до такого состояния! Поэтому, сынок, я тебя умоляю, оставь в покое несчастного и лучше скажи мне: нашелся ли убийца? А то мы до сих пор так и не узнали, кто это был!

— Нет! — ответил я, хотя он стоял прямо передо мной.

Я думал о том, что мать рассказала мне про Кямиля. Думал о доброте умалишенного и коварстве бывшего почтаря и не мог для себя решить, кто из этих двоих на самом деле был убийцей моего брата.

Михаил Мицакис, Константинос Теотокис, Димостенис Вутирас

Михаил Мицакис родился в городе Мегара, недалеко от Афин, предположительно в 1865 году.

В отличие от других писателей, представленных в этом сборнике, Мицакис не добился литературной славы, но в последнее время все большее количество критиков говорит о триумвирате гениев — Пападиамандис-Визиинос-Мицакис, и все больше читателей обращается к его творчеству.

Близорукий, низкорослый, с ужасным характером (так он сам писал о себе), мучимый депрессиями, которые переросли впоследствии в душевную болезнь, он неутомимо бродил по улицам Афин, подмечая драгоценные детали, и его тексты превращаются для нас сегодня в машину времени.

Мицакис окончил гимназию в Спарте, где еще в школьные годы издавал газету под названием «Тайгет» («Ταΰγετος»). Поступил на юридический факультет Афинского университета, но не окончил его, начав заниматься журналистикой, ставшей призванием всей его жизни.

Мицакис был совершенно особенным журналистом, фактически он создал новый жанр — на грани путевых заметок, эссе и рассказов. Эта «жанровая текучесть», неустойчивость, пластичность, неожиданная образность, только ему присущая музыкальность и ритмичность делают его тексты узнаваемыми с первого предложения. Мицакису в высшей степени была свойственна языковая рефлексия, он напряженно размышлял о «языковом вопросе» и, очевидно, наслаждался самой возможностью в качестве сильного игрока участвовать в греческой языковой игре. Его греческий — это сплав высокой изысканной кафаревусы и не менее совершенной димотики. Его владение языком поразительно. В одном из эссе, посвященном сопоставлению кафаревусы и димотики, он создает два параллельных текста редкой красоты (то, что в византийской традиции называлось «экфрасис», описание артефакта), где на двух вариантах языка (с разной морфологией и синтаксисом) описывает древнегреческую статую, нигде не повторяясь. В сущности, он создает гипертекст, аргументируя, таким образом, необходимость обоих вариантов.

На теоретическом уровне Мицакис отстаивает димотику, при этом продолжает писать на смешанном языке, где явно превалирует кафаревуса. Он, как и его любимый Рембо, продолжавший традицию Рабле во французском языке, не может отказаться от всего богатства греческого языка.

Мицакис постоянно, почти с маниакальной одержимостью путешествует по Греции и создает удивительные тексты, которые становятся сейчас предметом изучения этнографов, социологов, историков и литературоведов. Он создает свою собственную Грецию, мистическую и очень реальную одновременно.

Статьи Мицакиса печатают все известные афинские газеты и журналы; кроме того, он сам издает две юмористические газеты — «Шум» («Θόρυβος») и «Столица» («Πρωτεύουσα») Подписывается то своим именем, то разными псевдонимами, среди которых — Конъюнктурщик, Флюгер и др. Им движет сострадание и живой интерес к страдающим и униженным. Особым жанром становятся повествования о городских сумасшедших и животных, с которыми жестоко обращаются. Его рассказ про медведицу, которую заставляют плясать на потеху зрителей, мог бы стать комментарием к великой поэме Ангелоса Сикельяноса «Священная дорога», где такая медведица становится иной ипостасью страдающей Деметры на дороге в Элевсину.

Параллельно с журналистской деятельностью Мицакис пишет рассказы, эссе, эпиграммы, стихотворения. Он создает жанр городской прозы. Можно сказать, что творчество Мицакиса — это пример акмеизма в прозе, он описывает городскую жизнь с позиции отчуждения, его интересует не сюжет, а детали, превращающиеся в метафоры и символы.

В 1894 году он в первый раз попадает в психиатрическую больницу на Корфу. И оставляет интереснейшее описание этой больницы. Затем его состояние только ухудшается. Он постепенно погружается в безумие и фактически не покидает психиатрической больницы. В 1916 году Мицакис умирает в психиатрической больнице в Афинах, — по легенде, в той же самой палате, в которой умер Георгиос Визиинос, фактически повторяя судьбу Нерваля, Гельдерлина, Баратынского.

Перед смертью Мицакис пишет стихи на смеси французского и кафаревусы, которые сейчас воспринимаются как образец сюрреалистической поэзии.

В этом сборнике представлены два его рассказа.

Рассказ «Самоубийца» («Αυτόχειρ») — один из самых известных текстов Мицакиса, яркий пример жанра городской прозы. Действие разворачивается в городе Патры. Написан в 1894 году на острове Керкира, впервые опубликован в 1895 году в журнале «Акрополис» («Ακρόπολις»).

Рассказ производит сильное впечатление. Представляется, что мы имеем здесь дело с образцом «высокого экзистенциализма», при этом Мицакису удается создать свой собственный извод экзистенциализма, задолго до Сартра обосновав его тезисы «Существование предшествует сущности» и «Экзистенциализм — это гуманизм».

Сюжет в рассказе фактически отсутствует. Молодой человек приезжает по делам в Патры и узнает в гостинице о недавно произошедшем самоубийстве другого молодого путешественника, «возможно, родом из Афин, а возможно, из самой Смирны». Далее следует рассказ о бесконечных перемещениях молодого человека по прекрасному средиземноморскому городу, утром, вечером и ночью — с почти снайдеровскими описаниями жизни порта. Все это время юноша напряженно думает о самоубийце, не в силах принять того, что вся эта прекрасная и гармоническая жизнь нисколько не омрачена его уходом. Рассказ заканчивается описанием восхода солнца в порту — всходило солнце «удивительно прекрасное и неизменное».

Парадоксальным образом это напоминает рассказ «Посторонний» (1942) Альбера Камю, где злой гений повествования, провоцирующий героя на убийство, — это именно прекрасное и яростное солнце Алжира. Но если солнце Камю исполнено злой энергией, то «неизменное» солнце Мицакиса освещает гармоническую вселенную, где никто не озабочен уходом самоубийцы.

Рассказ «Поцелуй» («Το Φίλημα») был впервые опубликован в журнале «Парнас» в 1892 году. Повествует о сражении при Маньяки — одном из эпизодов освободительной войны в Греции. В этом сражении пал национальный герой Греции Григориос Папафлессас.

Константинос Теотокис родился в 1872 году на острове Корфу (Керкира). Его отец Маркос Теотокис происходил из старинного византийского рода Теотокисов, с XIV века его предки были дипломатами и политиками. Мать, Ангелики Полила, была племянницей известного литератора и ученого Якова Полиласа. Гимназию он окончил на Керкире. Константинос был разнообразно одарен. Очень рано проявляется его интерес к точным дисциплинам. В 1887 году он издал свое исследование об электрохимическом телеграфе. Другое свое исследование — о пилотируемом воздушном шаре — он послал во Французскую академию наук и получил за него похвальную грамоту. В возрасте семнадцати лет, в 1889 году, Теотокис уехал в Париж и поступил на физико-математический факультет Сорбонны. Изучал филологию, математику, химию и медицину, но так и не получил диплома ни по одной из дисциплин. Он знал много языков: помимо французского, английский, немецкий, итальянский, латинский и санскрит. C юных лет переводил с разных языков и писал стихи. Первое свое произведение «Жизнь гор» он написал в 19 лет на французском языке и издал в Париже.

В Париже он ведет расточительную жизнь светского молодого человека, делает долги и уезжает в Венецию. Там Константинос знакомится с баронессой Эрнестиной фон Малович из Богемии (старше его на 17 лет). Несмотря на противодействие семьи, он женится на ней, у него рождается дочь Эрнестина.

В 1895 году Теотокис с семьей возвращается на Керкиру. В эти же годы начинается его увлечение социализмом. Он погружается в общественную жизнь, не оставляя занятий литературой. Принимает участие в Критском восстании в 1896 году, в греко-турецкой войне в 1897 году в Фессалии, затем в Первой мировой войне. В 1917 году писатель потерял все свое имущество, и с этого времени и до конца жизни он зарабатывает писательским трудом.

Теотокис пишет своеобразную «этнографическую» прозу, точно воспроизводя местный колорит, но при этом переживает влияние французского натурализма, философии Ницше, восхищение которым сменяется увлечением теорией Карла Маркса.

Константинос Теотокис сыграл важную роль для становления новогреческой литературы. Он пишет повести «Честь и деньги» («Η τιμή και το χρήμα»), «Жизнь и смерть Каравеласа» («Η ζωή και ο θάνατος του Καραβέλα»), «Рабы в цепях» («Οι σκλάβοι στα δεσμά τους») и др.

Его короткие рассказы (один из которых, «Лицом вниз», представлен в этом сборнике) были собраны и изданы отдельной книгой под названием «Керкирейские истории» («Κορφιάτικες ιστορίες»). В них автор с эпической суровостью и лаконизмом описывает жизнь острова Корфу, — кажется, что его тексты вырастают из народных песен.

Теотокис много переводил. Ему принадлежат переводы 32 сонетов и нескольких трагедий Шекспира, переводы Вергилия, Гёте и многих других поэтов. Кроме того, он переводил Махабхарату. Теотокис умер на Керкире 1 июля 1923 года.

Рассказ «Лицом вниз» («Πίστομα») был впервые опубликован в 1899 году в журнале «Искусство» («Τέχνη»).

Действие рассказа разворачивается в Корфу в начале XIX века. Это сложный исторический период для острова. Постоянно сменялась власть: французы, русские, турецкий протекторат, затем вновь французы. С 1815 по 1864 год островом владела Британия, и только в 1864 году он окончательно отошел к Греции. В периоды смены власти на острове царило беззаконие и анархия, о которой и говорит автор в начале рассказа. Хозяевами положения становятся разбойники — «ληστές». Рассказ «Лицом вниз» — признанный шедевр Теотокиса. Комментарии здесь излишни. Повествование, нарочито вялое, не эмоциональное, почти сухое (настораживает только портретное описание разбойника — зеленые искры в глазах и маленький безгубый рот), стремительно приводит читателя к страшной развязке. Не случайно название рассказа «Лицом вниз» было избрано переводчиком как заголовок всей антологии. Эта метафора говорит о перекличке текстов, представленных в сборнике, с античной трагедией, с хтоническими и архетипическими мотивами, о безжалостной неожиданности греческой прозы.

Димостенис Вутирас — писатель, пользовавшийся признанием при жизни и незаслуженно забытый после смерти. В Греции интерес к нему начинает возрождаться в последние десятилетия, становится очевидно, что речь идет о ярком, необычном и не до конца понятом авторе, писателе-модернисте, отважно вводящим в греческий литературный дискурс элементы утопии и абсурда.

История семьи Вутираса представляет собой очередную вариацию скитаний Одиссея — последнее, впрочем, как известно, является, скорее, правилом для греческого мира. Димостенис Вутирас родился в 1872 году в Константинополе, в гостинице, расположенной в районе Галата. Его отец, Николаос Вутирас, был нотариусом с острова Кея; мать, Теона Папади, происходила из города Мисолонги. Братья Теоны не дали согласия на ее брак, и молодая пара была вынуждена уехать из Афин в Смирну. Там Николаос получил работу нотариуса. После рождения мальчика семья некоторое время жила в Константинополе, где отец работал учителем в гимназии, затем переехала в Пирей. Здесь Димостенис окончил начальную школу и перешел в гимназию, которую так и не окончил из-за проявившихся приступов эпилепсии. В это время его отец покупает небольшой литейный завод и пробует начать собственное дело. Родители воспринимают Димостениса как душевнобольного и во всем потакают ему. Он поступает в морскую школу Махераса, занимается фехтованием. Параллельно берет уроки оперного пения у итальянских учителей и добивается значительных успехов, но, как отмечают его биографы, отказывается от оперной карьеры из-за тяжелого характера. Вутирас был сложным и неуправляемым подростком, хрупкий белокурый юноша знал не понаслышке ночную жизнь Пирея, уличные бродяги и сомнительные личности, с которыми он общался, заполнили впоследствии страницы его книг. В 1903 году Вутирас женится на красавице Беттине Фекси. В 1905 году обанкротившийся отец Вутираса кончает жизнь самоубийством. Писатель тяжело переживает смерть отца. Он пытается возродить его дело, но терпит неудачу, впадает в нищету и начинает зарабатывать на жизнь поденным литературным трудом, сотрудничая с афинскими и александрийскими печатными изданиями.

Именно в Александрии к нему приходит литературная слава. В Афинах Вутирас становится известным только после 1920 года.

Первые рассказы Вутирас публикует на кафаревусе, затем переходит на димотику. Он признанный мастер короткой формы. Его первые рассказы были написаны в начале XX века, и вплоть до своей смерти он был очень плодовитым писателем. Обычно Вутираса называют основоположником реализма в Греции, но это только показывает относительность и зыбкость самого термина «реализм». Достаточно перечитать любой его рассказ, чтобы ощутить значимость метафизического плана, утопии и сатиры в его рассказах. Поток сознания, внутренний монолог, кинематографический монтаж, перебивки повествования — неотъемлемые черты его письма.

В произведениях Вутираса описывается быт и психология бедных людей, маргиналов, которые не в силах поменять свою жизнь и не способны стать частью общества. Вутираса часто называют «греческим Максимом Горьким», имея в виду атмосферу ранних рассказов Горького, но кажется, что это весьма поверхностное сопоставление. Так или иначе, данный вопрос заслуживает отдельного рассмотрения.

Очевидно, что для Вутираса на протяжении всей его жизни в высшей степени было характерно ощущение социальной несправедливости. Это чувство находит выражение в его литературном творчестве не в социологических или политических построениях, а фактически в богоборчестве, часто в прямом диалоге с Богом и обвинении его в несправедливости. При этом, как кажется, сам Вутирас не включает себя в категорию обиженных — он стремится постоять за «униженных и оскорбленных».

Фантазия Вутираса и его изобретательность рассказчика поразительны. Отличительными чертами многих его произведений являются элементы фантастики, мистики и сатиры. Так, в свое сатирическое повествование «В аду» Вутирас, кажется, ухитрился включить всех своих знакомых. Воспроизводя структуру дантовского ада, он включает в один из кругов даже собственную жену и близких родственников.

На протяжении всей своей жизни Вутирас много писал. Он издал больше двадцати сборников рассказов. Кроме того, многие его рассказы публиковались в журналах и газетах, но никогда не были собраны в отдельные книги. Также неизвестно, сколько его рассказов остались неизданными.

Писатель всю свою жизнь прожил в Пирее, пережил там оккупацию, во время которой вел дневник. Впоследствии он был опубликован. Писатель никогда не присоединялся ни к какой политической партии, но неизбежно поддерживал левые идеи. Последние его годы прошли в бедности. Почетная стипендия, присужденная за литературные заслуги мэрией Пирея, перестала ему выплачиваться после гражданской войны — очевидно, в связи с его левыми взглядами. Перед смертью его дважды не выбирали в члены Афинской академии.

Вутирас умер в 1958 году. На следующий день после его смерти выдающийся греческий поэт Костас Варналис написал: «Глыба таланта, труда и непоколебимой нравственности. Глыба, укорененная в греческой жизни. Безупречный и несгибаемый — в его любви и ненависти, в его страсти и слабости».

Рассказ «Парарлама» («Παράρλαμα»), представленный в этом сборнике, был впервые опубликован в 1920-х годах (точный год неизвестен). В название вынесено несуществующее слово, придуманное героем. При этом обращает на себя внимание постановка ударения на предпоследнем слоге, которая противоречит правилам греческой акцентологии и создает дополнительный эффект остраненности.

Услышав библейскую историю о загадочных огненных словах, начертанных на стене невидимой рукой во время пира вавилонского царя Валтасара и предрекающих его гибель, Фарма, герой повествования, чувствующий себя отщепенцем (и им в полной мере являющийся), пишет это странное слово на стене и с неописуемым злорадством наслаждается растущим ужасом окружающих. Рассказ «Парарлама» вошел во все школьные хрестоматии, но не стал от этого понятнее.

Прежде всего, говоря о чувстве социальной несправедливости, угнетаемый здесь выглядит куда страшнее угнетателей, о которых автор ничего нам не сообщает. Собственно, Фарма ненавидит всех. По словам автора, «Единственное чувство, которое осталось в его потухшем и опустошенном от других чувств теле, была ненависть, подобная змее, что живет в заброшенном доме». И это действительно очень страшно.

Ужас, который испытывает хозяин, связан с чувством двойной неизвестности — непонятно, кто пишет слово «парарлама» и непонятно, что оно означает. Несмотря на то что читателю известно, кто пишет странное слово на стене, пугающий эффект распространяется отчасти и на него самого, последнее объясняется рядом факторов. Слово «парарлама» («παραρλάμα») созвучно со словом «паралирима» («παραλήρημα»), означающим «бред». В завораживающем звучании этого слова присутствует и элемент словесной магии (вспомним эксперименты Велимира Хлебникова), и сюрреалистический эффект раскованного сознания, и пример зауми (что перекликается с семантикой слова «бред»), которая становится столь популярной в России в 1920-е годы. Важно, что здесь мы имеем дело с архетипическим воспроизведением библейской ситуации — вавилонский царь, очевидно, умирает именно от ужаса неизвестности, от ощущения своей обреченности. Хозяин Фармы не умирает в конце (хотя такая развязка и не исключена). Но по-настоящему пугающим выглядит смех Фармы в завершение рассказа. Именно выглядит, поскольку это смех беззвучный.

Ф. А. Елоева, А. М. Резникова

Михаил Мицакис

Самоубийца

В тот день, совсем как сегодня, я по каким-то делам оказался в Патрах. Приехал утром и остановился, как обычно, в гостинице Grande Bretagne в одной из комнат на третьем этаже с видом на гору Варасова и порт. Оставив в комнате чемодан, я вышел на улицу и первым делом заглянул в префектуру, где служил секретарем мой друг Христакис Паламас: такой уж, видно, выпал ему жребий — провести всю свою жизнь в префектуре Патр, сначала секретарем, а затем директором или даже префектом. Мы немного поболтали, и он вернулся к своим бумагам и документам, а я отправился к Крепости, — побродить по близлежащим улочкам, живописным закоулкам и диковинным кварталам. И пока, стоя на холме, я любовался потрясающим видом на изумрудного цвета Коринфский залив, на красноватые, опаленные солнцем склоны гор и безбрежное море, наступил полдень, и мне пришлось спуститься в Меркато[67], чтобы спрятаться от жары в одной из бакалейных лавок и перекусить, разглядывая необычную площадь, узкую и прямоугольную, с фонтаном в центре, откуда мальчик-прислужка черпал жестянкой воду; площадь была полна кричащих продавцов, слоняющихся покупателей и сельских жителей в царухах и бурках. Затем я неспешно спустился к площади Короля Георгия Первого и зашел в клуб, где погрузился в чтение «Деба» и «Ревю»[68], излюбленного источника наслаждения богатых промышленников Патр. Должно быть, сия интеллектуальная оргия длилась довольно долго, поскольку, когда я вышел на улицу, уже смеркалось, и поэтому, встретив своего друга Леонида Канелопуллоса, — секретаря турецкого консульства в Патрах, в свободное от работы время занимавшегося сочинительством, — я взял его под руку, и мы отправились к причалу, где, по обыкновению, фланировала местная публика. По причалу прогуливалось несколько пар, на волнах, протягивая к ясному небу мачты с парусами, покачивались корабли, привязанные толстыми канатами к врытым в землю пушкам, над ними черной глыбой нависал высокий, широкий и длинный корабль. С суши веял свежий ветерок, море тихо плескалось, и было слышно, как у камней то затихает, то вновь оживает неумолкающая мелодия волн. Мы уже вдоволь нагулялись, когда яркий, похожий на минарет фонарь, охранявший край пирса, осветил его лучом света, и мы разошлись в разные стороны: один отправился к себе домой, другой, то есть я, — в гостиницу. Отведенный под ресторан зал в огромной «Британии» был почти пуст. Только полный и мечтательный добряк Космас, как всегда погруженный в задумчивость, стоял под тусклым светом газовой лампы, опираясь на стойку. Остальные сидели за одним из столов, должно быть заканчивая свой ужин: мой друг Панайотис Хрисантакис, директор, его жена — госпожа Йованна, высокая и хорошо сложенная венгерка, и какой-то молодой человек тридцати с лишним лет в узких брюках и с черной бородой. Я поздоровался с ними и после приглашения господина Панайотиса подсел к ним за стол, на четвертое пустующее место, послав подбежавшего добряка Космаса принести отбивную.

— Вы, должно быть, ходили гулять? — спросила меня госпожа Йованна, как только я сел.

— Да, погулял я на славу.

— Вы были в Герокомионе? — обратился ко мне с вопросом мой друг Панайотис.

— Нет, я прогулялся по набережной, — ответил я, едва сдерживая улыбку, так как знал об этой безобидной слабости досточтимых жителей Патр: у каждого приезжающего в их город гостя они первым делом расспрашивают, был ли тот в красивом пригороде, в Герокомионе.

— И как вам наш город, господин Мицакис? — подхватил третий из сидящих за столом, молодой чернобородый.

— Это господин полицейский, наш друг, — перебила его госпожа Йованна, представляя юношу.

— Так я же не первый раз в Патрах, я бывал здесь и раньше, и мне очень нравится ваш город, — ответил я.

— Знаете, Патры — торговый город, поэтому он обычно не очень-то нравится приезжим. Здесь не на что смотреть…

— Ну что вы! Я всегда могу найти что-то интересное для себя.

— И надолго вы к нам?

— Нет, на несколько дней…

— У нас сегодня произошло самоубийство… но вы, наверное, уже знаете.

— Нет… первый раз слышу! И кто же покончил с собой?

— Какой-то приезжий, прибыл вчера и остановился в одной из прибрежных гостиниц… сказал, что из Афин, но это не так, я думаю, он из Смирны. В гостинице не знают даже его имени…

— И что же, никто не представляет, что с ним случилось?

— В общем, говорят, что он долго страдал от хронической болезни. Вроде как приехал поздно вечером, оставил чемодан и куда-то ушел, затем вернулся, провел ночь в гостинице, утром потребовал кофе, внешне казался спокойным, потом снова ушел, прогулялся до Итьес[69], днем пообедал в другой гостинице, вернулся около двух, поздоровался с портье, поднялся к себе в комнату, заперся… и вскоре послышался выстрел пистолета… Мне позвонили, я вышиб дверь и нашел его одетым на кровати, он выстрелил… — полицейский указал на сердце, — вот сюда. Должно быть, умер мгновенно. Кстати, он оставил записку…

Молодой полицейский достал из своего портмоне бумажку, сложенную пополам, протянул руку над тарелками и передал ее мне. Это была четвертушка почтового листа в зеленую линейку, которую обычно используют в провинции, изрядно измятая, со следами от пальцев множества державших ее в руках людей, практически неисписанная, и только на одной из линий, а именно на первой, можно было различить шесть написанных мелкими буковками слов: «Я ухожу. Пусть никто не тревожится». Внизу — название города, дата и год, чуть ниже — подпись самоубийцы. И больше ничего. Все это было написано очень четким, твердым почерком, читалось легко, в записке не было ни одной ошибки: проставлены все ударения и знаки препинания, ее явно написал образованный человек, не испытывавший ни страха, ни волнения, ни смятения — все было очень просто, естественно, обыкновенно. Я ненадолго задержал взгляд на этой искомканной страшной бумажке, содержащей последний проблеск чьей-то жизни, затем, сложив ее пополам, вернул полицейскому. Мы еще немного побеседовали; отужинав, я подозвал Космаса, заплатил и, пожелав всем доброй ночи, направился в свою комнату. Высокая, погруженная в полумрак лестница взлетала вверх множеством ступеней, тянулись пустые коридоры, свет еще толком не зажгли, и вокруг царила мертвая тишина. Только на самом верхнем этаже резко и настойчиво дребезжал звонок, словно звонивший в него человек окончательно потерял терпение. Откуда-то снизу, из мрачных глубин лестниц, донесся голос — должно быть, швейцар кричал в гневе другому слуге:

— Эй, Димитра-а-акис, ты что там, оглох?! На третьем человек уже три часа трезвонит, чтоб тебя, негодяй ты эдакий!..

И когда спустя некоторое время я шел по второму этажу, мимо прошмыгнула тень, которая, задев меня, затерялась где-то на лестнице. Деревянные половицы скрипели под ногами бежавшего, гулко отдавались шаги, порыв ветра в пустынном коридоре захлопнул окна, а звонок все испускал протяжный слабый звук: «динь-динь»! Поднявшись наверх, я увидел тень слуги, стоявшего у приоткрытой двери соседнего с моим номера, где какая-то женщина, одетая в одни чулки и сорочку, наклонившись вперед, протягивала слуге лохань, при этом ее грудь и плечи оголились. Я вставил ключ, открыл дверь, в потемках нащупал спички, зажег свечу и прислонился к глядящему в темноту открытому окну. В черном блеске наступившей ночи расстилалась широкая гладь моря, вдалеке виднелся контур неподвижных гор, крыши домов сливались в темную линию, на небосводе стали появляться звезды, и внизу, мерцая, начинали зажигаться газовые фонари. И пока я стоял у окна, всеми пятью чувствами впитывая глубокое дыхание моря, легкий ветерок, пришедший с гор, едва уловимый шелест жизни, распространявшийся от соседних домов, свет от луча дальней звезды и шум улиц, мне вновь вспомнилась прочтенная в записке и так впечатлившая меня фраза: тяжелая, будто удар молота по наковальне, она неудержимо ворвалась в мои мысли и вновь поразила меня своей странной и острой лаконичностью.

Пусть никто не тревожится! Как будто кто-то станет тревожиться из-за тех, на ком смерть поставила свою черную печать! Как будто кто-то станет тревожиться из-за тех, кого одолели недуги, болезни и нужда и развеяли по четырем ветрам, словно стадо скота, бредущее на заклание! Кто станет тревожиться из-за тех несчастных и неразумных, которые, преследуемые роком и одержимые химерами, не успели осознать, что им и так суждено умереть! Да кого могла встревожить смерть неизвестного приезжего, прибывшего накануне поздно вечером, чтобы провести в гостинице свой последний день?! Разве кого-то может встревожить смерть этого странного путешественника, что приехал из Афин, но сам, возможно, был родом из Смирны или Чешме, а может, даже из Бухареста?! Разве кого-то может встревожить смерть этого человека, чье имя не знали даже обслуживающие его официанты?! Быть может, встревожится безбрежное море, что, устав от бесконечных попыток подточить сушу и проглотить корабли, уснуло, дыша глубоко и приглушенно, словно сытый зверь? Быть может, встревожатся те безмятежные горы, что взирали на залив, удобно расположившись на своих крепких ногах, и, мирные и недвижимые, отдыхали, наслаждаясь бытием? Быть может, встревожатся те далекие звезды, что, постоянно перемигиваясь, посылают друг другу знаки, словно влюбленные, ведущие тайный диалог? Или мрачные дома, в которых едва уловимо слышится шорох жизни? Быть может, встревожится госпожа Йованна или господин Панайотис, которые, устав и обессилев после честного труда, каким они зарабатывают хлеб, ужинают со своим другом-полицейским? Быть может, встревожится тот портье, что бранил сослуживца, или слуга, бежавший на звонок вверх по лестнице? Или та облаченная в одни чулки и сорочку женщина, которая собиралась прихорашиваться и протягивала через дверь лохань, оголив руки и грудь? Или, может, он подумал, что встревожусь я, прогуливавшийся по Крепости и наслаждавшийся свежестью утра? Не то смеясь, не то гневаясь на столь бессмысленную последнюю мысль обреченного на смерть, я закрыл окно и, взяв шляпу, спустился на улицу. Улица Святого Андрея была заполнена сновавшими туда-сюда людьми, но особенно было шумно в той части, где находились многочисленные лавки, рядом с кофейней «Лесхидион». Расположенные перед мерцающей чередой газовых фонарей, они светились, и вдоль их дверей и окон были выставлены бочки; эти лавки наполнял непрекращающийся шум от звуков весов, пересчитываемых монет и звенящих стаканов, топот шагов, гул голосов. Из каждой лавки доносился тяжелый запах сыра и сардин, и мальчишки-работники, охранявшие бочки, стояли рядом с ними в мокрых фартуках и громко кричали, расхваливая свой товар. Пестрая толпа состояла из мужчин, молодых и не очень, гражданских и военных, горожан и рабочих, моряков и местных, людей в фустанеллах и европейских одеждах, которые останавливались группами перед лавками или посреди дороги, беседовали, прогуливались, входили внутрь и отоваривались, толкались, угощали друг друга. В общем, на каждом квадрате движение было крайне оживленным и то и дело образовывало плотную массу, разбредавшуюся по улочкам и вновь соединявшуюся. И среди этой хитро смешивающейся толпы сновали продавцы, носившие с собой свой магазин, и также нахваливали товар: кто рыбу, кто яйца, кто овощи. На углу, у водостока, сидел один парнишка с корзинкой, дно которой было абсолютно черным, и кричал сиплым голосом:

— Два морских ежа за пятак! Два морских ежа за пятак!

А двое других держали огромную корзинку, освещенную изнутри маленьким, спрятанным на дне светильником, и ходили туда-сюда, вопя:

— Креве-е-етки-и! Свежие креве-е-етки-и!

Чуть вдалеке находилась кофейня «Лесхидион»: она была открыта, и ее большие окна ярко светились; оттуда доносился гул множества голосов, шушуканье, хлопанье нард, скрип передвигаемых стульев и стуканье перемешиваемых костяшек домино, монотонный свист газового светильника, бульканье бурлящего кальяна и из самой глубины — глухой стук от ударяющихся друг о друга бильярдных шаров. Площадь перед кофейней была пуста, стояли лишь несколько столиков и стульев. Я спустился на набережную: яркий фонарь отбрасывал во все стороны белый луч, пришвартованные корабли покачивались на волнах, черный как ночь пароход возвышался с краю, и компании людей, отужинав, вновь вышли на прогулку. Узкая полоска земли, начинающаяся от небольшой площади перед «Лесхидионом», уходила прямо в море и заканчивалась маяком с двумя маленькими прожекторами, освещавшими часть суши возле наружной стены, и, высоко наверху, еще одним большим прожектором, вертящимся по кругу. В это время дорога была свободна и ничем не перегорожена, лишь несколько кадок, круглых и пузатых, стояли по ее сторонам. Пушки, наполовину торчащие из земли, были мрачными на вид, странными, объемными: когда-то выдающиеся орудия войны, сегодня они скромно служили мирному времени и, выстроившись в ряд по обе стороны полоски, охраняли ее, безмолвно исполняя свой привычный долг. Неподалеку возвышались газовые фонари — стройные, высокие, будто бы увенчанные стеклянной диадемой. Две лебедки, расположившиеся рядом друг с другом, протягивали свои повернутые вовнутрь ручки, тяжелые, толстые, несгибаемые и угрожающие. Чуть вдалеке, рядом с маяком, стоял зеленый деревянный барак; вместе с маяком в темноте он походил на странный огромный нарост, покрытый мхом и панцирем. У лестницы меж кораблей покачивалось несколько привязанных лодочек, а еще одна блуждала по морю, и на ее корме горел свет, отбрасывая красные блики на поверхность воды: на ней рыбачили. И по этой узкой полоске земли прогуливались пешеходы, от самого верха и до маяка. Среди них было две-три дамы, одна из которых, низкорослая и полная, постоянно хохотала. Пузатый гражданин, быстро семеня и дыша, словно астматик, говорил своему товарищу:

— Ни один обладатель капитала не доверит свои активы так вот запросто. Нужны гарантии…

Дощечки, служившие мостком к пришвартованным кораблям, поскрипывали на ветру, корабельный пес, стоя на причале, свирепо облаивал прохожих. Наверху с одной стороны величественно возвышалось здание портового управления, с другой — таможня. И вдаль уходило побережье, тускло подсвеченное немногочисленными фонарями. Рамы, на которых крепились весы для взвешивания изюма, отбрасывали тень, будто заигрывали с кем-то, и в темноте поблескивали ящики, полные винограда, называемого смуглой царицей Патр[70]; сваленные в груды и готовые к погрузке, они всю ночь простоят под открытым небом. Склады и другие строения были закрыты и погружены в спячку. Бочки, кадки, мешки и тачки, наспех оставленные, чтобы продолжить работу после рассвета, тут и там преграждали тротуар. Сбоку лежало несколько выпряженных повозок: опрокинутые на землю, они касались своего дышла. Из немытых окон сонных кофеен сочился слабый свет, неспособный рассеять темноту, которую, впрочем, не мог рассеять и жидкий свет фонарей. Там на морском берегу не было ни движения, ни шума жизни. Работая целый день, он как будто торопилось уснуть на час раньше. Редко какой пешеход проходил по нему, и вдоль всего побережья спокойно спали, покачиваясь, пришвартованные суденышки. Только в одном дальнем заведении пела компания итальянцев, попивая вино, и в воздухе разносилось рычащее, грубое «р-р-р». Да два беспризорника, влача в пыли босые ноги, прогуливались по берегу и завывали в пустоту:

И зачем твоей матушке,

И зачем твоей матушке,

И зачем твоей матушке

Светильник ночью, ох,

Светильник ночью, ох.

Ведь в доме у нее,

Ведь в доме у нее,

Ведь в доме у нее

Есть звезда и месяц, ох,

Есть звезда и месяц, ох!

Я спросил у двух-трех прохожих о том, где произошло самоубийство. Ведь мне было интересно взглянуть на гостиницу, в которой все случилось. Но никто не мог мне ответить. В конце концов один человек, сидящий на улице в небольшой кофейне, указал мне на первый в ряду дом позади здания таможни. Подойдя ближе, я стал внимательно его разглядывать. Высокий, неосвещенный и тихий, он возвышался в темноте, словно нежилой. Никого не было видно подле него, никого не было видно внутри. Спокойный, мрачный и молчаливый, он стоял на своем месте, равнодушно взирая на дорогу. Лишь фонари у входа светили слабым светом, и в одном из окон на третьем этаже можно было разглядеть мерцание свечи. Внутри на черной кровати, должно быть, лежит неподвижное тело, безобразный труп; постель заключила в объятия этого гостя, которого завтра, вероятно, никто не будет оплакивать. Мое сердце при виде сего безмолвного дома сжалось от непонятной тревоги; в расстроенных чувствах я повернул за угол и пошел вверх по дороге. Через десяток шагов по боковой дорожке я вышел на улицу Святого Андрея. В лавках стало заметно меньше народу: очевидно, большинство горожан уже давно разошлись по домам со своими покупками, и только некоторые запоздалые граждане направлялись в свои жилища, поднимаясь по коротким улочкам. Однако в центре города на улицах еще толпился народ: люди останавливались и шли дальше, в заведениях не умолкал гомон, мальчишки, работающие в лавках, все кричали, горели газовые фонари, туда-сюда сновали продавцы, несущие креветки, а предводитель морских ежей орал во все горло. Медленно и почти бесшумно проехала коляска, поднимая пыль и прогоняя всех, кто оказывался на ее пути. Позади нее какой-то коротыш с грохотом толкал тачку, громко крича «Посторони-и-и-ись!», как будто он был в тринадцать раз больше едущей впереди коляски. Из одного заведения, шатаясь, вышли два солдата, вытирая тыльной стороной руки мокрые губы. На повороте к клубу стояла компания из четырех-пяти человек и страстно о чем-то беседовала. Один из них, высокий, широкоплечий, активно жестикулируя, обращался к своему товарищу:

— Дружище, ты хочешь, чтобы тебя любил и уважал ближний? Сделай ему какую-нибудь гадость!

Вскоре я пришел на площадь Короля Георгия Первого, где царила полная тишина: большинство заведений уже было закрыто, в стороне в ожидании стояло несколько колясок, и два фонтана покойного Георгиоса Руфоса[71], украшенные восхитительными грифонами, сладко плескались в тишине. Молчаливые арки своими внушительными колоннами и полукруглыми сводами то и дело перекрывали улицы, где уже начали закрываться разнообразные гнездившиеся там магазины. Пройдя через арки, я повернул к верхнему району, поднялся по длинной мраморной лестнице, состоящей из трех частей, вместе с мужчиной средних лет, облаченным в фустанеллу, который, будучи в подпитии, с трудом держался за перила и что-то бормотал себе под нос, затем свернул в переулки. Там царили та же тишина и спокойствие, и только из одной таверны с красной вывеской, качающейся на ночном ветру, доносились обрывки разговоров, звон стаканов и жалостливые ноты аманэс[72]. Склоны старой крепости были усыпаны крошечными домиками, покрытыми ее тяжелой тенью, будто маленькие воробушки, просящие защиты под крылом орла; среди этих домиков виднелись узкие улочки, лесенки, тропинки, разнообразные и прелестные. Двери домов были заперты на засов, окна закрыты на щеколду, и бедняки отдыхали под благосклонными крышами своих жилищ. И так через узкий проход я вышел в район Псилалонья. Красивая равнина была погружена в привычную тишину: на небе висел месяц, трава немного дрожала от легкого ветра, дувшего издалека и ласкавшего ноги, будто нежная рука любимого человека, деревья скорбно и загадочно шелестели. Дойдя до самого края, туда, где каменная ограда придавала прекрасной равнине вид какого-то огромного, сотворенного природой, балкона, возвышающегося над остальной местностью, я прислонился к ней и посмотрел вниз. При виде бесформенной массы полуспящего города, при виде совершенно спокойного моря, неподвижных и молчаливых гор, расположенных напротив, мои мысли вновь устремились к тому несчастному, что одиноко лежал внизу, в мрачной гостинице на холодной кровати. Ну конечно, он ждал исполнения своей последней воли, раз жизнь обманула его! Его смерть не встревожила ни ту полную женщину, хохотавшую от души, ни пузатого господина, семенившего по набережной, который, дыша, точно астматик, говорил своему товарищу о капиталах и гарантиях. Не встревожила она и тех мальчишек с мокрыми ногами, работающих в лавке, которые выстроились, словно стражи, перед бочками под рядом мерцающих газовых фонарей, нахваливая свой товар. Она не встревожила и тех, кто беседовал в «Лесхидионе», хлопал шашками нард, перемешивал костяшки домино, играл в бильярд. И конечно же, она не встревожила ни рамы, отбрасывающие тень, оставленные до завтрашних работ, ни ящики, ночующие под открытым небом, которые, поблескивая мокрыми боками, ожидали, когда их погрузят на борт и увезут в неведанные страны. Она не встревожила и пришвартованные тихие корабли, что, расположившись вдоль всей набережной, грезили о попутном ветре и напоре волн. Не встревожила она и итальянских рыбаков, выпивавших в таверне и произносивших рычащее «р». Не встревожила и тех солдат, что вышли навеселе из лавки и вытирали губы тыльной стороной ладони. Не встревожила она и того высокого и широкоплечего философа, который, размахивая руками, учил своих товарищей: если хочешь, чтобы тебя любил и уважал ближний, сделай ему какую-нибудь гадость! Между тем город все больше и больше погружался в сон: спускалась длинная ночь, зажигались яркие звезды, и наступал жгучий, пронизывающий до костей холод. Я медленно направился по той дороге, которая, делая небольшой круг за городом, выходила к улице, ведущей в район Итьес, и оказался в полях. Вокруг витал сильный аромат земли и травы от недавно вскопанных грядок, зеленели изгороди, беспокойный маленький мирок насекомых шевелился в траве, радостный резвый соловей, опьяненный красотой ночи, посылал ей свои сладчайшие приветствия, сверху на тополе весело квакал хор лягушек-древесниц. Под прозрачным спокойствием неба, около гладкой истомы моря, отдыхала недвижная земля. Сады с крепкими деревьями, высокими кипарисами и роскошными цветниками утопали в прохладе и благоухании. Виноградники вычерчивали прямые и строгие борозды, разбросанные во всех направлениях. И отовсюду белыми или темными массами, немыми, точно только что вышедшими из чрева матери, выглядывали загородные дома и давильни. Порой над землей пролетал светлячок, рисуя тонкую яркую линию и оставляя короткую, но впечатляющую вспышку. Перешептываясь, покачивались листья, тихо шелестел камыш. Где-то внизу протекал ручей, но он не издавал ни звука, как будто не желая беспокоить царившую тишину. Ничто не прерывало глубокий сон земли, ничто не омрачало невыразимую красоту природы. Панахаикон[73], высокий и протяженный, господствовал над равниной. Внизу в мою сторону шла группа людей: впереди молодая пара, сзади, на некотором расстоянии, — два господина в сопровождении дам. Юноша, поигрывая со своей тростью, наклонялся к девушке, и, когда они проходили мимо меня, я услышал его слова:

— Как вы сказали?

— Я сказала это оттого, что вы меня дразните, — как птичка прощебетала ему девушка, и, хихикнув, склонила голову.

Пара прошла, запахло фиалками. Грудь девушки украшал маленький букетик. Я спустился на прибрежную дорогу, ведущую в район Итьес, и свернул внутрь. Через некоторое время я вновь оказался на улице Святого Андрея и прошел мимо церкви, которая находилась в начале улицы, названной в ее честь. Остановившись, я стал разглядывать ее: белые стены, сводчатый вход, крест на крыше, огромная колокольня, славное творение Гравариса. Эта церковь, молчаливая и безмятежная, закрытая на все засовы, тихо спала. Я пошел дальше. Все то же спокойствие, все та же глубокая, всепоглощающая тишина. Дома окончательно погрузились в сон, город мирно посапывал. Однако из большого, стоявшего особняком здания раздавался гул: это гудела паровая мельница, мертвенно-бледная на вид. Там работали люди, изготовляя хлеб, кормивший народ. И чуть поодаль, из другого дома, доносились звуки музыкальных инструментов: плач скрипки, стоны кларнета — песнь рассекала темноту. Кафешантан, воплощающий праздник и развлечения, был открыт, и его посетители предавались веселью. Я поднялся по узкой лестнице и, усевшись, заказал кружку пива. На бедной сцене под черными языками копоти от газовых фонарей пела женщина с нарумяненными щеками, облаченная в короткое пестрое платье, из-под которого виднелись полные икры, стянутые черными чулками, глубокое декольте с сильно напудренными белыми руками и наполовину обнаженные груди. Она широко открывала рот, выставляя ногу, подносила руку к правому глазу, затем, опустив, протягивала вперед и рычала хриплым голосом:

Regardez-moi dans l’œil, dans l’œil, dans l’œil,

Regardez-moi dans l’œil, dans l’œil, dans l’œil…[74]

Приглядевшись, я узнал в этой полуобнаженной женщине ту, что через дверь соседней комнаты передавала служащему лохань, облаченная в одни лишь чулки и сорочку. Затем ее сменила другая, потом еще одна, в то время как скрипки и кларнет продолжали завывать. Закончив петь, каждая из певиц спускалась со сцены с подносом или мешочком и обходила зал, протискиваясь между сидящими за столами. Тут я вновь вспомнил нелепые слова умершего, великие в своей лаконичности. Да кто же станет тревожиться из-за него, — может, продавец морских ежей или продавец креветок? Или тот господин, облаченный в фустанеллу, что в подпитии забирался вверх по лестнице и, пошатываясь, хватался за поручни, чтобы не упасть? Или, может, тот счастливый соловей, что, опьяненный красотой ночи и сладостью своего голоса, нежился в прохладе ветра и свете луны? Быть может, его смерть встревожит того юношу, который заигрывал со своей спутницей, или девушку, прикрепившую к груди букетик фиалок, что хихикала, щебеча, словно птичка, и склоняла голову? А, может, его смерть встревожит запертые ворота церкви, белые стены и спящий крест? Или работников мельницы, гудящей в ночи, которые трудились в поте лица и пекли хлеб, кормящий народ? Может, его смерть встревожит этих граждан, веселящихся в кафешантане, глазевших, разинув рот, на крепкие икры и томные глаза девушек? Зал постепенно опустел: погас свет, замолкли скрипки, и кафешантан закрылся. Я последним спустился по лестнице и направился к набережной. Яркий фонарь все так же отбрасывал белый луч, пришвартованные корабли покачивались на волнах, спокойное море простиралось вдаль, с суши дул прохладный ветер, и у камней то затихала, то вновь оживала непрекращающаяся мелодия волн. Тут не было ни души, не доносилось ни звука. Мрачные пушки, которые торчали из земли лишь наполовину, стояли по краям дороги, безмолвно отдавая долг миру, неподалеку возвышались высокие и стройные фонари. Лебедки, расположившиеся рядом друг с другом, протягивали повернутые вовнутрь ручки, несгибаемые и угрожающие в темноте. Груды кадок, которые с одной стороны преграждали проход, лениво раздували животы под бликами фонаря. Рыбацкая лодка уплыла: должно быть, она также спала, привязанная где-нибудь. Стояла полная тишина, и даже ведущие на борт судна доски больше не скрипели. Корабельный пес, наверно, тоже уснул на носовой части корабля, устав лаять. На небе господствовала луна, темнота сгущалась. Где-то в глубине моря горел огонек. К гавани быстро приближался корабль: доносилось его тяжелое дыхание, раздавался свист, то протяжный, то отрывистый. Возвращаясь домой, я вновь прошел мимо той гостиницы, где лежало тело. Огни у входа уже погасли, и она, мрачная, закрытая на все засовы, возвышалась в темноте. И только на третьем этаже, как будто от страха, дрожало пламя свечи, бледное и подавленное. Я вернулся в свою гостиницу, постучал в дверь. Портье проснулся: недовольно бормоча, он в одних кальсонах отворил засов и впустил меня. Я поднялся в свою комнату, разделся, лег на кровать. Гостиница, темная и беззвучная, была погружена в сон. Только со второго этажа, посреди мертвой тишины, раздавался оглушительный храп, пробиваясь через окна и двери и сотрясая стены. Из соседней комнаты, в которой днем я видел полуобнаженную певицу, доносились странные звуки и шумы: шорох одеял и простыней, шепот, скрип кровати, что постоянно стучала о стену и сильно раскачивалась, будто корабль в бурю. Этот человек, безусловно, был полным глупцом! Может, он подумал, что его смерть встревожит того паренька, который, волоча в пыли свои босые ноги, затягивал песню про светильник? Или ночных моряков, которые держали курс на гавань, не сводя глаз с компаса, и думали о конце пути, ища прибежища посреди безбрежного моря? Или она встревожит того храпящего человека, который наслаждался сном, впитывая его всеми порами и сотрясая стены? Или предающихся распутству на ложе в соседней комнате? Я все вертелся в беспокойстве на своей кровати. Шерстяное покрывало, которое мне подложили, кололо мне спину, и я никак не мог уснуть. Прошло несколько часов, а я так и не сомкнул глаз. Ночь удалялась галопом, уже вовсю занимался рассвет. Отчаявшись уснуть, я встал и, раздвинув шторы, открыл окно. Внизу простиралось море, спокойное и безмятежное, вдалеке виднелись неподвижные вершины гор, и из-за Панахаикона всходило солнце, невероятно прекрасное и удивительно неизменное…

Поцелуй

На вершине холма вблизи Маниаки не выжил ни один из трехсот воинов. Солнце, выглянув перед битвой из-за заснеженных гор, поприветствовало их всех, целых и невредимых, осветило их белые фустанеллы, погладило их черные власы, просияло в их горящих глазах, поиграло на стали клинков, позолотило рукоятки оружия. И теперь, закатываясь в море, оно печально прощается с павшими, что рассеялись по всему полю, и медленно исчезает, точно огромное захлопывающееся красное око, что, смыкая веки, желает бросить последний взгляд на храбрецов.

Целый день, не прикасаясь ни к еде, ни к питью, бились они, подставляя грудь под ураган пуль, сражались под градом снарядов, выстаивали под дождем картечи, а напор ромфей и мощь штыков они встречали смеясь. И когда воины уже вволю надышались порохом, которого почти не осталось в пороховницах, когда треснул ствол последнего ружья, когда последний ятаган преломился у них в руках, тогда пали они наземь, бездыханные, но не побежденные.

Среди них на земле лежит и Папафлессас, первым бой зачавший и последним завершивший, мертвенно-бледный, с широкой раной во всю грудь; в порыве страсти и ненависти он крепко сжимает пальцами окровавленный обломок меча.

И вот египтянин[75] забирается все выше, среди топота копыт и лязга оружий, под бой барабанов и вой труб. Полощутся на сумеречном ветру его развернутые знамена, и полумесяцы сверкают на фоне заката. Толпами кишат долина и склоны, и тяжела поступь арабов. С трудом они шагают по влажной от крови земле, подковы лошадей скользят. Но упоение неожиданной победой столь велико, столь велика радость, пришедшая на смену страху, что она стремительно несет их по склонам, несет к самому гребню холма. И вот полководец уже на вершине. Он останавливается, взирает вокруг, окидывает взглядом багровую землю, жадно впитывающую кровь храбрецов, и, взглянув на восходящую армию, видит вокруг павших. Видит их статные тела, широкую грудь, их крепкие руки, красивые лица с гордыми лбами. И в тот же миг лицо его омрачается, взгляд мутнеет и губы кривятся в судороге.

— Жаль, что гибнут такие молодцы.

И он смотрит вокруг, смотрит с восхищением и с недоумением, будто не веря, что полегло столько мужей, что лежат они без чувств, но не спят, чтобы проснуться с новыми силами. Не верит он, что сама смерть оказалась сильнее их.

— Кто из них Папафлессас?

Несколько проводников засуетились, подбежали к нему и указали на тело, мокрое от пота сражения, в разодранных одеждах, да черное от дыма.

— Эй, вы, поднимите его, возьмите… Возьмите его, да обмойте… Обмойте молодца…

Двое мужчин взяли его за подмышки, подняли, поставили на ноги и отправились с ним к ручью, бегущему неподалеку. Там они вымыли ему руки и лицо, смыли грязь и пот, очистили от пыли и копоти, гари и крови, вытерли его, привели в порядок разорванные одежды и вернулись с ним обратно.

— Прислоните его к дереву.

Они поспешили исполнить приказ и, держа павшего с обеих сторон, расположили его у подножия дерева, затем подняли его тело так, чтобы тот, опираясь на ствол спиной, стоял на ногах, будто живой. И после этого они удалились, ушли, оставив его одного стоять своими силами. Его тело, опираясь на ствол дерева, оставалось неподвижным. Грудь его была обращена вперед, руки повисли, а пальцы продолжали сжимать уцелевшую часть клинка; его ноги были широко расставлены, и голова запрокинута вверх.

Медленно подходит Ибрагим к дереву, останавливается и долго молча вглядывается в бездыханное тело своего врага, и при свете восходящей на небо багровой луны, будто окрашенной пролитой в битве кровью, под скорбное шелестение ветвей целует долгим поцелуем стоящего перед ним мертвеца.

Константинос Теотокис

Лицом вниз

Как только был положен конец царившему в краю безвластию, позволившему всякому злу действовать безнаказанно, когда укрепился порядок и разбойникам было разрешено вернуться в свои дома, стали они один за другим спускаться с гор да возвращаться с чужбины домой, и вместе с ними вернулся в родную деревню Андонис Кукульотис.

Ему тогда было около сорока лет. Невысокий, смуглый, он отличался красивой густой бородой и пышной копной черных волос. Лицо у него было живое, взгляд — ласковый и кроткий, хоть временами в его глазах вспыхивали зеленые искры. Рот был маленький, короткий, почти безгубый.

Женился он еще до того, как началась смута. И когда, хоронясь от властей, ушел в горы, то оставил жену дома одну. Та не смогла сохранить верность мужу и, решив, что он мертв, полюбила другого. От этой любви у нее родился ребеночек, в котором она души не чаяла.

И вот однажды вечером, с закатом солнца, разбойник вернулся в деревню. Нежданно-негаданно, будто кара небесная, появился он на пороге, и бедная женщина так испугалась, что изо всех сил прижала к груди белокурого дитятю, да так и стояла, вот-вот готовая рухнуть, не имея сил и слова вымолвить.

Кукульотис горько усмехнулся:

— Не бойся, жена. Не сделаю я тебе ничего плохого, хотя и следовало бы. Ребенок твой? Да? Но уж точно не мой! Говори, кто его отец!

И та, задыхаясь от рыданий, ответила:

— Андонис, мне нечего от тебя таить. Я поступила ужасно. Но также ужасна будет твоя месть. И ни я, ни этот младенец, что трепещет в моих объятьях, — не сильны мы перед тобой. Разве ты не видишь, что меня от одного твоего взгляда бросает в дрожь? Делай со мной что хочешь, но умоляю, пощади это бедное, беззащитное дитя!

И пока женщина говорила, взгляд ее мужа становился все мрачнее. Однако он не перебивал ее. Выслушав, Андонис немного помолчал и затем произнес:

— Гнусная ты женщина! Я не прошу твоего совета, и мне не жаль ни тебя, ни твое отродье. Я лишь хочу узнать имя его отца. Тебя я не трону. Не хочешь говорить мне? Я все равно узнаю. Вся деревня знает, с кем ты водилась, и я тоже узнаю и тогда порешу всех троих! Я смою с себя ваш грех, которым вы запятнали меня, твари нечестивые!

Она призналась, и Кукульотис тотчас вышел из дома. Вернувшись домой, он нашел свою жену на том же месте. Женщина сидела недвижимо, держа на руках спящего ребенка. Она взглянула на мужа. Тот лег на пол и, удовлетворенный, заснул глубоким сном до самого рассвета.

На следующий день, проснувшись, он сказал:

— Давай-ка сходим на участок, посмотрим, может, покойник и землю у меня отобрал.

— Ах, ты убил его!

В тот день солнце так и не взошло: все небо было в облаках, и свет с трудом пробивался сквозь тучи.

Кукульотис, закинув на плечо лопату и мотыгу, приказал жене взять ребенка и следовать за ним. Так втроем вышли они из дома.

Они пришли на поле, еще не высохшее после дождя, и разбойник начал рыть яму.

Он не проронил ни слова. Лицо его было бледным, и капли пота, стекающие со лба, тут же становились ледяными. Тусклый свет, падающий с небес, окрашивал местность странными красками. Казалось, что в этой заре осень выразила всю свою тоску. Бедная женщина беспокойно следила за мужем, а ее малыш играл с землей и корешками, которые откапывал злодей.

В какой-то момент показалось солнце, позолотив белокурые волосы младенца, и тот улыбнулся, словно ангел.

Когда яма была вырыта, Кукульотис оперся на лопату и сказал жене:

— Клади его. Лицом вниз.

Димостенис Вутирас

Парарлама

Иногда Фарму охватывали воспоминания. Он вспоминал, что у него когда-то был отец, носивший феску и красный кушак, да мать в платке, образ которой совсем стерся из памяти. Больше он ничего не помнил! Все остальное поглотило вращение колеса, а затем вино, которое он пил, чтобы расслабиться. Да и зачем ему было помнить?

Что такое женщина, он позабыл давным-давно, и никакая сила не могла навести его на мысль о ней, дабы подразнить. Когда к нему на фабрику заходила какая-нибудь дама, он смотрел на нее, разинув рот, будто бы та была невиданным существом.

Рабочие подтрунивали над ним, но он никогда им не отвечал. И практически разучился говорить. Он испытывал лишь ненависть — единственное человеческое чувство, которое в нем осталось. Фарма никогда не смеялся, он позабыл, что такое смех, да и улыбку на его лице никто никогда не видел.

Единственное чувство, которое осталось в его потухшем и опустошенном от других чувств теле, была ненависть, подобная змее, живущей в заброшенном доме.

После работы он всегда напивался и в таком состоянии, болтая несвязные, никому не понятные слова, будто бы разговаривая на языке колеса, заваливался спать.

В рюмочной, где он выпивал, у Фармы была компания, но и там он вел себя, словно немой. Он вроде бы следил за беседой, однако вряд ли запоминал хоть что-то из услышанного, — все проходило мимо его ушей.

Как-то раз он услышал, как один всезнайка из их компании пересказывал отрывок из Писания. Он рассказывал про таинственную руку, что на пиру у Валтасара написала на стене следующие слова: «Мене, мене, текел, упарсин». И что эти слова очень напугали царя и всех его гостей и никто не понимал, что они означают.

Фарма слушал очень внимательно, и в его глазах застыл ужас: это единственное, что могло отпечататься в его сознании, кроме скрипа колеса.

На следующий день после работы вместо рюмочной он направился к себе домой. С ним жил один его земляк, который рано уходил на работу и рано ложился спать. Он никогда не закрывал дверь, поэтому Фарма вошел без ключа и стука. Его сосед спал.

На столе горела лампадка, освещавшая черствый ломоть хлеба да три подгнившие оливки, лежавшие вместо блюдца на обрывке желтой бумаги. На куске хлеба в задумчивости сидела неизвестно почему бодрствовавшая муха.

Фарма также долгое время пребывал в задумчивости, после чего быстро вышел из дома и направился на фабрику, где работал. По дороге он пристально разглядывал полумесяц, казавшийся ему похожим на золотую блестящую крылатую рыбу.

Фарма забрался внутрь с заднего двора. Он залез на чахлое оливковое деревце, которое росло за оградой, и с него этот человек колеса и вина легко спрыгнул во двор. Собака была единственным сторожем на фабрике, но и она, немного полаяв, подбежала и принялась облизывать ему руки.

Он пролез через слуховое окошко в двери, к которому приставил сломанную лестницу. Постоял в нижнем помещении, где находились большие станки и офис хозяина фабрики. Там он зажег спичку и, пристально посмотрев на стену, забрался на станок, чтобы написать углем одно лишь слово: «Парарлама».

Это слово было выдуманным, оно только что пришло ему в голову, однако показалось очень зловещим.

Ушел он тем же путем.

Утром, придя на работу, Фарма сгорал от любопытства: ему не терпелось узнать, какую реакцию вызвало его слово. Не прошло и пяти минут, как он услышал крики хозяина: «Что это такое? Кто это написал?!»

Его голос казался испуганным.

Все, побросав работу, сбежались посмотреть, что происходит.

«Парарлама!»

Это слово, плод его фантазии, теперь было у всех на устах. Но кто его написал?

Фарма также свесился с лестницы и стал наблюдать. Никто не мог его заподозрить, никто даже не заметил, что он не побежал вместе со всеми на крики начальника. Прораб заставил Фарму стереть это слово. И он стер, произнося его себе под нос.

Ночью он снова проделал то же самое. Только на этот раз написал не углем, а красной краской: «Парарлама».

И снова шум с утра. Начальник весь побелел. Он требовал найти человека, сделавшего это, но внезапно содрогнулся от мысли: а вдруг это вовсе не человек?! И все же он настаивал: «Нужно найти его!»

Мысль о том, что кто-то с ним играл, хотел высмеять, приводила его в ярость, и он кричал, что всех уволит.

Фарма слышал, как рабочие, не обращая на него внимания, говорили между собой: должно быть, это привидение приходит на фабрику и пишет на стене загадочное слово, которое, скорее всего, что-то означает на его языке. И они действительно были в этом уверены.

Ночью хозяин поставил сторожей охранять фабрику. С утра стена была чистой. Однако через некоторое время после того, как начальник вошел в свою комнату, слово снова появилось на стене, написанное все теми же красными буквами, «Парарлама», — Фарма улучил момент и написал его.

Все забегали. Хозяин фабрики, напуганный и бледный, прораб, рабочие — все застыли перед красной надписью, которая, безусловно, должна была означать что-то очень плохое.

«Парарлама».

Мастера стали клясться самыми страшными клятвами, многие плакали и жаловались, что ничего не понимают, не знают, кто это пишет, но этот кто-то, это что-то… они хотели сказать «привидение», но не решались…

Фарма сверху смотрел на все происходящее. Затем он удалился, пошел к колесу и, крутя его ручку, впервые после стольких лет засмеялся безмолвным смехом!..

Примечания

1

Последняя реплика в рассказе Костантиноса Теотокиса, ставшая заголовком рассказа.

2

Интересно, что выражение «вниз лицом» встречается в другом стихотворении Ходасевича «Сумерки» (1922), где речь идет об убийстве случайного прохожего.

3

Перевод названия на русский язык был сопряжен с определенными трудностями: «φόνισσα» («убийца») по-гречески слово женского рода, при этом существует противопоставление со словом «φονέας» («убийца») мужского рода.

4

Бродский И. Катастрофы в воздухе. СПб., 2006. С. 55.

5

Dimaras K. Ιστορία της νεοελληνικής λογοτεχνίας, Αθήνα, 2000. Σελ. 234.

6

Этим Пападиамандис отчасти напоминает Лескова, что в какой-то степени выражается и на языковом уровне.

7

Важно, что слово «смерть» во французском языке женского рода.

8

Речь идет о саване.

9

Букв. «ласка, нежность».

10

Saunier G. Εώσφορος και άβυσσος. Ο προσωπικός μύθος του Παπαδιαμάντη. Αθήνα, 2001. Σελ. 254.

11

«Τράχηλος» переводится с новогреческого как «шея». Напомним, что первую свою жертву Франгоянну задушила.

12

Saunier G. Εώσφορος και άβυσσος. Ο προσωπικός μύθος του Παπαδιαμάντη, Αθήνα, 2001. Σελ. 245.

13

Там же.

14

«Сумасшедший, безумный, часто про ветер».

15

«Смерть/радость».

16

Saunier G. Εώσφορος και άβυσσος. Ο προσωπικός μύθος του Παπαδιαμάντη, Αθήνα, 2001. Σελ. 251.

17

Παπαδιαμάντης Α. Φόνισσα. Αθήνα, 1989. Τ. 3. Σελ. 441.

18

Πέρι Μ. «Στην οδό προς τον ελεύθερο πλάγιο λόγο παρέμβαση, υποκατάσταση, διαπλοκή», Ηράκλειο: 1994. Σ. 60.

19

Кошкаров В. Новые аспекты в изучении Достоевского. Петрозаводск, 1994. С. 130.

20

Παπαδιαμάντης Α. Φόνισσα. Αθήνα, 1989. Τ. 3. Σελ. 438.

21

Там же. Σελ. 459.

22

Saunier G. Εώσφορος και άβυσσος. Ο προσωπικός μύθος του Παπαδιαμάντη, Αθήνα, 2001. Σελ. 249–250.

23

Ασλανίδης Ε. Γ. Το μητρικό στοιχείο στη «Φόνισσα» του Παπαδιαμάντη Ψυχαναλυτικό δοκίμιο, Αθήνα, 1988, σ. 15.

24

Παπαδιαμάντης Α. Φόνισσα. Αθήνα, 1989. Τ. 3. Σελ. 478.

25

Уже в первом предложении повести Пападиамандис приводит редкое слово из местного говора: так проявляется его интерес к этнографии. (Здесь и далее все примечания в художественных произведениях антологии сделаны переводчиком.)

26

Все эти многочисленные прозвища (фамилии) главной героини — Франгисса, Франгоянну, Янну — образованы от имени ее мужа, Янниса (Иоанна) Франга.

27

Клефты — так в Греции времен Османской империи называли участников незаконных вооруженных организаций.

Ангелис Гацос (1771–1839) — известный греческий военачальник, участник Освободительной войны Греции 1821–1829 годов.

Димитриос Каратассос (1798–1861) — участник греческого освободительного движения XIX века.

Македония — область в северной Греции.

28

Здесь и далее упоминаются топонимы острова Скиатос, где происходит действие повести.

29

Мистра — средневековый город в Греции, близ г. Спарта, один из важнейших культурных и политических центров поздней Византии.

30

Махмуд II (1785–1839) — 30-й османский султан, правивший с 1808 по 1839 год. Во время его правления в Греции началось освободительное движение.

Чертовы острова (греч. Διαβολονήσια) — острова в Эгейском море (в том числе остров Скиатос), которые были пристанищем пиратов до 1830-х годов, когда они отошли Греции.

31

Иоанн Каподистрия, граф (1776–1831) — русский и греческий государственный деятель, министр иностранных дел России (1816–1822) и первый правитель независимой Греции (1827–1831).

32

Древнегреческий Харон в народной традиции превратился в Хароса, который забирает души.

33

Лепта — денежная единица в Греции (вплоть до 2002 года), 1/100 драхмы.

34

Пара, куруш — названия денежных единиц в Османской империи.

35

Греческое женское имя Криньо («Κρινιώ») происходит от слова «лилия» («Κρίνος»).

36

Халкида — главный город острова Эвбея.

37

Платана (греч. Πλατάνα) — деревня на острове Эвбея.

38

Фустанелла — традиционная юбка, которую носили мужчины нескольких стран на Балканах — в Греции, Албании, Болгарии.

39

Боттарга — прессованная сушеная икра серой кефали или синего тунца.

40

Истиея (греч. Ιστιαία), Ореи (греч. Ωρεοί), Айа Анна (Αγία Άννα) — название деревень на острове Эвбея.

41

Стилида (греч. Στυλίδα) — город в центральной части Греции.

42

Ока — единица измерения веса и объема, применявшаяся в Османской империи. Равна примерно 1¼ литра или 1,2828 кг.

43

По всей видимости, имеется в виду младший сын Франгоянну Димитрис. Скорее всего, это авторская ошибка.

44

«Крифос» (кρυφός) в переводе с греческого означает «тайный, секретный».

45

Ромфея — железный двуручный меч с длинной рукоятью и однолезвийным, прямым или слегка изогнутым, как у косы, клинком.

46

Имеются в виду Национальные собрания, проводившиеся в разных городах с 1821 по 1829 год, в ходе которых была провозглашена независимость Греции и принята Конституция.

47

Имеется в виду библейский сюжет о Давиде и Вирсавии.

48

Арваниты — субэтническая группа православных по вероисповеданию албанцев, оставившая Албанию в XIV–XV веках в ходе так называемых балканских миграций. Вплоть до начала XX века арваниты составляли значительную часть населения Греции (до 20 %).

49

Роль меценатства в истории греческой культуры исключительна. Афинский университет и основные музеи были созданы на частные пожертвования.

50

Ср. анализ стиля Стендаля у М. Эпштейна: «Вещи у него лишаются своей определенности и законченности и выступают как знаки чьих-то отношений».

Далее Эпштейн отмечает, что Стендаля часто упрекают в том, что «мир у него выглядит голым и разреженным», «герои действуют как бы в пустоте, наедине с собой». Все это очень точно характеризует и прозу Визииноса. (См.: Эпштейн М. Парадоксы новизны. М., 1988. С. 15.) Однако Визиинос не ограничивается выхолощенной, рациональной кафаревусой. Ввод элементов местного говора создает этнографический колорит и придает необыкновенную естественность репликам и диалогам персонажей. Этот контраст усиливает внутреннее напряжение, «suspence» повествования.

51

Рассел Б. История западной философии. В 3 кн.: 3-е изд., испр. / Подгот. текста В. В. Целищева. Новосибирск: Сиб. унив. изд-во. С. 8–365. Глава ΧΙΙΙ.

52

Традиция в некоторых православных церквях. После богослужения священник покрывает прихожанина, страдающего от какого-нибудь заболевания, своей ризой, чтобы прогнать болезнь.

53

Район города Визия (Vize).

54

Люлебургаз — город в Турции.

55

Каймакам — глава казы, административной единицы, соответствующей уезду.

56

Софта (тур.) — студент-богослов.

57

Валиде (араб.) — мать. Титул матери правившего султана.

58

Ханум (тюр.) — госпожа.

59

Далее по тексту — Город. Так греки называли Константинополь.

60

Эфенди (араб.) — господин. Титул и офицерское звание в Османской империи.

61

Мефа Мейдан (или Вефа Мейдан) — площадь в Стамбуле. На ней когда-то находилась могила Константина XI, убитого в 1453 году во время осады Константинополя турками.

62

Младотурки — политическое движение в Османской империи, зародившееся в 1870-х годах и в течение нескольких десятилетий серьезно влиявшее на внутреннюю и внешнюю политику в стране.

63

Мастика — крепкий алкогольный напиток на основе анисовой вытяжки с добавлением смолы мастичного дерева.

64

Ханака — суфийская обитель. Суфизм — течение в исламе, проповедующее аскетизм и повышенную духовность, одно из основных направлений классической мусульманской философии.

65

Дервиш — мусульманский аналог монаха, аскета; приверженец суфизма.

66

Сикке (или кюла) — высокая шапка из верблюжьей шерсти, головной убор дервишей.

67

Меркато — квартал в Патрах, некогда знаменитый своим рынком.

68

«Деба» (Le Débat) и «Ревю» (La Revue) — французские журналы XIX века.

69

Итьес — район в Патрах, расположенный на юге города.

70

Имеется в виду сорт черного винограда Мавродафни (Μαυροδάφνη), распространенный в области Ахея, административным центром которой является город Патры.

71

Георгиос Руфос — мэр города Патры с 1870 по 1874, затем с 1874 по 1875 и, наконец, с 1887 по 1891 годы.

72

Аманэс (αμανές) — греческий вариант турецкой народной песни мани (mâni).

73

Панахаикон (Παναχαϊκόν) — гора в Греции, расположенная на северо-западе Пелопоннеса.

74

Посмотри мне в глаза, в глаза, в глаза (фр.).

75

Имеется в виду Ибрагим-паша.

Content

ЛИЦОМ ВНИЗ
Антология греческой прозы XIX века

Предисловие

Александрос Пападиамандис

Биография писателя

«Убивица» («Φόνισσα») — главное произведение Пападиамандиса

«Пападиамандис — Достоевский греческой литературы». «Апории» Пападиамандиса

Проблема перевода повести и греческий «языковой вопрос»

«Убивица» как социологическая повесть

Ономастика повести

Связь автора со своей героиней. Диалектика Франгоянну

Убивица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Георгиос Визиинос

Грех моей матери

Кто был убийцей моего брата

Михаил Мицакис, Константинос Теотокис, Димостенис Вутирас

Михаил Мицакис

Самоубийца

Поцелуй

Константинос Теотокис

Лицом вниз

Димостенис Вутирас

Парарлама

Примечания